История Ирана и иранцев. От истоков до наших дней

Ру Жан-Поль

Наука об Иране не заняла место, какое бы ей полагалось, и иранский мир мы знаем поверхностно. Как будто на него накинули большое покрывало, сквозь которое просвечивают лишь отдельные огни: Сузы, Персеполь, Самарканд, Герат, Исфахан, Шираз, миниатюры, стихи... Все эти светочи должны были бы сверкать, им бы полагалось быть такими же яркими, как несравненная синева иранского неба, как обширные пустыни Ирана из золотого песка, как его обнажённые горы, как его теология света, как своды его храмов, облицованные лазурными изразцами, как его исфаханские розы, как его поэты с их «неподражаемой простотой». Для нас он расплывается в разнородном скоплении исламских стран, хоть и там проявляет сильную индивидуальность.

Вместе с тем, история Ирана тесно связана со всемирной историей. Знать её необходимо любому историку, любому образованному человеку. Как можно читать и понимать Библию, не зная о Вавилонском пленении и об освободительном указе Кира, «помазанника Яхве», по словам Второ-Исайи? Как можно изучать историю Греции, игнорируя персидские войны, Геродота, рождённого иранским подданным, Александра и его завоевание мира? Кого оставит равнодушным приход магов, иранских царей-жрецов, к колыбели Христа? Кто посмел бы забыть, сколь фундаментальное значение для Римской империи имела долгая борьба с парфянами и Сасанидами? Как бы мы воспринимали индийцев, если бы не знали, что индийский ислам, как минимум отчасти, возник под влиянием иранского? А разве куртуазная любовь нашего прекрасного средневековья зародилась не в стране катаров, до которой докатились отзвуки того, что происходило в долинах Месопотамии? Подобные вопросы можно множить до бесконечности.

 

 

 

Вступление

Читатель вправе задаться вопросом, почему человек, всю жизнь в науке посвятивший истории тюрков и монголов, сравнительной истории религий и исламскому искусству — а эти темы открывают обширные и, что очевидно, вполне разнообразные возможности для исследования, — на склоне лет пишет книгу об Иране.

Казалось бы, не моё это дело, это дело иранистов. Но ведь у нас такой метод работы, что почти каждый учёный посвящает себя строго определённому географическому пространству или исторической эпохе и часто не желает выходить за их пределы. Изучение Ахеменидов не способствует знакомству с Сефевидами или Каджарами, изучение маздеизма не делает тебя исламоведом. А когда перед иранистом оказываются греки, арабы или тюрко-монголы, он может и оробеть. При нежелании выйти за узкие пределы своей специализации никакого обзора не получится. Чтобы бодро, не скажу — бестревожно, пройти два с половиной тысячелетия и огромные пространства от Инда до Евфрата и от Сырдарьи до Персидского залива, нужно быть странником по образованию и, рискну сказать, по темпераменту. Оказывается, такой странник — это я: и по натуре, и потому, что к этому побуждает моя программа исследований. Такая задача, как изучение доисламской и добуддийской религии тюрков и монголов и её пережитков, записанная в моей программе сотрудника Национального центра научных исследований (НЦНИ) Франции, вынудила меня заняться историей обоих народов не только в древние эпохи, но и во все времена вплоть до наших дней в поисках периодов, в которых сохранялось что-либо большее, чем основы древних представлений; она потребовала от меня знакомства с разными конфессиями, когда-либо воспринятыми этими народами, чтобы я мог понять, что они взяли из этих конфессий и что сохранили, несмотря на переход в другую веру. Оказалось, исламское искусство, которое волей судеб я несколько десятков лет изучал в Высшей школе Лувра, изобилует документами, непосредственно относящимися к моей теме, потому что некоторые его произведения как минимум отчасти связаны с искусством степей и отражают верования народов, которые там жили и которыми занимаюсь я.

В ходе этого поиска весьма разнообразных документов я очень часто соприкасался с Ираном, а он достаточно притягателен, чтобы я не испытал желания обнаружить его снова. Такова эпоха, когда его народы, индоевропейцы, ещё жили в степях, куда вторгались и ещё долго будут вторгаться алтайцы, то есть тюрки и монголы, когда иранские народы вели такой же кочевой образ жизни и когда одни и те же условия существования вызывали одну и ту же реакцию, наделяя все эти народы сходным культурным субстратом, от которого кое-что ещё сохранилось. Деяния скифов — это и деяния гуннов, и некоторые из них пережили века: когда Жорж Дюмезиль нашёл у осетин Кавказа скифские традиции, я отметил в этих традициях тюркские черты. Я обнаруживал Иран, когда речь заходила об иранском языке, вернее одной из его форм (поскольку этот язык не был единым ни во времени, ни в пространстве), который был в VI в. языком общения первых исторических тюрков Монголии, тугю, в XII-ХIII вв. использовался сельджуками, в XV в. — Тимуридами, а позже служил для управления и для распространения культуры другим тюркам, а также индийцам. Я обнаруживал Иран в Библии и в своей христианской религии, которая столь многим ему обязана, поскольку божественное Откровение, после Ветхого Завета, происходило прежде всего через посредство маздеизма. Я вступал в Иран с сельджуками, ильханами, туркменами, Тимуридами, когда они его захватывали, и оставался там, чтобы общаться с тюркоязычным или монголоязычным населением иранских территорий. Я посещал Иран, чтобы полюбоваться его искусством, которое, как я уже сказал, иногда, особенно в иконографии, отражает доисламские представления, пришедшие из степей или унаследованные у великих восточных цивилизаций, а также сыграло важнейшую роль в формировании и развитии искусства других стран ислама. Я изучал не Иран, но соприкасался с ним на каждом шагу.

Поэтому я возвращаюсь туда, в некотором роде как паломник, — прежде всего, должен признать, ради самого себя, потому что всякий раз, когда я писал книгу или статью, которую называли «новаторской» и которая, надеюсь, была не поверхностной популяризацией, я это делал, чтобы зафиксировать собственные мысли, лучше понять что-то, дать себе отчёт, достаточно ли связны мои представления и выдерживают ли они перенесение на бумагу; я возвращаюсь туда и ради читателей — о них я думаю постоянно, когда пишу, и только они способны дать мне понять, ясно ли я понял нечто, ведь «кто ясно мыслит, ясно излагает», как сказал Буало; я бы хотел иметь обширную аудиторию — не из авторского тщеславия, но потому, что тема, которую я разрабатываю, достойна внимания.

История Ирана тесно связана со всемирной историей. Знать её необходимо любому историку, любому образованному человеку, где бы ни лежала сфера его интересов. Кто мог бы читать и понимать Библию, не зная о Вавилонском пленении и об освободительном указе Кира, «помазанника Яхве», по словам Второ-Исайи? Как можно изучать Грецию, игнорируя персидские войны, Геродота, рождённого иранским подданным, Александра и его завоевание мира? Кого мог бы оставить равнодушным приход магов, иранских царей-жрецов, к колыбели Христа? Кто посмел бы забыть, какое значение для Римской империи имела долгая борьба с парфянами и Сасанидами, которая вынуждала Рим перебрасывать легионы, ослабляя охрану границ на Рейне? Как бы мы воспринимали индийцев, если бы не знали, что индийский ислам, как минимум отчасти, возник под влиянием иранского? а разве куртуазная любовь нашего прекрасного средневековья зародилась не в стране катаров, до которой докатился последний отзвук того, что происходило в долинах Месопотамии? Подобные вопросы можно множить до бесконечности.

Наука об Иране не заняла место, какое бы ей полагалось, и иранский мир мы знаем очень поверхностно. Как будто на него накинули большое покрывало, сквозь которое просвечивают лишь отдельные огни: Сузы, Персеполь, Самарканд, Герат, Исфахан, Шираз, миниатюры, стихи... Все эти светочи должны были бы сверкать, им бы полагалось быть таким же яркими, как несравненная синева иранского неба, как его обширные пустыни из золотого песка, его обнажённые горы, его теология света, своды его храмов, облицованные лазурными изразцами, его исфаханские розы, его поэты с их «неподражаемой простотой», по выражению моего друга Шарля-Анри де Фушекура. Иран по-прежнему затянут дымкой. Для нас он теряется между средиземноморским и ближневосточным мирами, в разнородном скоплении исламских стран, хоть и там проявляет свою сильную индивидуальность.

Так было не всегда. Когда-то Иран чрезвычайно интересовал французов. Так было, когда Монтескье задал свой знаменитый вопрос «Как можно быть персом?», когда дядя Жан-Жака Руссо поехал умирать в Исфахан, а наш философ хотел выглядеть персом, одевшись армянином, когда Жан-Батист Тавернье (1605-1689) и Жан Шарден (1643-1713), позже рассказывали о своих путешествиях, когда, изумляясь сам, изумлял нас Пьер Лоти и когда в том же XIX в. Эдвард Фитцджеральд открывал для нас стихи Омара Хайяма. Иран с давних пор проник в самые глубины нашей души, ещё когда персидские ковры, одно из самых характерных его творений, лишали исключительного положения турецкие ковры, став важнейшим элементом нашего интерьера.

По стратегическому положению территория Ирана была транзитным путём, что неизбежно превращало страну в посредника, если не принимать во внимание морской путь, между Индией и Китаем с одной стороны, Ближним Востоком и Европой — с другой. Что только не прошло через Иран за тысячелетия! По этим землям, распространяясь на восток, продвигался буддизм, как и платоновская философия, вскормившая Фараби и Авиценну, как и греческое искусство, ставшее греко-буддийским. Иран долго сохранял почти исключительные права на торговлю шёлком; в Самарканде он длительное время сохранял монополию на производство бумаги, секрет которой похитили в Китае; он позаимствовал у индийцев и передал нам цифры, которые мы называем арабскими.

Собственные творения иранцев, удивительно мощные, прославились до самых пределов мира. Иран, если привести лишь один небольшой пример, создал образ владыки, сидящего на престоле, предвосхитив изображения Христа, украшающие тимпаны наших церквей. Иранская религиозная мысль, выраженная сначала в маздеизме, а потом в манихействе, привлекла к себе внимание в Китае и, в частности, в Европе, богомилов, альбигойцев или катаров. Святой Августин был манихеем, прежде чем стать христианином.

Иранцы вместе с греками, китайцами, индийцами и немногими другими народами — такими, как армянский, столь дорожащий своей историей, — относятся к древнейшим народам мира. Им около трёх тысячелетий. Две с половиной тысячи лет иранцы заставляли говорить о себе. Несомненно, это чудо, потому что на них очень часто нападали, их земли занимали, завоёвывали и подчиняли, иногда на века, другие народы, и не самые ничтожные, — греки, арабы, тюрки, монголы. Всякий раз при этом иранцы оказывались на грани катастрофы, едва не исчезая с лица земли в результате ассимиляции или открытого истребления. Они выжили. Каждое нашествие знаменовало для них резкий, явный разрыв с прошлым, переделывало их, меняло их судьбу, но становилось плодотворным. Каждое нашествие выявляло их способность к сопротивлению, стойкую приверженность их идентичности, заставляло их возрождаться, конечно, в ином виде, но с сохранением определённых позиций, образа жизни, выражения чувств и, что, возможно, самое важное — образа мысли. У народов-покорителей они, конечно, многое брали, но многое и давали им сами. Иногда возникал синтез, такой, как греко-иранское искусство, а позже греко-буддийское, о котором, впрочем, говорят намного реже. У арабов иранцы позаимствовали религию, письменность, словарь, но дали им величайших учёных, величайших философов: Абу Машара (Альбумасара, ок. 775-866), Хорезми (Альхорезми, умер в 846-847), Бируни (973-1058), Ибн Сину (Авиценну, 980-1037) — иранцев, писавших по-арабски, так же как овернец Григорий Турский или голландец Эразм писали по-латыни. Иногда персы даже ассимилировали тех, кто сам хотел ассимилировать их, как, например, сельджуков или монголов, сделавших персидский язык языком своей культуры, а ислам — своей религией.

То, что они выжили, не значит, что их не потеснили, — где-то они либо исчезли, потому что их изгнали или ассимилировали, либо теперь живут под чужим владычеством. Степи Восточной Европы претерпели тюркизацию, а потом русификацию; степи Западного Туркестана стали тюркскими и отошли к Казахстану. В Согдиане иранцы, подвластные узбекам, живут только в некоторых больших городах, таких, как Самарканд или Бухара. Ирак, который не принадлежит к наследию их предков, но который они в своё время присоединили, стал по преимуществу арабоязычным. Курды восточных земель Анатолии оказались под суверенитетом Турции. Иранцы остались хозяевами только в трёх государствах — собственно Иране (1648 тыс. кв. км), Афганистане (652 тыс. кв. км) и Таджикистане (143 тыс. кв. км), где целые области заселены неиранцами: в первой из этих стран — тюрками-азербайджанцами, во второй — монголами-хазарейцами и в последней — тюрками-узбеками. Но иранцы там ещё есть, и тот горец, что идёт мне навстречу, по-прежнему носит на голове мидийский колпак.

Иранцы уже не отличаются величием, свойственным им в древности. Можно полагать, что чем этот народ старей, тем слабей. Своё историческое поприще они начали на фоне огненного зарева, озарив древний мир, когда Заратуштра, Кир и Дарий дали человечеству великие уроки, и этой начальной яркости иранцы уже больше не обретали никогда. Но порой они ещё достигали вершин, пусть менее высоких: это были Мани и династия Сасанидов, это были учёные, писатели, поэты, тимуридское возрождение. Сегодняшний культурный пейзаж Ирана составляют уже разве что холмы, приятные либо мрачные на вид. Значение иранского мира и интерес к нему с течением веков неизменно падают, и по всей логике при его изучении надо уделить больше места первоначальному периоду, чем последнему. Я не стану следовать самому распространённому у историков правилу, когда количество страниц на исторический период растёт по мере приближения к настоящему времени, то есть строится нечто вроде перевёрнутой пирамиды.

В книге «Центральная Азия» я уже говорил о восточных иранцах из Сериндии, Согдианы и Афганистана, но обойти их молчанием здесь значило бы дать неполное представление об истории и цивилизациях Ирана. Несомненно, читатель меня поймёт, если здесь я не уделю им места, какого они заслуживают, и сосредоточу внимание на западных иранцах, жителях страны, которую мы всё ещё называем Ираном.

История любого народа, как и любого человека, представляет собой уникальную и интересную одиссею. Такова и история иранцев, но я надеюсь, что по краткому, неизбежно неполному, а порой и ненадёжному рассказу, какой пишу я, будет видно, что её уникальность выражена ярче и сама она интересней, чем у многих других народов, — конечно, благодаря древности, но ещё и благодаря оригинальности, разнообразию, богатству, блеску. Используя затёртые слова, можно сказать, что это по-настоящему исключительная и необыкновенная история.

Такой далёкий, такой близкий Иран! Иран, изменившийся под внешним давлением, «предавший» индоевропейский мир, к которому принадлежал, чтобы, так сказать, вступить в семитский мир, от которого был так далёк! Старый Иран, незыблемый при всех переодеваниях, изменился бы, даже если бы избежал катастроф и переломов, даже если бы его столь часто не покоряли, — ведь было бы странно, если бы за долгую жизнь кто-то не менялся, а его жизнь, как мы сказали, была исключительно долгой. Иран, который трогателен, когда его дети называют мам Mader (как мы говорим Mater, Mother, Mutter, Mère), a пап — Pader (как мы их называем Pater, Father, Vater, Père)! Иран, приглашающий в столь прекрасное путешествие!

Можно в завершение этого краткого предисловия привести одно личное воспоминание? Я вернулся из Ирана. Поехал отдыхать в Прованс. Как-то раз, прогуливаясь по Сен-Реми, я заметил на фронтоне «Антиков», которого раньше не видел, две крылатых фигуры, летящих навстречу друг другу. Всего недели две назад я стоял перед скульптурой Так-и Бустана. В моей памяти внезапно всплыли фигуры из Рима, Эфеса, Коньи, монастыря Алахан, из Кызыла в Синьцзяне, с китайской стелы VI в. из Шаньси, хранящейся в цюрихском музее Ритберга, и я задумался о единстве, какое при всех различиях было свойственно древнему миру. Разве не сказал Поль Пеллио: чтобы понять тот или иной текст святого Августина, надо дойти до Турфана?

 

Глава I. ИРАНЦЫ И ИРАН

С тех пор как сформировались национальные государства, что произошло не так давно, мы даём народам названия не из этнических и не из лингвистических оснований, а из политических соображений, потому что связываем их с гражданством. Для нас француз — это житель метрополии или заморских территорий, чьи родители — коренные жители или натурализованы, он говорит на французском языке и соблюдает законы Франции, будь он нормандец, бретонец, гваделупец, корсиканец или баск. Нам не придёт в голову назвать французом квебекца или брюссельца, равно как австрийца — немцем, даже если он говорит по-немецки и может притязать на германское прошлое. В современном смысле слова, Turcs — это граждане Турецкой республики, даже если они, как курды, говорят по-ирански, но никоим образом не узбеки, казахи, киргизы или азербайджанцы, хоть они говорят на тюркских языках и тоже тюрки или в большей степени тюрки, чем иные жители Турции. То же относится к иранцам. Сегодня это люди, которые живут в Иране, каким бы ни было их «этническое» происхождение (иранским, тюркским, армянским или арабским), каким бы ни был их язык (иранским, тюркским, армянским или арабским). Афганец, таджик из Самарканда или Бухары, курд из Дийарбакра или Мосула, осетин с Кавказа, которые говорят на языках иранской группы, иранцами не называются.

В историческом плане дело обстоит иначе. Хотя империя, персидское царство Ахеменидов, появилась в Иране очень давно, около двух с половиной тысячелетий назад, и после периодов упадка она возрождалась под другими именами: государство Аршакидов, Сасанидов, Сефевидов, Каджаров, Пахлави, в 1971 г. она торжественно отпраздновала две с половиной тысячи лет и ей на смену пришла Республика Иран, не только жителей этого государства можно называть в истории иранцами — претендовать на это название имеют полное право и многие другие народы, не всегда жившие на территории империи, такие, как скифы, согдийцы, тохары и другие афганцы, хоть это название они носили не всегда и могли именоваться жителями Селевкидского, арабского, сельджукского или государства Ильханов.

Действительно, более чем половину своей долгой истории территория, образующая современный Иран, находилась под чужим владычеством — ассирийцев, эламитов или урартов в незапамятные времена, греков в древности, арабов во второй половине первого тысячелетия нашей эры, тюрков и монголов в средние века. Бывало, при такой зависимости начиналась денационализация, культура меняла направленность, особенно в эпохи греческого и арабского верховенства, во времена, когда Иран становился эллинистической, омейядской, аббасидской, тюркской, монгольской провинцией. Но бывало и так, что он почти сразу же включал завоевателей в свой состав, иранизировал, и их вожди, тюрки или монголы, начинали говорить на его языке и вести иранскую политику. На обширных территориях Ирана, не обязательно связанных меж собой, независимо от того, находились ли они под иранской властью или нет, часто расцветала культура, создавались произведения искусства, проводилась политика, воплощавшая дух иранизма, способствуя его известности и распространению. Ведь маздеизм зародился не у мидийцев или персов — очень вероятно, что это произошло в практически безвестном Хорезме. Ведь не в Иранской империи появились на свет или трудились некоторые из величайших иранских гениев, а в Газни, то есть в Афганистане, в Ургенче, то есть в том же Хорезме, в Бухаре, то есть в современном Узбекистане, часто при тюркских суверенах. Скифы развивали своё чудесное искусство звериного стиля в степях Причерноморья. Разве в Иране откажутся от величайшего поэта Фирдоуси из-за того, что он творил в Средней Азии? Разве не признают величайшего учёного Бируни, потому что он родился в Кяте, а умер в Газни? Пусть даже непреходящий характер империи, глубокое убеждение современных иранцев, что предки жили на их родине тысячи лет, а они сами наследуют её колоссальную историю, делают отождествление страны и народа более допустимым, чем в других местах, всё равно такое отождествление отсекает слишком многих. Иранец— это не обязательно подданный или гражданин Ирана.

РАСА?

Так можно ли говорить об иранской расе? Иранцы — это арии и, с их точки зрения, именно они прежде всего арии и есть. Их страна — всё ещё Ариана, Иран, а Афганистан, существующий под своим новым именем, никогда не упускает случая напомнить, что и он когда-то был Арианой, что он ей остаётся. Слово «арии» древнее и в древности было широко распространено, как в иранском языке, так и в санскрите, в формах airiya и aria, что означает «благородный» — целая программа! Любой иранец это знает, остро сознает, для них это повод гордиться. А если «расизм» во многом опирается на представление о мнимом превосходстве арийцев, это тем более не повод отрицать «расу». Но, как и все народы, иранцы в большой степени метисированы. Ещё на заре истории они смешивались с палеоазиатами, с доиранскими азианскими народами Иранского нагорья (касситами, гутиями, эламитами), потом, в течение веков, с бесчисленными захватчиками, проходившими через земли, где они жили, или оккупировавшими эти земли. Среди иранцев встречаются почти все человеческие типы Евразии.

В течение долгих периодов, когда иранцы не были хозяевами своей судьбы, когда они добровольно или насильно включались в состав великих цивилизаций, порой совершенно им чуждых и очень притягательных, они, конечно, развивались, но прежде всего выживали, что немало, сохраняя некоторые изначальные черты своего духа. Те, кто живёт в наши времена, в большой мере имеют право утверждать, что они — потомки мидийцев или скифов.

Это не значит, что, пройдя тысячелетний путь, иранцы ничего не потеряли. После фантастической экспансии, давшей им во власть почти безграничные территории, они только и делали, что отступали. Многие регионы, которые они населяли, больше им не принадлежат, и население этих мест им не подчиняется. Иранцы уступали место тем или иным пришельцам потому, что бежали от них, а чаще всего потому, что были ассимилированы. Так они утратили евразийские степи и основную часть Средней Азии. И хотя так называемый Иранский Азербайджан на северо-западе современного Ирана остаётся под их суверенитетом, его население по преимуществу тюркоязычно. В начале XXI в. иранский мир может показаться ничтожно малым по сравнению с тем, каким он был. Далее мы это рассмотрим с большими подробностями.

ПСИХОЛОГИЯ?

Претендовать на описание психологии народа, — очень опрометчиво, и при таком описании легко впасть в грубую приблизительность, если не в ошибки или в шаржирование. Тем не менее некоторые черты иранского характера, не всеобщие, но отмеченные столько раз, что их наличие нельзя отрицать, существуют. Можно ли ошибиться, сказав, что иранцы — прежде всего народ поэтов? Разве мало поэтов на земле, которая породила их столько и таких прекрасных? Разве может их не быть там, где речь пересыпают старинными стихами, где так охотно читают стихи на празднествах и церемониях? Разве может их не быть там, где поэтам возводят внушительные мавзолеи, и их больше, чем мавзолеев царей и князей (только имамы, святые, имеют право на более роскошные гробницы)? Можно ли впасть в заблуждение, сочтя иранцев мечтателями, ведь мечта у них так тесно связана с поэзией, с уходом от реальности? Мы не сомневаемся, что они мечтают, когда, внешне праздно, часами курят наргиле или пьют чай. Но не просто мечта, а стремление найти незримое, божественное толкает их к мистике, к характерной глубинной религиозности, которую внешние наблюдатели иногда считают если не лицемерием, то как минимум бегством от жёстких правил формальной религии. И опять-таки поэзия, мечта, желание уйти от реальности так легко делают их лжецами. «Они не могут говорить правду, даже когда им нет никакой выгоды лгать», — утверждал И.-Л. Рабино, говоря о народах Гиляна, провинции на каспийском побережье, но то же самое несомненно можно сказать о населении других мест. И однако сколько любезности в этой лжи! Иногда это учтивость в чистом виде, желание не противоречить собеседнику, ненадолго обнадёжить его, что он якобы получит то, чего на самом деле заведомо не получит, убедить, что именно в его честь сделано то, что по всей очевидности сделано не ради него! Это ещё и признанный, почти официально именуемый «утаиванием» (такийя) способ защищаться, уходить от критики, даже от преследования, говоря обратное тому, что думаешь, изображая себя не таким, каков ты есть.

И не поэзия ли побуждает их с давних пор любить сады, тополя, цветы, особенно розы, журчание водных струй, синеву неба, которую они неутомимо воспроизводят в лазурном фаянсе, переливающиеся и предельно изысканные краски их керамики, миниатюр, ковров — самых своеобразных и древнейших произведений их искусства? Или это объясняется женственностью их натуры? Их считают женоненавистниками, потому что они прячут своих женщин под покрывалами, словно превращая их в рабынь, но они всегда уделяли женскому началу особую роль. Они очень хорошо почувствовали, что, как сказал Иоанн Павел II в «Молитвенных размышлениях», если мужчина — божественное существо, то женщина ещё божественней. До какой степени женщина душа мира, они показали в разных женских образах, от маздеистской даэны, которая ведёт умершего в загробный мир, до удивительной «Девы Света», обнаруженной Анри Корбеном. Они окружили пылким почитанием Фатиму, дочь Пророка. Могилу другой Фатимы, сестры имама Резы, в Куме они сделали одной из величайших святынь шиитского ислама. А разве их искусство не исполнено нежности, очаровательной женской чувствительности?

И тем не менее иранец претендует на мужественность. Он мужествен. Явное противоречие! Указанные противоречия ничуть его не стесняют, и он смеётся, если кто-то рискует ему на них указывать, словно на самом деле ничего в нём не понимая — впрочем, вполне возможно, так оно и есть. Иранец любит пышность, внешний блеск, роскошные ткани, но его не смущает, когда он живёт скудно, просто, он может быть богатым и обитать в глинобитном доме, похожем на дом бедняка. Он славит монарха, окружает его особу настоящим культом, но ничуть к нему не привязан и, не моргнув глазом, свергает его или позволяет свергнуть, поддержав другого. Этим объясняются переходы власти от мидийцев к персам, от персов к Александру, от Сасанидов к исламу или современная Исламская революция и падение шаха Мухаммада Ризы, которого как будто уважали. Иранец — патриот до мозга костей, но иногда считает бесполезным защищать родину и, как только её завоевали, переходит на сторону новых хозяев: разве не шокирует нас ситуация, когда иранцы сотрудничали с греками, арабами, монголами, особенно с последними, оставлявшими за собой руины? Такое сотрудничество кажется позорным, но факты показывают, что оно дальновидно и прагматично, и иранец, таким образом, спасает страну. Он как будто отрекается от всего, что было для него самым дорогим, и, может быть, это лучше всего и выражает его дух. Он без особых колебаний переходит из маздеизма в ислам, но хранит в сердце немеркнущую память о доисламских героях и неустанно их воспевает. Ведь у него эпический вкус, и он без ума от великих деяний героев идеализированного прошлого. Ведь у него рыцарская душа, и он ищет приключений, красивых поступков, славы. Это пробуждает в нём некоторую гордость в противовес природному смирению, любовь к независимости, заставляющую его выходить за установленные рамки, и тогда его поведение может граничить с анархией.

Он по природе оптимист, воплощение жизнерадостности, это уже видно в маздеистской философии и заметно по живописи из оазисов Средней Азии, где знать, дехкане (dihqan), элегантно одетые, надменные, с удивительно тонкими запястьями, с нежными и изящными пальцами, столь часто изображены как участники фривольных сцен, пиров, галантных бесед, тех празднеств, какие описывали китайцы, отмечая, насколько иранская знать любила напитки, танец, песню, где как будто даже духовенство наслаждалось всеми радостями жизни в безмятежной атмосфере, пропитанной сдержанной чувственностью. Но тот же иранец публично выражает отчаяние, вспоминая о смерти имамов, бичует себя, вопит, плачет, и постоянный траур придаёт его шиитской религии облик страдающей церкви. Иранец, нередко отказываясь примыкать к традиционной конфессии и ссылаясь на то, что он ищет единства с Богом мистическим путём — что часто бывает искренним и глубоким желанием, но может служить и отговоркой, скрывающей отъявленный индивидуализм, камуфлировать скептицизм и даже вольнодумство, — всегда хотел привносить в религию организационный порядок. Только у него в исламе есть духовенство, включающее иерархию мулл и аятолл, и так же было, когда он был маздеистом.

Эти черты характера, эти вкусы, эти тенденции существуют. Отрицать их было бы невозможно. Достаточно ли их, чтобы дать иранцу определение? Конечно, нет. Его вселенная слишком разнообразна, чтобы для полного её постижения хватило одной психологии. Афганец отличается от фарсийца, который в свою очередь непохож на жителя Кашана или прикаспийских провинций. В одном месте можно найти открытость, брутальность, грубость, каких не встретишь в другом. В каждой новой провинции, а то и в каждом новом городе у населения можно обнаружить новые достоинства и недостатки.

ЯЗЫК

Определение может быть только лингвистическим: иранец — это тот, кто говорит на иранском языке или, точней, кто говорит на нём с рождения, ведь в истории встречались отдельные народы или люди, для которых иранский не был родным языком, но которые усвоили его как инструмент культуры. При всём огромном консерватизме иранского языка, позволяющем лингвисту проследить историю некоторых слов с VI в. до н. э. вплоть до наших дней, этот язык настолько раздробился, что следует говорить не об одном, а о нескольких языках, существующих одновременно или существовавших последовательно, у которых есть точки соприкосновения, дающие возможность для взаимопонимания, и есть различия, которые делают такое взаимопонимание трудным и даже исключают его для нелингвиста. Сегодня иранский — официальный язык Ирана, Афганистана и Таджикистана. А также культурный язык в части индийского мира, язык, на котором говорят крупные или мелкие меньшинства в некоторых азиатских государствах.

Все иранские языки относятся к индоевропейской языковой семье и к её индоиранской ветви. Их делят на три группы: к северной, исчезнувшей повсюду, кроме Осетии, принадлежал язык скифов и родственных им народов; вторая группа называется западной, третья — восточной. Наиболее распространена сейчас западная ветвь. Её главный представитель — фарси, язык провинции Фарс, персидский, когда-то называвшийся аджеми. Он рано достиг Средней Азии, области согдийского языка, растворившегося в нём, но не смешавшегося с ним. Там персидский язык назвали дари — теперь это название в основном вышло из употребления, кроме как в Афганистане, где дари стал официальным языком, и было заменено словом таджикский: таджиками первоначально называли арабов, потом мусульман неарабского происхождения, наконец, таджикским стал называться восточный персидский язык, а таджиками — те, кто на нём говорит в Согдиане и соседних регионах, даже граждане Ирана. Фарси стал главным с тех пор, как его возвысил гений Фирдоуси (933-1021) в «Книге царей», «Шахнаме», подобно тому как Данте — итальянский. Современный иранец, читая эту великую поэму тысячелетней давности, находит в ней меньше архаизмов, чем нынешний француз у своих поэтов Возрождения. К западной ветви относятся также курдский и белуджский языки, первый из которых действительно распространён на западе, а второй стал восточным в результате средневековых миграций его носителей.

Восточная ветвь включает в себя ягнобский язык, остаток согдийского, и прежде всего пушту («афганский»), зафиксированный с XVI в., на который сильно повлиял персидский и который в 1936 г. стал одним из официальных языков Афганистана (наряду с дари). На нём говорит 16-17 млн. человек, тоже живущих на землях от северо-запада Пакистана до юга и юго-востока Афганистана. К ним часто присоединяют осетинский язык Кавказа как единственный язык северной ветви. Что касается урду, его создали в XVII в. на основе фарси, официального языка делийского двора, и индийских языков.

Текст на персидском языке записывается арабскими буквами, плохо приспособленными к его фонетике, справа налево и сверху вниз, так что первая страница книги — это та, которая для нас последняя. В результате обращения иранцев в ислам и долгого арабского владычества этот язык включил в себя массу арабских слов. Таджикский язык отказался от арабского письма ради кириллицы, после чего усвоил латинские буквы.

Древнейшие датированные тексты Ирана — ахеменидские надписи, в первую очередь времён Дария (522-480 до н. э.), но самый старый литературный документ — несомненно Гаты, не поддающиеся датировке. Эти надписи составлены на древнеперсидском языке и записаны слева направо клинописью месопотамского происхождения, которая тем не менее была остроумно и оригинально приспособлена для записи тридцати семи знаков. Но официальным языком Ахеменидов был арамейский, древний семитский язык, отмеченный с XIV в. до н. э. и известный по небольшим надписям IX—VII вв. до н. э., письмом, заимствованным из финикийского. Успех ему обеспечили простота записи, для которой требуется всего двадцать два знака, и чрезвычайная распространённость носителей на всём Ближнем Востоке. Таким образом, древнеперсидский уже находился под угрозой, когда завоевания Александра, приход к власти Селевкидов и распространение греческого языка нанесли древнеперсидскому новый удар, после которого казалось, что он уже обречён на исчезновение. Дали ему возможность выжить и вернули почётное положение, бесспорно, парфяне, хотя почти ни одного текста, написанного ими, не сохранилось. Когда при Сасанидах национальный язык снова вышел на первый план, он уже изменился и теперь вполне заслуживал нового названия «среднеперсидский», но его предпочитали называть «пахлави» и «авестийским» — последний термин объясняется тем, что главным литературным произведением того времени была «Авеста», священная книга маздеистов. Этот язык встречается не только в данном религиозном памятнике, но и в комментариях к нему, которые называют «Зенд», в надписях на трёх языках, пахлави, «парфянском» и греческом (в Накш-и Рустаме), во фрагментах исторических, поэтических и главным образом эпических текстов, то есть легенд, которые станут источниками для «Шахнаме», записанных взятым из арамейского языка письмом, в котором не предусмотрено знаков для гласных и которое переполнено трудными для чтения арамейскими идеограммами.

Ещё раз, и более жёстко, подъём персидского языка остановило мусульманское завоевание. Ещё яростней, чем при греках, он был атакован чужим языком, даже не индоевропейским, как он, а семитским, полностью противоположным ему по духу, — арабским языком, который был не только языком завоевателей, а ещё и языком новой торжествующей религии, ислама. Очень скоро во всём иранском мире арабский стал как официальным языком, так и языком образованного класса. Он породил богатую поэтическую и особенно научную литературу, написанную коренными иранцами. Своим выживанием пахлавийский язык был обязан простонародью, по-прежнему говорившему на нём в деревнях и в шатрах, а также маздеистам, которые не желали принимать ислам и чью роль в сохранении иранской культуры, как правило, недооценивают; несколько парадоксален тот факт, что основные сохранившиеся маздеистские тексты относятся к эпохе арабской гегемонии.

Окончательное воскресение иранского языка произошло в X в. Иранский «национализм», утвердившийся наряду с арабским, если не в противовес ему, позволил восстановить связь с прошлым, вдохнуть в персидский язык новую жизнь, а вскоре и возвести его в ранг второго официального языка мусульманского мира, в ранг культурного языка, поставив рядом с арабским, сохраняемым как язык богослужения и теологии. Этому можно удивиться, если вспомнить о полной или почти полной арабизации таких колыбелей древних цивилизаций, как Египет, Сирия, Ирак, не говоря уже о Северной Африке и Испании. Иран должен был обладать весьма высокими достоинствами, чтобы остаться Ираном и не стать «арабской страной»!

Если различия между иранскими языками уже грозили сделаться столь же явными, какие существуют, например, между романскими языками (французским, итальянским, испанским, португальским и румынским), то персидский язык Фирдоуси сыграл во втором тысячелетии нашей эры важнейшую роль катализатора, собрав эти языки вместе или по меньшей мере поспособствовав их сближению. Однако и другие языки приобретали очень высокий статус, который как будто должен был позволить им сохраниться. Но они исчезли. Основным из них был согдийский, язык Трансоксании или Согдианы, число носителей которого в первом тысячелетии нашей эры было сопоставимо с числом носителей арамейского, греческого, латыни в то или в более раннее время. На нём говорили не только на территории, которая сегодня называется Узбекистаном, но и во всей Средней Азии, где он был, по крайней мере с VI по IX вв., «лингва-франкой». На нём сохранились многочисленные тексты, написанные как так называемым согдийским, так и манихейским или сиро-христианским письмом. Первые исторические тюрки, которых китайские летописи называют тугю, сделали его своим культурным языком и именно на нём написали в Северной Монголии свой первый текст — Бугутскую надпись (ок. 581 г.). Позже их примеру последовали другие тюрки, уйгуры (надписи в Кара-Балгасуне, 810-820), а в Бактрии согдийский стал конкурентом кушанского. Кушанский язык был вторым восточноиранским языком, который мог бы соперничать с персидским. Произошедший, вероятно, скорей от одного из древних диалектов региона Бактрии (Балха), чем от языков саков (сака) или юэчжей, в меньшей степени язык международного общения, чем согдийский, кушанский язык стал официальным языком великой империи с тем же названием, основанной юэчжами около 25 г., которая по V в. включала Индию и часть Центральной Азии. Третий язык в ту же эпоху или несколько позже играл в Сериндии скорее местную, однако не ничтожную роль. Его долго именовали тохарским, позже разделили на две ветви, названные тохарскими А и Б, потом для первого предпочли термин «агнейский» (от Агни, бывшего названия современного Карашара), а для второго, особенно богатого, судя по многочисленным текстам на нём в буддийской литературе, — «кучанский» (от названия оазиса «Куча»).

СОВРЕМЕННЫЙ ИРАНСКИЙ МИР

Сегодня иранские народы проживают лишь на некоторых из земель, которые исторически были иранскими. Они ещё преобладают в восточных областях Турции в лице курдов, которые живут также на некоторых территориях Западного Ирана и Ирака, в стране, где, как считается, они составляют от 15 до 20% всего населения, и встречаются отдельными островками в Сирии и в Армении. Все степи Украины и России претерпели сначала тюркизацию, потом русификацию. В центре Большого Кавказа сохранился только маленький осетинский народ (около 600 тыс. чел.), который произошёл от аланов, некогда вторгшихся в Европу, и разделён на мусульман и христиан. Бывший Китайский Туркестан, ставший «Новой провинцией» (Синьцзян), теперь одновременно целиком тюркизирован при помощи так называемого уйгурского, хотя на самом деле караханидского, языка и китаизирован в результате колонизации ханьцами. На территории Западного, или Русского, Туркестана осталась единственная ираноязычная республика — Таджикистан (143 тыс. кв. км), которую населяет 6 млн. чел., из них 65% — таджики, то есть иранцы. Другие таджики живут также в Узбекистане, прежде всего в Бухарской и Самаркандской областях. Их количество неизвестно, официально оно оценивается как 5% от 24 млн. чел., но на самом деле, конечно, гораздо больше. В Пакистане живёт от 8 до 9 млн. пуштунов, или патанов, и около миллиона белуджей. Кроме Таджикистана, по преимуществу иранские государства — это Иран и Афганистан. В Афганистане существуют значительные неиранские меньшинства (монголы, а именно хазарейцы, и тюрки, а именно узбеки), вместе составляющие, должно быть, четверть от всего населения. В Иране около четверти населения — азербайджанцы, то есть тюркоговорящие (Иранский Азербайджан на северо-западе, столица — Тебриз), есть и другие племена, говорящие на тюркских языках: туркмены на северо-востоке или кашкайцы в Фарсе. Почти два миллиона человек говорит по-арабски.

Иранский язык сегодня следует считать родным для 80-90 млн. человек. Это немало, но не соответствует исторической значимости иранского мира.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ЭКСПАНСИЯ

Когда в течение VII в. до н. э. иранцы начали выходить из мрака предыстории, они, возможно, уже около пятисот лет занимали огромные земли.

Они принадлежали к большой индоевропейской семье народов, которые, продвигаясь с 2300 по 1900 г. до н. э. значительными массами на юг и запад, наводнили Северную Индию, Иранское нагорье, Европу, разоряя всё на пути, уничтожая или вытесняя аборигенов, в том числе и создавших к тому времени блистательные цивилизации, прежде всего Индскую. Иранцы составляли отдельную ветвь этой семьи, которую называют индоиранцами или ариями, но уже не были чистой расой: во время миграций они смешались как минимум с палеоазиатами, то есть в Индии — с дравидами, в Иране — с разными автохтонными народностями. Если первоначально они все говорили на одном языке, имели общие верования — древнюю индоевропейскую религию с верховными богами, одинаковый образ жизни, то постепенно эти народы стали отличаться друг от друга, эволюционировали и сохранили лишь такие черты сходства, какие во всяком роду бывают между троюродными братьями. Они стали индийцами, иранцами, как другие из их родичей стали латинянами, греками, кельтами, германцами.

Ираноязычные кочевники не сразу расселились в степях. Похоже, к концу второго тысячелетия до н. э. киммерийцы и скифы или сначала киммерийцы, а потом скифы заселили большую равнину Евразии, где они пасли овечьи отары и конские табуны, несомненно начали выращивать хлеб или требовать этого от подвластных народов, выплавляли металл. Они жили в шатрах, уже в тех, которые этнографы Нового времени вслед за русскими назовут юртами, а монгольское название этих шатров — гэр, и это же слово в форме ker можно встретить в Бретани, куда такое жилище завезли аланы, судя по описанию Геродота. Это круглое жилище в форме колокола, с гибким и подвижным каркасом из связанных жердей, покрытым войлоком, которое может иметь высоту от 1,3 до 1,5 м и занимать площадь 18-20 кв. м. Хотя кочевники проводили всю жизнь в седле, они переезжали или, скорей, перевозили семьи и имущество на повозках, запряжённых быками (в кибитках). В некоторых захоронениях нашли уменьшенные копии кибиток, в других — остатки, а в Пятом Пазырыкском кургане на Алтае — даже целый экземпляр. Эти свидетельства отличаются довольно большим разнообразием. Копии изображают повозки с крытым верхом, разделённые на два-три отделения, в Пазырыке найден высокий и широкий экипаж с огромными колёсами, рассчитанными на то, чтобы не увязать в песке.

Пересекли ли иранцы Волгу и даже Дон в XII в. до н. э. или сделали это только в IX в. до н. э.? На этот вопрос точного ответа нет. Как бы то ни было, эти кочевые племена, скифы и прочие, в период, о котором мы говорим, к 700 г. до н. э., расселились на всех травянистых равнинах от Дуная на западе до Алтайских гор и Таримского бассейна, а может быть, и до Монголии, где тюрки и тем более монголы появятся значительно позже. Иранцы уже давно переправились через гряды гор, ограничивающие степь с юга — Кавказ, Гиндукуш, Тянь-Шань, — или спустились в большую впадину, образующую Каспийское море. К 1200-1100 гг. до н. э., не сразу, а последовательными волнами, они переселились в Сериндию, в высокогорные долины Афганистана, заселили всё Иранское нагорье.

Таким образом, крайне разбросанные, теперь совсем непохожие на индийцев, они образовали многочисленные группы, которые, конечно, были ответвлениями одного ствола, но уже чужими друг другу, и разрыв между ними усугубляли разделявшее их расстояние, необходимость приспосабливаться к новым климатическим условиям, контакты с аборигенами. Эти группы были более или менее крупными, более или менее едиными, в них входили семьи, кланы, племена и даже федерации, и каждая имела индивидуальный облик.

Народов, живших на территории, которая с тех пор получила возможность называться «Иранским нагорьем», видимо, было огромное множество, но мы замечаем среди них всего два, которые оба были западными и обоих ожидало более высокое предназначение, — мидийцев и персов. Те народы, которые жили восточней, в Хорасане, Маргиане, Бактрии, Согдиане, и позже сыграют столь большую роль, пока были практически неизвестны. Мы знаем, что некоторые из них вели оседлый образ жизни в речных долинах, в частности, в богатом Хорезме, и начали строить там города. Можно допустить, что они имели очень развитую цивилизацию, удивительно глубокое мышление, коль скоро, судя по многим признакам, в то время там жил Заратустра.

Мидийцы и персы как таковые упоминаются очень рано, в надписи ассирийца Салманасара III (858-837 до н. э.), сына Ашшурнаирпала. Первые, мидийцы, тогда занимали расположенную к югу от озера Урмия территорию царства Манна, основанного в IX в., или земли в непосредственном соседстве с ним. Они делились на шесть племён, в их число входило и племя магов. Название «маги» имеет, конечно, этническую коннотацию, коль скоро её придавали ещё ахеменидские надписи, но, возможно, те, кто так назывался, уже составляли класс жрецов — служителей маздеизма. Вторые, персы, тоже сначала жили в районе озера Урмия, к западу и юго-западу, но приблизительно в 740-700 гг. до н. э. перебрались южней, к северному побережью Персидского залива, чтобы поселиться в Парсумаше, а потом в Аншане.

Для кочевников завоевание редко представляло трудность, если только они не имели дело с сильными державами, такими, как Китай или Ассирия. В остальных случаях не было других препятствий, которые бы их останавливали, кроме городов, потому что осадных орудий у кочевников не было и города приходилось брать измором. В открытом поле государства оседлых народов могли выставить против них только пехоту или колесницы, которые двигались медленно и всегда были хорошо видны противнику. Поскольку сами кочевники были всадниками, они, как правило, отличались подвижностью, появлялись внезапно, исчезали неожиданно, возвращались, когда их уже не ждали, и были неуловимыми. Прирождённые наездники с самого юного возраста до глубокой старости, они располагали несчётным количеством верховых животных, которым умели давать безупречную выучку и которые получали всё более полный комплект сбруи — поводья, удила, седло, а потом, правда, довольно поздно, кочевники изобрели стремена. Со своими конями они составляли одно целое. Их лошади были выносливы, как и сами всадники, привычные к жизни на открытом воздухе, к нагрузкам, к лишениям. Кочевники были вооружены, как никто другой — надёжными луками, стрелы которых летели дальше, чем у оседлых народов, копьями, арканами, при помощи которых они сдёргивали из седел вражеских всадников, железными мечами длиной в локоть, которые они умели ковать как хорошие металлисты, притом что их противники бились ещё бронзовыми мечами. Как можно было им противостоять? Тем более к этому были неспособны жители бедной страны, далеко не образующей единой линии сопротивления, раздробленной на мелкие княжества.

Поэтому оккупация иранских нагорий была лёгкой и быстрой. Иначе дело обстояло с ассимиляцией населения. На нагорье ещё не было высокой культуры, сравнимой с теми, какие расцвели в долинах великих рек — Нила, Тигра, Евфрата, Инда, Окса, — но и совсем некультурным нагорье назвать было нельзя. Городище Сиалк к югу от Кума представляет собой ценнейшее свидетельство существования доисторической цивилизации, а потом укреплённого поселения с дворцом, жилыми кварталами и некрополем, и того, что мы можем о нём узнать, достаточно, чтобы сделать вывод: оба общества, аборигенов и переселенцев, были слишком разными, чтобы быстро смешаться. Потребовались века, чтобы прежние хозяева этих мест иранизировались. Потребовались века, чтобы иранцы, по меньшей мере некоторые, осели в самых плодородных областях, пусть даже другие продолжали кочевать вдоль границы пустынь. Может быть, ещё раньше они построили несколько укреплённых городов по образцу городов в оседлых державах Месопотамии и Восточной Анатолии, соседних с ними странах. Впервые о существовании таких городов говорится на ассирийском рельефе VIII в., который изображает мидийскую крепость, окружённую несколькими стенами и ощетинившуюся башнями: таким, видимо, был Хамадан, поднятый через некоторое время в ранг столицы.

Там, где располагались великие державы, ситуация явно была иной. Иранцы в конечном счёте прошли бы их из конца в конец, но для этого им понадобилось бы много времени, много усилий и благоприятные обстоятельства. Прежде всего последних им и не хватило. Это их несомненно раздражало: ведь хоть климат и почва Месопотамии не годились для их поселения, эта область чрезвычайно их привлекала неслыханными богатствами, культурой, известностью. И её могущество гордые завоеватели воспринимали как вызов. Они нападали на неё, как и на соседние области. Они производили на неё сильное впечатление, как и на другие государства Ближнего Востока. Когда Тиглатпаласар III около 745-727 гг. до н. э. отразил их натиск, он не преминул похвалиться, что победил «далёких мидийцев, могучих мидийцев», и в Библии тоже слышны отголоски их вторжений. Возможно, Иоиль говорит о нашествии саранчи на евреев, но в схожих словах китайцы или европейцы в древности и в средние века будут вспоминать и о кочевниках: «Пришёл на землю мою народ сильный и бесчисленный [...]. Опустошил он виноградную лозу мою, и смоковницу мою обломал [...]. Опустошено поле [...]. ...народ многочисленный и сильный, какого не бывало от века [...]. Пред ним пожирает огонь [...]; перед ним земля как сад Едемский, а позади его будет опустошённая степь» (Иоиль. 1 и 2).

ЗЕМЛИ ИРАНА

Земли, относившиеся к иранскому миру, огромны, но подсчитать всю их площадь, не рискуя ошибиться, почти невозможно, потому что их границы для первого тысячелетия до нашей эры точно не известны. Оценив площадь некогда иранизированных европейских степей более чем в миллион квадратных километров, а площадь степей, основная часть которых образует сегодня Казахстан и которые тоже когда-то были иранизированы, — в три миллиона, мы не будем далеко от истины, если скажем о приблизительно девяти миллионах квадратных километров. Сегодня иранский мир — мир, где говорят по преимуществу по-ирански, — не превышает двух-трёх миллионов квадратных километров, и это всё ещё колоссальная площадь, равная площади Западной Европы, в пять-шесть раз превышающая площадь Франции.

Восточноевропейская степь, имевшая отношение к Ирану только в период до нашей эры и в первые века нашей, занимает все области к северу от Чёрного моря и Кавказа и тянется до Каспийской низменности. На севере она ограничена Волгой между Самарой и Саратовом, а потом — воображаемой линией до Воронежа на Дону; далее она включает в себя излучины Днепра и Донца южней Харькова и Киева и в виде более узкой полосы продолжается до устья Дуная. Кавказ образует высокий и длинный барьер, который тянется на 1250 км, имеет максимальную высоту 5642 м (гора Эльбрус) и занимает около 440 тыс. кв. км. Каспийское море, площадь которого в течение времени сократилась, расположено на низменности, находящейся на 28 м ниже уровня открытых морей, и даже окружающие земли, на севере — до самого Урала, не поднимаются выше этого уровня.

Восточней Каспия — всё ещё степь, но её пересекают зловещие пустыни из галечника, песка и солончаков. На востоке её замыкают мощные горные массивы. Территорию этой степи когда-то называли Западным или Русским Туркестаном, а сейчас она принадлежит пяти республикам, недавно советским, а теперь ставших государствами, границы которых не соответствуют никаким этническим, лингвистическим или географическим реалиям: Казахстану, который один только занимает 2751 тыс. кв. км, Узбекистану, Киргизии, Таджикистану и Туркмении, которые вместе простираются более чем на 1,3 млн. кв. км с тех пор как из сибирских лесов приблизительно в начале нашей эры вышли тюрки, иранцы всё время отступали перед ними и теперь живут лишь на отдельных частях прежней территории, но они знали чрезвычайно славные времена. В Хорезме, который был образован дельтой Окса, впадающего в Аральское море, как и в Согдиане, особенно в городах Бухаре и Самарканде, родились некоторые из величайших иранцев и было создано несколько прекраснейших их творений.

Узбекистан представляет собой непрерывный ряд суровых и унылых пустынь (Кызылкум, «Красные пески») и плодородных долин, исполосованных отдельными горными цепями. В центре и на востоке — древняя Согдиана с долиной Зеравшана, очень солнечная и богатая водой; на крайнем востоке — область предгорий, хорошо орошаемая и не менее плодородная. Ферганская долина, котловина длиной 300 км и средней шириной 100 км, изрезана реками, покрыта виноградниками и фруктовыми садами. Это одна из самых привлекательных областей Средней Азии. Хорезм на западе, ныне унылое место из-за хищнического использования вод Окса (Амударьи) и высыхания Аральского моря, раньше был регионом с пышной растительностью и богатыми пастбищами, пригодными для разведения крупного рогатого скота. окружённый пустынями, он когда-то был связан с городом Мерв в Туркмении непрерывной культурной зоной.

Туркмения — это почти исключительно пустыня, Каракумы («Чёрные пески»), расположенная в зоне грабена, который постепенно понижается в направлении Арало-Каспийской низменности. Плодородные области — только предгорья и оазисы, появившиеся благодаря рекам. Интенсивное опустынивание, из-за которого теряются полезные земли, похоже, сводит почти на нет результаты современной ирригации.

Таджикистан и Киргизия — маленькие, почти целиком горные республики, где высота над уровнем моря редко опускается ниже двух тысяч метров, а вершины гор образуют цепи высотой от четырёх до семи тысяч метров. Это животноводческие страны, где земледелие существует только на склонах гор, в узких речных долинах и в замкнутом бассейне Иссык-Куля.

Огромный Казахстан в восточной части представляет собой унылую степь, вполне заслуживающую своего названия Бетпак-дала («Голодная степь»), и горную область, внутри которой находится большой бассейн озера Балхаш. Почти всё остальное — опять-таки голая степь, низина, более засушливая на юге, чем на севере.

Китайский или Восточный Туркестан сегодня образует обширную республику уйгуров (1646 тыс. кв. км), которую китайцы, аннексировав, назвали «Новой провинцией», Синьцзяном. Его можно разделить на две основных области, которые протянулись с востока на запад по обеим сторонам главного хребта Небесных гор, Тянь-Шаня, имеющего длину более 1600 км. На севере — Джунгария, принадлежащая к великой степи. На юге — Таримский бассейн, огромная котловина с несколькими невысокими вершинами и впадинами с душным климатом, в том числе Турфанской впадиной, находящейся минимум на 170 м ниже уровня моря. Центр Таримского бассейна занимает пустыня Такла-Макан, куда желтоватые воды реки Тарим, теряющейся в болотах Лобнора, озера, которое находится приблизительно на высоте 780 м, не могут принести жизнь. Последняя сосредоточена у подножия обеих горных цепей, северной (Тянь-Шаня) и южной (Алтынтага), где процветают оазисы, и каждый — чудо, хрупкость которого трогает так же, как и стойкость; они знавали прекрасные культурные подъёмы. Кашгария на западе упирается в колоссальный горный район, из которого как будто выходят все горные цепи Центральной Азии. Тюрки массово расселились здесь после падения степной Уйгурской империи в 840 г.; они тюркизировали сначала север Таримского бассейна, а потом и всю провинцию, во всяком случае в той мере, в какой им не мешали китайцы, уже присутствовавшие здесь. Как бы то ни было, с тысячного года об иранцах здесь больше не было речи.

Коридор средней высотой 1000 м, длиной 1000 км и шириной 60-70 км, когда-то пустынный, а теперь орошаемый, представляет собой оживлённую часть провинции Ганьсу площадью в 530 тыс. кв. км и связывает Туркестан с Китаем как таковым. Когда-то это была страна юэчжей, которых европейцы довольно неправильно называли индо-скифами, которые, возможно, были тохарами древности и которые в любом случае вписали важную страницу в историю иранцев. Они покинули эту страну под натиском хунну около 170 г. до н. э.

Афганистан, занимающий 650 тыс. кв. км, созданный по политическим соображениям, находится по обе стороны Гиндукуша, области параллельных горных цепей высотой от пяти до семи тысяч метров, которые отходят на востоке от орографической сети Памира и Каракорума, разделённых высотными пенепленами (4000 м) Вахана. На востоке Афганистан возвышается над Индией; на севере расположена низкая равнина Афганский Туркестан (высотой 500-800 м), которая тянется до Окса и — поскольку там находились Бактры, знаменитый город, пришедший в крайний упадок, — была сердцем богатой провинции Бактрии; на юго-западе — Систан (Сейстан), низкая, сухая, душная котловина, которую когда-то сделали плодородной за счёт ирригации реки Гильменд, но которую люди ожесточённо разоряли, и, похоже, теперь она мертва. На западе горы становятся ниже, и страна всё больше напоминает Иранское нагорье, которому служит естественным продолжением.

Современный Иран занимает 1648 тыс. кв. км. По преимуществу это высокое нагорье от 1000 до 1500 м высотой; регион не плоский, он утыкан горами и изрыт впадинами. На севере с запада на восток тянется Эльбурс (высшая точка — Демавенд, 5605 м), от восточного массива Кавказа и от Арарата до Хорасанских гор, менее высоких (высшая точка — 3350 м), описывая дугу вокруг Каспия. Его северный склон, где много влаги, покрыт лесами. Вода струится по прибрежной полосе шириной километров двадцать — по местности душной, влажной, весной иногда затопляемой, почти всегда изобилующей прудами и болотами, которая отличается особой атмосферой, какой нет в других местах иранского мира. На западе возвышается Загрос, который замыкает Месопотамскую равнину и тянется приблизительно на 1800 км. Это массив шириной в 250 км, высота которого может доходить до 4500 м, который перерезан глубокими долинами и, достигая Персидского залива, продолжается на восток до Белуджистана, теперь образуя береговую полосу. Каждая провинция в западных областях имеет индивидуальность и историю. Это Ирак-Аджеми (персидский Ирак) между Загросом и Эльбурсом, почти совпадающий с древней Мидией, на самом северо-западе — Азербайджан, южней которого находятся Курдистан, Луристан и, наконец, Хузистан, древняя Сузиана, широкая равнина, относящаяся уже к Месопотамии.

Центральную часть страны, сухую и голую, почти целиком образуют возвышенности (высотой около 1000 м), пересеченные горными цепями и изрытые глубокими впадинами (глубиной до 300 м). Деште-Кевир, опускающаяся на глубину до 600 м, и Деште-Лут, отдельные участки которой расположены ещё ниже, метров на триста, — две больших пустыни, во многих местах покрытые солончаками. Котловина иранского Систана ничем не отличается от одноимённой афганской.

РЕКИ И ИРРИГАЦИЯ

Если по степям к северу от Чёрного и Каспийского морей протекают большие и полноводные реки — Урал, Волга, Дон, Днепр, Днестр, Дунай, — впадающие в эти моря; если в самых северных областях находятся истоки других исполинских рек — Енисея, Иртыша, — текущих в направлении полюса; если Туркестан ещё орошается такими реками, как Сырдарья (античный Яксарт) и Амударья (античный Окс), как Чу, питающая Иссык-Куль, как Или, изливающаяся в озеро Балхаш, как Тарим в Такла-Макане, как Зеравшан в Согдиане, это не должно порождать иллюзий: в целом этим землям, особенно на Иранском нагорье, воды всегда крайне не хватает. Почти повсюду они прокалены из-за сухости, и растительность может существовать только в речных долинах и в предгорьях. Дожди во многих местах — редкость. В Западном Ганьсу количество осадков не превышает или редко превышает 100 мм в год, в Систане и Синьцзяне — 200 мм, в Иране те же 200 мм выпадают только в предгорьях, где находится большинство городов, а в центральных частях котловин — менее 100 мм. Зато на побережье Каспия, например, в Реште, их количество достигает 1300 мм.

Около 60% полезных земель в Иране зависят от ирригации. С давних времён существуют плотины, но плодородием эти земли обязаны ещё и подземным каналам, кяризам, выкопанным в древности. Слово, каким их здесь называют, канат, происходит от ассирийского кану, и мы склонны полагать, что они появились при месопотамцах; но если иранцы не были их изобретателями, они превосходно их эксплуатировали более двух с половиной тысяч лет и продолжают это делать. Огромная сеть таких каналов покрывает всё Иранское нагорье и в меньшей степени земли от Сирии до Афганистана. В наше время она остаётся столь же эффективной, как в недавние и давние времена. Эту технологию никто не превзошёл, и её заимствовали для сухих зон почти повсюду. Её встречают до самого Магриба, где такие каналы называются хоттара и фоггара, и она всё ещё удивляет современных учёных. Итак, кяриз — это подземный канал, который идёт от водоносных пластов, расположенных у подножий гор, иногда на глубине до нескольких сот метров, и подаёт воду до места потребления самотёком, на расстояние, которое может превышать 100 км, причём дебит не уменьшается из-за испарения. Можно только восхититься остроумной конструкцией и познаниями строителей, которые должны были придавать небольшой наклон своему каналу, иногда идущему на глубине 10, 20, 30 м, и пробивать на расстоянии 20-30 м друг от друга вентиляционные колодцы, служащие также для ухода за системой. Иранцы любят говорить, что кяризы — «наследство Фатимы» (дочери Пророка), а до ислама их ассоциировали с великой богиней Ардвисурой Анахитой. Обнаружение таких связей, соединяющих женщину и воду, для историка ментальности и религий небезразлично.

ВЕЛИКИЙ ХОРАСАНСКИЙ ПУТЬ

Земли, на которых временно или постоянно селились иранцы, разделяют сибирский, китайский, индийский, месопотамский, средиземноморский миры и в то же время соединяют их. Кроме как по морю, эти земли было никак не обойти, и с древнейших времён по ним прошло множество народов. Можно изумиться, обнаружив родство между среднеенисейским искусством Сибири и искусством Причерноморья, которые датируются временем более чем за тысячу лет до нашей эры! Тысячелетиями по этим землям двигались не только орды захватчиков, но и караваны, гружёные сырьём и готовыми изделиями, огромные караваны, кто-то говорит — по пятьсот верблюдов и четыреста человек, кто-то — по три тысячи верблюдов и пять тысяч человек.

Степь — это большая дорога, передвигаться по которой в конечном счёте сравнительно легко. Здесь нет настоящих препятствий. Нет могучих или слабых государств, которые бы перекрывали границы, драли три шкуры или заставляли дорого платить за право прохода. Нет возделанных земель, где бы запрещалось останавливаться, чтобы отпустить животных пастись, чтобы разбить лагерь. Жители, в большинстве кочевники и часто перевозчики товаров, живут очень далеко друг от друга и редко мешают передвижению. Путнику достаточно выдержать тяжёлые климатические условия (а ведь он к ним привычен, он живёт в этих условиях) и трудности, пересекая реки, сухие пустыни и особенно горы — но они преграждают его путь лишь в некоторых местах. Почва ровная. Под ногами не проваливается. Ничто не закрывает горизонт, так что можно ориентироваться без риска заблудиться, легко заметить и появление вероятной опасности. Почти повсюду — обильные травы, позволяющие кормиться верблюдам, лошадям, быкам, не слишком редко встречается и вода.

Откуда приходили захватчики? Словно ниоткуда, но происходили они с Севера, с Востока, возможно — из Сибири, или из самого степного мира, неисчерпаемого людского резервуара. Это было словно во сне. Но это было наяву: веками, с незапамятных времён и самое раннее до XIII в., на Запад с Востока без конца низвергались целые массы людей.

Откуда поступали товары? С Запада? Возможно, но о них мы знаем не слишком много, нас больше интересует импорт, чем экспорт. С Севера? Да: мускус, меха, золото и железо с Алтая... Их везли на юго-запад, не встречая никаких препятствий, кроме самого железоносного Алтая. Из Китая? Конечно: шёлк, фарфор... Эти товары покидали Срединную империю тем же путём, который шёл из Монголии, и эта дорога соединялась с ним дальше Гоби, то есть шла из Сианя, близкого к богатой долине Хуанхэ; далее дорога сворачивала северней, по длинному Ганьсуйскому коридору, и либо огибала Таримский бассейн тем путём, который один немец назвал Великим шёлковым, и это выражение, как ни странно, прижилось (хотя шёлк был не единственным товаром, который по нему возили, а размер «караванов», способных здесь пройти, не превышал двух десятков человек и нескольких животных), либо, что более вероятно, из Турфана достигала Джунгарии, где снова выходила в степь. Из Индии? Разумеется: слоновая кость, пряности... с этими товарами надо было пересечь высокие перевалы Гималаев или Гиндукуша, что было трудно, но никуда не денешься.

Все эти пути сходились в провинциях Бактрии, Согдиане, Хорезме и упирались в огромное пространство Каспийского моря, которое предстояло обогнуть. Его можно было обойти с севера, но двигаться по очень низкой местности, пока не дойдёшь до Урала и Волги, было тяжело, и такой вариант очень удлинял дорогу. Путники предпочитали идти через Иранское нагорье: этот маршрут был короче, приятней, проходил вблизи земель великой цивилизации Плодородного полумесяца, а последний довольно рано стал одним из экономических, политических и культурных центров мира. Из Хорасана и областей близ современных городов Мерва и Нишапура добирались до Эльбурса и вдоль него шли до Рея, расположенного рядом с современным Тегераном. Оттуда было легко достичь Персидского залива и его портов, Месопотамии и её рек, несколько трудней, с переходом через Азербайджанские горы, — Армении, Курдистана, Восточной Анатолии, где уже можно было выбирать, направляться ли в Трапезунд на Чёрном море, или в порты Средиземного моря, или продолжать путь прямо в направлении Эгейского моря, греческих земель, Римской империи, Босфора и Константинополя.

Две тысячи лет, с V в. до н. э., а может быть, с VI или VII в. до н. э., до начала XVI в. н. э., когда в результате великих морских экспедиций была открыта Америка и проложен для европейцев путь вокруг мыса Доброй Надежды, иранцы полностью или частично контролировали межконтинентальную торговлю.

 

Глава II. ГЕНЕЗИС СЕДЬМОГО ВЕКА ДО НАШЕЙ ЭРЫ

Столь важный для истории Ближнего Востока, для истории иранского мира, усилившегося в этот период, и для всемирной истории, потому что тогда рухнули три великих царства — Элам, Урарту и Ассирия, произошли легендарные набеги киммерийцев и скифов, выросло влияние мидийцев, сформировался персидский народ накануне создания первой из великих мировых империй, VII в. до н. э. по-прежнему затянут туманом, и датировка большинства событий, ознаменовавших этот век, за исключением двух последних десятилетий, зависит от того, к каким источникам и историкам обратишься, — с разбросом в двадцать лет и более. Правда, документов, из которых мы о нём знаем, немного, и они часто противоречивы. Наши основные источники — это Геродот, очень многословный, и ассирийские тексты, трудные для уяснения. Археологические данные сравнительно бедны. Что касается Библии, то, хоть отдельные названия и имена там упоминаются, её авторы писали туманно, точности предпочитали цветистую фразу, датировки в Библии — более чем редкость, а её комментаторы испытывают немалые трудности с идентификацией «народов от севера», о которых эта книга столь часто говорит: некоторые видят в них месопотамцев, другие — иранцев. Впрочем, надо ли безоговорочно принимать содержащиеся в ней утверждения на веру?

ДЕРЖАВЫ VII В. ДО н. э.

В Месопотамии новоассирийское царство, после того как при Ашшурназирпале (883-859 до н. э.) и Салманасаре III (859-824 до н. э.) оно предприняло большие завоевания, навязало своё владычество Сирии, а в 836 г. до н. э. на Иранском нагорье столкнулось с жившими там иранцами, с 827 по 746 г. до н. э. пережило долгий период кризиса. Его ослабили нескончаемые восстания городов, отстаивавших свои привилегии, и мятежи надменных вельмож, и ему едва удалось сохранить власть над Сирией и сдержать амбиции другой великой державы, Урарту (781-774 до н. э.). Ассирийское царство снова воспрянуло при Тиглатпаласаре III (Тукульти-апиль-Эшарра, 746-727 до н. э.), монархе твёрдом и беспощадном, который постоянно присоединял к Ассирии протектораты, выселял народы, вытеснил Урарту из сирийского коридора (743 до н. э.), взял Дамаск (732 до н. э.), покорил арамейские города Нижней Месопотамии, а потом (728 до н. э.) сделался царём Вавилона. Несмотря на многие трудности, подъём Ассирии продолжился при Саргоне II (722-705 до н. э.), Синахерибе (705-680 до н. э.) и Асархаддоне (680-669 до н. э.), которые, несколько раз взяв Вавилон (710-709, 703 до н. э.) и, наконец, разрушив его (689 до н. э.), воссоединили под ассирийской властью весь бассейн Двуречья. Они расширили владения Ассирии к западу, где овладели столицей Израильского царства Самарией (721 до н. э.), а также к востоку, где вынудили иранцев, поселившихся в западной части нагорья, платить дань. Наконец, они остановили набеги киммерийцев и скифов (ок. 680-670 до н. э.). Много было пролито крови, много народу попало в рабство, а ещё больше выселено. Высылка народов, их расселение по всему царству были делом обычным и производились систематически. Эти жестокие меры были отчасти благотворными, потому что благодаря им возникали контакты между людьми, ранее незнакомыми, расширялся кругозор каждого из них, новую известность получали то или иное мировоззрение, языки, технологии. Так, арамейцам это позволило распространить свой язык и поднять его на международный уровень, иранцам — познакомить мир со своими религиозными взглядами. Кто мог бы измерить влияние, какое на семитский мир, с которым Иран впервые вступил в прямой контакт, были способны оказать 65 тыс. мидийцев, которых Тиглатпаласар поселил в разных местах, а также влияние, какое почти наверняка испытали израильтяне, высылкой которых после взятия Самарии хвалится Саргон? «Я выселил, — говорит он, — 27290 человек. [...] я переселил их в другие места». Куда? Конечно, в Месопотамию, но ещё и к подножию Загроса. Более чем за век до взятия Иерусалима евреи вошли в состав месопотамской цивилизации, которая и раньше накладывала на них сильный отпечаток, и тогда же близко соприкоснулись с другой, ещё незнакомой, цивилизацией — иранской, которая тоже повлияет на них. Добавим, поскольку это важно, что Самария получила взамен пёструю массу жителей, согнанных из разных мест. Они принесли в Святую землю неведомых идолов и нравы и образовали племя самаритян, ненавистное евреям вплоть до времён Христа.

Ассирия достигла вершины при Ашшурбанипале (669-ок. 627 до н. э.), когда он завоевал Элам — древнее царство, населённое азианским народом, не семитским и не индоевропейским, язык которого, возможно, относился к так называемой кавказской семье, — и разрушил его столицу Сузы (ок. 646 до н. э.), а потом присоединил территории, которыми Элам владел в Загросе, и все земли Плодородного полумесяца. Тогда Ассирия блистала ярче всего. Она властвовала напрямую или через посредство протекторатов над всеми соседями; ассирийцы вторглись в Египет, дельту которого впервые захватили в 671 г. до н. э. — всего на год, потом вернулись, разрушили Фивы и за десять лет (667-657 до н. э.) вынудили фараона покориться. Ассирия во всём утверждала своё могущество и культуру. Её архитекторы вели строительство повсюду, и в Хорсабаде, дворцовом городе, об их величии свидетельствуют гигантские залы, а также барельефы, занимающие шесть тысяч квадратных метров. В ней было множество учёных и грамотных людей, чьи произведения — тысячи табличек — составляли большую царскую библиотеку. Она несомненно, напрямую или через третьи народы, поддерживала связь со всем миром, известным или неизвестным ей, коль скоро задолго до того, как в результате путешествия Чжан Цяня в 138-126 гг. до н. э. китайцы якобы проложили Великий шёлковый путь, эта ценная ткань, шёлк, в Ассирии уже появилась. Воздадим должное этой стране! Да, для неё и для мира, брошенные ею семена, её история была великой эпопеей. Об этом забудут, запомнив лишь безумную гордыню её владык, их неслыханные жестокости, которыми они хвалились и которые были соразмерны их власти, но, возможно, в конечном счёте не были страшней жестокостей их современников, живших при других режимах. Однако её падение уже близилось. Оно случится внезапно, ещё до окончания века, в 612 г. до н. э.

Тогда в Месопотамии полыхнули последние вспышки, из числа тех, слабый отблеск которых доходит до нас и поныне, — Вавилон и Навуходоносор. Старинный гордый город не желал кому-либо подчиняться. Он непрестанно бунтовал. Ассирия сочла хитрым ходом назначение правителем Вавилона брата ниневийского царя. Так она прислала в этот город человека, который её и погубит. Скорей Набопаласар (626-605 до н. э.), чем мидийцы, нанёс Ассирии последний удар.

Хеттское царство, прежде располагавшееся к северо-западу от Месопотамии, в начале XII в. до н. э. исчезло, а его преемники, которых называют неохеттами, большой роли не играли. Земли на западной окраине Иранского нагорья были разделены между двумя небольшими государствами: Эллипи в области Керманшаха и недавно основанным Маннейским царством к югу от озера Урмия. Они соседствовали с другой великой державой Ближнего Востока, которую мы вслед за ассирийцами называем Урарту («Арарат» — гора Ноева ковчега), но сами жители этой страны называли её Наири. Это была в основном земледельческая страна на территориях в районе озера Ван в нынешней Восточной Турции. Её первым известным властителем, а возможно, и вообще первым, потому что это царство было основано в IX в. до н. э., был Арама, с 857 г. до н. э. противник ассирийцев, который пытался поразить их с тыла, либо занимая позиции в районе озера Урмия, либо вступая в союз с царством Манной (781-774 до н. э.). Вторжения иранских кочевников, с которыми столкнулось Урарту, настолько его ослабили, что оно почти не оказало сопротивления Саргону II (722-705 до н. э.), который в 714 г. до н. э. или несколько раньше нанёс тяжёлое поражение его царю Русе I. Вскоре после этого разгрома государство Урарту погибло. В итоге нескольких кампаний оно оказалось неспособным противостоять противникам и в середине VII в. до н. э. исчезло. Урартские земли стали страной Айкидов, царством Айастан, которых мы вслед за персами называем соответственно армянами и Арменией: к тому времени этот народ и страна были известны всего сотню лет, причём площадь страны составляла около 300 тыс. кв. км, а народ возник в результате смешения местного населения с фрако-фригийцами и говорил на индоевропейском языке, который невозможно связать ни с каким другим. Известно, какая долгая история, часто славная, а ещё чаще трагическая, ждала их впереди.

Западней, в Анатолии, главной державой была Лидия, столица которой Сарды уже блистала и засверкала ещё ярче, когда могучие фригийцы в начале VII в. были истреблены киммерийцами, а Лидия присоединила к себе их земли. Основателем династии Мермнадов, «рода соколов», правивших ею, около 687 г. до н. э. стал Гигес, человек, имя которого окружено легендой: о том, как он вступил на престол, сменив своего предшественника и повелителя Кандавла, существует не менее четырёх разных рассказов — Платона, Плутарха, Николая Дамасского и Геродота, все до одного безнравственные. Рассказывали также, что у Гигеса было кольцо, делавшее его невидимым. Слухи о его огромном состоянии не стихали. Имя его последнего потомка Креза (561-547 до н. э.) и по сей день символизирует для нас богатство. Действительно, лидийцы первыми около 680 г. до н. э. начали чеканить монету, отказавшись от тысячелетней меновой торговли. Лидии удалось навязать свою власть весьма процветающим городам Ионии, образовавшим Ионический союз: Эфесу, Смирне, Колофону, Приене, Фокее, Милету и шести другим, как раз в эпоху, когда эти города начали широкую колониальную экспансию. Их мореходы, особенно милетские, бороздили Средиземное море и — что больше интересует нас в связи с нашим сюжетом — Чёрное, именовавшееся тогда Эвксинским Понтом, основывая на его северных или южных побережьях многочисленные фактории и даже города. Встреча этих морских бродяг с такими сухопутными бродягами, как иранские кочевники, в первом тысячелетии до нашей эры представляла собой удивительное, восхитительное и поучительное зрелище. Мы к ней ещё вернёмся.

КИММЕРИЙСКИЕ ВТОРЖЕНИЯ

Вторжения киммерийцев, как несколько позже и вторжения скифов, если смотреть на них в глобальной перспективе, представляли собой не более чем продолжение иранских вторжений, происходивших уже несколько веков. Киммерийцы были близкими родственниками скифов или, может быть, отдельной скифской группой. Они обитали на Северном Кавказе, несомненно, с очень давних времён, если Бородинский и Щетковский клады (ок. 1300-1100 до н. э.), найденные между низовьями Дуная и Днепра, бронзовое литье из Николаева на Буге (ок. 1100 до н. э.), курганы в Пятигорске на Тереке (ок. 1200 до н. э.) и в Покровске между Самарой и Саратовом, клад из Подгорцев к югу от Киева (ок. 800 г. до н. э.) действительно принадлежали им. На Ближний Восток они могли проникать по разным причинам. Не исключено, что некоторые из них служили наёмниками в ассирийской, урартской и других армиях: всем этим армиям крайне не хватало коней, которые у киммерийцев имелись в изобилии. Многие мелкие иранские княжества Загроса поставляли конницу и колесницы в Ниневию до самых последних дней этого города, а кочевники останутся профессиональными наёмниками вплоть до нашего средневековья — они обнаружатся и в мусульманском мире под названиями мамлюки или гулямы.

Что бы ни происходило раньше, оказывается, в эту эпоху скифы напали на киммерийцев, и те бежали от них. Если некоторые киммерийцы обосновались в Венгрии, другие между 750 и 700 гг. до н. э. пересекли Кавказ. Они попали в страну, которая не была им чужой, ведь иранцы с северо-западной части нагорья, мидийцы, приходились им довольно близкими родственниками и стали, видимо, союзниками. Они говорили почти на одном и том же языке, у них были общие религиозные верования и пантеон, самый архаичный из всех, что мы находим у иранцев, — пантеон, в котором, возможно, уже выделилась великая триада, состоявшая из Зервана и его сыновей: Ахурамазды, бога добра, и Ахримана, бога зла, если это она изображена на серебряной пластине VIII—VII вв. до н. э., хранящейся в музее Цинциннати. Вместе с мидийцами или сами ок. 722-714 до н. э. они напали на Урарту и победили его царя Русу I, о чём ассирийские шпионы поспешили донести своему царю. Осмелев от успехов, киммерийцы сочли, что смогут справиться и с Ассирией. Они вторглись в неё в 679 г. до н. э., и Асархаддон (680-669 до н. э.) гордо сообщает об их поражении. Может быть, они переоценили свои силы? В первую очередь они стали жертвами собственной разобщённости, ведь в том же 679 г. до н. э. ассирийцы в своих анналах упоминают киммерийцев, находящихся у них на службе. Барьер, возведённый перед ними Ассирией, вынудил их направить стопы в другие места. Очень вероятно, что часть киммерийцев направилась на юг в Загрос и поселилась в его долинах. Они вошли в историю под названием «луры», а их земля — как Луристан. Другая группа двинулась на запад в сопровождении вчерашнего врага Русы II (680-645 до н. э.), ставшего (с 676 г. до н. э.) другом или помощником, проникла в Анатолию, атаковала и сразу же разбила царя Фригии Мидаса (738-676? до н. э.), вероятно, не того, который «Мидас с ослиными ушами», и царь в отчаянии покончил с собой. После этого она скиталась по полуострову, более или менее активно разоряя его, но не нападая на греческие города, пока не наткнулась на Лидию. Гигес, хоть и призвал на помощь Ниневию, был побеждён и убит — спорный вопрос, когда это произошло, но мы уверены, что в 644 г. до н. э.

Геродот рассказывает, что киммерийцы пересекли Кавказ, спасаясь от скифов, которые их преследовали. Мы полагаем, что, скорей, скифы устремились в брешь, которую пробили киммерийцы, и лишь позже вступили с ними в конфликт в Малой Азии и победили (ок. 638 до н. э.?). В конечном счёте преемник Гигеса Алиатт (ок. 610-561 до н. э.) в начале VI в. до н. э. изгнал или уничтожил киммерийцев. Невозможно точно сказать, остались ли от них какие-то группы или всё-таки те, кого ещё называли киммерийцами, были скорей лурами. Их имя ещё вызывало трепет, если это их имел в виду Иеремия, говоря о «первом годе Навуходоносора» (Иер. 25:1), то есть о 605 годе до н. э., когда упоминал Зимврию, больше нигде не упомянутую: возможно, это «гимри» — так клинописью писалось название киммерийского народа. Единственная память о них в ономастике — название Крыма, земли, где они жили долго. Но луры, если и были их частью, оставили более богатое наследие.

Искусство Луристана постепенно приобрело известность с 1928 г. благодаря находкам в мегалитических захоронениях и в некоторых святилищах Загроса южней города Керманшаха, и это явно искусство кочевых всадников. Его представляют тысячи бронзовых и железных изделий, одновременно очень символических и отмеченных глубоким религиозным чувством. Символы — это вездесущие изображения животных, а религиозность отражают фигурки молящихся мужчин с руками, поднятыми или выставленными вперёд, как бы делая приношение, и фигурки женщин, простирающих руки с демонстративным отчаянием, несомненно плакальщиц, которые, должно быть, участвовали в обрядах древней религии иранцев и на которых ополчился маздеизм. По этой продукции, как и по отсутствию следов каких-либо жилищ, видно, что она предназначалась в основном для погребальных целей, то есть особое внимание уделялось загробному миру — что в дальнейшем будет характерно как для скифского искусства, так и для маздеистской религии и, похоже, было очень свойственно ранним иранцам.

СКИФСКИЕ ВТОРЖЕНИЯ

История скифов на Ближнем Востоке ещё более запутана, чем история киммерийцев. Слово «скифы» использовалось в самом общем смысле для обозначения всех кочевых степных народов от Дуная или Дона до Дальнего Востока, хотя могли применяться и другие этнические термины, столь же неконкретные. В строго научном смысле оно относится только к жителям земель между Дунаем и Доном, к народам, которых греки называли «скитос», ассирийцы — «ашкузаи» или «ишканы», а евреи — «ашкенази». Последняя форма особенно интересна, потому что ей удалось выжить и потому что она показывает, что память о скифах сохранили даже в регионах, где скифы пробыли недолго. Известно, что слово «ашкенази», которым евреи раньше называли Германию, потом стало применяться к некоторым из самих евреев — к тем, кто живёт в Восточной Европе, в противоположность сефардам, испанским евреям, название которых происходит от названия города Сарды. Когда скифы пришли в Европу? Возможно, в XII в. до н. э., возможно, только в VIII в. до н. э. Они известны с древних времён, поскольку упоминаются в «Одиссее», где по их стране блуждают аргонавты, и в Книге Бытия, которая делает их детьми Гомера, предка-эпонима киммерийцев, который в свою очередь приходится сыном Иафету, как и предок мидийцев (Быт. 10:3). К востоку по соседству с ними, между Доном и Волгой, жили савроматы, очень близкие к ним и с течением веков ещё более сближавшиеся под их влиянием (несмотря на сходство названий, их не следует путать с сарматами, которые появятся только в III в. до н. э.), которые представляли собой не более чем авангард массы ираноязычных кочевников, обитавшей до самых китайских границ. Для наименования этих кочевников появилось много названий: будины из Саратовской области, меланхлены из верховий Донца, агрипеи с юга Урала или с Алтая, массагеты («рыбаки») из Согдианы и ещё много других: аримаспы («друзья лошадей») с Иртыша, исседоны, алазоны и прочие каллипиды... Что касается саков, они бродили между Доном и Волгой, и у персов этим словом называли всех степных кочевников, как у греков — скифами. Очень далеко на востоке жили юэчжи, несомненно, поселившиеся к тому времени в Джунгарии, в Ганьсу, на юге Алтая и, возможно, даже в Монголии; позже они заставят говорить о себе больше.

Преследовали ли скифы киммерийцев или нет, они вслед за последними в VII в. до н. э. пришли на Ближний Восток, конечно, через кавказские перевалы и, вероятно, также по восточному побережью Каспийского моря, может быть, попутно совершив несколько набегов на Бактрию. В 670-х гг. до н. э. они уже поселились в царстве Манна, к югу от озера Урмия, где оказались соседями мидийцев, говоривших на том же языке и уже живших там.

Несмотря на всё, что сближало оба народа и объединяло их против местных царств — возможной добычи или агрессоров, между ними не обходилось и без конфликтов: скифы были беспокойны, непостоянны, считали нужным пробивать себе пути, грабить ради выживания, находить новые места и могли это делать только в ущерб другим. Как приспособленцы они порой забывали о расовом братстве, об общих интересах и присоединялись к сильнейшему, в данном случае — к ассирийцам, которым они, как уже упоминалось, иногда оказывали услуги, которые пытались примириться с ними и даже подкупить их, с тех пор как время, когда скифский вождь Ишпакай напал на ассирийцев (ок. 678 до н. э.) и не добился успеха, прошло. Неудача этого набега заставила Партатуа, сына Ишпакая, сохранять мир с ассирийцами и даже служить им, чего бы это ему ни стоило. Возможно, скифы спасли Ассирию, напав с тыла на мидийцев как раз в момент, когда те, казалось, уже побеждали (653 до н. э.). Однако в повседневной жизни они должны были терпеть мидийцев, как и мидийцы — их, потому что царство Манна скифы сделали плацдармом для набегов на Плодородный полумесяц, на Сирию до самых границ Египта, на Анатолию, где, как мы видели, они истребили киммерийцев. Геродот уверяет, что они господствовали на Ближнем Востоке двадцать восемь лет — срок, который некоторые историки считают слишком долгим. Наконец мидийцы сочли их присутствие слишком тягостным и решили от них избавиться. Они пригласили скифского царя Мадия, сына Партатуа, и его вельмож на праздник и убили их — по крайней мере, такова версия Геродота. Примем её! Пиры на Востоке всегда подозрительны. Они ещё часто будут зловещими, как пиры Ксеркса, о которых рассказывают тот же Геродот или Книга Есфирь, как пир Валтасара или, гораздо позже, пир Ирода и Иродиады. Допустим, что эта резня случилась в 625 г. до н. э. Возможно, во всяком случае, около 627 г. до н. э. скифы ещё были могущественными, коль скоро Иеремия призывает их на помощь против Вавилона наряду с урартами, маннеями и мидийцами (Иер. 51:27).

После этого побоища скифы отхлынули на Северный Кавказ, в причерноморские степи, хотя некоторые, несомненно, остались (это произошло в последней четверти VII в. до н. э. или в самом начале VI в. до н. э.). Они увезли с собой не только трофеи, как видно по находкам в Келермесском кургане (первая половина VI в. до н. э.), но и целую культуру, которая сыграет решающую роль в создании их великой художественной школы.

Не факт, что захоронение в Хасанлу, городе, который, похоже, был столицей царства Манна и где обнаружили мощную городскую стену и дворец с роскошным портиком, видимо, прообраз дворца Ахеменидов, — именно скифское, а не маннейское. Это было первое захоронение в Иране, где нашли останки лошадей, принесённых в жертву, отчего его можно счесть скифским, но это значило бы, что в VIII в. до н. э. и даже в IX в. до н. э., когда погребли этого покойника, в Северо-Западном Иране уже присутствовали скифы. Однако это можно допустить, поскольку не исключено, что скифы, как и киммерийцы, служили в оседлых государствах наёмниками. Зато бесспорно скифским является клад конца VII в. до н. э. из Зивийе, найденный в большом бронзовом сосуде в 1947 г. к югу от озера Урмия. То, что лошади были принесены, в жертву, не доказано, но это можно предположить, судя по тому, что под голову покойнику были положены удила. Наряду с тем, что станет обычными находками в скифских мавзолеях VI в. до н. э.: пекторалями, ножнами, панцирями, чашами, — здесь найдены бесспорно женские украшения, а именно четыре золотых булавки, двадцать одна серебряная и пятнадцать бронзовых, и это наводит на мысль, что вместе с мужьями хоронили жён. Стиль изделий, представляющий собой смесь ассирийских, иранских, анатолийских и прежде всего урартских традиций, — очень религиозный. То есть присутствуют фигурки богинь, двумя руками поддерживающих груди, а в изображениях животных, сделанных в явно скифской манере, заметно противопоставление добра и зла, уже ассоциирующееся с маздеизмом. Особенно интересными кажутся мне две скульптуры. Одна из них — лев с двумя телами и одной головой, первое известное воплощение сюжета, который будет широко распространён даже в нашем западном средневековье. Другая изображает сцену родов — редкий мотив, который тем не менее встретится в XIII в. как в арабской живописи Багдадской школы, так и в сельджукской деревянной скульптуре. Родство между ними почти несомненно, но можно задаться вопросом, каким загадочным путём оно возникло. Тот же вопрос относится к вотивным щитам, какие якобы подвешивали в святилищах прежде всего в Луристане, но также в Урарту. Ассирийцы писали, что во время разграбления храма в Мусасире близ Урмии в 714 г. до н. э. они захватили шесть таких золотых щитов и двенадцать серебряных. Это интересная информация, поскольку позволяет связать урартскую цивилизацию с цивилизацией степных кочевников, вешавших щиты у входа в шатёр, и с цивилизацией сельджуков, помещавших на том же месте большие диски, высеченные из камня, которые я всегда считал характерными для сельджуков.

МИДИЙЦЫ

Киммерийцы и скифы только прошли по ближневосточным землям высокоразвитых цивилизаций и, пусть даже оставили о себе память, но ничего там не возвели. Будущее принадлежало древним обитателям этих земель: персам и мидийцам. Оба этих народа, находившиеся в близком родстве, создание своих монархий приписывали более или менее мифическим персонажам, персы — Теиспу (678-640? до н. э.), мидийцы — Дейоку (722-675? до н. э.), и это показывает, что рождение монархий приходится на рубеж семисотого года до нашей эры. Однако вторые опередили первых, проторили им дорогу и заложили основы государства, которое станет первой великой империей в истории, одной из самых могущественных и самых значимых.

Геродот, родившийся около 485 г. до н. э. и умерший около 406 г. до н. э., пересказывает историю мидийцев очень подробно, но ему не стоит слепо доверять. Не то чтобы следовало подвергать сомнению его добросовестность и серьёзный подход. Его сведения почти всегда солидны и достоверны, но он писал лет через двести пятьдесят после самых ранних событий, о которых повествует, и лет через сто после позднейших, то есть смерти Астиага (550 до н. э.), и излагал скорей то, что сочли нужным сообщить и обнародовать иранцы, чем то, что происходило на самом деле. Век или два — это для человеческой памяти много и даёт возможность для появления мифов и эпопей. Согласно Геродоту, мидийцы, прежде разрозненные и разделённые на шесть племён, были объединены человеком, которого мы только что упомянули, Дейоком (Дайакку), который царствовал пятьдесят три года, с 721 по 675 г. до н. э. Ему наследовал Фраорт (Фравартиш), которого отождествляют или отождествляли с Каштарити, правил двадцать два года, с 675 по 653 г. до н. э. (дата смерти подтверждена ассирийцами), и был убит во время конфликта с ассирийцами и скифами. Тогда последние якобы и установили свою власть на двадцать восемь лет. Позже или в то же время сорок лет царствовал Киаксар, либо после падения власти скифов, с 625 по 585 г. до н. э., либо он пришёл к власти раньше, при их владычестве, то есть в период с 653 по 625 г. до н. э. Наконец, на трон взошёл Астиаг и якобы удерживал его тридцать пять лет, с 585 по 550 г. до н. э. Впрочем, похоже, в эту красивую генеалогию не вписываются многие известные или упомянутые в других местах события. Даже отождествление царя, которого Геродот называет Фраортом, и Каштарити (Хшатриты) других источников «нельзя производить с полной уверенностью» (Labat, 1961).

Возведение Дейока в ранг великого предка позволило приписать ему определённую роль. Вершины власти не может достичь безликий персонаж, даже если его позже наделили добродетелями, каких он не имел, даже если его имя вошло в легенду. Следует принять, что Дейок был побеждён Саргоном II (722-705 до н. э.) и выслан в Сирию и что основы своего будущего величия он заложил под ассирийским владычеством. Можно признать талант, позволивший ему превозмочь бедствия, можно допустить, что это он был инициатором объединения мидийских племён, а также, с оговорками, что это он основал Экбатаны (Хамадан), тогда называемые Хангматам, «место собрания», город, расположенный на удивление удачно, на высоте 1800 м над уровнем моря, на главном пути с нагорья в Месопотамию, впоследствии сумевший остановить вторжения или набеги, какие ассирийцы с 782-772 гг. до н. э. устраивали из чистого экспансионизма, и не позволить им перерезать торговый путь, ведущий на Дальний Восток. Но не следует приписывать ему всего, что сделали скорей его преемники, и не стоит забывать, что ассирийские анналы упоминают его не как царя, а как «наместника Мидии». Объединение мидийцев и, несомненно, в то же время других иранских народов нагорья, в том числе персов, осуществлённое отчасти силой, отчасти благодаря тому, что все хотели защититься от могучих соседей из Месопотамии, произошло позже, в царствование Каштарити (Фраорта?), даже при Киаксаре, — возможно, во время всеобщего восстания против Ассирии, разразившегося в 673 г. до н. э., или ещё позже, в период с 653 по 633 г. до н. э. Кстати, отметим, что это объединение не помешало племенам и городам сохранить некоторую самостоятельность, ведь ещё в последние годы этого века Иеремия писал: «Созовите на него [Вавилон] царства Араратские, Минийские и Аскеназские [...]. Вооружите против него народы, царей Мидии, областеначальников её и всех градоправителей её, и всю землю, подвластную ей» (Иер. 51:27-28).

Исключительно для борьбы с сильными державами иранцы и объединились в некое подобие конфедерации, похожей на те, какие будут так часто встречаться у кочевников и позже станут зачатками степных империй. Впрочем, к ней примкнули далеко не все, коль скоро в том же году, когда произошло восстание против Ниневии, один текст из Нимруда сообщает, что Асархаддон предложил союз мидийскому вождю Раматее. Что касается скифов, далёких от мысли поддержать повстанцев, как мы уже говорили и скажем ещё, то они встали на сторону Ассирии и спасли её (на время), когда явились ей на помощь и помогли победить мидийцев (653 г. до н. э.).

Заслугой Каштарити в основном считается, что он понял: орды неспособны победить большую оседлую страну, имеющую земледелие и города; надо создать регулярную армию из пехотинцев и инженерных войск, организованную по образцу армий больших монархий, и найти для этого средства. Это не помешало некоторым комментаторам задаться вопросом, был ли Хшатрита ассирийских источников (Фраорт, Фравартиш) героем этого восстания или только одним из беспокойных и честолюбивых местных вождей, каких во времена Асархаддона было много. Как не помешало и мидийцам испытать серьёзные неудачи в неравной и, казалось, безнадёжной борьбе, прежде всего поражение в 653 г. до н. э., о котором упоминают ассирийские тексты и при котором Фраорт якобы и погиб.

Восстание иранцев было только одним из многих возмущений, постоянно сотрясавших Ассирию, вассалы которой не переносили диктатуры. Такие восстания вспыхивали с давних времён, едва ли не непрерывно, но во второй половине VII в. до н. э. они выглядят более многочисленными и лучше организованными. Может быть, только потому, что мы выходим из тумана, что документы становятся ясней, датировки — наконец-то надёжными, а может, потому, что события делаются всё важней и драматичнее. В ту эпоху Иеремия пророчествовал: «Вот, идёт народ от севера, и народ великий, и многие цари поднимаются от краёв земли; держат в руках лук и копье [...]; несутся на конях» (Иер. 50:41-42).

ОСНОВАНИЕ МИДИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Восстание, ставшее решающим, началось в Вавилоне, который, гордясь прошлым, никогда не признавал своего подчинённого положения и часто бывал за это наказан. Сможет ли он восторжествовать на этот раз? Город искал союзников. Они не могли не найтись. Мидийцы некоторое время колебались, выбирая, к какому лагерю примкнуть, поскольку знали, что воевать в Месопотамии опасно, но потом решились. Они поддержали восстание, и их силы оказались настолько значительными, что их хватило для победы. В 616 г. до н. э. они помолвили Амитис, маленькую дочь своего царя, с Навуходоносором, наследным принцем Вавилона, и этим брачным альянсом был скреплён военный союз, как часто бывало в истории. Немедленно началось наступление, которое на сей раз оказалось успешным. В 615 г. до н. э. враги ассирийцев заняли Аррапху (Киркук), в 614 г. до н. э. — Ашшур, в 612 г. до н. э. — Ниневию. Вавилоняне и мидийцы разрушили её так основательно, что потом двадцать пять веков никто не знал, где она находилась. Через два года были окончательно разгромлены последние ассирийцы, а их царь покончил с собой, бросившись в огонь. Великая страница закрылась. Библейские пророки могли быть довольны. Их проклятия исполнились. Разве не повторяли они в той или иной форме: «Горе городу кровей! Весь он полон обмана и убийства [...]. ...и покажу народам наготу твою и царствам срамоту твою» (Наум. 3:1, 5). Но евреи от этого ничего не выиграют. Вавилон станет для них роковым, тогда как Ассирия довольствовалась только их подчинением.

Открылась другая страница. Началась великая эпоха для древнего города Месопотамии и для так называемой халдейской династии, к которой принадлежал Навуходоносор (604-562 до н. э.). Для славы Вавилона она сделает больше, чем прежние тысячелетия. Она будет краткой, но озарит древнюю цивилизацию Двуречья, уже имевшую столь богатую историю, последней вспышкой. Разве не на закате солнце сияет самым красивым светом?

Победители разделили владения побеждённых. Вся долина Тигра и Евфрата досталась Навуходоносору, северные и западные области — Киаксару: мидийцы стали властителями Элама, Армении — бывшего Урарту, которая с 612 по 549 г. до н. э. будет сатрапией, Восточной Анатолии и, несомненно, уже всего Ирана, который они к тому времени завоевали или вскоре окончательно завоюют; племя магов с давних пор непрерывно поддерживало связи с Согдианой, и маздеизм продолжал распространяться. Зато Сирия избежала власти мидийцев. Там сумел по-хозяйски воцариться Навуходоносор. Финикийцы, ведшие успешную средиземноморскую торговлю, нравились ему, но были и царства, не слишком покорные. К ним принадлежала Иудея. Её надо было покарать. Ассириец двинулся на Иерусалим. Страшная осада! «Весь народ его вздыхает, ища хлеба, отдаёт драгоценности свои за пищу, чтобы подкрепить душу. [...] Матерям своим говорят они [дети]: "где хлеб и вино?" умирая, подобно раненым, на улицах городских, изливая души свои в лоно матерей своих. [...] Дети и старцы лежат на земле по улицам [...]. Руки мягкосердых женщин варили детей своих, чтобы они были для них пищею» (Плач. 1:11; 2:12, 21; 4:10). Это был абсолютный ужас, которого лучше было бы не допускать в отношении народа Яхве. Навуходоносор взял город в 597 г. до н. э. и выслал его элиту, царя, великого пророка Захарию. Иеремия предпочёл бежать и укрылся в Египте. Потом, поскольку назначенный наместник совершил измену, вавилонянин вернулся. В 587 г. он снова вступил в святой город, разрушил его, снёс Храм, совершил новые высылки. Это был ещё один великий исторический момент, столь же важный, как и падение Ниневии. История Израиля кончилась. Началась история евреев.

Евреи в изгнании будут плакать, сочиняя великолепные песни: «Если я забуду тебя, Иерусалим...». Мы до сих пор выражаем горе словами, которые нашли они: «De profundis clamavi ad te, Domine...» [Из глубины взываю к тебе, Господи (лат.)] Стенать будут они не все. Среди них найдутся те, кто сможет извлечь выгоду из бедствия, сумеет раскрыть свои таланты, найти себе место в чужой земле. Позже мы увидим их на высоких постах в Вавилонском царстве, а потом в Персидском царстве. Очевидно, Месопотамия начала оказывать влияние на евреев ещё до высылки. Евреи были с ней связаны издавна, подчинялись ей, и ассирийская цивилизация была слишком мощной, чтобы не наложить на них отпечаток. Но жизнь изгнанников рядом с месопотамцами усилила культурное давление последних на евреев, и тогда же возникло давление со стороны Ирана. В библейских текстах, написанных после изгнания, можно усмотреть нечто большее, чем эволюцию мысли.

Мидийцы, поселившиеся в Анатолии, были соседями и, следовательно, врагами Лидийского царства, «великого царства», как его позже определит дельфийский оракул. После набега киммерийцев и смерти Гигеса это царство было восстановлено и вновь обрело могущество и богатство при преемниках этого царя — Ардисе, Садиатте и Алиатте (ок. 610-561 до н. э.). Против Лидии мидийцы были бессильны. Война продлилась семь лет. 28 мая 585 г. до н. э. ей положило конец солнечное затмение, которое якобы напугало обоих противников, хотя было предсказано Фалесом Милетским. Возможно, это был удачный предлог! Был заключён мир. Поговаривали о посредничестве Вавилона. Граница была зафиксирована по реке Галис, ныне Кызыл-Ирмак. Через недолгое время умер Киаксар. Ему наследовал Астиаг и, говорят, долго и мирно царствовал (585-550 до н. э.). Его царство было огромно. Таких ещё никогда не было. Возможности сделать его больше или богаче явно не существовало. В ту эпоху слова «невозможный» для иранцев не существовало.

С мидийцами были тесно связаны персы, как, несомненно, и другие иранцы, — настолько тесно, что греки легко путали мидийцев с персами. «Персидские» войны они будут называть «мидийскими». Как ни странно для такого большого народа, для такого большого царства, но свидетельств культурной, художественной, религиозной деятельности мидийцев очень мало. Конечно, Хамадан не был раскопан, но это не объясняет всего. Существовали и другие города — их названия известны. На одном ассирийском рельефе VIII в. до н. э. изображён город Кишессу, окружённый несколькими рядами стен и ощетинившийся башнями. Сохранилось всего несколько скальных гробниц, не очень красивых, но важных для истории искусства, потому что они стали прообразами ахеменидских гробниц. Они имеют вход, одну-две погребальных камеры, расположенные одна над другой или в ряд и в последнем случае разделённые колоннами, ямы на одно, два или три захоронения, иногда — ниши для приношений. Две таких гробницы есть в Сакавенде, Луристан: утверждают, что там похоронены члены семьи Дейока, и в одной из них есть изображение знатного человека, стоящего перед маленьким алтарём огня, пиреем (VII—VI вв. до н. э.). Дверь в так называемую гробницу Фархада и Ширин между Хамаданом и Керманшахом увенчана солнечным диском. В Кызкапане, в гробнице, приписываемой Дейоку, можно видеть изображение двух людей, одного высокого, другого очень маленького, стоящих перед пиреем и тремя дисками, которые, возможно, символизируют Ахурамазду, Митру и Ардвисуру Анахиту. Ещё на нескольких рельефах представлен царь, молящийся перед алтарём огня и вооружённый луком, в то время символом царской власти; позже лук в качестве такового перенял ислам. В Дуккан-и-Дауде, в нижней части утёса, изображён человек, который держит в руке барсом, пучок связанных прутьев, в то время символизировавший растительную природу жертвоприношений-подношений, какие знали ещё в киммерийском Луристане и какие при Ахеменидах станут привилегией жрецов. Иногда встречаются и скифские традиции, как в Кызкапане, где фальш-потолок, вырубленный в скале, имитирует покрытие мавзолеев кочевников, но скифской эта гробница быть не может, потому что там есть изображения царя с луком и пирея, а также трёх солнечных дисков, упомянутые выше.

Мидийское искусство, возможно, следует искать очень далеко от Мидии, в Центральной Азии, на правом берегу Окса, где нашли клад, зарытый в IV в. до н. э. (спрятанный от Александра?), — должно быть, сокровищницу крупного центра паломничества, святилища Ардвисуры Анахиты, возможно, из Бактр. К этому святилищу приходили издалека, как богатые, так и бедные, потому что с роскошными изделиями, браслетами, торквесами, оружием, статуэтками, пластинами из драгоценного металла там соседствуют изделия очень скромные. Его посещали самое позднее с VII в. до н. э., судя по количеству найденных там предметов, которые теперь хранятся в Британском музее. В этом собрании царит удивительная эклектика. Некоторые из предметов, в которых можно видеть вотивные приношения, явно имеют сирийское происхождение. В древнейших изделиях обнаруживается влияние Урарту и Луристана, некоторые фигурки носят мидийские тиары, всадники одеты в мидийские костюмы, сидят по-мидийски на конях с мидийской сбруей, в руках у некоторых персонажей — барсом, длинное копье или чаша. Украшения и ручки сосудов изготовлены в очень характерном зверином стиле, бесспорно, свойственном искусству степей, тогда как статуэтки дарителей и дарительниц имеют лица, выполненные чрезвычайно реалистично, с выраженными этническими чертами, но тела их сделаны грубо и условно, безо всякого реализма. Примечательное изделие, в котором чувствуется определённая архаизация, — изображение конных царей, охотящихся с копьями и луками на львов, в котором удивительно сочетаются элементы мидийского, скифского, ассирийского, урартского и уже даже греческого искусства. Эта поразительная смесь стилей придаёт Амударьинскому кладу особое очарование: ведь пусть даже из неё не следует, что побережья этой реки в VII в. до н. э. находились под мидийским владычеством, всё равно можно сделать выводы о влиянии мидийцев на эту местность, о чрезвычайно активном смешении народов и о существовании связей между Средиземноморьем и Восточной Анатолией с одной стороны и Бактрией с другой.

Астиаг выдал дочь Мандану за одного из своих крупных вассалов, царя Парсумаша и Аншана, перса по имени Камбис. Этот брачный союз придал особый блеск людям, которые уже занимали в Мидийском царстве завидное положение, жили здесь так же давно, как и мидийцы, и не считали себя пустым местом, коль скоро уже один из предшественников Камбиса, Ариарамна (ок. 640-560? до н. э.), провозглашал на табличке, написанной на древнеперсидском языке и найденной в Хамадане: «Эту страну Персию, которой я владею, наделённую красивыми конями и добрыми людьми, дал мне Великий Бог Ахурамазда. Я царь этой страны» — по всей видимости, царь милостью Бога, какими в ту эпоху были все иранские цари. А разве другой перс, его сын Аршама, не называл себя «Великим Царём, царём царей, царём Парсуа»?

В 550 г. до н. э. сын Камбиса и Манданы Кир сверг Астиага и привёл к власти свой род, род Ахеменидов. Мидийская держава просуществовала самое меньшее полтора века, Мидийская империя — с 612 по 550 г. до н. э., немногим более полувека. Это мало. Но она продолжит своё существование в лице Персидского царства.

 

Глава III. СКИФЫ

Скифам, вернувшимся на равнины Причерноморья после долгого набега на Иранское нагорье, в Анатолию и Сирию, понадобилось много времени, чтобы подчинить племена сородичей, не покидавших эти равнины, и добиться гегемонии, зато они довольно быстро сумели найти здесь своё место и обозначить своё присутствие. Они вернулись к обычному образу жизни, и если им, несомненно, приходилось сталкиваться с соперниками или с соседями-кочевниками, больших завоевательных походов они почти не устраивали. В истории было лишь две больших скифских войны — одна оборонительная, против персидской армии Дария, вторгнувшейся на земли скифов в конце VI в. до н. э., а другая наступательная, в IV в. до н. э., когда политический и экономический подъём побудил скифов напасть на Филиппа II Македонского, отца Александра Великого (в 339 г. до н. э.). Скифы очень быстро завязали постоянные связи с Грецией или, точней, с факториями и городами на северном побережье Чёрного моря, которые создавали ионийцы. Кувшины для вина (ойнохойи), найденные в крымских захоронениях, датируются VI в. до н. э., и в ту же эпоху Ольвия, милетская колония, основанная в устье Буга, распространяла греческое влияние. В IV-III вв. до н. э. «варвары» уже претерпели существенную эллинизацию, пусть даже некоторые из них враждебно относились ко всё более явному усвоению чужой культуры, и Геродот не без преувеличений подчёркивает эту враждебность (Геродот, IV, 76). Конечно, в Скифии были филэллинская и ксенофобская, «националистическая», партии. Последняя иногда прибегала к насилию в качестве реакции и доходила До убийства выдающихся личностей. Самой знаменитой из их жертв стал Анахарсис, скифский философ, по слухам — друг Солона, якобы побывавший в Афинах около 589 г. до н. э. (Плутарх, «Солон») и причисленный к Семи мудрецам. Его творчество малоизвестно, но Аристотель приписывает ему знаменитую максиму: «Развлекаться для того, чтобы усердствовать в добропорядочных [делах], — по Анахарсису, это считается правильным» («Никомахова этика», X, 6). Анахарсис представлял собой образец эллинизированного скифа; он был олицетворением естественного человека, не испорченного цивилизацией; он воплощал скифский вклад в греческую мысль, и в отношении этого вклада не приходится сомневаться, что он нам недостаточно ясен — возможно, потому, что ещё никто не пытался его выявить. Удивительна эта встреча греческой культуры, какую распространяли морские странники, и культуры народов степей, которую уже можно назвать иранской, хоть она и была в большей мере «степной», носителями которой были странники по сухопутным просторам. Столкнулись два совершенно разных мира, и возник необыкновенный синтез — греко-иранское искусство, предшествовавшее и тому искусству, о котором будут говорить после завоеваний Александра, и греко-буддийскому искусству.

Вернувшись в Северное Причерноморье, скифы не замедлили оказать огромное влияние на тех, кто там оставался, — может быть, потому, что возвратившихся окружили особым почётом, а может быть, потому, что в контакте с Ассирией, Урарту и некоторыми другими они приобрели более высокую культуру по сравнению с сородичами. Не случайно вскоре после их возвращения зародилась великая цивилизация степей, появление которой, конечно, инициировали они. Ещё в VII в. до н. э. скифское искусство было очень стильным, мощным, но холодным, как показывают, в частности, бляшка в форме хищной птицы из Мельгуновского клада, найденного в 1763 г., которая хранится в Эрмитаже, и знаменитая пантера из Келермесского захоронения. Однако надо признать за этим искусством немалое изящество и умение выражать сосредоточенность животного, хорошо заметные по фигурке оленя из кургана у станицы Костромской на Кубани (Эрмитаж), возможно, изделию не столь древнему, как полагают. В VI в. до н. э. всё изменилось. С первых десятилетий этого века выявилось настоящее своеобразие скифского искусства; оно получило развитие в последующие десятилетия и в V в. до н. э., достигло апогея в IV в. до н. э. и внезапно исчезло в III в. до н. э., когда пришли сарматы. В течение ста-двухсот лет скифская культура, конечно, была проникнута месопотамскими, сирийскими, анатолийскими традициями, использовала соответствующий бестиарий и иконографические сюжеты, например, композиции с древом жизни, свойственные ассиро-вавилонскому искусству, как видно по находкам в Келермесе (первая половина VI в. до н. э.), потом эта культура оторвалась от своих источников и утвердила свою оригинальность, несмотря на усиление греческого влияния и ахеменидского Ирана.

ПОРТРЕТЫ

Многие авторы описали скифов, какими их видели, — но интересней, что и сами скифы изобразили себя в многочисленных произведениях искусства. Это были крепкие, коренастые, сильные люди с большими усами и густыми бородами, кроме как, возможно, в молодости, с такими длинными волосами, что те часто падали на плечи либо их связывали в пучки (восхитительные портреты из Куль-Оба в Крыму, IV в. до н. э.). Они носили короткие и узкие рубахи и длинные штаны, кожаные сапожки, едва доходившие до икр, или башмаки, подвязанные кожаными ремнями. Островерхие колпаки закрывали им уши, защищая от ветра, в степи нередко очень сильного.

Они вели простую жизнь и любили изображать себя за обычными делами: мужчин — за беседой (Куль-Оба, Частые Курганы), за отдыхом, сидящими с рукой на бедре (Частые Курганы), лечащими ногу раненому или зуб сородичу, женщин — держащими в руке зеркало (Куль-Оба) и часто — танцующими, то в виде рельефного изображения (Куль-Оба), то в виде силуэтов, вырезанных из металла в качестве бляшек (Большая Близница). Скифы — изрядные любители выпить, не довольствовавшиеся перебродившим молоком, которое станет известно у кочевников позднейших времён под названием «кумыс», но покупавшие вино на Хиосе и Тасосе, а потом и во многих других местах, которые мы определяем по греческим амфорам, найденным in situ: фирменной «этикеткой» служит форма сосудов. Гораздо позже они пытались разводить виноград. Они имели прочную репутацию завзятых пьяниц. Геродот упоминает об одном человеке, перенявшем у скифов привычку напиваться, и сообщает, что в Греции, когда хотели сказать, что намерены упиться до крайности, говорили: «Будем пить по-скифски!»

Как будто ничто не указывает, чтобы они были богаты, хотя иногда они обладали огромными богатствами, — словно бы золото их не интересовало и они приберегали его только для покойников. «Они не умеют делать [денежных] запасов и не знают торговли, кроме обмена товара на товар», — пишет Страбон (VII, 45). Они были по преимуществу кочевниками, и стада давали им почти всё необходимое для жизни: молоко, мясо, шерсть, кожу, кости. Они, конечно, были прекрасными воинами и могли бы наживаться за счёт грабежа, но, как мы уже говорили, нам почти неизвестно, чтобы они совершали опустошительные набеги. Они были прекрасными охотниками, метавшими дротики и стрелявшими из лука как никто — я имею в виду, конечно, «никто за пределами степного мира», ведь не их стрела войдёт в поговорку у потомков, а парфянская, — и охота помогала им разнообразить питание, добывать меха и шкуры, но никогда не обогащала самих охотников. Откуда же возникало их состояние? Несомненно, благодаря золотым копям, благодаря мастерским по обработке металла, но, что бы ни говорили наши классические авторы, — конечно же, и благодаря межконтинентальной торговле, которая шла на их землях и которую они иногда вели сами, продавая продукты животного происхождения и зерно. Конечно, они продавали, но и покупали тоже. Греки создавали фактории на скифских побережьях, только чтобы торговать со скифами. Известно, что последние приобретали у них товары, до которых были падкими: одежду, предметы искусства, оливковое масло, вино. О Танаисе, городе в устье Дона, Страбон (XI, 2, 3) пишет: «Это был общий торговый центр азиатских и европейских кочевников, с одной стороны, и прибывающих на кораблях в озеро [Азовское море] с Боспора [Киммерийского], с другой; первые привозят рабов, кожи и другие предметы, которые можно найти у кочевников, последние доставляют в обмен одежду, вино и все прочие принадлежности культурного обихода».

Они возделывали свои земли или заставляли это делать других. «Скифы не пашут», — говорит Геродот, однако, как и другие авторы, наряду с царскими скифами и скифами-кочевниками упоминает скифов-земледельцев. Их миф о происхождении, где явственно видны индоевропейские верования и индоевропейская социальная организация, выявляет трёхчастное деление общества, и это деление символизируют три предмета или скорей три группы предметов, причём два первых составляют единое целое, которые упали с неба и за которые шёл спор: плуг и ярмо, предназначенные для земледельцев, секира для воинов и чаша для жрецов и царей. Ведь богатые равнины Причерноморья и долины Кубани пригодны для выращивания зерна, злаков, которые пользовались большим спросом в греческих городах — они пользовались таким спросом и скифы их поставляли в таком количестве, что земледелие Пелопоннеса не смогло выдержать конкуренции, из-за чего Спарту и Афины потряс тяжёлый экономический кризис. Там, где скифы не пахали сами, они заставляли работать своих рабов, которых они, по словам Геродота, ослепляли. Земледелие они считали настолько важным занятием, что класс рабов у них понемногу разросся и государство, по крайней мере к IV в. до н. э., стало типично рабовладельческим.

Длительное время они не знали ни городов, — кроме основанных ионийцами, — ни каких-либо укреплений и, несомненно, даже деревень как архитектурных сооружений. Однако позже, когда сарматы изгнали их с Кубани и отбросили к Днепру, они стали строить поселения. Это были пункты сбора войск, более или менее укреплённые, более или менее отстроенные, зачатки городов, причём некоторые существовали ещё в V в. до н. э., как Елизаветовское городище, занимавшее 55 гектаров. Неаполь в Крыму близ Симферополя, окружённый мощной каменной стеной, вырос не ранее III в. до н. э.

Скифы жили в шатрах. Возможно, некоторые и обитали в кибитках, как говорит Геродот, хотя повозки использовались прежде всего для сезонных миграций и даже для торговли, потому что верблюды из Центральной Азии были более чем редкостью. Есть несколько описаний таких гужевых экипажей от древности до наших дней. В захоронениях найдены их уменьшенные терракотовые модели. Они поставлены на шесть колёс, а платформа с крытым верхом разделена на два-три отделения. В Елизаветинской, на Дону, раскопали остатки повозки со следами росписи и с колёсами, имеющими по двенадцать спиц и диаметр 0,75 м. Совершенно целая повозка, очень хорошо сохранившаяся, из Пазырыка на Алтае, то есть из местонахождения, принадлежавшего не скифам как таковым, а другим иранским кочевникам, несомненно, юэчжам, имеет совсем другие размеры. Её четыре колёса с большим количеством спиц имеют диаметр 2,15 м. Высота повозки — 5,3 м, а ширина — 3,35 м.

АМАЗОНКИ

Женщины занимали высокое положение и пользовались большой свободой, но, хоть иногда говорят, что они были во всём равны мужчинам и даже верховодили ними — память о былом матриархате или пережиток? — на самом деле они всё-таки подчинялись мужчинам. Образ жизни обоих полов ничем, во всяком-случае в первые времена, не различался, хотя порой подчёркивают специфику женских работ, так что в этом вопросе существуют заметные противоречия. Женщина ездила верхом, охотилась, воевала. Она могла командовать армиями. Она несомненно могла быть всемогущей повелительницей. Кое-где упоминаются имена некоторых из этих владычиц. Одна из них, Лисиппа, о которой, впрочем, говорят, что она была амазонкой, прославилась любовью, какую внушила своему сыну Танаису: он тщетно пытался противиться этой любви и был вынужден броситься в реку, которая с тех пор получила его имя (ныне Дон). Некоторые исследователи усматривают в этом мифе реакцию либо на ритуальное кровосмешение, которое было принято ещё у древних иранцев и которое маздеизм лишь унаследовал, либо на сам маздеизм, если этот обряд ввёл он.

Существует несколько отдельных женских захоронений, ничем не уступающих мужским, таких, как Павловский курган, сохранившийся до наших дней нетронутым, что бывает редко, — курган IV в. до н. э. высотой 16 м. В Большой Близнице есть самое меньшее три женских погребения, одно из которых явственно свидетельствует о связях покойной с элевсинскими мистериями, опять-таки напоминая нам о Греции.

Такие женщины-воительницы, женщины-убийцы казались грекам худшим из возможных отклонений от нормы, чем-то противоестественным, и они сочинили об этих женщинах миф, которому предстояло пережить века, — миф об амазонках. Он приобретёт огромную известность. На рельефе из Британского музея, изваянном около 350 г. до н. э. и происходящем из мавзолея в Галикарнасе, одного из чудес света, изображена битва греков с амазонками — это одно из многих изображений, — которая позже стала излюбленным сюжетом европейских художников: свидетельством этого, опять-таки одним из многих, служит знаменитая картина Рубенса, хранящаяся в Мюнхене.

Конечно, племени амазонок не существовало, и поэтому античные авторы никогда не знали, где их поселить, помещая место их обитания за пределами известного мира, но недалеко, и имели возможность рассказывать на эту тему красивые истории. Последние встречаются в нескольких вариантах, но основной сюжет хорошо изложен Гиппократом (460-ок. 377 до н. э.): «В Европе, — пишет он, — есть скифский народ, живущий вокруг озера Меотиды [Азовского моря] и отличающийся от других народов. [...] Их женщины ездят верхом, стреляют из луков и мечут дротики, сидя на конях, и сражаются с врагами, пока они в девушках; а замуж они не выходят, пока не убьют трёх неприятелей [...]. Та, которая выйдет замуж, перестаёт ездить верхом, пока не явится необходимость поголовно выступать в поход. У них нет правой груди, ибо ещё в раннем детстве матери их, раскалив приготовленный с этой целью медный инструмент, прикладывают его к правой груди и выжигают, так что она теряет способность расти, и вся сила и изобилие соков переходят в правое плечо и руку» («О воздухе, водах и местностях». 18). Другие авторы уточняют, что амазонки общались с мужчинами лишь затем, чтобы зачать ребёнка, и убивали детей мужского пола, оставляя в живых только девочек. Геродот рассказывает, что скифы однажды предложили амазонкам жить с ними, и те ответили: «Мы не можем жить с вашими женщинами. Ведь обычаи у нас не такие, как у них [...], к женской работе мы не привыкли. Ваши же женщины [...] выполняют женскую работу, оставаясь в своих кибитках [...]. Поэтому-то мы не сможем с ними поладить» (IV, 114). Очевидное противоречие с тем, что говорится о скифской женщине в других местах!

НРАВЫ И ОБЫЧАИ

Геродот перечисляет двадцать особенностей жизни скифов, иногда не понимая их; эти особенности могут показаться странными, но их можно объяснить, изучив другие кочевые цивилизации, после чего они становятся приемлемыми. Некоторые нравы описаны в мифологической форме. В одном из таких мифов (IV, 10) отражена традиция, сохранявшаяся долгое время, которая требовала, чтобы старшие дети уходили далеко, а в отчем доме оставался самый младший сын, часто называемый «хранителем очага» или «князем огня». Есть жизнеописания, где в качестве исключительного представлен некий факт, который на самом деле был или позже стал обычным. В описании жизни некоего Скила, например, особо подчёркивается, что он женился на жене отца, носившей имя Опия (IV, 78), хотя вдовы по традиции выходили замуж за пасынков или деверей.

Характерным для степных кочевников было умерщвление животных без пролития крови — то, что содержит душу, не должно было разливаться по земле, — и поэтому убивали, как говорит Геродот, путём удушения (IV, 72); встречаются и утверждения, что для этого применялись побивание камнями или сдавливание аорты. Клятва, в силу которой два человека становились «братьями по крови», тоже описана в двух формах: либо каждый делал надрез на руке и прижимал его к соответствующему надрезу на руке партнера, либо, как сказано у Геродота (IV, 70), каждый отпивал немного крови другого, смешанной с вином или без вина. Я никогда не встречал сведений об обычае скифов скальпировать врагов, хорошо известного у американских индейцев, но наличие такого обычая видно по одному скелету из II Пазырыкского кургана, на черепе которого сохранилась длинная насечка от уха до уха и на него надет парик взамен настоящих волос, взятых убийцей. Отрезание головы побеждённого для сохранения её при себе было уже классикой. На чаше из Курджипского кургана IV—III в. до н. э. изображён скифский воин, несущий голову врага; этот обычай отмечен также у тугю в VIII в. и у монголов в XIII в. Ещё чаще, как говорит тот же Геродот, отпиливали свод черепа, золотили и делали чашей для питья (IV, 26 и 65). В истории много таких примеров — у хунну, которые в 201-202 гг. до н. э. сделали чашу из головы вождя юэчжей, у дославянских булгар, так же поступивших с головой византийского императора Никифора (811 г. н. э.), а также у мордвы в XIII в.

Другие рассказы Геродота, похоже, были продиктованы желанием объяснить обряд или верование, смысла которых он не понял. Может быть, поскольку страна скифов была бедна деревом, они действительно разводили огонь при помощи костей животного, которого убивали с целью его сварить, хотя в реальности топливом чаще всего служил сухой навоз. Может быть, греческий историк исходил из общих и внешне противоречивых обычаев, состоящих либо в том, чтобы тщательно сохранять кости покойника, позволяя последнему воскреснуть и обеспечивая ему присутствие на земле, либо в том, чтобы, сжигая их, помешать ему ожить в этом мире и окончательно «отослать» в загробный. В сравнительно поздние времена монголы сожгли тело шаха Хорезма, врага Чингис-хана, чтобы навсегда избавиться от этого противника. Как бы то ни было, ни иранцы, ни кочевники не были равнодушны к скелетам: маздеисты, а также тюркские и монгольские племена либо позволяли диким животным обглодать труп, чтобы кости «очистились», либо помещали его на вершину дерева или на помост, чтобы мясо разложилось до совершения погребального обряда. Как всё, что делается впервые, тем более что пролитие крови — это серьёзно, первое убийство влекло за собой совершение многочисленных обрядов, различных в зависимости от эпохи и племени. Нередко бывало, что подросток вступал в общество взрослых, только совершив убийство. Геродот (IV, 64) говорит, что всякий мужчина, убивший первого врага, пьёт кровь жертвы; это похоже на правду, потому что инициационных ритуалов такого рода немало. Таким образом, многое, что сообщает историк и что вызывает сомнения, находит своё подтверждение. Это не значит, что всё сказанное им — правда, но «не подтверждено» и «не было» — не синонимы. Я никогда и нигде не встречал ни закона, требующего приносить в жертву каждого сотого пленника (IV, 62), ни кровавых приношений мечу, который Геродот называет мечом Ареса...

РЕЛИГИЯ

Религия скифов неизвестна. Конечно, они не были маздеистами, иранские кочевники всегда противились принятию маздеизма, но они контактировали с ним. Богов, упоминаемых Геродотом под греческими именами, идентифицировать трудно. Похоже, единственная великая богиня, которую такая судьба миновала, — Табити, «Жгущая», богиня огня, присутствие которой подчёркивает, что у этих немаздеистских народов существовал культ огня, занимавший центральное положение в маздеизме. Под именем Ойтосира можно обнаружить Митру. Из анализа Амударьинского клада, о котором мы уже говорили, как будто следует, что почти повсеместным в иранском мире был культ Ардвисуры Анахиты. Греческий историк ясно говорит, что «у скифов не в обычае воздвигать кумиры, алтари и храмы богам» — следует понимать: храмы, хоть чуть-чуть напоминающие греческие. На одном ковре из Пазырыка изображены царицы, приносящие жертву перед пиреем.

Существование скифского шаманизма более чем подозрительно. Отнюдь нельзя сказать, что это исключено, ведь скифы пришли с востока, а для народов Сибири и Восточной Азии характерен шаманизм, потому что их колдуны были знахарями, какими бывают шаманы. Зато сегодня не считаются шаманскими практиками гадание на ивовых прутьях (Геродот, IV, 67), известное и у других степных культур, и достижение экстаза под действием наркотика, в данном случае конопли, но это не значит, что они не были шаманскими в прошлом, две с половиной тысячи лет назад. Что касается энареев, мужчин-женщин, и их странных опухолей, о которых говорит Геродот (IV, 75) и на которых несомненно намекает Аристотель («Никомахова этика», VII, 7, 6), они могли быть женщинами-шаманками или скорей феминизированными мужчинами-шаманами, которые, как скажут гораздо позже, «рожали», как женщины.

Вся религия скифов как будто обращена лицом к смерти, то есть к загробному миру. Что от них остаётся? Могилы. Их богатство? Они зарывают его в землю вместе с мёртвыми. Их единственное отечество? Место, где покоятся их предки. Свою землю они могут оставить без боя. Они не рискнут жизнью ради неё. Они станут сражаться только ради защиты могил пращуров. Достаточно выслушать, что ответил один из их вождей Иданфирс Дарию, когда тот пришёл их покорить и когда они, неуловимые, не принимая боя, бесконечно ускользали от противника и тревожили его, применяя тактику, которая останется неизменной тысячелетиями: «Я и прежде никогда не бежал из страха перед кем-либо [...]. И сейчас я поступаю так же, как обычно в мирное время. [...] у нас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно. [...] у нас есть отеческие могилы. Найдите их и попробуйте разрушить, и тогда узнаете, станем ли мы сражаться за эти могилы или нет» (Геродот, IV, 127). Этой тактике скифы и следовали. Намёк на могилы, похоже, придуман, ведь найти эти могилы было нетрудно, настолько хорошо они заметны. Тут следует отметить, что при всём почтении к могилам их то и дело оскверняли, несомненно с древних времён. Лишь немногие из них сохранились нетронутыми. Вероятно, именно из-за таких осквернений кочевники изменили свои погребальные обычаи, во всяком случае, ко второму тысячелетию нашей эры. В XIII в. отмечалось, что погребение происходит втайне, ничто не указывает на место, где находится могила, а могильщиков сразу после похорон убивают. Характерный пример — похороны Чингис-хана.

ПОГРЕБЕНИЕ

Рассказ о похоронах, который приводит Геродот, довольно правдоподобен. Здесь опять-таки описаны культурные реалии, общие для иранцев и тюрко-монголов: похоронная процессия, везущая покойника от племени к племени; путешествие, которое он совершает до выбранного для погребения места, часто очень удалённого от места смерти; нанесение людьми себе в знак траура ритуальных увечий, которые, конечно, со временем будут варьироваться, но характерные черты которых мы уже можем отметить. Скифы «везут [тело] на телеге к другому племени. Жители каждой области, куда привозят тело [...] отрезают кусок своего уха, обстригают в кружок волосы на голове, делают кругом надрез на руке, расцарапывают лоб и нос и прокалывают левую руку стрелами» (IV, 71). Всё это встречалось во многих местах. Обстригание волос? Во II и III Пазырыкских курганах найдены косы, как и в Ноин-Ула, где было семнадцать кос, завёрнутых в шёлк. Ранение ушей? Один тюркский текст, рассказывающий о похоронах хана, сообщает: «Все люди [пришедшие на погребение] отрезали себе волосы и надрезали уши». Ранения на лице? Китайцы пишут: «Они [тюрки] надрезают себе лицо ножами так, чтобы вместе со слезами текла кровь», а Иордан говорит о «глубоких ранах», которыми «обезображивали лица» на похоронах Аттилы.

Почти нет необходимости особо подчёркивать, что годовщина смерти отмечалась и что на похоронах причитали — похоже, такие жалобы присущи человеческой природе и встречаются почти везде. У нас есть некоторые основания верить, что это иногда граничит с истерией, и мы уже говорили, что эти крайности объясняют осуждение плакальщиц в маздеизме. Конечно, производилось частичное бальзамирование трупов. Из тела извлекали внутренности и наполняли его ароматическими веществами. В Пазырыкском кургане череп покойника трепанирован. Отмечено, что тело покрывали воском и помещали в выдолбленный ствол дерева, чтобы не осквернять землю, — маздеизм тоже будет заботиться об этом, ещё более драконовскими методами.

Поминальные церемонии в годовщину смерти, насаживание тел лошадей на вбитые наискось колья, принесение в жертву слуг и наложницы (но не жены, как тогда же и ещё долго делали на Дальнем Востоке) явно в расчёте на службу покойному и удовлетворение его сексуальных потребностей в царстве мёртвых, закапывание амфор с оливковым маслом и вином, котлов с мясом, ценных предметов отмечены во многих местах и подтверждаются данными археологии. Через полторы тысячи лет францисканец Гильом де Рубрук, один из первых средневековых «исследователей» Центральной Азии, воскликнет: «Я не понимаю, почему они со своими мёртвыми зарывают сокровища» («Путешествие», VIII). Счастливое верование, счастливый обычай, благодаря которым у нас теперь есть столько шедевров!

КУРГАНЫ

Скифские могилы, обычно называемые курганами, старинным словом, означающим, видимо, «холм», по меньшей мере могилы вождей (потому что могилы простонародья скромней, и вместо лошадей, принесённых в жертву, туда помещали несколько костей или детали сбруи), пусть даже некоторые, не слишком понятно почему, едва возвышаются над равниной, — это по преимуществу высокие холмы, которые скифы «старались сделать [...] как можно выше», по словам Геродота (IV, 71), настоящие горы в миниатюре, которые претендовали на звание гор в этой стране равнин и получили его. Они высятся вразнобой в степи, как высокие ориентиры, их высота может доходить до 20 м, а окружность — достигать нескольких сот метров: к примеру, курган Чертомлык на Днепре имеет 19 м в высоту и 330 м в окружности. Их сооружали из века в век, и не только источники классической античности утверждают, что курган напоминает «большой холм», — это выражение принадлежит великому марокканскому путешественнику Ибн Баттуте (XIV в.), а китайцы говорят о могиле Ашина Хэлу, князя тугю VII в., что она имеет «форму кашгарской горы». В более пересеченных местностях покойника всегда хоронили на возвышенности, чтобы он был ближе к небу, находился на космической оси. Это хорошо заметно на Алтае, в Пазырыке, где могилы выкопаны на высоте 1600 м над уровнем моря, благодаря чему в суровом климате всё быстро замёрзло и то, что особенно подвержено разложению, сохранилось лучше: войлок, ковры, кожа и даже татуированные человеческие тела, в том числе тело женщины, здоровье которой было безупречным, не считая следов зубной пиореи. Там не было никакой нужды в высоких холмах: Пазырыкские курганы возвышаются над землёй не более чем на 2,80 м.

Курганы часто бывают изолированными или образуют небольшие группы, иногда же составляют огромные некрополи. Некрополь у станицы Елизаветовская, насчитывающий сотни курганов, из которых исследовано 289 и где (к 2001 г.) обнаружено 389 захоронений, тянется на десяток километров. Курганы особенно многочисленны к востоку от Азовского моря, на Кубани, в западной излучине Днепра и на Крымском полуострове, но их немало и в других, относительно северных областях, например, в воронежском Подонье.

О том, чтобы упомянуть все раскопанные курганы и даже те, которые имеют особое значение, не может быть и речи. Однако, думаю, небесполезно назвать некоторые из самых известных, на которые и я ссылаюсь чаще всего. К первой половине VI в. до н. э. или, возможно, по новейшим представлениям, к VII в. до н. э. относятся клад из Мельгуновского кургана (называемого также Литым), курганы у Темир-горы в Крыму и близ Келермеса и Костромской, те и другие на Кубани. Ко второй половине VI в. до н. э. — курган близ станицы Махошевская на Северном Кавказе, Ульские курганы на той же Кубани. К V в. до н. э. — несомненно, часть комплекса Елизаветовской в Ростовской области, курган Острая Томаковская Могила в Днепропетровской области, курган близ села Кара-Меркит и Золотой курган в Крыму, группа под названием «Семь братьев» на Кубани, в которой три из семи курганов достигают высоты соответственно 13, 15 и 18 м. IV век до н. э. представлен богаче и ярче всех благодаря прекрасным находкам в таких курганах, как Чертомлык на Днепре, восемь примечательных курганов Елизаветовской, называемые «Пять братьев» (ок. 450 до н. э.), Куль-Оба под Керчью в Крыму, как один из наиболее богатых шедеврами курган Солоха высотой 18 м на Днепре, Большая Близница на Кубани, Частые Курганы в воронежском Подонье.

Не все погребения устроены по одному типу, но наиболее часто встречающаяся модель — курган, в центре которого находится погребальная камера с перекрытием, сложенная из брёвен и брусьев длиной до шести метров и в количестве до двухсот-трёхсот штук в одиннадцать-шестнадцать венцов. Царя хоронили вместе с наложницей, слугами и конями. Около трёхсот погребений обнаружено в группе Ульских курганов, двадцать четыре в Первом Келермесском кургане и шестнадцать во Втором, двести — в первом кургане в районе Елизаветинской. На Алтае их меньше: в семи Пазырыкских курганах насчитывается всего от семи до шестнадцати захоронений.

ИСКУССТВО СТЕПЕЙ

Хотя эти курганы часто грабили, из них мы получили тысячи изделий, которые ослепляют, конечно, обилием золота — из-за чего часто говорят о «золоте скифов», как будто ничего, кроме золота, у них не было, — но ещё сильней поражают высоким качеством произведений и их разнообразием.

Искусство степей — хотя во временном и пространственном отношениях область применения этого понятия выходит далеко за пределы собственно скифского мира, но именно в этом мире искусство степей достигло высшего совершенства, — похоже, зародилось в Ассиро-Вавилонии, сформировалось на Северном Кавказе в очень отдалённые времена, распространилось на восток, столкнувшись ранее семисотого года до нашей эры с предшествовавшим ему геометрическим искусством, где изображение животного, угадывавшееся среди абстрактных форм, раньше было убогим и грубым и где потом искусство степей породило настоящие шедевры, а в VIII в. до н. э. вместе со скифами вернулось на Запад. Здесь оно как будто снова преобразилось, восстановив контакт со своими древними месопотамскими истоками, к эстетике которых скифы словно бы вернулись, возвратившись домой.

В некоторых изделиях, найденных в курганах, явно чувствуется греческая рука — то ли потому, что их авторы-скифы были обучены в греческих мастерских, то ли, скорей, потому, что сами предметы были куплены у греков, сумевших приспособиться к требованиям и вкусам своих степных заказчиков. Другие, не менее красивые и более оригинальные, — местного производства. По ним видно, что существовала великая художественная цивилизация, полностью заслуживающая названия, которое ей дали: «искусство степей» или «степное искусство звериного стиля». Иногда обе культуры, греческая и скифская, оставались раздельными, иногда тесно смешивались (как в Куль-Оба). В Большой Близнице найдены изображения Деметры, Персефоны, Геракла (один из эпизодов мифа о котором разворачивается у скифов), Афродиты и Эрота, на колчане из Мелитополя (IV в. до н. э.) — эпизоды из жизни Ахилла. На амфоре из Елизаветовской, основной сюжет которой — сцена кулачного боя, можно видеть Афину. В курганах Большие Близницы обнаружена золотая пластинка с изображением богини Коры, а близ Анновки — статуэтка обнажённой Афродиты (V в. до н. э.). На светильнике из Нимфея изображён обнажённый юноша. Рядом с этими произведениями, проникнутыми классицизмом, возможно, более идеалистическими, более антропоморфными, утверждает свою неповторимость скифское искусство как таковое — очень декоративное, бесспорно талантливо сочетающее реализм и стилизацию.

Здесь изобилуют образы животных, в первую очередь оленей, коней, баранов, пантер, львов, потом кабанов, кроликов или зайцев, птиц, чудовищ, иногда неизвестных в других местах, порождённых воображением авторов, иногда принадлежащих к знакомому кругу, как грифоны. Для некоторых сцен характерны исключительные простота и естественность, как для фигур лошади, трущей задней ногой переднюю, жеребёнка, сосущего мать, с пекторали IV в. до н. э. (музей в Киеве), одного из величайших шедевров искусства всех времён, для фигуры оленя, оглядывающегося в прыжке назад, которая служит ручкой бронзового котла из Ульских курганов. Другие сцены, имеющие более интеллектуальный характер, изображают животное как бы сосредоточенным, в момент, предшествующий действию.

Один из мотивов, присутствующих чаще всего, — борьба двух животных, обычно хищника и жертвы, реже нескольких хищников за одну жертву (лев и грифон, сражающие оленя, из кургана Солоха) или двух хищников между собой (два противостоящих друг другу льва-грифона на горите из Солохи, тигр и волк на поясной бляхе VI в. до н. э. неизвестного происхождения, хранящейся в Эрмитаже). Хищная птица в искусстве степей встречается реже, чем в искусстве его преемников, особенно в мусульманском, но не отсутствует. Великолепное изображение хищной птицы, терзающей ягнёнка, найдено в одном из Семибратних курганов. В списке сюжетов можно найти любое дикое животное: грифона, нападающего на оленя, на браслете из Куль-Оба или на позолоченной серебряной амфоре из Чертомлыка, пантеру, бросающуюся на козла, льва, сражающегося с оленем, из Семибратних курганов, кабана на пекторали из Толстой Могилы в Киеве. Хотя в Келермесских и Пятибратних курганах нашли очень красивые изображения боя льва и быка, царь зверей здесь не главный противник последнего, как настолько часто и повсеместно, с удивительной повторяемостью, было, есть и будет две тысячи лет, от каменного барельефа в Персеполе до антиохийской мозаики VI в., турецкой Большой мечети XII в. в Дийарбакыре, каменного парапета лестницы тоже XII в. из Ирана (музей в Берлине) и керамики османской эпохи...

Хотя я всегда настаивал, что этот «бой», которому историки дают такие разные интерпретации, символизирует сексуальное соитие двух «тотемических» предков, — в данном случае, имея дело с иранским миром, который насквозь пропитан дуализмом, я не могу не вспомнить об извечном конфликте добра и зла, конфликте, идея которого неразрывно связана с маздеизмом и позже будет так же связана с манихейством, что, впрочем, не обязательно значит, что я противоречу сам себе. Во всяком случае, религиозный смысл «боя животных» подтверждает находка на берегу Иссык-Куля переносного жертвенника или столика для благовоний, украшенного круглыми скульптурами, которые изображают пантеру, нападающую на яка (V—III вв. до н. э.? Эрмитаж).

Если излюбленным сюжетом бронзолитейщиков и мастеров золотых дел было животное, то и образ человека привлекал их внимание. Человека, как и следовало ожидать, изображали сидящим на коне, охотящимся, ведущим бой. Гребень из Солохи воспроизводит яркую сцену конного сражения, где между собой борются всадник на коне, спешенный всадник и пеший воин. На одной пластинке из позолоченного серебра представлен всадник, который охотится на льва; другой, из Куль-Оба, убивает зайца. В том же кургане найдено изображение двух пеших скифов, стоящих спина к спине и стреляющих из луков, — что, заметим мимоходом, показывает, что кочевники сражались не только верхами. Но, как мы уже говорили, человека, и это бесконечно трогательно, можно видеть и как участника бытовых сцен: за беседой — на сосуде из кургана Гайманова могила второй половины IV в. до н. э., прижавшимся к товарищу, с которым он пьёт из одного кубка (Куль-Оба), прилаживающим тетиву к луку (сосуд из Куль-Оба, Эрмитаж), спутывающим коня (Чертомлык) или на другом шедевре, на киевской пекторали, доящим овцу. Достаточно часто он сидит, не скрестив ноги, как будто на маленьком табурете или, скорей, на большой подушке (Частые Курганы).

Все эти жизненные подробности изображены на деталях сбруи, на оружии, украшениях, ритонах, зеркалах, кратерах, чашах, сосудах, навершиях, наконечниках, аппликациях и поясных бляхах. Последние имеют не только художественный, но и символический интерес, ведь пояс играл особую роль. Мужчина снимал его, чтобы выразить покорность вышестоящему, человеку или богу, а публично застёгивал, демонстрируя независимость или бунтуя. Для женщины пояс был связан с половым актом, который она соглашалась или отказывалась совершить. Геракл получил приказ завладеть поясом Ипполиты, царицы амазонок, чтобы она отдалась ему (Диодор, II, 46, 3; IV, 16, 1). Эти очень разные изделия могли быть бронзовыми, чаще — золотыми, что предполагает использование деревянной матрицы. Для нас искусство скифов — это художественный металл, потому что до нас дошли только металлические изделия. Но мы вправе допустить, что было также изобразительное искусство, художественные ткани и искусство обработки дерева, судя по более восточным захоронениям, таким, как Пазырык, Ноин-Ула в Северной Монголии и другие, менее известные или найденные совсем недавно, как Берельские курганы в Казахстане, захоронения IV в. до н. э., раскопанные в 1997 г. Там меньше золотых изделий, а вместо греческого влияния, едва заметного, отмечено китайское (зеркала), но захоронения похожи на причерноморские, почти идентичны. Они имеют такую же форму — глубокой пещеры, склеп такого же размера, и если холмы пониже, в окружности они такие же (самый большой имеет диаметр 45 м). Хотя местности, где развивалось искусство скифов, географически очень далеки друг от друга, они представляют один и тот же мир, поскольку степное искусство непрестанно циркулировало между Ноин-Ула в Северной Монголии и сердцем Центральной Европы, куда его принесли скорей авары, чем кто-либо другой.

Пять Пазырыкских курганов дали свидетельства существования изобразительного искусства в виде фигуративных татуировок, которые нанесены на хорошо сохранившиеся тела и о присутствии которых у иранских кочевников мы знаем, кроме этого источника, только по бронзовым статуэткам из Луристана, изображающим обнажённых и татуированных мужчин. Подтверждение того, что мастера работали и по дереву, — стрелы, маски в виде голов северных оленей для лошадей или в виде человеческих лиц, созданные в неизвестных целях, накладки, крепившиеся или не крепившиеся на войлочных коврах, с изображением боя животных — фантастической птицы, терзающей лося. Многочисленные фрагменты тканей и особенно ковров показывают, что существовала художественная ткань. В большом местонахождении Ноин-Ула в Северной Монголии, сравнительно недавнем, коль скоро китайские надписи позволяют датировать его I в. н. э., наряду с бронзовыми изделиями найдены куски шерстяной ткани с изображениями грифона, нападающего на лося, фантастической птицы, нападающей на яка, — образами, несомненно позаимствованными из Северного Причерноморья, по словам Поля Пеллио, выявившего здесь «очень явное» эллинистическое влияние. В Пазырыке С. И. Руденко нашёл в 1949 г два больших ковра. На одном из них, войлочном, размерами 6,5x4,5 м изображена сцена инвеституры. Второй, шерстяной, искусно связанный (4 тыс. узлов на кв. дм), имеет размеры 2x1,9 м. Он окаймлён бордюрами, изображающими наездников, которые сидят верхом или ведут коней под уздцы, и процессию лосей; в центре — четырнадцать квадратов, украшенных рисунком андреевского креста. Это древнейшее свидетельство существования техники изготовления узелковых ковров, которые начиная со средневековья будут играть столь важную роль в тюрко-иранском мусульманском мире — этого достаточно, чтобы понять его значимость. Были выдвинуты предположения, что этот ковёр привезён из Ирана. Я это отвергаю, потому что в других захоронениях были найдены фрагменты ковров, а также вилка, орудие тканья. Тем не менее стиль исполнения, конечно, ахеменидский. Империя Дария наложила на мир кочевников глубокий отпечаток.

 

Глава IV. АХЕМЕНИДЫ

Вступив благодаря браку с Манданой в мидийскую царскую семью, Камбис I (600-559 до н. э.) мог завязать связи, которые ему послужат в удобный момент. Но нуждался ли он в них? Он мог претендовать на такую же знатность, как и его тесть Астиаг, поскольку происходил от более или менее мифического Ахемена, чьё имя с гордостью носили и будут носить он и его потомки — Ахемениды. Он в третьем поколении, после своего деда Теиспа (678-640 до н. э.), дяди Ариарамны (640-590 до н. э.) и кузена Аршамы, был царём Парсуа и во втором поколении, после своего отца Кира I (640-600 до н. э.), — царём Парсумаша и города Аншана (Анзана): местоположение последнего сегодня известно, это Масджид-и Сулейман. Его народ, персы, был родственным народу, с которым породнился он сам, и на Иранское нагорье оба народа пришли почти одновременно; если Камбис I и не основал империю, он уже очень прославился; он был могуществен, особенно с тех пор, как занял Фарс.

Возможно, эти слава и могущество, за которые Камбис, конечно, и был выбран в зятья, беспокоили суверена Мидии, и когда в мифе, созданном по традиционной схеме в расчёте на то, чтобы придать происхождению Кира, сына Камбиса и Манданы, нечто сверхъестественное или хотя бы чудесное, мидийского царя обвинили в покушении на детоубийство, в этом, вероятно, есть доля истины. Эту историю подробно рассказывает Геродот (I, 108). Встревоженный предсказанием, что его внук станет царём, Астиаг приказал его убить. Спасла последнего женщина по имени Кино, «Собака». Она только что потеряла своего новорождённого ребёнка. Приняв царского младенца, которого ей «подкинули», она его воспитала как своего. Таким образом, он стал «сыном собаки», как Ромул был сыном волчицы, и это придало ему сакральность, ведь иранцы собаку почитали, и у маздеистов она была нуминозным животным. Когда в возрасте десяти лет его опознали, он вернулся жить в Фарс к настоящим родителям.

ОСНОВАНИЕ ИМПЕРИИ

Став после смерти отца в 556 г. царём Аншана, Кир II (556-530 до н. э.), которого позже назовут Великим, очень скоро вступил в конфликт с дедом по матери. Под предлогом, что Кир не откликнулся на его вызов, Астиаг пошёл на него войной, чтобы наказать, одержал две победы, а потом был разбит под будущим Персеполем. Тогда вельможи мидийского царя отступились от него, свергли, взяли в плен — может быть, потому, что были подкуплены персами, а может, потому, что сочли это выгодным, — и выдали Киру, который, впрочем, обошёлся с ним чрезвычайно гуманно. Царь Аншана вступил в Экбатаны, столицу Мидии, подчинил её провинцию, которая, несомненно, занимала всё Иранское нагорье или его большую часть, и принял титул царя царей. Персы сменили мидийцев и, сохранив господствующее положение, объединились с ними в тесный союз. То, что пристрастный наблюдатель может назвать завоеванием, скорей было чем-то вроде государственного переворота, просто сменой династии, однако благодаря более прочной связи обоих народов могущество империи возросло.

Такое укрепление иранцев, восточных соседей, похоже, обеспокоило Креза, царя Лидии. Может быть, он хотел отомстить за Астиага, который был женат на лидийской принцессе. Но прежде всего он опасался амбиций молодого человека, великодушие которого покоряло все сердца. И счёл, что его нужно сокрушить, пока тот не укрепил свои позиции. Он решил объявить Киру войну. Дельфийский оракул тайно ободрил его, предсказав, что, если он отправится в поход, то разрушит великое царство; Крез не понял, что имелось в виду его царство. Кир не стал его дожидаться. Он перешёл в наступление, опрокинул лидийские войска, вступил в Сарды и взял богатого и тщеславного Креза в плен. В 546 г. до н. э. Лидия капитулировала. Красивая легенда рассказывает, что Царь-победитель приговорил побеждённого к сожжению живьём, что не вяжется с его всегдашним милосердием. Итак, Крез поднялся на костёр, и дрова уже начали потрескивать, когда он вдруг вспомнил то, что когда-то сказал ему Солон, — фразу, ставшую знаменитой, хотя в устах грека она была банальной, поскольку в той или иной форме встречается как у греческих трагиков, так и у Аристотеля: «Пока человек не умрёт, воздержись называть его счастливым» (I, 32). И он воскликнул трижды: «Ах, Солон! Солон! Солон!» Кир это услышал, заволновался и захотел узнать, что значат эти возгласы. Вмешались боги; костёр погас, и Крез сошёл с него. Кир «подумал, что и сам он всё-таки только человек, а хочет другого человека [...] живым предать огню» (I, 86). Этот анекдот знаменит, но спорен. Его принимают далеко не все авторы античности (см. Ксенофонт, «Киропедия», VII, 2; Плутарх, «Солон», 27; Ктесий, фрагменты).

Завоевание Лидии сделало персов хозяевами всей Анатолии и дало им в руки огромное богатство. Оно также позволило им вступить в прямой контакт с городами Ионии, которые весь период военных действий вели себя смирно и представляли собой соблазнительную и лёгкую добычу. Кир напал на них. Милет сдался без боя. Другие сделали вид, что сопротивляются. После этого их фактории на черноморском побережье попали в большую или меньшую косвенную зависимость от персов. Затем царь царей отправился на восток — несомненно, чтобы вновь укрепить власть, которая после падения Мидии могла пошатнуться. Он прошёл через Маргиану, через область Мерва, ключевую для торговли со Средней Азией и странами Дальнего Востока, через Бактрию, через Согдиану, достиг Яксарта (Сырдарьи), пересёк его, чтобы отбросить саков, и возвёл укрепления для обороны северо-восточной части империи от кочевников. Потом он повернул на юг и занял Сейстан (Систан) и Белуджистан (545-540 до н. э.).

Вернувшись домой, он обнаружил, что Вавилония пришла в полный упадок. После смерти Навуходоносора (562 до н. э.) страна погружалась в хаос, а её тогдашний суверен Набонид (556-533 до н. э.) был не тем человеком, который смог бы выправить ситуацию. Завоевать Вавилон для персов означало достичь высшей славы, ведь Месопотамия сохраняла свою репутацию и богатства. В 539 г. до н. э. Кир без особых затруднений вступил в огромный город. Он провозгласил себя освободителем угнетённых и объявил, что делает Вавилон одной из своих столиц. Он почтил здешних богов. Он вернул каждому народу сокровища и статуи, которые у них отобрали вавилоняне. Когда Набонид через недолгое время после поражения скончался, Кир объявил всеобщий траур. В 538 г. до н. э. он обнародовал знаменитый указ, который положил конец пленению евреев. Кира славит вавилонский текст: «Мардук [великий бог Вавилона] посетил все земли и увидел того, кого искал, чтобы тот стал его справедливым царём [...]. Он произнёс его имя, Кир [...], и назначил его царствовать надо всем». Неплохо! Но Библия заходит ещё дальше.

Думаю, ничто не даёт лучшего представления о том, какой приём получал Кир повсюду, где действовал, чем смелые формулировки книги Исайи, пророка единого Бога, ревнивого Бога Авраама и Иакова, в которой Яхве называет Кира «пастырем Моим» (Ис. 44:28), «мужем правды» (Ис. 41:1) и, наконец, своим мессией: «Так говорит Господь помазаннику Своему Киру: я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы» (Ис. 45:1). Многие евреи немедленно вернулись в Святую землю, где, впрочем, им было трудно найти себе место, поскольку за время их долгого изгнания эта земля оказалась заселённой. Другие, полторы тысячи семей во главе с Ездрой, выступили позже, возможно, около 397 г. до н. э., с позволения Артаксеркса II. Третьи остались — могущественные, богатые, сильные, сумевшие вписаться в иранский мир, как прежде вписались в месопотамский. По-человечески это понятно. Каким патриотом ни будь, как ни люби Иерусалим больше всего на свете, нелегко отказаться от имущества, которое с собой не возьмёшь, от земель, от недвижимости, уйти с должностей, часто высоких.

Среди потомков тех, кто не ушёл, приблизительно через три четверти века оказались одна женщина, Эсфирь, и её опекун Мардохей, человек при должности, которые оба скрывали этническое происхождение, приняв имена восточных богов: Эсфирь — это Иштар, великая богиня, Мардохей — Мардук, великий бог Вавилона. Она была красивой, соблазнительной, интриганкой, притворщицей, менее всего — боязливой и смиренной, но патриоткой и пламенно верующей. Когда её ввели в гарем, она завоевала сердце царя Артаксеркса, почти наверняка — Ксеркса, и стала царицей. Тогда она и узнала, что готовится погром её племени, народа, законы которого «отличны от законов всех народов». После долгой молитвы она во время одного из больших пиров, какие периодически проводились для демонстрации имперской пышности, разоблачила заговор, открыла, что она — еврейка, обратилась к царю с мольбой спасти её соплеменников и добилась удовлетворения своей просьбы. Более того, она убедила монарха разрешить евреям отомстить своим врагам. За два дня евреи перебили семьдесят пять тысяч персов! В Книге Есфирь ощутим местный колорит, но ничто не позволяет верить, что гонения на евреев и избиение персов произошли на самом Деле. Однако, прочитав у Геродота (IX, 108-113) рассказ о другом пире, имевшем столь же трагические последствия, можно и задуматься. По-настоящему важно то, что весть о помощи Бога, пришедшая из далёкого Ирана, вошла в число преданий Израиля.

Кир объединил под своим скипетром почти весь мир. Ему можно было умирать. Рассказы о его смерти различаются, и нельзя сказать, каким образом она случилась — где-то в восточной части его державы, во время нового похода, который он вёл в 530 г. до н. э. Его похоронили в Пасаргадах, которые он сделал своей главной столицей.

КАМБИС

Его преемник Камбис II (530-522 до н. э.), которого Геродот изображает буйным помешанным и который, несомненно, страдал приступами неуравновешенности, если не безумия, назначил своего брата Смердиса (или Бардию) правителем Восточного Ирана. Уходя на завоевание Египта, он вдруг испугался, как бы брат не воспользовался его отсутствием, чтобы занять его место, и велел убить Смердиса. Империи не хватало Египта. Это, конечно, уже не была великая страна древних фараонов, но её престиж оставался огромным, равным престижу Вавилонии. И в один прекрасный день 525 г. до н. э. Камбис выступил в поход, чтобы её захватить. Он пересёк пустыню, встретил египетскую армию, разбил её, вступил в Мемфис и, конечно, приказал казнить монарха, но в остальном остался верен традициям предшественника. Он стал чтить здешних богов, нравы, обычаи и даже в некотором роде сделался египтянином. Для персов это была ещё одна великая победа. Но царь считал её лишь первым шагом. Он намеревался покорить Африку, как Кир покорил Азию. Поскольку у него не было флота, чтобы напасть на Карфаген, он повёл войско через пустыню.

Считают, что войско было там уничтожено. Тем не менее оно дошло до Барки, до Кирены, и Киренаика, как и Ливия, добровольно выплатили дань. После этого Камбис двинулся на Эфиопию. Он прошёл на север по долине Нила до второго водопада, а потом свернул прямо на юг. Достиг ли он Мероэ-Непоти, священного города эфиопов, в который, должно быть, и направлялся? Сомнительно, но иные утверждают, что он был основателем будущей столицы Мероитского царства, которая станет носить имя его жены. Можно ли говорить, как полагают некоторые, о полном провале его африканской политики? Его походы на самом деле были изумительными, а их результат — отнюдь не негативным, ведь вслед за побережьем Северной Африки до самого Туниса верховенство Камбиса признала часть Эфиопии. Это побуждает с большим недоверием воспринимать утверждения о припадках безумия у Камбиса, якобы вызванных его разочарованием в результатах похода, и обо всех бесчинствах, которые он совершил по возвращении в Мемфис: о казни представителей египетского городского управления, о казни собственных чиновников, о святотатстве в отношении быка Аписа...

Вернувшись в Сирию в 522 г. до н. э., он узнал, что некий маг, мидийский жрец Гаумата, выдав себя за Смердиса, объявил себя царём. Эта весть его убила. Говорят, он выказывал признаки крайнего отчаяния, вспоминал о своём ужасном преступлении, сожалел, что «стал без нужды братоубийцей» (Ктесий, «Персика», 12; Геродот, III, 65), уже не понимал, что делает, и, садясь на коня, ранил себя в бедро, заболел гангреной и через десять дней умер. Похоже, историки склоняются скорей к версии о самоубийстве.

ДАРИЙ ВЕЛИКИЙ

Гаумата царствовал семь месяцев. Может быть, его дерзкое самозванство было попыткой мидийцев вернуть себе власть, или попыткой класса жрецов утвердиться во власти, или же реакцией со стороны маздеизма, который оказался под угрозой из-за слишком широкой терпимости иранских монархов. Как бы то ни было, персы не пожелали, чтобы их оттеснили. Ахеменидские князья собрались, чтобы выбрать преемника Камбиса или, скорей, назначить его по жребию. Всех верховых животных князей собрали в одном месте, и избранником должен был стать тот, чей конь первым заржёт. Дарий (в 522 до н. э.) был обязан короной хитрости: конюх подвёл кобылу к жеребцу своего господина. Конь немедленно заржал — Дарий стал царём. С именами великих мира сего всегда связано множество легенд.

Итак, Дарий принадлежал к ахеменидской семье, и он никогда не упустит случая напомнить об этом, восславить Бога, провозгласить себя государем Его милостью, особо подчеркнуть величие своей страны, своего народа и придаст своему царствованию особо религиозную окраску. В тексте об основании дворца в Сузах он говорит: «Великий Бог — Ахурамазда, который создал эту землю, который создал человека, который создал благополучие человека, который сделал Дария Царём, единственным царём многого, единственным законодателем многого. Я, Дарий, — Великий царь, царь царей, царь народов, царь над этой землёй, сын Гистаспа, Ахеменид. И Дарий, царь, провозглашает: "Ахурамазда, величайший из богов, меня создал, сделал меня Царём, даровал мне это царство, великое, прекрасное конями и мужами. [...] Потому что Ахурамазда меня сделал царём над этой землёй, тогда [именно] Ахурамазда, ибо таков был его замысел, выбрал меня человеком над всей этой землёй [...]. То, что я делаю, я делаю всецело милостью Ахурамазды [...]. Да хранит меня Ахурамазда, как и Гистаспа, моего отца, как и мою страну"». Он повторяет это, в то же время кичась своей славой и напоминая о безмерности своей империи, и в тексте об основании ападаны Персеполя, на золотых и серебряных табличках, закрытых в сундук и закопанных в землю: «Дарий, Великий царь, царь царей, царь стран, сын Виштаспы [Гистаспа], Ахеменид, Дарий-царь говорит: "Это царство, которым я владею, от страны саков, что с другой стороны Согдианы, до Куша [Южного Египта], от Индии до Сард. Вот что предоставил мне Ахурамазда, величайший из богов. Да хранит меня Ахурамазда, как и мой дом"». В одной надписи он утверждает, что он — девятый царствующий из своего рода, что неправда, и хотелось бы знать, какое значение имело для него число девять, ведь в той же надписи он как будто сообщает, что умертвил девятерых заговорщиков и заткнул девять отверстий их тел.

После того как Дария избрали, он должен был прежде всего свергнуть Гаумату, покарать его сторонников, вернуть страну под контроль персов. Это заняло у него около двух лет. Он дал, по его словам, девятнадцать битв и победил девять царей, которых мы упомянули выше. В знаменитой Бехистунской надписи он рассказывает: «Человек по имени Гаумата был магом. Он восстал [...]. Он восстал в 14-й день месяца виякна. Он так лгал народу: "Я Бардия, сын Кира и брат Камбиса". Тогда весь народ стал противником Камбиса. Персы, мидийцы, другие народы пошли за ним. Он захватил царство в 9-й день месяца гармапида. Вот так он захватил власть. После этого Камбис умер своей смертью [...]. Никто не смел ничего сказать против Гауматы-мага, пока не пришёл я. Тогда я взмолился о помощи, обратившись к Ахурамазде. Ахурамазда предоставил мне поддержку. В 10-й день месяца богаядиш я с немногими людьми убил Гаумату Мага, как и главных его последователей [...]. Я отобрал у него царство. Милостью Ахурамазды я стал царём. Ахурамазда даровал мне царство».

Снова взяв всё в свои руки, он предпринял большой восточный поход. Он укрепился в области Кабула, господствующей над Индией, на стратегической позиции, откуда столь часто будут выходить завоеватели Индии, и, тем самым показав им путь, спустился в эту страну. Он занял Гандхару и долину Инда. На берегах этой реки он построил флот, командование которым поручил греку Скилаку из Карианды, своему слуге, поставив перед ним задачу спуститься по течению реки и вернуться морем в Персидский залив или в Египет. Это морское путешествие, не первое из упомянутых историей, поскольку финикийцы к тому времени уже обогнули Африку, но примечательное, заняло тридцать месяцев. Царь, естественно, не стал дожидался его результатов. Он вернулся на север, форсировал Яксарт, развернул широкое наступление на саков.

Впервые иранцы с нагорья предприняли настоящий поход в степи, и непохоже, чтобы они это сделали в качестве превентивной меры против возможных набегов кочевников. Всё наводит на мысль, что Дарий вознамерился объединить под своим скипетром все иранские народы, кочевые и оседлые. Казалось, это ему удастся. Саки покорились; они стали служить в его армии; их можно будет увидеть в Греции. Оставалось только вынудить причерноморских скифов последовать их примеру. Вернувшись на Ближний Восток, Дарий организовал против них операцию гигантского масштаба. Говорят, он повёл армию в 800 тыс. бойцов, послав перед ней флот, отдельные корабли которого, возможно, достигли Тарента в Италии. Ещё один флот вышел в Чёрное море. Византии покорился. Дарий переправился через Босфор, занял Фракию, заставил Македонию признать его власть, перешёл Дунай по мосту, наведённому ионийцами. Но скифы ускользали, не принимая боя. Степь была слишком обширна. Великий царь понял, что так и не сможет навязать им своё господство, и в 512 г. до н. э. вернулся назад.

Объединить иранцев не удалось. Ну и что! Дарий был владыкой мира. По крайней мере был бы, если бы вне его власти пока не оставались маленькие и гордые греческие полисы, оказавшиеся между его азиатскими владениями и тем, что он только что приобрёл в Европе. Он мог только мечтать о том, чтобы их оккупировать. Персы с давних времён вмешивались в их дела, тратя на них золото. Пора было со всем этим покончить. Предлог для вмешательства ему представился.

ПЕРСИДСКИЕ ВОЙНЫ

Пользуясь настоящей автономией, вассальные государства персов не упускали возможности восстать, и в любой момент какая-нибудь провинция, какой-нибудь полис, какой-нибудь воткдь по той или иной причине устраивали мятеж против Великого царя. В 499 г. до н. э. восстала Иония, с одобрения греческих городов Европы и даже при их прямой поддержке: в 498 г. до н. э. афиняне приняли участие во взятии Сард. Иного предлога не требовалось. Империя должна была реагировать. Начались греко-персидские войны.

Обычно принято говорить о двух греко-персидских войнах, первая из которых произошла в 490 г. до н. э., вторая — в 480-479 гг. до н. э., но на самом деле конфликт между греками и персами длился полвека, с 499 по 449 г. до н. э.

История этой борьбы, в которой самая могущественная империя, какую знал мир, находившаяся на вершине славы и располагавшая максимальными средствами за всё время своего существования, противостояла маленьким независимым городам, соперничавшим меж собой, — бесспорно, красивая и назидательная. В ней находят многое: конфликт Европы и Азии, конфликт демократии и монархии, конфликт национализма и универсализма, причём последний, используя анахроничный термин, можно назвать глобализацией, — дополнительное доказательство величия Греции, её достоинств, противостоявших порокам и ничтожеству Персии. Считать, что причиной поражения персов был не только героизм их противников, не значит преуменьшать заслуги Спарты или Афин. Тут видят также победу цивилизации над варварством и чудо, спасшее эллинскую и тем самым нашу цивилизацию. Счесть персов варварами значило бы отнестись к ним очень несправедливо, ведь в Греции этим словом просто называли всех людей, не говоривших на благозвучном эллинском языке: персы имели высокую культуру, яркую религию, очень возвышенную этику. И очень несправедливым по отношению к Греции было бы полагать, что персидское завоевание уничтожало её творческий гений. Он был достаточно мощным, чтобы выдерживать политическое подчинение, которое, повторим ещё раз, было достаточно мягким, позволявшим культуре греков сохраняться.

На ионийское восстание и афинскую интервенцию персы отреагировали быстро. Сначала они отвоевали анатолийские полисы, что порой удавалось не без труда (Милет держался два года), и уже тогда можно было почувствовать, что это восстание — не прихоть, а выражение глубинного стремления к свободе и что борьба будет упорной. Потом они вывели в море свой флот, по преимуществу финикийский. Он повсюду одерживал победы. Он овладел Хиосом и Лесбосом. После этого Дарий решил высадиться в Европе. Он оснастил невероятное количество кораблей, около шестисот, но близ горы Афон половину из них уничтожил шторм. Тем не менее армия вступила на Пелопоннес и взяла Эретрию, население которой выслали в Сузиану. При Марафоне, в сорока километрах к северо-востоку от своей столицы, афиняне 13 сентября 490 г. до н. э. одержали блестящую победу. Говорят, персы потеряли убитыми 6400 бойцов, греки — 200, при этом учитывались, несомненно, только граждане. Персы вернулись на корабли. Этот день ещё долго будет вспоминаться с восторгом; память о нём отмечают и поныне, воспроизводя отчаянный пробег марафонца Филиппида, который проделал путь в 200 км за двадцать четыре часа и умер от изнеможения, когда достиг своей цели — Спарты.

Дарий хотел ещё вернуться, но в 486 г. до н. э. умер. Как Библия воспела Кира, так Дария воспоёт Эсхил, и в устах врага это прекрасное свидетельство: «Если в дни, когда на солнце ты глядел, достоин был / Только зависти твой жребий, богоравный персов царь...» («Персы»). Его преемник Ксеркс особой воинственностью не отличался. Войне он предпочитал удовольствия, по душе ему были наслаждения во дворце, в гареме, поскольку он любил женщин (это видно по истории с Эсфирью), но его долг перед народом состоял в том, чтобы взять реванш. Однако с этим пришлось повременить. Как почти всегда после смены монарха, вспыхнули новые восстания, которые он жестоко подавил. В 486 г. до н. э. восстал Египет, в 485 г. до н. э. — Вавилон. Разъярившись, царь разрушил великий город, но довольно скоро отстроил его заново. А потом Ксерксу надо было собрать силы — невиданную прежде армию. Наконец он был готов к походу. «Так Азия вся по зову царя / Взялась за оружье, и с места снялась», — писал Эсхил, а также: «Вооружённая до зубов, / Двинулась Азия на Элладу». Сколько их было, этих людей, которые принадлежали ко всем племенам, а иногда являлись с края света, ведь в рядах этой армии были бактрийцы, саки, индийцы, негры, арабы, сорок шесть народов, говоривших на всех наречиях, не знакомых между собой, которыми командовали двадцать девять полководцев во главе с Мардонием, зятем Дария, родичем и советником Ксеркса? Иногда говорят — миллион; часто говорят — гораздо больше. Геродот (VII, 103) вкладывает в уста Ксеркса такое соображение: «Ведь если у них 5000 воинов, то у нас на каждого спартанца придётся свыше 1000», то есть пять миллионов! Учёные сокращают эти сногсшибательные цифры до 200-300 тысяч. Они всегда стремятся свести оценки демографических показателей и численности вооружённых сил до чисел, которые кажутся им разумными. И часто ошибаются, потому что картины, написанные древними авторами, выглядят не только очень красочно, но и внушительно. Экспедиционный корпус был так велик, что ему понадобился месяц, чтобы добраться от сборного пункта, Сард, до Аттики, что он потратил семь дней на переход Геллеспонта, то есть Дарданелл, в 481 г. до н. э. по двум понтонным мостам. Ксеркс выступил весной. Прибыл на место он в сентябре. Его поддерживал флот — 1207 боевых кораблей и 3000 финикийских транспортных судов.

Весной 480 г. до н. э. те греки, которые выбрали сопротивление, собрались на Коринфском перешейке и отдали командование над коалицией Спарте, самой сильной греческой державе (Фукидид, I, 18). Каждого охватил энтузиазм, и Эсхил выразил его в прекрасной песне: «Дети эллинов, / в бой за свободу родины! Детей и жён / Освободите, и родных богов дома, / и прадедов могилы! Бой за всё идёт!». Такой порыв, такой героизм был необходим. Казалось, лавина варваров затопит всё. Один город падал за другим. Спартанец Леонид и его соратники погибли в Фермопильском ущелье (начало сентября 480 до н. э.). Афины были взяты, разграблены, их население перебито, Акрополь сожжён — есть соблазн сказать «к счастью», ведь этому пожару мы обязаны перестройкой 447-432 гг. до н. э., Парфеноном, Пропилеями... 29 сентября персидский флот, рискнувший войти в узкий Саламинский пролив и слишком многочисленный, чтобы иметь возможность для маневра, был уничтожен. Обескураженный Ксеркс уехал, оставив командование Мардонию, который был побеждён и убит при Платеях (479 до н. э.). В тот же день корабли, уцелевшие после катастрофы при Саламине, потерпели новое поражение при Микале близ Самоса. Персы не стали упорствовать. Говорят об их беспорядочном бегстве. Это опять-таки преувеличение: отступление было организованным, ведь персы проделали около 850 км за сорок пять дней, то есть проходили в день менее 20 км.

Хотя Спарта отныне утратила интерес к этой войне, другие греческие полисы хотели развить успех. Их боевые силы высадились в Малой Азии. Иония восстала. В 476 г. до н. э. Аристид возглавил Делосский, или Афинский морской, союз. В 459 г. до н. э. греки попытались завоевать Египет. Их поход, сначала победоносный, в 454 г. до н. э. завершился провалом. Они поняли: отбросить персов они могут, но сокрушить не в состоянии. Дело кончилось в 449 г. до н. э. мирным договором (так называемым Каллиевым), который закрепил независимость полисов Ионии и запретил персидским армиям приближаться к их побережью ближе чем на три дня пути.

ПОСЛЕДНИЕ ВЕЛИКИЕ ЦАРИ

Можно было бы сказать, что персидские войны стали завершением славных времён персидской экспансии. Действительно, персам было больше нечего завоёвывать, кроме Греции, не позволившей им этого, а чтобы имперская система работала, подчинённые должны были признавать своё подчинённое положение. Говорят, с тех пор начался упадок. Думаю, те, кто так считает, слишком торопят события, лет на пятьдесят. Когда был подписан Каллиев мир, Ксеркс уже давно был мёртв (465 до н. э.), убитый Артабаном, командиром его гвардии, а царствование его преемников ничем особо важным не ознаменовано. Артаксеркс I (465-444 до н. э.) продолжил борьбу с греками, в ходе которой в 459 г. до н. э. предпринял победоносную интервенцию в Египет. Его сыновья Ксеркс II, который царствовал всего сорок пять дней, пока его тоже не убили, и Согдиан (424-423 до н. э.), который сохранял власть в своих руках лишь несколько месяцев, не сделали ничего. Что касается Дария II (423-404 до н. э.), самого младшего из детей, мужа и брата ужасной Парисатиды, влияние которой в его царствование и даже позже было существенным, которая участвовала во всех заговорах и во всех преступлениях, а часто и сама подстрекала к ним, то он воспользовался Пелопоннесской войной, чтобы напасть на Афины и вернуть города Ионии, но в остальном почти ничем не отличился.

Зато царствование Артаксеркса II (405-359 до н. э.) началось бурно — восстанием его брата Кира, названного Младшим, которое прославили «Анабасис» Ксенофонта и отступление Десяти тысяч. Это было громкое дело — может быть, прежде всего благодаря гению Ксенофонта, который участвовал в нём, был его душой и рассказывает нам о нём. Кир, младший брат Артаксеркса, изображённый Ксенофонтом далеко не как идеальный государь, благодаря заступничеству матери не был убит братом и получил назначение на пост сатрапа Лидии, но затаил на сердце злобу и мечтал царствовать. У него были сторонники, собиравшиеся под его знамёна «десятками мириад», и некоторые умели использовать колесницы с серпами — десятка два, — которые можно сравнить с бронетехникой нашего времени. Кроме того, у него на службе имелись греческие наёмники, Десять тысяч, которых он набрал на побережье Малой Азии, но которые почти все были выходцами из Пелопоннеса, некоторые — из Беотии, из Афин, из Фессалии, и собрали их в Сардах в 401 г. до н. э. Ими командовал лакедемонянин Клеарх, и неизвестно в каком качестве при них находился молодой человек по имени Ксенофонт, который «не состоял ни стратегом, ни лохагом [командиром лоха, или ста гоплитов], ни солдатом». Никто не знал цели похода. В особом неведении пребывали греки. Они пересекли Фригию, Каппадокию, прошли через Таре, достигли Евфрата, приблизились к Вавилону. Артаксеркс решился дать битву. Столкновение произошло под Кунаксой. Греки показали, что они сильней, и несомненно одержали бы победу, если бы Кир не погиб в бою. После этого им было уже не на что надеяться и следовало всего бояться. Они пошли обратно. По пустыням и горам той местности, которая сегодня образует пограничные области Ирана и Турции, они прошли за сто двадцать два Дня около трёх тысяч километров до самого Трапезунда. Когда с последних высот Понтийских гор они увидели море, они пришли в восторг: «Таласса! Таласса!» («Море!»). Потом они достигли Греции, хотя на этом их приключения не кончились, но это уже другая история... Возможно, Плутарх не ошибся, сказав, что Десять тысяч, которые сумели вернуться на родину из самой глубины империи и которых по пути не остановили, «обнаружили и доказали, что власть персов и их царя — это груды золота, роскошь, да женская прелесть, а в остальном лишь спесь и бахвальство» («Артаксеркс», 20). Во всяком случае, Греция, несомненно, усвоит этот урок, и он придаст ей смелости.

Однако упадок стал уже явным: восстания, вспыхивавшие тут и там, стали почти непрерывными, пусть даже города Ионии удавалось удерживать более или менее прочно. Ведь Египет с 405 г. до н. э. несколько раз отделялся, а в период с 353 по 342 г. до н. э. был независимым. Артаксеркс III (358-338 до н. э.), суровый и жестокий монарх, убивший много народу, включая собственных братьев и сестёр, конечно, был не тем человеком, какой требовался в подобной ситуации. Но важнейшее событие в период его царствования произошло за пределами империи: в 338 г. до н. э. Филипп Македонский положил конец независимости греческих полисов. Мог ли ему помешать Ахеменид? Во всяком случае, ему следовало бы сделать всё ради этого. Как и многие предшественники, Артаксеркс был убит собственным слугой, Багоем. Последний, евнух, в 336 г. до н. э. передал трон Дарию III Кодоману, а в 334 г. до н. э. в Малой Азии высадился Александр.

КОНФЕДЕРАЦИЯ НАРОДОВ

Накануне персидских войн империя достигла максимальных размеров, вершины могущества и славы. Её площадь была безмерной. На севере её границами служили Чёрное море, Кавказ, Каспийское море, на западе — берега Средиземного и Эгейского морей, на юге — Персидский залив, на востоке — Яксарт и Инд. Но она повсюду заходила за пределы этих естественных границ, прежде всего потому, что контролировала долину Нила, господствовала на африканском побережье и укрепила свои позиции в восточной зоне Балкан, а также потому, что ей подчинялась как минимум часть народов саков и индийцев. Ксенофонт в «Воспоминаниях о Сократе» говорит о персах как о народе, «властвовавшем над всей Азией и Европой до Македонии, превосходившем силою и богатством народы прежних времён и совершившем замечательные дела» (III). Вассальные народы служили опорами трона. Об этом тогда любили напоминать. Вот северный вход Стоколонного зала в Персеполе: фигуры представителей двадцати трёх народов с поднятыми руками и раскрытыми ладонями поддерживают плиту перекрытия, на которой стоит трон или седалище царя — стул с высокой спинкой, перед которым расположен маленький табурет для ног. Они его держат и выказывают ему покорность, которая выражается в принесении даров. На восточной лестнице ападаны в Персеполе изображено, как эти люди идут процессией, преподнося в первый день Нового года дары церемониальной столице. Каждый одет по обычаю своей страны, каждый дарит то, что особо характерно для неё. Бородатые сузианцы, вооружённые копьями, в длинных одеяниях, которые преподносят оружие и львов; армяне, ведущие коней и несущие сосуды из драгоценных металлов; вавилоняне с бородами, в колпаках на головах, нагруженные чашами, вышитыми тканями и ведущие буйволов; лидийцы или сирийцы в странных пятиступенчатых остроконечных колпаках или с непокрытыми головами, в пышных облачениях, с металлическими изделиями и конями; ионийцы, несущие в руках сосуды, переполненные золотом, чаши, штуки ткани; фракийцы и македоняне с конями, копьями, щитами; согдийцы, обременённые баранами и тканями; саки, которые преподносят лошадей, украшения, одежду; индийцы с оружием и мулами; бактрийцы, волосы на непокрытых головах которых забраны лентами; эфиопы с жирафом, слоновой костью и серпом; хорасанцы, чьи головные уборы с очень острым верхом закрывают затылок и щеки; ливийцы, парфяне, египтяне, мидийцы, персы...

Власть была сосредоточена в руках Царя царей, всесильного, царствующего по божественному праву. Он набирал войска, командовал армиями, даровал право ловить рыбу и копать оросительные каналы. Он взимал подати, которые представляются тяжёлыми, судя по колоссальным ресурсам государства. Его окружали величайшим уважением, и по обычаю, который шокировал греков, в его присутствии следовало падать ниц.

Было несколько столиц: сначала дворец в районе Бахтиарских гор (современное название этого памятника — Масджид-и Сулейман), Экбатаны, которые остались летней резиденцией, Вавилон и, наконец, собственные города персов — Сузы, где двор пребывал чаще всего, не очень удаляясь от побережья, которое давало ему связь с большими владениями в Индии и Африке; Пасаргады, где жрецы проводили церемонию коронации; Персеполь, церемониальная столица, где по меньшей мере на Новый год, Новруз, в начале весны, происходили грандиозные Церемонии с участием делегаций от всех провинций, но, как ни странно, похоже, ни один чужеземец до завоеваний Александра не знал о них или, во всяком случае, их не упоминал. Пышность двора была неслыханной, и монархи довольно скоро стали предаваться излишествам. По восточной традиции они имели огромные гаремы и часто предпочитали оставаться во дворцах, чем разъезжать по дорогам империи. Геродот говорит о величии этого народа, способного завоевать мир, но испорченного развратом, слабостью, жестокостью монархов — мы бы добавили: некоторых.

Империя была разделена на переменное число сатрапий, которых чаще всего было двадцать три. Ими управляли сатрапы, только мидийцы или персы, с помощью советников, назначаемых царём, и военные губернаторы, напрямую подчинявшиеся монарху. Сатрапии делились на округа, если Библия не ошибается, говоря о ста двадцати (Дан. 6:2) или ста двадцати семи (Есф. 1:1) провинциях, простирающихся от Индии до Эфиопии (которые Даниил, впрочем, называет сатрапиями). Каждая пользовалась реальной автономией, сохраняла свой язык, религию, костюмы, нравы, художественные традиции. Их богов почитали. Восстановление того, что было разрушено в ходе персидского завоевания или предшествующих войн, поощрялось. Евреям царь вернул имущество, отнятое ассирийцами; он одобрял восстановление Храма и если на время приостановил работы (Ездра, 4:17), то вскоре разрешил вновь приступить к ним (Неемия, 2; Ездра, 6:15); они были завершены в 515 г. до н. э.

Единственным, что связывало все эти народы, была принадлежность к империи, признание единого монарха и верховенства персов, культивировавших национализм, какой трудно было бы предположить в столь древние времена, но который существовал и был очень сильным. Поэтому империю превозносили, ввели культ царя, подчёркивали, что каждый должен вносить вклад в создание общего блага. Геродот совершенно справедливо говорит о персе: «Приносящему жертву не дозволяется просить о даровании благ только себе одному: он молится за всех персов и за царя, так как и сам принадлежит к персам» (I, 132). Официальных языков было три — древнеперсидский, эламский и вавилонский, но языком администрации, торговли и взаимоотношений власти с населением был арамейский. Торговля велась активно и находилась по преимуществу в руках неиранцев — армян, вавилонян, греков и других. Вскоре после подчинения лидийцев, в 516 г. до н. э., персы в подражание им начали чеканить золотые монеты — дарики (8,41 г) и серебряные — сикли (10,21 г). Повсюду, и не только в городах, начались большие стройки. Восстановили старинный канал, построенный Сети I около 1300 г. до н. э. для соединения Нила с Красным морем; множились ирригационные работы. Прокладывались большие дороги, снабжённые почтовыми станциями и караван-сараями. Важнейшей была Царская дорога длиной около 2250 км, соединявшая Сузы и Сарды. Во время раскопок в Гордионе, во Фригии, нашли некоторые её отрезки. Это была дорога шириной 6 м, с мощёной проезжей частью, окаймлённая широкими плитами, вдоль которой размещалась сто одна государственная почтовая станция. Согласно Геродоту, чтобы проехать по этой дороге из конца в конец со скоростью 25 км в день, нужно было девяносто дней, но официальные курьеры тратили на это чуть больше недели.

Шло чрезвычайно интенсивное смешение народов как следствие депортаций, без которых персы не обходились: жителей Барки из Ливии переселили в Бактрию, пеонийцев из Фракии — в Азию, милетцев — в Сузиану (Геродот, IV, 204; V, 12; VI, 20)... Его усугубляла иммиграция, как добровольная (наёмники, купцы, авантюристы), так и вынужденная (работники на имперских стройках). Народы, недавно изолированные друг от друга, внезапно оказывались в контакте меж собой. Из неиранцев в империи мы лучше всех знаем греков и евреев, но были и другие — так, по-прежнему везде встречались арамейцы. Некоторые занимали высокие посты, в том числе на личной службе Царю царей. Из этой массы, в основном безымянной, выделяются некоторые люди. Среди греков упомянем Скилака, моряка, которого мы уже встречали; Ктесия, историка, который семнадцать лет служил врачом при дворе Артаксеркса; Тимократа Родосского, направленного Персией послом в Спарту; скульптора Телефана, которого упоминает Плиний и который якобы работал при Дарий и Ксерксе; наконец, Фемистокла, который так упорно боролся с персами, который был одним из виновников их поражения при Саламине и который, изгнанный из Афин в 465 г. до н. э., нашёл убежище у Артаксеркса I, оказавшегося незлопамятным и осыпавшего его милостями (Плутарх, «Фемистокл», 28). Эллинские переселенцы жили в Сузиане — это милетцы, о которых говорит Геродот; другая колония была близ Термеза на Оксе. Войска Александра будут удивляться — и негодовать, — повсюду наталкиваясь на соплеменников. Последние проторили дорогу для его побед, для эллинизации последних веков до нашей эры. Среди евреев очень хорошо известны Эсфирь и Мардохей; знакомы нам также трогательная Сара, которая жила в Экбатанах и у которой бывал Товия, потом женившийся на ней; Неемия, виночерпий Артаксеркса I, занимавший этот пост с 445 г. до н. э.; Даниил, действовавший ещё в Вавилоне, который, как говорили, был одним из трёх высших сановников, которым «давали отчёт» сатрапы (Дан. 6:2), и три его собрата, находившиеся в великой милости при дворе. Через их посредство иранская культура существенно повлияла на библейское мышление. У каждого из них в Библии будет своя книга.

Большая терпимость и сравнительная свобода, какой пользовались провинции, пусть не обходилось и без приступов фанатизма, создают для нас лучезарный образ Персидского царства, особенно в сравнении с тем, какой оставила Ассирия. Достаточно внимательно рассмотреть рельефы: там нет ни одной батальной сцены, ни одного изображения резни, какие так любила Ниневия, напротив, несмотря на заботу о декоруме, во всём видны мягкость, непринуждённость, почти что нежность. Скульптуры не лгут. Приятно замечать гуманность монархов, гостеприимство, учтивость, опрятность, умеренность народа; физическое и нравственное воспитание детей здесь единодушно хвалили, от Платона, который говорил об этом со слухов, до Ксенофонта («Киропедия», I, 2) и Геродота (I, 136), которые были очевидцами. Женщины пользовались большой свободой, уважением и имели высокий социальный статус. Некоторые обычаи, разумеется, шокируют, как практика кровосмешения, внедрение которой Геродот приписал Камбису, женатому на двух своих сёстрах, но которая, должно быть, возникла раньше и существовала веками, коль скоро её настоятельно рекомендовал маздеизм. Похоже, внешние наблюдатели не поняли, что эта практика была некоторым образом законной: Плутарх как о курьёзе рассказывает о любовной страсти Артаксеркса II к его дочери Атоссе и упоминает о его браке с другой дочерью, Аместридой («Артаксеркс», 23). На этом фоне, столь часто идиллическом, непонятны проявления жестокости, варварства, а ведь они тоже имели место. Сколько насилия было совершено в Египте, хотя бы только в Фивах, и в Финикии, где восставший Сидон был взят Артаксерксом III и сожжён, а его население перебито! Какими ужасными карами хвалится Дарий в Бехистунской надписи! «Фраорт, взятый в плен, был приведён ко мне. Я отрезал ему нос, уши и язык, вырвал глаз. Фраорта привязали к воротам, и все могли его видеть. Потом, в Экбатанах, я велел посадить его на кол [...], и основные его последователи были повешены». Сколько садизма было в душе царицы Парисатиды, если верить Плутарху: «Парисатида приказала палачам пытать несчастного десять дней подряд, а потом выколоть ему глаза и вливать в глотку расплавленную медь, пока он не испустит дух»; «Она уже передала евнуха палачам, приказавши содрать с него живьём кожу» («Артаксеркс», 14 и 17). Надо заключить, что всё это пустяки по сравнению с тем, что происходило в других местах. Перечтём пусть даже греческую историю, пусть даже Библию. Нужен пример, один-единственный? Фукидид, описывая избиение, какое совершили керкирцы, пишет: «Смерть здесь царила во всех её видах. Все ужасы, которыми сопровождаются перевороты, [...] всё это происходило тогда на Керкире» (III, 80 и везде).

Эти зверства, несомненно, были спровоцированы восстаниями, но и сами в свою очередь провоцировали их. Огромные расстояния, отделявшие провинции от центра империи, их относительная автономия то и дело побуждали население или наместников пытать счастья. Страны высокой культуры хуже других выносили подчинённое положение, и поэтому Иония, Вавилон и Египет так часто восставали. Вавилон, хоть и получил привилегированное положение, был столицей, поднялся в октябре 522 г. при Навуходоносоре III, через два месяца был побеждён и сурово наказан, но в сентябре 521 г. снова восстал по наущению арамейца Арахи, взятого в плен в ноябре и казнённого вместе с сообщниками, и, возможно, ещё одно восстание произошло около 479 г. при Ксерксе.

ВОЕННЫЕ СИЛЫ

Когда источники сообщают о таких огромных армиях, таких гигантских флотах, достоверность этих сведений вызывает сомнения, однако они согласуются между собой. Эсхил говорит, что Великий царь «приводил в движение тысячи кораблей, заставлял действовать миллионы рук». В нападении на скифов участвовало приблизительно 800 тыс. бойцов, на Грецию — возможно, миллионы, 1700 тыс., по словам Геродота (VII, 60 и 184), плюс моряки и те, кто сопровождал армию, всего 5283 тыс., не считая евнухов и куртизанок (VII, 186). «Весь Геллеспонт целиком покрыт кораблями и всё побережье и абидосская равнина кишат людьми» (VII, 45). Численность экспедиционного корпуса, направленного в Египет, достигала 120 тыс. человек. При Кунаксе Кир Младший стоял во главе «огромного варварского войска и без малого тринадцати тысяч греческих наёмников», царь имел 90 тыс. воинов (Плутарх, «Артаксеркс», 6 и 7). При Платеях персов было 300 тыс. против 108200 греков. Каждый народ имел специфическое вооружение. Оружие персов и мидийцев составляли очень длинные копья, луки, глубокие колчаны и очень короткие мечи, которые можно принять за кинжалы. Императорскую гвардию численностью в 10 тыс. бойцов составляли «бессмертные», называемые так потому, что после смерти каждого на его место набирали нового. Только она, похоже, и была по-настоящему надёжным, маневренным подразделением. Многочисленность войск, их разнородность делали их перемещение делом трудным, долгим, требовали огромного обоза, не облегчали передачу приказов, быстрые переходы, причём люди, набранные в армию из мест, удалённых на тысячи километров от мест боевых действий, должно быть, не проявляли в бою чрезмерного рвения. Имели ли они хоть одежду, подходящую для климата местностей, где действовали? Геродот посвящает целые страницы описанию этих разношёрстых полчищ, каспиев в шкурах домашних животных, арабов в длинных одеяниях, ливийцев в кожаных одеждах, индийцев — в хлопковых, других — в шкурах (VII, 61-80). Во время отступления Десяти тысяч Ксенофонт советует отступающим грекам делать в первые дни как можно более долгие переходы и очень здраво замечает, что им следует действовать так, «чтобы оторваться от войск царя на возможно большее расстояние. Если только мы удалимся от него на два или три дня пути, то царь уже не будет в состоянии догнать нас, так как он не осмелится преследовать с небольшим количеством войска, а ведя за собой огромное множество людей, он не сможет быстро двигаться вперёд» («Анабасис», II, 11). Превосходной и рациональной организации боевых сил, состоявших из частей численностью в 1000 и в 10000, которыми командовали соответственно хилиархи и мириархи, и более мелких подразделений, по 100 и 10 бойцов, было недостаточно, чтобы компенсировать все эти изъяны.

Столь же внушительным был и флот. Эсхил говорит, что при Саламине у греков было всего 300 кораблей, тогда как Ксеркс имел 1000 триер, 207 парусников и 3000 транспортных судов. Корнелий Непот пишет о 1000 боевых кораблей и 2000 транспортных судов у персов («Фемистокл», 2), Диодор Сицилийский — о 1200 кораблях, из которых 320 имели греческие экипажи, 830 транспортных судах для коней и 3000 гребных судах. В обоих лагерях флот состоял из триер — линейных кораблей длиной около 35 м, которые имели по 170 гребцов, сидевших в три яруса, и делали 20 км в час, и парусников с экипажами приблизительно по 35 человек.

ИСКУССТВО АХЕМЕНИДОВ

Геродота обвиняли, что он заблуждался, когда писал, что у персов нет ни храмов, ни изображений богов. У них не было ничего более или менее похожего на греческие храмы и на скульптуры Зевса, Аполлона, Афины. Большой крылатый диск, из которого выступает туловище человека, древний образ египетской мифологии, а потом бога Ашшуpa, — не изображение, а символ Ахурамазды. Это говорили встарь; это повторяют сегодня. Когда я был очень молод, меня резко выбранил в Йезде один священник, потому что я, увидев в этом городе на современном храме символ, недавно виденный в Персеполе и других местах, в дурацком восторге воскликнул: «Ахурамазда!». Что касается этих «храмов», то сегодня, как и две с половиной тысячи лет назад, они наряду с маленькими алтарями на открытом воздухе, обычно двойными, где горит вечный огонь, включают в себя закрытые строения, очень простые, предназначенные для защиты огня, который под открытым небом могли бы погасить ливень или сильный ветер. От ахеменидской эпохи осталось два таких храма — один разрушенный в Пасаргадах, другой в хорошем состоянии в Накш-и Рустаме. Последний, называемый «Каабой Зороастра», — башня квадратного сечения, стоящая напротив гробницы Дария, высотой 11 м и шириной 7 м, с внутренней комнатой размерами 5,3x3,7 м.

Гробницы Ахеменидов не имеют ничего общего со скифскими. Это не курганы, и в них нет никаких сокровищ. Гробница Кира, которую местные жители называют могилой Матери Соломона, — единственная в своём роде. Её расположили в большом прямоугольном дворе, обнесённом стеной из необожжённого кирпича. Погребальную камеру устроили на вершине подобия пирамиды из шести разновысоких ступеней, то есть эта пирамида имеет семь этажей, общую высоту 11 м и сложена из красивого белого известняка. Не вижу, что позволяло бы сравнивать её с месопотамскими зиккуратами. Все остальные гробницы выбиты высоко в отвесных скалах. Самая древняя — гробница Дария. Её фасад, имитирующий дворцовый, имеет высоту 22,5 м, форму греческого креста и включает три ряда ниш. По её образцу сделаны и гробницы его преемников. Это гробницы Артаксеркса II и Артаксеркса III и незавершённая гробница Дария III, устроенные рядом в скале близ Персеполя, а также гробницы Дария, Ксеркса, Артаксеркса I и Дария II в Накше-Рустаме.

Ахеменидское искусство — по преимуществу искусство дворцовое, мощное, грандиозное, но намного более гармоничное, чем месопотамское, и отличающееся крайней тщательностью исполнения: об этом напоминают даже гробницы. Это синтетическое искусство, где колонны — египетские, глазурованный кирпич и барельефы — ассирийские, где прослеживается сотня влияний. Надпись в Сузах ясно указывает происхождение как работников, так и материалов. Кедр, сообщает она, доставлен из Ливана, остальное дерево — из Гандхары, золото из Сард и Бактрии, лазурит и сердолик — из Согдианы, бирюза из Хорезма, эбеновое дерево — из тропической Африки через Судан, Нубию и Египет, слоновая кость — из Эфиопии и Индии. Забыли уточнить, что розовый гранит получен из Асуана в Верхнем Египте. Каменотёсами были ионийцы и сардийцы, золотых дел мастерами — мидийцы и египтяне, столярами — египтяне и сардийцы, обжигальщиками кирпича — вавилоняне...

В Масджид-и Сулеймане, Бехистуне и Пасаргадах развалины малоинтересны, они отличаются обширными террасами, а второе из этих местонахождений — большим и глубоким рельефным изображением Дария, заковывающего в цепи царей-самозванцев. В Сузах нет ничего особенного, кроме великолепных фризов с изображением идущих лучников и животных; ныне эти фризы хранятся в Лувре. Зато в Персеполе находятся одни из самых прекрасных руин архитектурных ансамблей, какие остались от древнего мира. Церемониальный город был построен на большой террасе размерами приблизительно 450x300 м, которая поднимается над окружающей равниной метров на десять. Войти в него можно по единственной лестнице на углу, которая ведёт в большие ворота, квадратные в плане. Здесь несколько дворцов, которые все построены по одному образцу, создают впечатление некоторого однообразия, но поражают размерами. Самый красивый зал — ападана со стороной 75 м и шестью рядами по шесть колонн, на капителях которых изображены протомы быков, иногда львов или грифонов, смотрящие в противоположные стороны. Она поднята над большой эспланадой, и на неё можно взойти по лестницам с парапетами, на которых великолепно изваяны фигуры представителей всех народов империи, несущих дары. Позы исполнены благородства и при этом непринуждённы, очень естественны, люди держатся за руки или оборачиваются, чтобы поговорить с идущими сзади. Два больших симметричных рельефа изображают льва, напавшего на быка, — такой сюжет мы уже встречали в искусстве степей. Роман Гиршман увидел в этом победу добра над злом, любимый сюжет маздеизма, но трудно представить, чтобы столь почитаемое полорогое было побеждено львом, тем более что быки несут стражу у входа в пропилеи. А если бык ритуально приносится в жертву Митрой, ещё трудней представить Митру в виде льва. Перед самым обширным из залов, который называется Стоколонным или тронным, находится эспланада площадью 4000 кв. м. На других рельефах Персеполя изображены царь в виде героя-охотника, побеждающий льва, быка или химеру, сидящий на троне, который поддерживают народы — этот образ уже можно было заметить на фасадах скальных гробниц, — и повсюду или почти повсюду символы Ахурамазды.

РЕЛИГИЯ

То, что Ахемениды были маздеистами, бесспорно, и этого никто не оспаривает. Они неутомимо воспроизводили символическое изображение Ахурамазды; они без конца упоминали этого бога; они сделали его творцом мира и человека; они молили его о защите. Всё это мы поняли, читая их надписи. Кое-кто уверял, что они не были зороастрийцами, потому что ни один текст не упоминает Зороастра, потому что они хоронили своих мёртвых. Вот как! Что известно о погребениях простолюдинов? Ничего. Что известно о погребениях царей? Все они, кроме Кира, были похоронены в нишах, которые снабдили дворцовым фасадом, но эти гробницы были выбиты в скале, высоко, в результате чего оказались на космической горе, но не оскверняли ни землю, ни воду, ни огонь, и неизвестно, в каком состоянии было тело, — возможно, от него оставляли только скелет. Обнаружение в Сузах, в эламитском слое, персидского бронзового саркофага свидетельствует в пользу соблюдения персами закона: тело было изолировано от природных стихий при помощи металла. Как это не похоже на скифские захоронения того же времени! Не найдено ни одного ценного изделия, ни останков коней, слуг или женщин. Когда Дарий в Бисутуне (Бехистуне) восхваляет в своей надписи благие мысли, благие слова и благие деяния (§ 51), это очень созвучно зороастрийским гимнам, где эти понятия упоминаются в том же порядке. Ахеменидов отказываются признавать монотеистами, ссылаясь на то, что они называли Ахурамазду величайшим из богов. Важно было бы знать, что они понимали под этой превосходной степенью, каким был статус других божеств. Сын Бога может быть Богом, и святой дух может быть Богом — европейцу, воспитанному в христианской традиции, следовало бы это сознавать. Появление при Артаксерксе II культов Митры, очень древнего индоевропейского божества, и Ардвисуры Анахиты, богини вод, самое большее могло быть реакцией со стороны политеизма и в то же время как будто показывает, что ему предшествовал монотеизм, но, как мне кажется, оно не исключает веры в верховного Бога. Существовал ли когда-либо политеизм без монотеистических черт? Маздеизм, будь он зороастрийским или нет, сыграл важнейшую роль в персидской цивилизации Ахеменидов.

 

Глава V. МАЗДЕИЗМ

Маздеизм, безусловно, представляет собой крупнейший вклад Ирана в мировую мысль и в мировую цивилизацию. Он получил своё название от Мазды, «Мудрого», — определения, каким всегда характеризуется Бог, Ахурамазда, «Мудрый Господь»: это название позже было искажено и превратилось в «Ормузд». Эта религия произошла от древних индоевропейских верований, либо благодаря внезапному скачку, либо, скорей, благодаря непрерывной эволюции, и кульминационной точки она, несомненно, достигла при Заратуштре, или Зороастре, как его называли греки. Изумительно богатая и новаторская, она, увы, по многим причинам трудна для изучения. Возможно, она вызрела уже три тысячи лет тому назад, и по сей день её ещё исповедуют мелкие общины — гебры в Иране, парсы в Индии. Она знала огромный успех, при Сасанидах была государственной религией, а потом, при мусульманском владычестве, число её адептов непрерывно снижалось. В течение своей долгой истории она испытала очевидную эволюцию, подверглась разным влияниям, породила ереси и секты. Поскольку большинство текстов, которые с ней знакомят, — как мы увидим, сравнительно поздние и часто запутанные, то архаическое в ней трудно отделить от неизбежных нововведений и даже от синкретизма, с другой стороны, маздеистское мышление — тонкое, сложное. Работы, посвящённые маздеизму, часто оказываются противоречивыми, и в нём следовало бы разобраться подробно, но это потребовало бы исследования, выходящего за рамки, в которых мы обязаны оставаться.

ТЕКСТЫ

Священный канон маздеизма, Авеста, из которой, как считается, три четверти утрачены, включает разнообразные тексты, относящиеся к самым разным эпохам. Самые древние — это семнадцать Гат, «песен», написанных на архаичном языке, близком к языку индийских Вед: не очень длинные гимны, строф по пятнадцать, авторство которых без абсолютной уверенности приписывают Заратуштре. Они были сочинены между X и VI вв. до н. э., некоторые даже в XIV в. до н. э., и входят в состав семидесяти двух глав Ясны, сборника гимнов почитания. Все остальные произведения — намного более поздние, относятся к сасанидской эпохе и даже к первым векам арабского владычества. Только Видевдат, «закон против демонов» (дэвов), где речь идёт о ритуальных осквернениях и средствах их компенсации, и Хадохт, от которого сохранились лишь две первых главы, датируются первыми веками нашей эры, то есть появились в доисламском Иране. Остальные были написаны на среднеперсидском языке (пахлави) при мусульманском господстве, правда, во многом на основе документов сасанидской эпохи. Если упоминать только самые примечательные, то, помимо пятидесяти шести негатических глав Ясны, это Яшты, двадцать два литургических псалма, гимны божествам пантеона, составляющим «сущность времени»; Датистан-и-Диник, написанный в IX в. н. э. Манушчихром (Мануш читра), главой маздеистов Фарса и Кермана, для ответа на вопросы, задававшиеся его паствой, и, может быть, для борьбы с нововведениями своего брата Затспрама, автора книги, которая носит его имя; Бундахишн, излагающий многие теологические и космогонические предания; Денкарт, энциклопедия, составленная, несомненно, в X в., где используются более древние материалы довольно малоизвестного происхождения. К более поздней эпохе, прежде всего с XIII по XVII в., относятся маздеистские тексты на персидском языке, как правило, содержащие много ошибок. Что касается риваятов, откровенно «новых» текстов, то это переписка гебров и парсов приблизительно XVIII в.

ЗАРАТУШТРА

Был ли Заратуштра (Зороастр) основателем или реформатором маздеизма? Существовал ли он вообще? Об этом много спорили. Хотя для нас он возникает внезапно как носитель откровения, вполне очевидно: даже если он был не реформатором, а основателем маздеизма, его учение могло появиться только на основе верований, существовавших долгое время, несомненно, как индоевропейских традиций, с которыми тогда произошёл полный разрыв, так и сибирских — последние могли стать источником дуализма, какой он усвоил, поскольку дуализм встречался в Средней Азии, Сибири, Арктике. Некоторые из самых видных исследователей отрицали его историчность, из новейших — Жан Келленс: «Я считаю, что Заратуштра не принадлежит истории» (2001). Однако насколько следует доверять такому заявлению, можно судить по тому, что его автор в этой же связи поставил под сомнение и историчность Иисуса, выразившись так: «В случае, если бы он не был тоже мифическим». Действительно, факт, что до Платона греки не знали о Заратуштре, что с тех пор они ассоциировали его с магией («мудрость магов») и считали полубогом. Другой факт, что ахеменидские надписи ни разу не упоминают его имени. Но отсутствие доказательств — не доказательство обратного, и очень трудно отрицать, что он реально существовал. В текстах, которые ему приписываются, слишком ощутимо присутствие живого человека, пылкого, напряжённого, страстного, поглощённого верой и терзаемого тревогами, чтобы их автор был искусственным созданием интеллекта, а не существом из плоти и крови; ссылки на конкретных лиц и конкретные события тоже слишком правдоподобны. Конечно, всё это не позволяет написать биографию, — а биографии, написанные гораздо позже, откровенно легендарны, — но даёт ценные сведения, благодаря которым мы можем составить общее представление о человеке.

Анализ текстов позволяет утверждать, что собеседникам Заратуштры были ещё неведомы города, тогда как по меньшей мере с середины первого тысячелетия до нашей эры в Восточном Иране и в Средней Азии города уже существовали, и что эти собеседники были оседлыми пастухами, занимавшимися скотоводством и приносившими в жертву домашних животных, прежде всего быков, благодаря чему Заратуштру можно ассоциировать с обществом, где такие люди играли важную роль в экономике, и с территорией, где пастбища были достаточно обильны, чтобы их прокормить, вероятно, с дельтой Окса в Хорезме, единственным регионом иранского мира, где выпадает много осадков; такую локализацию как будто подтверждают и другие данные. Кстати, его называли Погонщиком Быков — не затем, чтобы указать, что он был скотоводом или (вопреки тому, что иногда говорили) что он требовал от последователей защищать скот и заботиться о скоте, а потому, что на Востоке есть обычай сравнивать людей со стадом, а их вождей с пастухами: кому неизвестно, что Иисус был «Добрым пастырем»? Официально признанные даты его жизни (628-551 до н. э.) выведены из утверждения, что он жил за 258 лет до Александра, которое ни на чём не основано. Сегодня есть тенденция относить его жизнь к намного более древним временам, к точно не определённой эпохе между 1200 и 900 г. до н. э.

Как любую великую личность, жившую в далёком прошлом, его присвоили себе легенда и миф, и поздние биографии пропитаны ими. Но отдельные факты или аллюзии в его гимнах позволяют сделать вывод о некоторых реалиях его жизни. Он принадлежал к коневодческому роду, был жрецом, заотаром, жертвоприносителем и певцом. Он был женат и имел минимум двух детей, чьи имена известны. Его состояние было скромным, и он сетовал на этот факт, видя в нём одну из причин своих трудностей (Ясна, 46,2). Можно допустить, что годам к тридцати он испытал озарение, когда с интонацией, напоминающей «Свят, свят, свят Господь Саваоф!» у Исайи (Ис. 6:3), воскликнул: «Я признаю тебя святым, Мудрый Господь!». Тогда, приняв свою миссию, он воспроизвёл первоначальный выбор Бога, выбор жизни и добра, и призвал свою паству поступить так же. Всё его учение основано на необходимости следовать этому примеру Бога. Человек своими мыслями, словами и делами способствует Его борьбе против сил смерти и зла и пришествию нового мира: «Дай мне, Господи, полное преобразование жизни, чтобы, поклоняясь тебе и восхваляя тебя, я достиг большей радости» (Ясна, 34, 6).

Он немедленно начал проповедовать — не затем, чтобы упразднить религию, а чтобы восстановить её, и именем Ахурамазды обличать традиционных жрецов — несомненно, за излишества в жертвоприношениях и оргиях. Реакция не замедлила. Гонимый, он был вынужден покинуть свою землю. «Куда бежать? Куда идти? Меня изгоняют из моей семьи, из моего племени. Ни деревня, ни злые вожди не благоволят ко мне» (Ясна, 46, 1). Он укрылся у Виштаспы, царя племени Фрияна, неведомого монарха неизвестно где находящейся страны, который в маздеистской традиции станет образцом посвящённого, как он сам — образцом жреца. Там он и остался жить. Виштаспа подружился с ним, слушал его, долго колебался, верить ли ему, наконец, решился на это после того, как произошло нескольких чудес, согласно агиографии, и стал его покровителем. Вместе с ним Заратуштра предпринял борьбу, в том числе вооружённую, с неверными и со своими заклятыми врагами. Он окружил себя группой учеников, которых называл то «бедняки», то «друзья», то «сведущие», и посылал некоторых из них в дальние края, чтобы распространять учение. Страстный проповедник, неутомимо вопрошавший своего Бога, особенно когда был мучим сомнениями, чувствовавший себя близким к Нему, он был убеждён, что его устами говорит Он, что весть, которую он передаёт, исходит от Него. «Вот что я спрашиваю у тебя, Господи. Ответь же мне», — неустанно говорит он (Ясна, 44, 1). «Говори со мной, как друг говорит с другом. Окажи мне поддержку, какую друг оказывает другу» (Ясна, 46, 2). Он вполне сознает, как сложна проблема жизни, и не собирается её разрешать при помощи нескольких простых формул, так что и в его речах отражена эта сложность. Его жизнь, похоже, стала тогда радостной, рискну сказать — счастливой, и удалась, потому что его учение быстро добилось широкого признания, но тем не менее он будет утверждать, что согласился «страдать среди людей», чтобы способствовать спасению человечества. Это не значит, что он придавал страданию искупительную ценность, хотя эсхатология как будто это делает. Зато его слова лучше разъясняют значение Спасителя, Саошьянта, апокалиптического витязя, совершенного и справедливого человека в качестве смысла существования мира, который уже воплощает он и который после него будут воплощать другие, рождённые девами, пока в конце времён не придёт последний из них, Живущий. Как считают, можно утверждать, что Заратуштра умер в семьдесят семь лет, убитый в храме огня.

Союз Заратуштры и Виштаспы ставит важную и дискуссионную проблему отношений трона и алтаря. Ясно, что трон защищает алтарь, но обе власти, политическая и жреческая, остаются раздельными. Согласно знаменитому мифу Йима, первый царь, отказался обучать религии, но согласился умножать число сотворённых и управлять ими, введя тем самым различие между религиозной и гражданской властями, какое проводил Иран. Всякая попытка духовенства достичь трона завершалась провалом: в истории это наглядно демонстрируют узурпация мага Гауматы и постигшая его кара. Безуспешными оказались и все попытки монархов приобрести священство: возможно, примером такого монарха был Дарий, который, по словам Жана Келленса (2000), хотел стать «последним по счёту преемником Заратуштры». Однако иранского суверена избирал Бог, он обладал властью по Его милости, и его коронация была религиозной церемонией. Поэтому его положение в религиозной системе ценностей оставалось неоднозначным, так как акцент делался то на сакральность его особы, то на её мирской характер, чем могут объясняться как престиж монархии, так и недостаток преданности монархам, о котором свидетельствуют цареубийства и постоянные смены династий.

В легендарной биографии Заратуштры описано много чудес. Якобы имело место его небесное предсуществование. Он родился в центре мира, в середине истории, в свету — в том свету, каким пронизано сердце маздеизма. Его мать во время зачатия получила хварно, и всё её тело оказалось окружено ярким сиянием. За три дня до его рождения это сияние появилось снова и было таким сильным, что жители деревни приняли его за пожар. Когда он родился, он излучал свет и смеялся. Далее он перенёс четыре испытания, инициационный характер которых очевиден.

Хварно (khwaranah, xvaranah, превратившийся в xvarr), которое Анри Корбен толкует как «свет славы», — понятие, которое сложно определить, но оно занимает центральное место в маздеизме и не имеет эквивалентов где-либо ещё. Это созданный Богом, исходящий от солнца флюид, скорей огненная, чем световая сила, которая содержится в питающих водах и поднимается в голову человека, излучающую её в виде ореола — отсюда нимб святых в буддизме и христианстве. Это харизматическое могущество, присущее Богу и в большей или меньшей степени передаваемое любому индивиду, но более всего — представителям некоторых социальных категорий, — уполномочивает их выполнять их функции, наделяя привилегированным и исключительным положением. Оно пронизывает Иран и его царей, в какой-то мере передаётся из поколения в поколение, обеспечивая иранцам превосходство над остальными. Это прочно закрепилось в их памяти, способствовало, по всей вероятности, формированию у них представления о наследственной передаче этих даров, и, «несомненно, не случайно иранские мусульмане разработали собственное учение об имамах и усвоили острое ощущение, что Мухаммаду наследовали они» (Menasce, 1963).

СОТВОРЕНИЕ

Маздеизм, реформированный или нет, воспринимал жизнь как вечную борьбу двух начал — доброго и злого, представленных двумя Существами — Ахурамаздой, Мудрым Господом, и Ахриманом, духом зла, каждый из которых имеет неисчислимое множество помощников. Именно ради участия в ней был сотворён человек, который должен содействовать победе первого над вторым, как поступил Заратуштра, всю жизнь боровшийся с демонами, нападения которых отразил ещё в материнском лоне. Эта борьба завершится окончательной победой Добра, спасением всех сотворённых, уничтожением зла.

Сотворение, которому посвящено несколько космогонических мифов, было делом рук Ахурамазды. Согласно классической версии он последовательно, в состоянии менок, «духовном», а потом в состоянии гетик, «телесном», создал небо, воду, землю, растения, первобыка и человека, Гайомарта, «сверкающего как солнце», обоих последних из глины, и оба обладали световым семенем. Ахриман, начавший тогда своё разрушительное дело, убил быка, потом человека, но последний предсказал: несмотря на его смерть, его род продолжится благодаря сперме, которую он пролил на землю. В самом деле, из неё родилось растение, которое вскоре раскололось надвое, и получились два близнеца, мальчик и девочка, Машйа и Машйана. От них произошло всё человечество. Иногда довольствуются более коротким рассказом: Бог создал человека яма, «близнецов», мужского и женского пола, созданных, чтобы совокупляться, и совокупляющихся. Именно в подражание первому браку, ради воспроизведения акта сотворения всем рекомендовали и всех почти обязывали вступать в брак, который, по выражению Клариссы Херреншмидт, недалеко ушёл от кровосмешения.

Мир, сотворённый Ахурамаздой, — добрый. Обязанность человека — благодарно и вдохновенно интегрироваться в него, содействовать его процветанию, максимально им пользоваться. Маздеизм — религия действия и добра, которой неведомы аскетизм и монашество, которая призывает к усилию, в том числе и военному (со времён Заратуштры, который был воином), восхваляет успех, где труд похвален, поскольку полезен для божьего творения, где тело ценится высоко как созданное Богом и поэтому о теле надо заботиться, добиваясь, чтобы оно было как можно красивей. Она насквозь оптимистична, её сущность — поощрение процветания в жизни, прославление света и радости, пользование благами зримого мира, которые суть лишь предвкушение благ вечной жизни, обещание рая, уверенность, что даже наихудшие преступники после страданий в аду будут в конечном счёте прощены.

ДУАЛИЗМ

Считают, что в основе маздеизма лежит дуализм, но по меньшей мере Заратуштра и, несомненно, те маздеисты, которые не примкнули к его учению, если такие имелись, были по сути монотеистами. Для них первая истина, без которой не было спасения, заключалась в том, что Создатель — не то же самое, что Разрушитель, что зло имеет иной источник, чем добро, что место пребывания первого — абсолют, а второго — относительное. Существует один-единственный Бог, Ахурамазда, который создал всё посредством собственной мысли, некоторые тексты утверждают — посредством Святого духа, Спента-Майнью, с которым он составляет одно целое и который всемогущ, вечен, «первый и последний» (Ясна, 31, 8). Тогда как его «соперник», дух зла, «злой бог» Ахриман обладает лишь временным, иллюзорным могуществом, даже когда проявляет какую-то созидательную активность, потому что обречён на поражение и уничтожение. У его существования, которое может показаться недопустимым, скандальным, и у его вмешательства в дела мира есть свой смысл. Без Ахримана, без его деятельности, человек не был бы должен выбирать один из двух путей, а значит, не пользовался бы таким важнейшим благом, как свобода, хотя ни одна религия никогда не даровала её так щедро. Маздеист ни в каком отношении не раб и не слуга Бога, в отличие от иудея или мусульманина. Он полностью свободен в мыслях, словах, действиях. Он может предпочесть, чтобы те и другие были справедливыми и благими, и тем самым снискать спасение. Член сообщества — семьи, племени, народа, — он существует вне этого сообщества, отделён от него, живёт сам по себе, для самого себя и ничем не обязан действиям близких или предков, не несёт перед ними ответственность, отчего тяготеет к эгоцентризму. Вознаграждение или кара, ждущие его, — не коллективные, не распространяются на детей и внуков до ...надцатого колена, как в Библии, а только на него, он один отвечает за себя. И опять-таки больше ни одна религия не утверждала так настойчиво индивидуальный характер заслуг и виновности.

Вот почему Ахурамазда, с самого начала знавший, чтó выберет дух-разрушитель, и не воспротивившийся этому, не мешал и позже вторжению зла в мир. Ахриман не только делает человека свободным, но и вынуждает вступить в борьбу с собой, а значит, способствовать своему окончательному поражению или делать последнее возможным. Когда чужеземцы, в частности, греки, считали Ахурамазду и Ахримана равными по силе, они ошибались, как будут ошибаться гностики и манихеи. Дуализм у маздеистов, конечно, имел место, но не радикальный. Если во вселенной всё противостоит друг другу: ночь и день, тепло и холод, верх и низ, мужское и женское, — это лишь видимость, и в абсолюте, в высшем мире всё сводится к единому, Бог отменяет любое противоречие. Вся маздеистская теология — длинный диспут о происхождении двух противоположных сущностей, Ахурамазды и Ахримана, «близнецов», как иногда их называют.

В представлениях школы, которая выглядит самой ортодоксальной, Ахурамазда вечность живёт при свете, Ахриман — во мраке, причём вопрос о его происхождении не возникает, проблема появления зла, Ахримана, не ставится; и вечность они борются или же делают это с определённого момента — с тех пор как Ахурамазда создал мир, предполагая, конечно, эту борьбу. Однако целое идейное течение, первые проявления которого обнаруживаются в Гатах, но которое пахлавийские книги рассматривают как еретическое, как будто наделяет этих антагонистов единым происхождением. Полное развитие это течение нашло в зерванизме.

МОНОТЕИЗМ И ПОЛИТЕИЗМ

Зороастрийские гимны Ахурамазде, очень похожие по акцентам, которые в них сделаны, на изъявления веры в ахеменидских надписях, иногда кажутся близкими к монотеистическим: «Ахурамазда, который установил всё, который даёт богатство и хварно, ибо он — величайший, лучший, прекраснейший, самый царственный [?], способнейший, тот, кто имеет прекраснейший видимый облик [...]. Это Бог, который создал нас, который придал форму, который напитал нас и который наиболее благодетелен» (Ясна, I, Journal Asiatique, 1996). Однако не надо придавать этим превосходным степеням слишком много значения. Несмотря на афишируемый монотеизм, Заратуштра не смог изгнать великих богов, унаследованных от прошлого, в первую очередь Митру, а потом Ардвисуру Анахиту, богиню вод, однако определил их как подчинённых Бога, Его создания, Его детей или Его паредров. Народная любовь и искусность богословов позволили им восстановить своё положение. Практически все остальные боги древнего индоевропейского пантеона либо были исключены из него и обращены в демонов, либо хоть и сохранились, но были понижены в ранге, превратившись в гениев или ангелов-хранителей, в олицетворения добродетелей, сил или аспектов единого божества, в когорту Амеша Спента («блаженных святых»), таких, как Процветание, Благочестие, Бессмертие, Целостность, Порядок, Справедливость, либо играли роль стражей, но новый статус не мешал им оставаться «достойными поклонения», язатами.

ЗЕРВАНИЗМ

Зерванизм, эзотерическая, но стойкая теология, сделал и Ахримана, и Ахурамазду сыновьями Зервана, олицетворённого Времени, и тем самым предложил оригинальное решение проблемы зла. В начале, утверждается, существовало только бесконечное время, из которого в конечном счёте возникло всё. Этот миф — древний, и Роман Гиршман (Ghirshman, 1963, р. 52) полагает, что опознал изображение Зервана на бронзовой пластине VIII-VII вв. до н. э. из Луристана. Во всяком случае, о нём явно говорится у Евдема Родосского (вторая половина IV в. до н. э.): «Маги [...] называют всё единое и невещественное то пространством, то временем; из него появились либо Ормузд и Ахриман, либо Свет и тьма» (цит. по: Eliade, II, 297). Похоже, зерванизм имел большую популярность в начале III в. до н. э. и просуществовал до мусульманской эпохи, но о нём известно только из трудов христианских и исламских апологетов, в Авесте содержатся лишь редкие аллюзии. Зерван представляет собой не только последовательность событий, но и формирование существ, их смерть, их возрождение. В самой полной форме миф о нём пересказывает Езник Кохбаци. Он сообщает, что Зерван жил в абсолютном одиночестве, внезапно захотел иметь сына и тысячу лет приносил жертвы, чтобы тот родился, но тщетно, после чего его, наконец, охватили сомнения. Тогда и появилось на свет два сына: один светозарный и благоуханный — Ахурамазда, родившийся из жертвоприношения, другой тёмный и зловонный — Ахриман, плод сомнения.

По мнению Мэри Бойс, зерванизм зародился в Юго-Западном Иране благодаря знакомству магов с вавилонскими спекуляциями и прижился в Согдиане, но не у парфян. Для Жака Дюшен-Гийемена это учение узких маздеистских кругов. Можно было бы упомянуть и другие мнения. Ничто не говорит, какую аудиторию мог иметь зерванизм, кроме того факта, что Мани назовёт Великого Бога Зерваном.

АРДВИСУРА АНАХИТА

Доиранское божество, вероятно, эламского происхождения, Ардвисура Анахита была, согласно этимологии, «Непорочной» и по преимуществу считалась богиней вод. Она действительно была связана со всем жидким, с хаомой, сакральной жидкостью, о которой мы ещё будем говорить, с оплодотворяющей водой, как и с семяизвержением, и потому играла двойную роль как покровительница плодовитости. Она занимала, конечно, важное место, но оно остаётся несколько неясным. Поначалу скромная и второстепенная богиня, она, похоже, попала в милость при Артаксерксе II, который, согласно Плутарху, велел посвятить себя на Царство в её храме в Пасаргадах («Артаксеркс», 3) и, согласно Беросу, воздвиг её изображения в Вавилоне, Сузах, Экбатанах, Бактрах, Дамаске, Сардах (Климент Александрийский). Судя по всему, после смерти этого Ахеменида её культ постепенно утратил популярность, но возродился в эллинистическую эпоху, когда её стали почитать под эллинским именем Анаитиды. Тогда её облик резко изменился. Она, по меньшей мере с I в., стала богиней-воительницей, как подчёркивает Плутарх, и Сасаниды, при которых она полностью интегрировалась в общество, посвящали ей головы побеждённых врагов.

МИТРА

Яшт X — длинный гимн Митре, созданию Ахурамазды, о котором Мудрый Господь говорит, что он «столь же достоин поклонения и почитания, как я сам». Он занимает такое же место, как ведический Митра, а значит, это древний и важный персонаж. Представляется, что первоначально он был солярным богом, идентичным свету или по меньшей мере проникнутым светом, что у маздеистов могло вызвать только расположение к нему. И, действительно, маздеизм сохранил за ним известное место, сделав из него простого слугу Мудрого Господа, а именно такого, который был обязан вершить суд над душами умерших, свидетельствовать, хранить верность, что, кстати, отражено и в его имени, которое ассоциируется с союзом, основанным на договоре. Хотя его часто определяли как «бога с обширными пастбищами», он не был сельским божеством. Конечно, в качестве бога солнца он способствовал процветанию, но прежде всего это был завоеватель. В обмен на почитание от него ожидали получение земного пространства, где люди и скот найдут воду и безопасность (Benveniste, 1960). «Дай нам милость, о которой мы тебя молим [...] богатство, силу и победу». Он не замедлил стать одновременно свирепым богом и богом, который даёт бессмертие.

Точно неизвестно, каким было место Митры в классическом маздеизме, но нет сомнения, что он сохранил приверженцев, которые в большей или меньшей степени были еретиками. Постепенно сформировалась и приобрела известность настоящая самостоятельная религия — митраизм, где он был великим богом. Это была религия спасения, каких в начале нашей эры расцвело много, настоящее тайное общество, адепты которой, в основном военные, давали клятвы держать принадлежность к ней в тайне, объединялись в маленькие группы по сотне верующих, вели аскетическую жизнь с постами и бичеваниями — маздеизму такие практики совершенно чужды, — а главное отправление культа, заклание быка (тавроболий), происходило в пещере, жилище Солнца, в присутствии этого светила и Луны. Женщины туда категорически не допускались, тогда как в религиях спасения и в мистериях они занимали важное место, и это делает малоприемлемой идею Ренана, согласно которой, если бы какая-то случайность прервала карьеру христианства, «мир обратился бы к культу Митры» (Renan, «Marc Aurèle», p. 579): религия не может быть недоступной половине человечества! Это не значит, что митраизм не получил громадного успеха во всей римской Европе, куда его принесли легионы — первое упоминание Митры в средиземноморском бассейне датируется 67 г. до н. э., — и, в меньшей степени, в Северо-Западной Индии в начале III в. н. э. Ни один западноевропейский текст не упоминает о нём, но в Дакии, в Паннонии, в Германии, в Галлии найдено много посвящённых ему святилищ. В Риме их якобы было около сотни, что позволяет оценить численность его приверженцев в Вечном городе тысяч в десять, если не учитывать пещеры, куда более многочисленные, где совершались мистерии и по поводу которых негодовали христиане: отголосок этого слышится у Иустина, когда он заявляет, что сектанты, последователи Митры, «наученные дьяволом», утверждают, что совершают свою инициацию в месте, именуемом speleum [пещерой] (Roux, 1999, р. 293). На рельефах изображён Митра, приносящий в жертву быка. Выражение его лица — не зверское и не торжествующее, а почти грустное: заклание — не подвиг, в жертву приносится соучастник в сотворении. В этом, по меньшей мере, он наследует маздеизму. В отличие от последнего он отказывает в спасении проклятым, которые в конце времён будут уничтожены вместе с Ахриманом. Кто оценит вклад, который Иран передал Западу в багаже божества, ставшего там настолько популярным?

ЭСХАТОЛОГИЯ

Маздеизм одержим вопросом судьбы людей, воздаяния, которое совершается не на земле — где благополучие и несчастье, как показывает опыт, никак не соотносятся с заслугами и грехами, — а в потустороннем мире, и это, несомненно, одно из крупнейших новшеств, введённых им. Умереть значит выйти из течения времени, предельные цели человека — в сердце теологической системы маздеизма.

Может быть, поскольку смерть воспринималась как зло в высшей степени, труп считался нечистым и не должен был осквернять ни одну из четырёх стихий, образующих вселенную: землю, воду, огонь, воздух. Вот почему труп оставляли диким животным, в основном хищным птицам, которые его разрывали. Не без оснований знамениты башни молчания, которые существуют и у современных маздеистов. Кости, освобождённые от мяса, бросали в яму или собирали, как предписывает Видевдат (Gignoux, 1979). Хотя современных маздеистов кости почти не интересуют, встарь они имели существенное значение, поскольку лишь они и давали возможность для воскресения или, точнее, для «костного обновления». Немало говорится о «костных телах» и «костных душах». То, что маги практиковали выставление трупа на открытый воздух, не подлежит сомнению, но позволительно думать, что чаще, в древние времена, как говорят Геродот (I, 140) и Страбон (XV, III, 20), тела покрывали воском.

Душа умершего, раван (урван), лишена всякой способности к общению и обречена оставаться неподвижной и бесчувственной рядом с телом трое суток «в опасной ночи» (Kellens, 1995, «L'âme», p. 24). Потом её будит освежающий или обжигающий ветерок, она приходит в сознание, то есть вновь обретает утраченные способности, — она видит перед собой даэну (даяну); она заговаривает с ней, та отвечает. И вскоре душа за ней следует. Даэна — это женщина. Если душа праведна, это очаровательная девушка пятнадцати лет, в возрасте цветущей красоты, согласно Авесте, «сияющая, белорукая, крепкая, красивой внешности, стройная, высокая, с упругими грудями, с тонким телом», и душа спрашивает её: «Кто ты, дева, в каковой я вижу прекраснейшую из дев?». Та отвечает: «Я твоя вера», то есть твоя верующая душа. И добавляет: «Поскольку ты хорошо мыслил, хорошо говорил, хорошо действовал, то, когда я была любима, ты делал меня любимее, когда я была красива, ты делал меня красивее, когда я была восхитительна, ты делал меня ещё восхитительней». Если душа неправедна, грешна, это старуха, отвратительная, грязная, или ещё более ужасающая молодая особа. Душа задаёт ей тот же вопрос, и та, после того как представится, сказав: «Я — твои дурные мысли, твои дурные слова, твои дурные дела», заявляет ей: «Поскольку ты дурно мыслил, дурно говорил, дурно действовал, то, когда я была презренной, ты делал меня ещё презренней...». Эта женщина, прекрасная или ужасная, — это сам покойник, одна из его душ, возможно, главная, её женское начало, её «собственное Я, которое ей предсуществует [...], но которое в то же самое время есть результат религиозной деятельности души в земной жизни» (Eliade, I, 344), моральная ценность жизни, прожитой каждым. Так обе души узнают друг друга, соединяются, и это узнавание, это соединение возвращает покойнику способность двигаться. Из некоторых версий мифа, как будто древних, не лишённых эротизма, в которых девушка немедленно становится женщиной и беременеет (Journal Asiatique, 1995, 1996), похоже, можно заключить, что эта встреча подразумевает и кровосмесительный союз двух начал, мужского и женского. Но, на наш взгляд, в высшей степени важно и показательно то, что даэна тем или иным образом, в различных рассказах, всегда становится проводником равана по дорогам потустороннего мира, влечёт его к Богу почти в точности так же, как Беатриче поведёт Данте к свету. Она ведёт его к мосту Чинват, «Сортирующему», узкому мосту, перекинутому через бездну, куда падают прóклятые. «Она бросает грешную душу во мрак, она переводит через мост душу праведника, которая поднимается за ней дальше. Душа делает три шага, проходит три этапа, достигает сначала сферы благих мыслей, потом сферы благих слов и, наконец, сферы благих дел, потом она делает четвёртый шаг и вступает в сферу бесконечного света, где царит вечная радость». Как будто всё сказано. Не абсолютно всё, потому что маздеизм добавляет к этому грандиозному образу загробного мира суд над умершими, который вершат Митра и сам Ахурамазда и который трудновато вписать в этот контекст.

Смерть и разложение тела — высшее выражение зла, его мнимый триумф. Но, поскольку зло должно быть уничтожено, будет уничтожена и смерть, и в конце времён покойник воскреснет. Воскресение тел, о котором никогда не говорилось с большей определённостью, чем в Бундахишне, но которое выглядит признанным догматом, — конечно, важная и новая концепция, порывающая с идеей пребывания умерших под землёй, в Шеоле и Аиде, где мёртвые ведут скрытую и неясную жизнь, концепция, к которой часто обращаются историки, чтобы понять, что поздний иудаизм, христианство и ислам заимствовали в Иране. Маздеисты считают, что это воскресение произойдёт в конце времён, и иногда связывают его с приходом Саошьянта, Живущего, Спасителя, предсказанным Заратуштрой (яшт 19).

Финальное обновление совершается в основном с помощью вечного огня. Идти в вечный огонь значит идти не на вечную муку, как в христианстве, а к обновлению. Ад и рай служат наградой или наказанием праведникам и грешникам, но их существование преходяще, они есть, только пока человечество борется с силами тьмы, живёт в линейном времени, которое однажды закончится. Если праведник спасён с момента кончины и навсегда, если тот, чьи добродетельные и грешные деяния уравновешивают друг друга, ждёт в хаместагане, подобии чистилища, то и неправедный, создание Ахурамазды, не проклят навеки. Он проклят только на время. Претерпев свою кару, злодей вернётся к Богу. Мир завершит существование в пожаре, который часто называют «испытанием расплавленным металлом» и который будет для одних «как тёплое молоко», для других тремя ужасными сутками страдания — страдания, которое, таким образом, станет искупительным (Gignoux, 1968). После этого ад будет разрушен, Ахриман окончательно побеждён, а потом уничтожен, мёртвые вернутся к жизни и воссоединятся в раю со всеми людьми, с Ахурамаздой, Амеша Спента и богами.

Рай — в основном обиталище света, и, кстати, «свет» — одно из его названий. Он, как правило, описывается сдержанно: «Светоносный мир, место полного благополучия и довольства, изобилующее благоуханными цветами, всё украшенное, всё цветущее, лучезарное, исполненное славы, источающее всяческую радость и всяческое благо, где никто не испытывает пресыщения», или ещё: «Самое возвышенное, самое светозарное, самое благоуханное, самое чистое, самое красивое место» (Дадестан-и-Диник, XXV). Зато ад — «низкий, глубокий, тёмный, тошнотворный, ужасающий, испорченный, обиталище демонов, смрада, скверны, кары, страдания, скорби, горя, тягости» (Манушчихр, 26). Грешник там пребывает в полнейшем одиночестве, даже если в пространстве в двенадцать дюймов находится тысяча человек (Бундахишн).

Кто праведен, кто грешен? Чтобы спастись, следовало быть маздеистом, бороться со злом, — и не забудем, что любой, кто не был маздеистом, принадлежал к миру зла, — перенести инициацию (нозуд), представлявшую собой рождение заново и совершавшуюся лет в двенадцать, первоначально только над мальчиками, поскольку девушки инициировались во время вступления в брак, свидетелем которого был огонь; надо было творить благо, под чем подразумевались прежде всего благие мысли, благие слова и благие дела. «Всякая мысль, которую надо было иметь и которой я не имел; всякое слово, которое надо было сказать и которого я не сказал; всякое дело, которое надо было сделать и которого я не сделал [...] во всём этом я раскаиваюсь» (Darmesteter, 1892-1893, III). К традиционной троице «мысли-слова-дела» здесь добавляются упущения, которые и христиане иногда включают в молитву при исповеди. Для женщин к этим условиям добавляют «исполнение религиозного долга, повиновение мужьям, рвение при совершении добра». Прокляты были те, кто совершил плотский грех, к каким относились прелюбодеяние, блуд, педерастия, проституция, кто имел сношение с менструирующей женщиной, кто противился кровнородственному браку, скупцы, лжецы, воры, мошенники, лентяи, клеветники и т.д., а также те, кто позволил своему ребёнку плакать от голода или кто мочился стоя, кто ходил, обув только одну ногу.

КУЛЬТ

В классическом маздеизме культ был сведён к минимуму. Он в основном сводился к молитвам и пению гимнов и не предполагал никаких образов, кроме символического крылатого диска, из которого выходит торс человека, ассоциируемого с Ахурамаздой. Он не допускал никаких храмов, кроме храмов огня, пиреев, очень простых маленьких построек рядом с алтарями на открытом воздухе. Мы видели, что у «еретиков»-сектантов, почитателей Митры и Ардвисуры Анахиты, напротив, были скульптуры и святилища. Жертвоприношения, повторявшие первоначальные и созидательные жертвоприношения Бога или совершавшиеся в их память, конечно, были важны, потому что идея жертвенности — центральная в маздеизме. Это не было принесение жертв божеству, это были действия, имевшие самостоятельную ценность. Именно с помощью жертвоприношения Святой дух создал мир, дал возможность родиться первому человеку Гайомарту, именно так было побеждено зло. В конце времён Спаситель совершит жертвоприношение, алтарём которого будет весь мир. Поэтому совершали заклания животных, прежде всего быков, и преподносили богам, «приносили в жертву», хаому.

Хаома, ведический аналог которого — сома, этимологически «то, что выжимают», представлял собой растение с богатым содержанием хварно, не выясненное и, должно быть, не везде и не всегда одно и то же; из него делали напиток бессмертия, и он тоже первоначально был богом. Его повседневное поглощение («жертвоприношение»), совершаемое после того, как верующие выльют в огонь долю, причитающуюся богам, вызывало экстаз, предвкушение небесных наслаждений, было «благоприятным моментом для отправки души в отпуск»: она на время опьянения покидала своё место, отправлялась в потусторонний мир и предлагала себя божеству (Pirart, 1996). Поначалу аристократический напиток, он понемногу стал обычным в торжественной литургии, а потом его статус значительно снизился. Зороастрийская «реформация» увидела в нём только проявление, благое, «потому что он был создан благим» (Ясна, 9, 2), могущества и мудрости Господа: «Прошу у тебя, о хаома, мудрости, крепости, победы в бою, телесной целостности и благополучия, силы и славы, знания» (Ясна, 9, 17). Что касается жертвоприношений животных, против которых энергично выступал Заратуштра, как восставал и против хаомы, призывая либо отменить их, либо пресечь крайности в них, то они никогда полностью не прекращались. Они отмечены и во времена, когда маздеизм был государственной религией, при Сасанидах. В «Каабе Зороастра» надпись Шапура предписывает совершать жертвоприношения ради его души, душ его родных и высших сановников. Армяне говорят о жертве, которую ради победы принёс Йездигерд... Но жертвоприношения стали гуманней. Впервые при их проведении появилась забота, чтобы животное не страдало. Его убивали с первого удара, что, среди прочих, видели Езник и Страбон: «При жертвоприношениях не применяют ножа, а пользуются чем-то вроде полена, убивая жертву как бы молотом», — пишет последний (XV, 3, 15). Может быть, во многих случаях жертвоприношения даже сделались символическими? Не исключено, что уже в древней индоевропейской религии жертвоприношение, выражавшее идею «освящения», или по меньшей мере человеческое жертвоприношение происходило без пролития крови, а в Гатах слово «жертвоприношение», ясна, эквивалентно понятию «мысль». Когда Зерван приносил жертвы, находясь в одиночестве, он никого не убивал, он «освящал» свою мысль. Маздеисты, несомненно, не убивали корову, они приносили в жертву её молоко, представлявшее её душу, как хаома представлял душу благочестивого человека. Даже растения обозначались связанными ветками и изображались на алтарях огня — знаменитые барсомы, которые можно видеть на ахеменидских рельефах и которые использовались в древнейшем ритуале. Выражение «приносить жертву с прутьями в руке» станет авестийской формулой.

Главным культом был культ огня (Journal Asiatique, 1996), «сына Ахурамазды», «радости Ахурамазды», как говорит Ясна (1, 12), но огонь не обожествлялся, хотя некоторые отождествляют его со Святым духом. Огонь был вечен, и за тем, чтобы он никогда не гас, следили. Он представлял свет, абсолютную чистоту, вечность, обновление, спасение. Он был посредником, передавал молитвы и приношения, мясо и жир, которые первоначально преподносили ему, но на которые он больше не имел права. Он был гарантом клятв, изгонял и убивал демонов. Только на его алтарях отправляли культ, над ними читали молитвы. Только жрецы имели к нему доступ — в перчатках и головных покрывалах, чтобы их руки и дыхание не осквернили его, как будто абсолютную чистоту можно осквернить.

Духовенство существовало с давних времён, и мы отметили, что Заратуштра был жрецом. Изображения жрецов усматривают на скальной гробнице в Кызкапане (VII—VI в. до н. э.), где можно видеть двух человек по обе стороны пирея. Но по-настоящему организовали духовенство, привнесли в него иерархию только при Сасанидах, и, возможно, лишь в V в. н. э. его возглавил верховный понтифик, хотя Иеремия ещё в VI в. до н. э. упоминает «начальника магов» при Навуходоносоре (Иер. 39:3).

Маги (магуш на древнеперсидском, потом магус), название которых имеет тот же корень, что и мага, «озарение», сначала были одним из мидийских племён, но постепенно стали классом духовенства, как левиты или брахманы, и присвоили себе право отправления культа. Они толковали сны, пророчествовали, принося в жертву белых коней (Геродот, VII, 113), и совершали песнопения. Они обращались к звёздам и, несомненно, занимались чем-то загадочным, научным или псевдонаучным, коль скоро от их названия в конечном счёте произошло слово «магия». Неизвестно, какими были их первоначальные отношения с маздеизмом, практиковали ли они его в древние времена или нет, но потом они его пропагандировали или пытались выхолостить и, наконец, стали его служителями. При Ахеменидах они, конечно, уже обладали значительным могуществом, поскольку один из них, Гаумата, попытался захватить власть и, несмотря на провал этой попытки, несмотря на «убийство магов», их влияние продолжало расти. Они появятся у колыбели Христа.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ ВЛИЯНИЯ МАЗДЕИЗМА

Без маздеизма не было бы ни манихейства, ни павликиан, ни богомилов, ни катаров. Но это только видимая часть айсберга. Религия иранцев принесла в мир множество понятий, которые до того были неизвестны или, по меньшей мере, никогда не выражались так ясно. Так, в Вавилоне существовала очень подробно разработанная теория греха и прощения, но её действие прекращалось на пороге могилы: вознаграждение и кара имели земной характер. И в Израиле ничего подобного не было до появления книги Даниила, провозгласившей, что «многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление» (Дан. 12:2). Сами понятия индивидуального существования post mortem и воскрешения из мёртвых были новыми. Израиль задался вопросом: раз Бог намерен оживить Свой народ, не хочет ли Он вернуть к жизни человека? Текст апокалипсиса от Исайи, похоже, впервые это допускает: «Оживут мертвецы Твои, восстанут мёртвые тела!» (Ис. 26:19). Маздеистское влияние на иудеев уже давно выявили такие учёные, как Альфред Луази или Рене Бертло: «Целый набор иранских практик и представлений [...] появляется у евреев в эпоху Персидской империи». А второй из этих авторов даже приписывает Персии строгий библейский монотеизм: «Прежде всего [от неё] и ведёт происхождение иудейский монотеизм» (Berthelot, 1938, 216). Преувеличение? Во всяком случае, с тех пор признано, что особое подчёркивание божественной Мудрости было крупным нововведением: его исток искали в Египте, в александрийском иудаизме, но очень трудно не увидеть его в религии, Бог которой носит имя Мудрого; девять первых глав книги Притчей Соломоновых, несомненно, датируемых III в. до н. э., претендуют на божественное происхождение их мудрости.

Поразительную рельефность внезапно приобрёл и в конечном счёте стал вездесущим персонаж, которого ожидало великое поприще и который доселе играл весьма скромную роль, — враг Бога и людей, дух зла, Сатана. Его имя по-древнееврейски означает «противник», «обвинитель». Он вёл происки против человека, а не побуждал его совершать зло. В древнейшие времена один Бог стоял у истока всех действий, будь они хорошими или дурными. Змей-искуситель Евы, проклятый за то, что подтолкнул её к неповиновению, лишь позже стал рассматриваться как демонический дух. Злые силы, если они присутствовали в религии, чаще всего смешивались с ложными богами язычества. В книге Иова, где дьявол впервые стал полноценным персонажем, он ещё действовал только с дозволения Бога. Самостоятельность, постоянный конфликт с Богом у него появились лишь в первой книге Паралипоменон (21:1), в Книге Чисел (22:22) и в первой книге Самуила (19:9). Только в книге Исайи сияющая звезда, Люцифер, назвал себя равным Яхве (14:12), а сюжет падения ангелов был развит лишь в позднем иудаизме, незадолго до наступления христианской эпохи, когда демонология приобретёт почти навязчивый характер. Известно, какое место Сатана и когорта бесов займут в Евангелиях. Конечно, Сатана никогда не будет Ахриманом. Но можно ли считать, что он ничем не обязан последнему? Что касается понятия рая (paradise), противопоставленного аду, можно ли отрицать его иранское происхождение, коль скоро греческое слово парадисос происходит от персидского пайридаэза, составленного из пайри, «пояс» (греч. пери), и даэза, «крепостная стена»?

Если агностик может видеть влияние маздеизма на христианство и открыто заявлять о заимствованиях, сделанных вторым у первого, христианин может признавать в общих или схожих фактах только пропедевтику, предварительное обучение христианскому откровению. «Бог говорил через пророков», — утверждает Символ веры, но не только через ветхозаветных пророков, — говорили первые отцы церкви, усматривавшие второй канал Откровения в греческой философии, пронизывавшей в то время римский мир: «Бог — управитель обоих Заветов — дал эллинам их философию, посредством которой они прославляют его могущество», заявляет Климент Александрийский (ок. 150-ок. 215) в «Строматах» (VI, 5). Похоже, никто не думал тогда об иранском канале, хотя вклад последнего неоспорим. Сколько точек соприкосновения у маздеизма и христианства! Несомненно, они поразили читателя в кратком очерке, который мы смогли составить. Надо ли напомнить некоторые из них? Трое суток, в течение которых умерший остаётся безжизненным и которые соответствуют трём суткам, отделившим смерть Иисуса от воскресения. Особый акцент на свете, который будет так ощутим у святого Иоанна: «Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы» (1 Иоан. 1:5); «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. [...] Он пришёл для свидетельства, чтобы свидетельствовать о Свете, дабы все уверовали через Него» (Иоан. 1:5, 7). Понятие о Спасителе, рождённом от девы. Отождествление Святого Духа с Богом-Отцом. Вера в бессмертие души, вскоре оказавшееся в центре размышлений платоников, и в воскресение тел. Великая идея, что человек получает награду или наказание не на земле, а на том свете; идея личной ответственности, лишившая силы принцип ответственности коллективной; идея свободы человека в мире, в котором индивидуальная свобода значила немного...

Тем не менее пусть мне не приписывают того, чего я не говорю: различий между обеими религиями больше, чем черт сходства. Христианство, путь которому, возможно, проторил маздеизм, пошло гораздо дальше. Оно создало учение о любви, оно превознесло милосердие, сострадание, оно придало страданию искупительную ценность, оно посредством догмата об общении святых избавило человека от чрезмерного индивидуализма, присущего маздеизму. Оно сделало творения Бога его детьми. При помощи Воплощения и Евхаристии оно соединило божественное и человеческое.

Выявление влияний маздеизма на ислам нас, несомненно, интересует меньше, и, возможно, они не столь непосредственны, потому что отчасти — но только отчасти — осуществлялись через Библию. Конечно, доисламская Аравия была дальше от иранских земель, чем Израиль, но поселились там не иранцы. На ней сильно сказался протекторат, установленный Сасанидами над некоторыми из её провинций. В конце VI в. Сасаниды в прямой или косвенной форме были властителями Западной и Южной Аравии, и, похоже, на Медину, где-отмечались два больших праздника, весенний (Науруз) и зимний, персы наложили глубокий отпечаток, и, кстати, их политику поддерживали там многочисленные евреи. Минимальное внимание, какое маздеизму уделяет Коран, возможно, отражает замешательство, какое эта религия вызывала у людей, не желавших ни нападать на не, ни казаться близкими к ней. Оно контрастирует с очень значительным местом, которое в течение трёх первых веков хиджры маздеизм занимал в тафсирах (комментариях к Корану) и исторических трудах, не упускающих возможности подчеркнуть давние связи Аравии и Ирана, в апологетических сочинениях (840 г., 861 г. и т.д.), опровергающих учение магов, и такой великий писатель, как ал-Джахиз (ум. 869), в своих произведениях посвящает им интересные заметки. Может быть, ещё важней существование такой фигуры, как Салман ал-Фариси («Перс»), который был спутником Мухаммада, сохранил верность его семье и стал патроном всех братств (Massignon, 1963,1, 453). Важна и роль, которую ему приписывали экстремистские исмаилитские движения, видевшие в нём особу, которая дала Пророку возможность запомнить весь Коран и ради выполнения своей божественной миссии скрывалась под условным именем ангела Гавриила.

Очевидно, наиболее глубокое маздеистское влияние испытал персидский, шиитский ислам, как хорошо показал великий иранист Анри Корбен, особо выделив личность и творчество Сухраварди (1155-1191), название главной книги которого, «Метафизика Света и озарения», показательно само по себе. Без особого труда можно было бы продемонстрировать, что организация иранского духовенства, в которой не было ничего мусульманского, была скопирована с организации духовенства сасанидского; что ожидание махди, скрытого имама, который обнаружит себя в конце времён, — не что иное, как ожидание зороастрийского Саошьянта, и т. д. Существует иранское керамическое изделие 1210 г. (Галерея искусств Фрира, Вашингтон), к которому привлёк внимание Фриц Мейер и которое может показаться не слишком важным, но иллюстрирует распространённое, если не всеобщее верование. На нём изображён человек, который, отвернувшись от благ мира сего, созерцает свою душу, символически представленную в виде женщины, погруженной в воду среди рыб. Это значит, что душа живёт в божественном, как рыба в воде, а также, что она имеет женский пол, как даэна.

Суннитский ислам, менее затронутый древней иранской религией, тоже не избежал её влияний. Если видеть в гуриях рая правнучек даэны (Journal Asiatique, 1995) немного затруднительно, то совсем несложно связать мост Чинват, через который должна была пройти душа умершего маздеиста, с мостом Сират, который тоже перекинут через ад и ведёт в сад наслаждений, хорошо известный по одному хадису ал-Бухари (XXIV), ставшему очень популярным.

 

Глава VI. АЛЕКСАНДР ВЕЛИКИЙ И ГРЕЧЕСКАЯ ГЕГЕМОНИЯ

ФИЛИПП МАКЕДОНСКИЙ

Во второй половине IV в. до н. э. греческие полисы были на грани социальной катастрофы, несмотря на расцвет их культуры. Они никак не могли избавиться от постоянных войн, которые вели между собой, от социальных конфликтов, от бедности, поразившей безработные низшие группы; они были глубоко унижены необходимостью широко пользоваться персидскими дариками, которая ставила их в положение просителей и долгое время после разгрома Ахеменидов позволяла последним диктовать им свою политику.

В то время как они слабели, как они терзали друг друга, Филипп II, царь Македонии с 356 г. до н. э., сумел использовать значительные ресурсы своей страны, чтобы укрепить свою власть, сделать своё царство централизованной монархией и значительно расширить владычество на Балканах. В 342-340 до н. э. он посмел сделать вассальным государством Фракию, подчинённую, по крайней мере формально, персидскому царю. За двадцать три года царствования он заложил основы грозной державы, без которой его сын Александр при всей его гениальности никогда бы не смог совершить своих подвигов. Жителям греческих полисов он часто казался страшилищем, угрозой для свободы, которой они были так привержены, но и последней надеждой для тех, кто отчаялся, для тех, кто, возможно, был самым прозорливым, для тех, кто, как Исократ, проповедовал необходимость союза или видел, что только Царь способен объединить живые силы. Тем не менее враждебное отношение к македонянину в Греции долгое время преобладало и в какой-то мере будет сохраняться всегда. При Херонее в сентябре 338 г. до н. э. он одержал победу над афинянами. Пришлось подчиниться. Конгресс, собравшийся в Коринфе в конце 338 г. до н. э., основал постоянный союз городов-государств и назначил Филиппа II гегемоном в мирное время и стратегом в случае конфликта. Через несколько месяцев, в июне 337 г. до н. э., македонский царь объявил войну Персии, «чтобы отомстить за святотатства, которые варвары совершили в отношении греческих святилищ сто шестьдесят лет тому назад». Чтобы воодушевить народы, им всегда надо предложить простую и грандиозную идею, пусть даже она содержит лишь долю истины. И, конечно, в той эпопее, которая тогда началась, проявилось желание освободить греческие города Ионии, добиться панэллинского единства. Но сказалось и безмерное честолюбие македонянина, предвосхитившее честолюбие его сына. Были и глубинные экономические причины — стремление открыть для греческого рынка новые каналы сбыта, несомненно, в Малую Азию и прежде всего в Египет, который с давних пор завораживал греков, и желание нейтрализовать финикийский флот, господствовавший в Средиземном море. Ход военных действий станет тому подтверждением. Зато уничтожать Персидскую империю никто пока не собирался. Она предлагала совсем новый, вдохновляющий образец общества, что признавали даже те, кто не хотел к ней присоединяться. Ею восхищались. Её считали непобедимой. «Мир Царя» нередко высоко оценивали.

Существовало ли единодушие у греков? До него было далеко! Армия вторжения будет состоять прежде всего из уроженцев Македонии и Балкан. Эллины в узком смысле слова примут в войне лишь незначительное участие. Они по-прежнему будут поставлять персам наёмников, и последние сохранят верность первым, предпочтут Александру Дария даже после битвы при Иссе. Враждебность со стороны Афин, Фив, Спарты не смягчится. Она, как мы говорили, была давней. Ещё в 335 г. до н. э., когда распространился слух о гибели Александра, в то время действовавшего на Дунае, Афины и Фивы поспешили вступить в переговоры с Дарием Кодоманом, новым Великим царём Ирана. Наказаны за это были в сентябре 335 г. до н. э. только Фивы, но страшно: там было убито шесть тысяч человек, тридцать тысяч продано в рабство. Это не помешает полисам продолжать борьбу. В сентябре 331 г. до н. э. Антипатру, регенту Македонии, придётся подавлять их восстание; после Исса, в ноябре 330 г., они вновь отправят посольство в Иран для переговоров с Ахеменидами о союзе. Даже после решающих успехов македонянина Демосфен, один из его самых упорных противников, вынужденный присоединиться к нему, сделает это с мрачной иронией.

ВЕЛИКАЯ ВОЙНА

Таким образом, война, которая вскоре разразилась и которую можно считать долгой «военной прогулкой» на восемнадцать тысяч километров за двенадцать лет, но во время которой сражения, и то спорадические, происходили только с мая 334 г. до н. э. по октябрь 326 г. до н. э., меняла цель и облик по мере того, как продолжалась. Её первая стадия представляла собой освобождение греческих полисов и оккупацию западных и южных областей Анатолии. Она продлилась семь месяцев. Вторая, занявшая более полутора лет, с ноября 333 г. до н. э. по июнь 331 г. до н. э., включала в себя оккупацию Сирии, то есть уничтожение или захват финикийских флотов и баз, и завоевание Египта. Только в ходе третьего периода, с июня 331 г. до н. э. по июнь 330 г. до н. э., то есть в течение двенадцати месяцев, открылись новые, прежде неведомые перспективы, Александр вознамерился стать властителем мира, и в результате развернулась решительная борьба между ним и Ахеменидами. Четвертый и последний период, во время которого македонянин, объявив себя наследником Дария Кодомана, пытался добиться признания своих прав на престол и принять наследство тех, кого только что сверг, был самым долгим, самым трудным, самым неэффективным: он продлился с момента смерти Дария (лето 330 г. до н. э.) до ухода армии захватчиков (октябрь 326 г. до н. э.) и был отмечен упорными и бесплодными боями в Согдиане (три года!) и походом на индийцев (шестнадцать месяцев).

Не восхищаться македонской эпопеей, не считать её чем-то вроде чуда и отказываться видеть в её авторе величайшего завоевателя мира вовсе не значит отрицать или преуменьшать гений Александра или его харизматическое могущество. Мы уже говорили, что без подготовительных действий Филиппа завоевание Иранской империи было бы невозможно. Оно было бы также невозможно, если бы почву для него не подготовили персы, объединив в конфедерацию с единой властью самые разные народы, которых мало интересовало, кто ими правит, — из-за того, что Ахеменидов сменили македоняне, по-настоящему ничто не изменилось, как и тогда, когда персы сменили мидийцев. Оно было бы невозможно, если бы повсюду не изобиловали греческие колонии, если бы сатрапы оборонялись, а не переходили так часто на сторону завоевателей, если бы в борьбе приняли участие народы, как это сделали согдийцы, единственный народ, который по-настоящему сражался ради сохранения своих свобод, единственный, который не капитулировал. Победители могли гордиться только тремя сражениями против ахеменидских сил, столь блистательно выигранными, организующей и созидательной волей, упорством Александра, которого так часто ранили, который как минимум дважды тяжело болел, храбростью, одушевлявшей его и бойцов, побуждавшей их продвигаться всё дальше вопреки всему и вся по незнакомым, труднопроходимых территориям, где, как говорит Плутарх, «войско [...] больше всего страдало от недостатка в съестных припасах и от скверного климата» («Александр», 58). В конце концов, три больших сражения — это немного: почти столько же понадобилось Киру, чтобы победить Астиага; арабам, чтобы сокрушить Сасанидов, потребуется два сражения. Нет, чуда не было — или, если нужно, чтобы оно было, искать его следует в лагере персов: в плохом сопротивлении империи, в нерешительности, слабости, безразличии царя царей.

В 336 г. до н. э. Парменион, полководец Филиппа, высадился в Малой Азии с десятитысячным авангардом и двинулся вдоль эгейского побережья. Его повелитель должен был вскоре присоединиться к нему с подкреплениями, но в августе того же года был убит. Один из его сыновей, Александр, рождённый Олимпиадой, «сумел стать его наследником, устроив кровавую баню, и 10 октября добился, чтобы, как было принято, войска признали его царём. Ему было двадцать лет, и он был красив как бог. Он, конечно, перенял планы отца, но сначала должен был провести кампанию в Европе — кампанию, о которой говорили мало, потому что тогда он ещё не создал своей мощной пропагандистской машины, но которая, возможно, была самой блестящей из тех, какие он провёл.

ПОХОД В МАЛУЮ АЗИЮ

Весной 334 г. до н. э. Александр переправился через Дарданеллы приблизительно с сорокатысячным войском и с разношёрстной массой сотрапезников, авантюристов, учёных, техников, которые сыграют огромную роль, и блудниц. Персы ждали его на берегах небольшой речки Граник. Он без труда их опрокинул и позволил отступить к Милету. Это, конечно, не была великая битва, судя по незначительности потерь обеих армий. Это не была великая победа, но молодой военачальник превосходно сумел её использовать, и она на время смягчила враждебное отношение к нему со стороны пацифистов. Кроме того, она открыла ему путь в Малую Азию. Он пошёл вдоль побережья, освобождая ионийские города, захватил плохо защищённый Милет, встретил сопротивление только в Галикарнасе, Фаселисе, Термессосе, а сатрап Сард внезапно сдал ему свои крепости и сокровища. Он провёл зиму, укрепляя тыл. Что делал Дарий Кодоман?

Весной 333 г. до н. э. Александр покинул побережье Средиземного моря и направился в Гордион. Он пошёл туда, согласно легенде, чтобы разрубить гордиев узел, так как оракул предсказал, что тот, кто развяжет этот узел, будет владыкой Азии; на самом деле — чтобы отрезать путь царю и соединиться с Парменионом. Он боялся только одного — персидского флота под командованием первоклассного адмирала Мемнона, но боги были на его стороне: Мемнон умер от болезни, не оставив достойного преемника. Не беспокоясь о тылах, Александр решил вернуться на южное побережье, прошёл вдоль большого солёного озера, миновал Киликийские Ворота, настолько узкие, что там могли пройти в ряд не более четырёх человек, и никто не подумал преградить ему путь. Через пять дней он вступил в Тарс, который сатрап оставил без боя.

Дарий решился вмешаться в ход событий. Он пришёл с оружием и обозом, с семьёй, с казной. Столкновение произошло на равнине Исса, северней Александреттского залива, в ноябре 333 г. до н. э. Персы имели численное преимущество. Они должны были победить. Кстати, войска полководца Набарзана держались стойко, но Царь царей вдруг растерялся и бежал. За ним бросились в погоню. Захватили его лагерь, мать, жену, сестру, двух дочерей, сына, который был ещё совсем ребёнком: они станут ценными заложниками для Александра, который — для чего? из гуманности? — обошёлся с ними очень заботливо. На сей раз это было настоящее сражение, красивое сражение. Художник Филоксен из Эретрии изобразил сцену из него, которая воспроизведена на знаменитой помпейской мозаике из Неаполитанского музея. Но успех был неполным: Дарий и его армия бежали, отступили на Анатолийское плоскогорье, где беспрепятственно мобилизуют людей, наберут скот, реорганизуют силы.

Александр оказался на перепутье, это был ключевой момент его жизни. Вести из Западной Анатолии были дурными: персы вернули себе Милет, Хиос, Андрос... Вести из Греции — катастрофическими: Фивы, Афины, Спарта послали эмиссаров к Великому царю, чтобы заключить союз против македонянина. Следовало ли ему броситься в погоню за Дарием? Или вернуться в Ионию, чтобы отбить утраченные земли, наказать предателей? Он решил продолжать наступление: если он добьётся большого успеха в Сирии в борьбе с финикийцами, персы падут духом, а греки вернут ему доверие. Была зима — сезон, мало подходивший для континентального похода, сезон, когда финикийские флоты не могли выйти в море, чем можно было воспользоваться, чтобы захватить их порты.

ЗАВОЕВАНИЕ ФИНИКИИ И ЕГИПТА

В это время Александр и принял посольство Дария, который предлагал мир, союз, дружбу, выкуп за освобождение своей семьи. Александр высокомерно отверг эти предложения, зная, что после этого Ахеменид будет вынужден продолжить войну, но понимая, насколько тому не хочется этого делать. Однако он двинулся прямо на юг. В январе 332 г. до н. э. Библ и Сидон сразу же ему покорились — может быть, из ненависти к Тиру, их сопернику, который он в феврале осадил. Великий финикийский порт защищался стойко, до августа, и был за это жестоко наказан. Пятая часть населения погибла; две тысячи мужчин были распяты на крестах, пять тысяч женщин и детей проданы в рабство. Но результат стоил трудов: морская мощь финикийцев была уничтожена, греки стали хозяевами Средиземного моря. К тому же все внутренние города изъявили Александру покорность, в том числе Иерусалим, в который, вопреки еврейской легенде, он никогда не направлялся. Тем временем прибыло второе посольство от Дария. Оно использовало более почтительные выражения и сделало более скромные предложения: Дарий предлагал выдать за Александра дочь, которая принесёт ему в приданое всю западную Малую Азию. Арриан (II, 25,2) рассказывает, что Парменион якобы сказал Александру: «Будь я на твоём месте, я бы согласился», на что получил ответ: «И я бы на твоём». Александр пошёл дальше. Газа, которой случайно командовал энергичный перс, в октябре 332 г. до н. э. оказала сопротивление. Он её уничтожил, перебив всех военных и продав в рабство горожан.

Александр оказался у врат Египта. Отворил он их без труда, поскольку сатрап изобразил лишь видимость сопротивления, чтобы спасти честь, и, конечно, по трусости не спас её. В начале декабря 332 г. до н. э. Александр велел провозгласить себя фараоном. Потом, в феврале 331 г. до н. э., поскольку египетский монарх считался сыном Бога, македонянин направился в храм Аммона в оазисе Сива, приблизительно в 290 км от Мерса-Матрух, где был официально признан таковым — в греческом мире его назовут «сыном Зевса», потому что великое египетское божество Аммон там издавна приравнивали к властителю Олимпа. Это всё? Нет. На северном побережье Египта, в месте, которое он выбрал сам с удивительной прозорливостью, по собственноручно разработанному плану 20 января 331 г. до н. э. он заложил город, получивший его имя, — Александрию. С тех пор он полюбит основывать города, проявляя себя созидателем прежде всего в этом, но ни у одного из них не будет подобной судьбы.

Зима кончилась. Уже восемнадцать месяцев как персы не давали сражений. Но что же делал Дарий Кодоман с тех пор, как узнал, что никакой ценой не получит мира?

НАСЛЕДНИК АХЕМЕНИДОВ

Вернувшись в Сирию, 10 июня 331 г. до н. э. Александр отправился в «верхнюю Азию». На сей раз при его армии был тяжёлый обоз, и она двигалась черепашьим шагом. Тем не менее она шла пятьдесят один день со средней скоростью 12 км в день, прошла через Бейрут, Дамаск, Хомс, Хаму, Халеб и наконец достигла Тигра. Противник, чтобы остановить её, выставил всего две тысячи греческих наёмников и три тысячи персидских всадников, которые спешно отступили. По дороге жена Великого царя, находившаяся в плену у греков, умерла, и Александр не пожалел времени, чтобы организовать ей достойные похороны.

Александр узнал, что Дарий ждёт его на большой равнине под Арбелами (Эрбиль в современном Ираке), недалеко от бывшей Ниневии. Пришлось переходить степи и пустыни. Было жарко. Македоняне страдали, но шли вперёд и вскоре встретили персов, которые 1 октября 331 г. до н. э. были снова побеждены. Арбелы (или Гавгамелы) обошлись дорого: впервые греки понесли тяжёлые потери, и Дарий снова ускользнул, но Александр вошёл победителем 6 ноября в Вавилон, а несколько позже (в конце декабря) в Сузы. Пора было завершать поход. Александр поднялся на Иранское нагорье, не встречая сильного сопротивления и безжалостно разрушая деревни, попадавшиеся по дороге. Когда он приблизился к Персеполю, наместник дал ему знать, что передаст крепости и имперскую казну. Эти богатства должны были добавиться к тем, которые он уже приобрёл и под тяжестью которых сгибался. Тем не менее Персеполь был разграблен, и во время оргии, по собственному желанию или по наущению куртизанки Таис, Александр сжёг город. Он якобы сказал: «Мой долг перед греками — совершить эту месть». Дарий Кодоман продолжал бегство, Александр — его преследование. Наконец настигнув его 1 июля 330 г. до н. э. в районе Дамгана, македонянин нашёл его мёртвым — убитым. Он велел похоронить Дария рядом с предшественниками.

Ещё в Вавилоне Александр повёл себя как властитель Ирана. Он назначил сатрапом этой провинции перса, он подтвердил власть нескольких сатрапов в соседних провинциях. Он окружил себя персидской знатью. После смерти Дария он счёл себя его законным наследником. Но в конце того же месяца он узнал, что сатрап Бактрии Бесс объявил себя царём вместо покойного и получил поддержку всего востока страны. Александр отказался его признавать. Один только он — великий царь Ирана, один только он — наследник Ахеменидов! Войска роптали: они уже были сыты по горло этим бесконечным маршем, ведущим их неведомо куда, но такому вождю не возразишь. Они тронулись в путь. В октябре они достигли Фрады (Фараха) в Дрангиане, несколько позже Арахосии (Кандагара) и Каписы (Кабула). Уже настал декабрь. Стужа была сильной. Соблазнительно было спуститься в Индию, как делали и всегда будут делать те, кто занимал эту ключевую позицию. Индийцы подождут — на зиму был дан отдых.

В самом начале весны 329 г. до н. э. Александр двинулся на север, перешёл Гиндукуш, выдержав неслыханные трудности, какие создавали высота, снег, мороз, вышел в долину Окса, переправился через эту реку во время паводка. Бесс был захвачен в плен, подвергнут бичеванию и отправлен в Персию на казнь. Александр остался единственным владыкой. Как в Египте он провозгласил себя фараоном, заставив признать себя сыном Бога, в Иране он провозгласил себя Великим царём, потребовав, чтобы ему воздавали соответствующие почести, а именно чтобы перед ним падали на колени (греч. проскинеза); греки, не принимая этого, возмутились. С тех пор он одевался по-ирански, ввёл в своём окружении иранский этикет, набирал иранских солдат. Вскоре он влюбился в юную пленную персидскую княжну Роксану, «Сияющую», и зимой 327-326 гг. до н. э. женился на ней в Бактрах — счастливая страсть, внушившая ему великую мысль связать воедино греков и иранцев с помощью браков. В октябре 325 г. до н. э. он организовал свадьбу в Сузах, в ходе которой сотня его высших сановников и тысяч десять воинов женились на туземках. Он сам в тот же день, не отказываясь от Роксаны, женился на дочери Дария Статире и на дочери Артаксеркса III Парисатиде. Он любил праздники. Он их часто устраивал. Не будет праздника прекрасней этого. Он продлился пять дней.

В ВОСТОЧНОМ ИРАНЕ И В ИНДИИ

Тем временем надо было подчинять Согдиану. Александр был повелителем городов, но не сельской местности. Знать и маги возбуждали волнения в стране. Главарь шайки Спитамен поднимал мятежи и уходил от всякого преследования; он погиб непобеждённым и бесславно, убитый кочевником. Повстанцы были повсюду. Они атаковали лучшие позиции завоевателя. Мараканда (Самарканд) была осаждена ими, и чтобы она не пала, Александр был вынужден прийти сам, чтобы покарать повстанцев; он их преследовал до самой пустыни, за Бухару, оставляя долгий кровавый след, каким украшал свой путь, когда бывал в ярости. Македоняне были непривычны к повстанческой войне и поняли, что не доведут дело до конца: если страна не хочет, чтобы её покорили, её не покорят. Они довольствовались полуподчинением: когда через двадцать пять месяцев ожесточённых боев Александр покинет Согдиану, под его контролем будет самое большее половина страны.

Кроме того, Александру пришлось вести войну за Яксартом (Сырдарьей) против саков (Sakas или Saces), сохранивших верность Дарию, которые могли устроить вторжение в любой момент. Он их потеснил и вынудил пойти на сделку: договорились, что они будут по-прежнему поставлять золотой песок с Алтая и продукцию дальних оазисов и получать взамен серебряную и бронзовую греческую посуду — реальность такой коммерции подтверждают археологические находки. Царь Хорезма, находившегося восточней, Фарасман, не хотел ни подчиняться, ни воевать. Он нанёс завоевателю визит. Хотел ли он завлечь того в степи на верную гибель? Или только заговаривал ему зубы? Эта встреча породила легенду о любовной связи Александра с Фалестрой, царицей амазонок.

В июне 327 г. до н. э. Александр выступил в поход на Индию в сопровождении знатных согдийцев, присоединившихся к нему, и в июле его авангард миновал Хайберский проход. Он оставался на Инде и в Пенджабе до октября 325 г. до н. э., одержал блестящие успехи, совершил множество жестокостей, с удовольствием узнал Диониса в боге Кришне и Геракла, своего предка, — в Шиве. Он взял с собой индийских мудрецов, философов, один из которых, джайн Калан, по неизвестным причинам принёс себя в жертву путём самосожжения. В Западный Иран он вернулся в конце февраля 324 г. до н. э. На обратном пути он повсюду наказывал плохих наместников, недобросовестных чиновников, взяточников, мятежников. Годом позже, 10 июня 323 г. до н. э., он умер.

Он уничтожил империю Ахеменидов — увы! Заменил ли он её Македонской империей? Будем же серьёзны! Он не подчинил Согдиану. Он не завоевал Восточную Анатолию, Армению, Азербайджан. Он не установил свою власть в большей части Ирана. Добился ли он слияния иранцев и греков? Многие из тех, кто женился в Сузах, развелись с жёнами, и это более чем символично. Он добился успеха, если его главной целью была слава, потому что стал величайшим завоевателем мира, прекраснейшим героем эпопеи, каких когда-либо превозносили. Он потерпел неудачу, если его цели вышли за пределы идеального мира и он столкнулся с реальностью.

НАСЛЕДИЕ

Незадолго до смерти Александр Великий якобы сказал: «Вижу, у меня будут прекрасные похороны». Эти слова — конечно, апокриф, как и многие другие исторические фразы, но они вполне соответствуют кровавым распрям, братоубийственной борьбе, анархии, которые начались после его кончины. Едва он закрыл глаза, как соратники забыли о нём, оставили его труп в шатре и стали думать только о себе. Позже они устроили ему похороны и предприняли фантастический труд по возвышению его образа, в результате чего он стал тем героем, каким его знает история, полубогом, но это отдельный разговор. До этого они погубили его семью и его дело, окончательно обратив его грандиозную эпопею в поражение. Александр провозгласил себя преемником Дария, но основать династию ему не удалось. Он собрал в своих руках значительную часть земель, принадлежавших Ахеменидам, и воссоздал великую империю, но она не пережила-его. Его ближайшие помощники перегрызлись меж собой. Они сражались друг с другом долго и много. Гигантская империя персов и мидийцев, дольше всех не знавшая войны на своей территории, просуществовала более двух с половиной веков. Империя Александра рухнула в один день. У греков явно не было имперского чувства. Они слишком любили свободу, не рискну сказать — анархию. Мало того, что они не сумели сохранить политического единства территорий, населённых столь разными народами, которые раньше подчинялись Ахеменидам, и потеряли многие из них, но, объединив те, которые более или менее надолго удержали, в три государства, они продолжали сражаться меж собой: вместо того чтобы хотя бы сделать из этих государств трёх союзников, они сделали из них трёх противников. Даже внутри каждого из этих государств можно видеть раздоры и неспособность выступать единым фронтом. В Иране, где Александр хотел добиться греко-иранского слияния, где постоянно росло давление из-за рубежа по мере усиления Индии и возвращения кочевников из Центральной Азии — последнее было предварительным условием, а потом следствием образования в Монголии в конце III в. до н. э. первой степной империи, империи хунну, — оба эллинистических царства, образовавшихся там, государство Селевкидов и Греко-Бактрийское царство, чаще были врагами, чем союзниками, что ускорило их падение. И, конечно, Александр умер слишком молодым. Он ничего не предусмотрел насчёт своего наследства, и кто посмел бы упрекнуть в такой забывчивости человека в возрасте тридцати двух лет! Но как объяснить все преступления, как оправдать алчность его вельмож? Не потому ли, что империя была создана на крови, она должна была и распасться с кровью? Подозревали, что Антипатр, который хоть и пользовался полным доверием Александра, но недавно был освобождён от должности регента Македонии, и два его сына, Иол, царский виночерпий, и Кассандр, которого в 323 г. до н. э. царь ударил во время ссоры, отравили его. Олимпиада, мать Александра, распускала против них, особенно против последнего, всевозможные слухи. В результате она погибла, после того как погубила в 316 г. до н. э. единокровного брата завоевателя — Арридея, эпилептика и слабоумного. Был Кассандр цареубийцей или нет, но преступником оказался. Он убил не только Олимпиаду (в 316 г. до н. э.), но также Александрова сына, родившегося после смерти отца, и мать этого сына, прекрасную Роксану, которая в свою очередь — из ревности, по словам Плутарха, — уже умертвила Статиру, дочь Дария, вышедшую замуж в Сузах, а ещё одного сына, которого Александр имел от Барсины, Геракла, принесли в жертву в возрасте четырнадцати лет, в 312 г. до н. э., «в атмосфере всеобщего равнодушия» (Faure, 1985, р. 183).

После смерти Александра царём под именем Филиппа III был объявлен его единокровный брат, а поскольку его недееспособность была известна, его отдали под надзор Кратера, сохраняя все права за ребёнком, который должен был родиться у Роксаны. Востоком управлял Пердикка, хранитель царской печати. Запад отошёл к Антипатру, советнику Александра в юности, одному из лучших полководцев Филиппа, исполнявшему обязанности регента Македонии с самого начала экспедиции в Азию, хоть на нём и лежали подозрения в цареубийстве. Образовался некий триумвират, и он, может быть, сохранился бы, если бы в начале 320 г. до н. э. Пердикка не был убит в Египте. После этого было решено разделить империю между диадохами, «преемниками». За Антипатром был подтверждён его пост, но через год, в 319 г. до н. э., он умер, оставив своё наследство сыну Кассандру, который вскоре упрочил свою власть над Грецией. Лисимах, помощник Александра, получил Фракию и сохранил её до смерти в 281 г. до н. э. Селевку досталась Вавилония; Антигону Одноглазому, сатрапу Великой Фригии, — Малая Азия; Птолемею Сотеру, сыну Лага, однажды спасшему жизнь Александра, — Египет и соседние регионы, в том числе Сирия, которую попытается у него отобрать Деметрий Полиоркет, сын Антигона, однако потерпит поражение в 312 г. до н. э. при Газе.

С 306 г. до н. э. все они сочли себя суверенами, начали носить царские титулы и более чем когда-либо следили друг за другом, завидовали друг другу, опасались амбиций друг друга. Самые предприимчивые казались самыми опасными. Это были Антигон и Деметрий Полиоркет. Против них сложилась коалиция, в которую вошли Птолемей, Селевк, Кассандр и Лисимах. Они собрали свои силы во Фригии. Антигон и Деметрий двинулись на них и были разбиты в 301 г. до н. э. в «битве царей» при Ипсе, небольшом городке. Антигон в отчаянии покончил с собой. Видимости единой империи не стало. Возникло три больших политических образования, разделивших владения Александра между собой. Европа отошла к Кассандру, сыну Антипатра, который, каким бы преступником ни был, в качестве царя Македонии воспользовался этим, чтобы объявить себя единственным законным наследником Александра. Египет достался Птолемею, основавшему династию Лагидов, которую ждало самое блестящее будущее. Азия была признана владением Селевка I Никатора, Победителя, который один только и относится к нашему сюжету.

Можно ли ещё говорить для того периода об Иране? Непохоже. Что стало в течение этих десятилетий с иранцами? Неизвестно. Приходится думать, что они просто присутствовали, пассивно, при беспокойных телодвижениях тех, от кого зависела их судьба.

Три государства, принявшие на себя ответственность за наследие Александра, имели сомнительную легитимность. Власть, доставшаяся из рук Фортуны, зиждилась на престиже монарха, которого всё чаще обожествляли, как и его супругу, на огромных богатствах, которые были накоплены в ходе завоевания и продолжали расти благодаря торговле, но концентрировались в руках вельмож, тогда как общественное неравенство становилось вопиющим, наконец, на армии, которая почти постоянно пребывала в действии, непрестанно совершенствовалась, в которой бронетранспортерами служили азиатские слоны, в которой метательные орудия достигли невиданной прежде эффективности, получив возможность метать снаряды массой 80 кг на 150 м. Однако у этих трёх государств был объединяющий фактор, единственный, — греческий язык: он сменил арамейский, на нём говорили повсюду, от Инда до Яксарта (Сырдарьи), от Александрии до Марселя, и он в отсутствие политической империи создал-таки культурную империю, империю эллинизма. Парадоксальным образом последняя будет развиваться как раз тогда, когда политическое могущество этих государств станет снижаться.

С приходом македонского завоевателя старый мир окончательно погиб и родился другой. Исчезли все великие цивилизации древности — месопотамская, египетская, иранская, индская, но на их руинах возникли другие, синтетические, которые цементировал эллинизм. Преобладание мелких полисов, локального патриотизма уступило место преобладанию больших государств. Повсюду возродился имперский идеал, проводившийся в жизнь Киром и Дарием и перенятый Александром, — в Индии, в Италии и даже в далёком Китае.

Нравы, несомненно, пришли в упадок, но никогда ещё не было такого обилия идей, таких встреч народов, традиций, столь многочисленных обменов мнениями и предметами, никогда ещё люди не видели перед собой столь широкого горизонта. Нигде это не было заметно лучше, чем в Александрии, гигантском городе, который сверкал самым ярким блеском благодаря своим библиотеке, музею, маяку и где скоро напишут Септуагинту. Но и другие города, как Пергам, имели далеко не бледный вид. Философия и наука совершали переворот в умах. Это была эпоха Платона, Аристотеля, Евклида и его математики, а также эпоха пергамента, заменившего прежний папирус...

СЕЛЕВКИДЫ

Вся история империи Селевкидов, потомков Селевка Никатора, которые унаследовали александровскую Азию, — не более чем долгая агония, непрерывное отступление, распад, даже если отдельные монархи оказывались энергичными и пытались действовать. Она продлилась немногим более века, потому что с тех пор, как Селевкиды стали править только небольшим сирийским царством, ничего имперского в их истории уже не осталось. Было ли в ней что-нибудь полезное? Несомненно, ведь нет такого даже бесплодного дерева, которое бы не давало, за отсутствием плодов, благодетельную тень — но надо быть крайне снисходительным, чтобы признать это! Она породила иллюзию: отсчёт лет по селевкидской эре, называемой ещё греческой, которую начали с осени 312 г. до н. э., используется до наших дней в мелких сирийских общинах.

Уже тогда возникло явное противостояние западных областей Ирана, оказавшихся в руках иранизированных греков, и восточных, где жили эллинизированные иранцы. Оно породило другое — противостояние города и села, которое непрестанно усугублялось в течение всего III в. до н. э. по мере массового расселения греков в персидских городах. Если города эллинизировались, то с сельской местностью этого не происходило, потому что иммигранты относились к ней с пренебрежением и она представляла собой, как часто будет и позже, заповедник иранизма. Она продолжала говорить по-персидски, жить по-персидски, исповедовать маздеизм, даже если он позволял вновь обрести силу древним богам — Митре или Ардвисуре Анахите. Хотя иранцы того времени мало что по себе оставили, наличие на отрогах Загроса, в Нурабаде, развалин храма огня III—II в. до н. э., ещё довольно похожего на развалины более древних храмов, показывает, что страна хранила традиции.

Если Селевкиды и содействовали развитию эллинизма, хотя гораздо меньше, чем другие, то в Иране при них было огромное пустое пространство: что можно найти на его землях заслуживающего упоминания? Новые дороги, соединявшие Средиземноморье и Азию, которых прокладывалось всё больше; торговлю, по-прежнему активную; национальное богатство, как будто значительное; замечательное местное управление, доставшееся по наследству от Ахеменидов; рост численности греческих колоний, часто устраиваемых на отшибе от местных поселений, но оказывавших влияние на их элиту; основание нескольких городов без особых красот. Греко-иранское искусство было бедным — впрочем, известно оно плохо, и отдельные статуи олимпийских божеств, местного производства или импортные, найденные на местах раскопок, не позволяют составить о нём представление. Обширный разрушенный храм в Кангаваре, между Хамаданом и Керманшахом (ок. 200 до н. э.), немного напоминает храмы Персеполя. Там, как и в других местах, элементы, заимствованные из Греции, как будто приделаны к иранским конструкциям, не образуя с ними единого целого. Казалось, иранский гений навсегда выдохся. Если бы на Востоке не было Греко-Бактрийского царства, а вскоре и эллинизированной Индии, едва ли в актив греческого наследия можно было записать многое.

СЕЛЕВК НИКАТОР

Селевк Никатор был одним из лучших полководцев Александра, сатрапом Вавилонии, довольно иранизированным македонянином, который, как и многие другие, женился на иранской княжне — Апаме. Говорят, она принесла на Запад некоторые восточные вкусы, но по городам, носящим её имя, в том числе по Апамее Сирийской, сохранившейся лучше всех, этого не видно — правда, великолепные развалины последней относятся по преимуществу к римской эпохе. В 307 г. до н. э. Селевк основал на берегах Тигра Селевкию, чтобы сделать своей столицей, а в 305 г. до н. э. провозгласил там себя царём. Потом, в 300 г. до н. э., он в нескольких километрах от побережья Средиземного моря построил вторую столицу, Антиохию. Та и другая находились в областях, весьма отдалённых от центра, скорее греческих и месопотамских, чем иранских, и были очень далеки от восточных провинций империи. Однако последние были необходимы для её процветания, поскольку основные ресурсы она получала за счёт торговли, которую они вели с Индией, Китаем и кочевниками. Селевк это сознавал и, как и его преемники, не раз устраивал походы на восток, чтобы усилить или просто сохранить свою власть, — они почти ничего не дали. Суверен пытался как-то компенсировать эти неудачи, укрепляя власть сатрапов и прочих местных вождей, поощряя развитие городов, предоставляя им более или менее широкую автономию и, как мы уже говорили, реорганизуя дорожную сеть.

У Селевка хватало проблем, которые надо было решать. Сохранялась опасность со стороны греков, хотя их большое восстание было подавлено в августе и октябре 331 г. до н. э., а в 322 г. до н. э. Антипатр подчинил Афины. Провозглашали независимость отдельные провинции: Понт, где ещё в 362 г. до н. э. Ариобарзан поднял восстание против Артаксеркса, в 281 г. до н. э. снова был превращён в независимое Понтийское царство Митридатом I, сделавшим своей столицей Амасию. Филетер, примкнувший к Селевкидам, чтобы избавиться от власти Лисимаха, покинул их и около 282 г. до н. э. провозгласил себя царём в Пергаме, где основал Пергамское царство, называемое также царством Атталидов. Вскоре пришли галаты. Вся Малая Азия стремилась отложиться от Селевка, и, чтобы сохранить каких-то друзей среди греков, он в 299 г. до н. э. отдал свою дочь Деметрию Полиоркету, что не помешало последнему, когда Кассандр умер и, следовательно, его собственные позиции в Европе укрепились, попытаться завоевать Азию. В 285 г. до н. э. он был побеждён и взят в плен — впрочем, обошлись с ним милосердно.

На востоке ситуация была не менее тревожной. Через три года после смерти Александра, в 320 г. до н. э., в Индии появился весьма выдающийся суверен Чандрагупта, основатель династии Маурьев, и она воспользовалась распрями между македонянами, чтобы в 317 г. до н. э. отобрать у них большие провинции Пенджаб и Синд. Селевк был вынужден действовать. В 305-304 г. до н. э. он повёл свою армию к Инду, но, сочтя неблагоразумным вступать в войну с противником, которого обоснованно оценивал как слишком сильного, и в то время, когда хотел сохранить свои силы, чтобы участвовать в конфликтах между греками, он предпочёл пойти на переговоры — из того, кто должен был стать его врагом, он сделал друга. Он оставил Чандрагупте, помимо того, что тот уже завоевал, восточную часть Афганистана, Гедросию (провинцию, омываемую Индийским океаном между Индом и Ормузским проливом) и Арахосию (всю огромную провинцию Кандагара на юге Афганистана). Это было отступление фантастических масштабов, означавшее отказ от одной из жемчужин империи Ахеменидов. Взамен он получил супругу и стадо в триста-пятьсот слонов — никогда ещё женщина и толстокожие не обходились так дорого. Тем не менее это соглашение оказалось выгодным. На восточном фронте стало спокойно. Слоны, которых поселили в Апамее, составили главную силу селевкидских войск, производили сильное впечатление на европейцев и позволили союзникам одержать в 301 г. до н. э. победу при Ипсе, о которой мы уже упоминали. Расширялся дипломатический, торговый и интеллектуальный обмен. Среди тех, кто курсировал между Индом и Средиземным морем, надо упомянуть как минимум Мегасфена, историка и географа, который несколько раз был послом Селевка у Чандрагупты с 302 по 297 г. до н. э. и оставил описание столицы Маурьев, но не следовало бы забывать и многих других: Клеарха из Сол, учившего в Ай-Хануме, Аристея из Проконнеса...

ОТСТУПЛЕНИЕ И КРАХ

При преемнике Селевка, Антиохе I (280-261 до н. э.), ситуация в ближнем и дальнем Иране была из числа самых запутанных, и нет никаких бесспорных доказательств, что суверен даровал Персиде более или менее широкую автономию. Зато мы достаточно хорошо осведомлены о борьбе, которую он вёл с ватагами кельтов, «галлов» или галатов, которые пришли из Европы и рассыпались по Малой Азии. Если ему не удалось их уничтожить, он смог оттеснить их к центру нагорья, но с тех пор практически утратил всякий контроль над ними.

Распад империи начался при Антиохе II (260-246 до н. э.), когда от Селевкидов отделился весь Восток. Прежде всего это были Бактрия и Согдиана, ставшие независимыми, когда Диодот I в 250 г. до н. э. основал Греко-Бактрийское царство. В то же время или чуть позже это были Парфиена (в современном Хорасане) и Маргиана, столицей которой был Мерв — город, который после опустошительного набега кочевников Антиох I отстроил с использованием прямоугольной сетки улиц, разработанной Гипподамом из Милета, — где парфянские орды, пришедшие от Аральского моря, создали царство, имевшее прекрасное будущее: царство Аршакидов.

Если Бактрийское царство Селевкиды признали, признавать Парфянское они отказались, понимая, насколько оно может быть опасным. Поэтому Селевк II (246-226 до н. э.) попытался оттеснить кочевников, и ему, может быть, это удалось бы, если бы не пришлось возвращаться на Запад из-за восстания в Антиохии. Парфяне беспрепятственно расселились в Гиркании, к юго-востоку от Каспийского моря, между Маргианой и Мидией. Это была ещё одна тяжёлая потеря для греков.

Антиох III, которого называют «Мегас», Великий (223-187 до н. э.), сумел выправить ситуацию, хотя ему постоянно приходилось иметь дело с многочисленными внутренними трудностями — восстаниями сатрапов Мидии и Персиды, Молона в Сузах (221 до н. э.), Ахея в Малой Азии (216-215 до н. э.). Он основывал или обогащал города, такие, как Лаодикея, ныне Нехавенд, которая опознана по одному из его указов, датированному 193 г. до н. э. Сначала побеждённый египетским Лагидом — Птолемеем IV при Рафии в 217 г. до н. э., он взял реванш около 200 г. до н. э., разгромив его при истоках Иордана. Он отобрал у Птолемея Сирию и Палестину, властителем которых останется даже после тяжёлых неудач. Восемь лет он сражался на востоке. Он занял Армению, которую сделал союзницей, женившись на сестре её суверена. Войдя в Бактрию, где царь Евтидем, недавно (в 225 г. до н. э.) возведённый на трон, изобразил видимость сопротивления, он заключил союз с Евтидемом, выдав дочь за его сына Деметрия. Он даже перешёл Гиндукуш и восстановил тесные дипломатические отношения с Маурьями. В 205 г. до н. э. он принял титул Великого царя. Как будто всё ему удавалось, пока не появился новый игрок — Рим.

Гнев римлян навлёк Филипп V Македонский (221-179 до н. э.), неблагоразумно вступив в союз с Ганнибалом. Европейские греки, неспособные справиться с италийцами, призвали на помощь Антиоха. Тот переправился в Европу, был побеждён в 191 г. до н. э. при Фермопилах и отплыл обратно. Римские легионы последовали за ним в Анатолию и разгромили его в 189 г. до н. э. при Магнесии. По Апамейскому миру 188 г. до н. э. он был вынужден покинуть земли по ту сторону Тавра, то есть отказаться от всяких притязаний на Малую Азию, и выплатить победителю тяжёлую дань. Что касается Македонии, то через сорок лет, в 148 г. до н. э., она была включена в состав Римской империи. Армения воспользовалась этими неудачами Антиоха, чтобы сбросить его иго, и селевкидский сатрап, назначенный несколькими годами раньше, Артаксий или Арташес I (ок. 189-159 до н. э.), объявил себя независимым, основал столицу — Арташат и династию Арташесидов. Новое государство достигло высшего могущества при Тигране Великом (96-54 до н. э.) и выглядело великой державой в масштабе всего Ближнего Востока, где контролировало земли до самой Сирии, пока Помпей не сделал его вассалом Рима.

Империя рухнула при Антиохе IV Епифане (175-164 до н. э.), считавшем себя другом Рима — разве он не отослал в Рим в 175 г. до н. э. Деметрия I Сотера (162-150 до н. э.) в качестве заложника? Питая эту иллюзию, Антиох счёл, что может свободно удовлетворять свои египетские амбиции, и прибыл в долину Нила. В 168 г. до н. э. он готовился вступить в Александрию, когда римский «друг» отдал ему приказ сворачивать лагерь. Это знаменитый анекдот. «Позволь мне подумать», — сказал Антиох посланцу Сената, Попилию Лене. Тот очертил круг вокруг собеседника и сказал: «Думай здесь!». Селевкид подчинился. Если верить Библии, ярость побудила его на обратном пути разграбить Иерусалим. «Взял и серебро, и золото, и драгоценные сосуды [...]. и, взяв всё это, отправился в землю свою [...]. Посему был великий плач в Израиле» (1 Мак. 1:23-25). Вскоре плач будет ещё больше.

Антиох осознал свою слабость и опасности, грозившие ему: парфяне на востоке, Рим на западе. Он не видел иного выхода, кроме как разжечь греческий национализм, укрепить единство страны. Он запретил все иноземные культы и потребовал, чтобы повсюду, в каждом храме царства, отправляли культ бога, воплощённого в его особе: «А если кто не сделает по слову царя, да будет предан смерти» (1 Мак. 1:50). Разве он не носил прозвище Епифан, «явленный бог»? Злая игра слов превратила его титул в «Епиман», «рехнувшийся». Рехнулся ли он? Скорей, он добивался невозможного, обманывался, но это не мешало ненавидевшим его иудеям изображать его буйным помешанным, опьянённым кровью и святотатствами (2 Мак. 5:6-21). На самом деле для политеистов его обожествление трагедией не было. Оно было трагедией, конечно, для маздеистов, хотя об этом мы ничего не знаем, кроме обвинений, произнесённых в сасанидскую эпоху, и позднейших обвинений историка Мирхонда (1470), согласно которым «Александр» убивал магов и сжигал книги Зороастра. Обожествление было трагедией и для иудеев, хотя многие из них эллинизировались, были филэллинами. Когда как «мерзость запустения» в декабре 167 г. до н. э. в иерусалимском Храме воздвигли статую Зевса, когда под страхом смерти запретили обрезание, когда обязали есть свинину, короче говоря, когда вознамерились истребить всякий след иудаизма, верующие, побуждаемые первосвященником Маттафией и его пятью сыновьями Маккавеями, ушли в горы, подняли восстание в стране, начали войну. Несомненно, это было не первым религиозным преследованием в истории, но первым, которое история зафиксировала. Иудейское сопротивление было настолько сильным, что через два года, в 164 г. до н. э., Антиох был вынужден поменять методы и дать Израилю свободу вероисповедания. Вскоре он умер, мучимый угрызениями совести за свои преступления, как говорит Библия. Однако борьба продолжалась до 142 г. до н. э., когда Деметрий II признал независимость Иудейского царства.

Парфяне, медленно, но неуклонно продвигавшиеся вперёд, в конечном счёте заняли Иранское нагорье, давно оставленное на произвол судьбы. Несмотря на победу Антиоха III над Артабаном I (214-196 до н. э.), они оккупировали Мазандеран, тогда называвшийся Табаристаном, а через несколько десятков лет Митридат I (ок. 171-ок. 138) аннексировал Мидию, Персиду, Элам (160 до н. э.). Греческое доминирование в Иране кончилось. После смерти Антиоха (164 до н. э.) парфяне обосновались в Месопотамии и возвели напротив Селевкии новую столицу — Ктесифон. С тех пор Селевкиды владели только маленьким царством в Сирии, которое исчезнет при Антиохе XIII (69-64 до н. э.) и будет превращено Помпеем в обычную римскую провинцию.

ГРЕКО-БАКТРИЙСКОЕ ЦАРСТВО

Царство, которое Диодот (250-ок. 225 до н. э.) основал в Бактрии к 250 г. до н. э., опираясь как на греческое население, давно иммигрировавшее на Восток, так и на колонии, заведённые Александром, было не долговечным первым плодом македонского завоевания. Хоть и эфемерное, оно смогло просуществовать век, взяв за основу греческую цивилизацию и оказывая политическое и культурное сопротивление натиску с двух сторон, как индийцев, так и иранских кочевников. Его первые шаги были трудными, потому что произошли в тот самый момент, когда зародилась империя Аршакидов, которой предстояло завоевать Иран. Чтобы избежать столкновения, Диодот объединился с ней против Селевкидов. Медленное и трудное продвижение парфян на нагорье позволило греко-бактрийцам пользоваться относительным спокойствием. К немногим трудностям, какие испытали последние, относятся только государственный переворот, свергший Диодота и возведший на престол Евтидема (225-190 до н. э.), и нападение Селевкидов, с которыми они быстро договорились, установив братские отношения.

Евтидем и его сын Деметрий (ок. 189-167 до н. э.) могли продолжить политику экспансии, в небольшом масштабе начавшуюся ещё до них, и придать ей особый размах. К 170 г. до н. э. Бактрийское царство включало в себя большую часть Средней Азии, Арию (провинцию Герат в Хорасане), Арахосию (область Кандагара), Согдиану, Систан, Гандхару и долину Инда; весь Восточный Иран оказался объединён под одной короной. Эта корона была греческой, и тот, кто её носил, принял титул басилевса. Греческая цивилизация, не укоренившаяся в Западном Иране, крепко укоренилась в Восточном и в сочетании с местной культурой создала греко-иранскую цивилизацию, которая, возможно, предвещала греко-буддийскую. Мы не сомневаемся, что это ей обязаны столь прочным сохранением памяти об Александре Великом, хорошо заметным не только в мусульманской литературе, но по сей день и в народной среде. Мы не сомневаемся, что тесный контакт двух территорий с великой культурой, долин Окса (Амударьи) и Зеравшана, с одной стороны, и долины Инда с другой, конечно, возникший раньше, но укрепившийся и навсегда оставивший память о себе, был одним из главных факторов, которые обусловили расцвет последующих веков.

Деметрий, обосновавшись в Индии, хотел её завоевать. Он послал два экспедиционных корпуса, один — под командованием своего брата Аполлодота, который захватил Катхиявар, Гуджарат, Малву и Уддияну, другой — под командованием Менандра, занявший Матхуру и осадивший древнюю столицу Маурьев Паталипутру на Ганге. Деметрий принял титул rex Indorum [царя индийцев (лат.)]. Интересно отметить, что в его государствах того времени нельзя найти и следа буддизма.

Смерть Деметрия в 167 г. до н. э. вызвала в Бактрийском царстве тяжёлый кризис. Антиох IV Епифан счёл этот момент удобным, чтобы его захватить. Этот монарх хотел вернуть Селевкидам былое величие, а то и поднять их на высоту, на которой они никогда не стояли. Он уже потерпел неудачу в Египте. Теперь он потерпел неудачу на Востоке. Греко-бактрийцам удалось выстоять. Селевкидский полководец Евкратид объявил себя царём Бактрии (164-158 до н. э.), сохранил за собой весь Восточный Иран от Согдианы до Индийского океана, но потерял индийские территории. Царство, которое сотрясали и, возможно, разрушали набеги саков, отобравших, по словам Страбона, у греческих царей Бактрию между 140 и 130 гг. до н. э., погибло под ударами Митридата Великого (129-86 до н. э.).

Тем временем Менандр, Милинда на языке пали (163-150 до н. э.), окружённый ореолом славы, провозгласил себя царём восточных греков, то есть индийцев, и избрал столицей Сагалу, современный Сиялкот. К сожалению, он не оставил достойного потомства, и при его сыне Стратоне его творение развалилось. Однако этот Менандр, метис, сын грека и индианки, был удивительным человеком. В отличие от других греков, он проявил сильную тягу к буддизму. Его диалоги с буддийским монахом — «Милинда-паньха», «Вопросы Менандра» — стали классической книгой буддизма, переводы которой вышли во всём мире. Несомненно, это в его время индийская религия, распространявшаяся очень медленно, проникла через Хайберские проходы в Восточный Иран. Она укрепилась в Бамиане со II в. до н. э., но реальную роль в иранском мире сыграет лишь позже, в первые века нашей эры.

У нас мало археологических артефактов, напоминающих о владычестве греков в Восточном Иране, а город Бактры, который мог бы дать их больше, был полностью разрушен в результате просачивания вод Амударьи. О присутствии греков свидетельствует лишь одно большое городище — Ай-Ханум, расположенное в месте слияния Окса и маленькой речки Кокчи на севере современного Афганистана. Город, несомненно, был основан в конце IV в. до н. э. и процветал до конца II в. до н. э. и даже до начала I в. до н. э. Как любой греческий полис, он включал в себя акрополь и нижний город с прямоугольной сеткой улиц. Многие его памятники — специфически греческие: палестра, гимнасий, театр аттического типа, дома и галечные мозаики, украшавшие их, гробницы со статуями эллинистического характера, — но каменные здесь только колонны, тогда как стены — кирпичные, по иранской традиции. Здесь найдена керамика, довольно близкая к эллинистическим образцам, и надписи, в том числе дельфийские максимы, записанные философом Клеархом из Сол, который учил в этом городе. Дворец и храмы сильно отличаются от греческих аналогов. Дворец, основанный в древности и перестроенный около 150 г. до н. э., имел большой внутренний двор, который напоминал бы Фивы или Афины, если бы выполнял функции агоры и служил местом собраний, но это настоящий клуатр, рассчитанный на закрытость и уединение. Оба маленьких храма выделяются из всего ансамбля: в них нет ничего греческого и ничего буддийского. Неизвестно, какие боги должны были в них обитать. Очень интересно, что Ай-Ханум показывает: греческое искусство в Азии развивалось не под влиянием грецизированной и эллинизированной Индии.

Ниса, руины которой находятся в Туркмении в 18 км от Ашхабада, хоть и перестроенная парфянами, которые сделали её своей первой столицей, сохранила небезынтересный образец искусства III—II вв. до н. э. — царский дворец. Но капитально важное значение для истории архитектуры имеет Квадратный дом. В самом деле, в нём мы впервые видим крестовидный план, считающийся хорасанским, с четырьмя айванами, выходящими на центральный двор, — в мусульманской цивилизации такие планы появятся на рубеже тысячного года. Вполне очевидно, что этот план — чисто местная разработка.

Хотя Иран ещё долго считал себя филэллинским, с тех пор он окончательно отверг греческое искусство, и искать последнее следует уже в индийском буддизме. Зато он испытает сильное влияние греческой мысли. Она возродится в X в. н. э. В учениях философов-платоников и аристотеликов, таких, как Фараби и Авиценна.

 

Глава VII. ВОЗВРАЩЕНИЕ КОЧЕВНИКОВ

С III в. до н. э. кочевники, давно не покидавшие родных степей, снова вышли на первый план политической сцены. Несмотря на поход Александра на север за Яксарт и строительство стены для защиты оседлых стран от их нашествий, распад империи Ахеменидов привёл Восточный Иран в такое расстройство, что орды смогли возобновить движение на запад. В то же самое время в далёкой Монголии те, кого китайцы называли «северными варварами», ху, заволновались и шли к тому, чтобы создать первую степную империю — империю хунну, полностью сформировавшуюся к 210 г. до н. э. и вызвавшую такие цепные реакции, что их последствия ощущались веками.

САРМАТЫ И АЛАНЫ

Те, кого история называет сарматами и кто, несомненно, представлял собой конгломерат разных племён, живших на Южном Урале, под натиском более восточных народов переправились через Дон, вторглись на территории Северного Причерноморья, истребили скифов, как Диодор Сицилийский (II, 43), вероятно, имел основание говорить, однако не превратили большую часть их страны в пустыню, как он, должно быть, ошибочно добавил, поскольку там вскоре возникла сарматская культура — несомненно, не столь блестящая, как культура скифов, но плодовитая. Что касается несчастных аборигенов, избежавших резни, они были оттеснены в Крым, не создали более ничего значительного и, наконец, исчезли в I в. н. э.

Хотя сарматы поддерживали постоянные отношения с греческими полисами, были приобщены к культуре, а в более поздний период своей истории частично урбанизированы, они не утрачивали агрессивности. В I в. н. э. они нападали на римлян в Мёзии. Во II—III вв. устраивали набеги на Дакию и в долину Дуная. Римский император Марк Аврелий в 175 г. устроил против племени языгов то, что назвали Bellum Sarmaticum [Сарматской войной (лат.)]. С III в. они начали слабеть, отчасти в результате прихода готов, которых император Аврелиан после многих испытаний в 270 г. поселил на левом берегу Дуная, а потом оказались неспособны противостоять гуннам, напавшим на них в 375 г., уничтожившим и вынудившим многих из них броситься в тот мощный поток, который называют Великим переселением народов.

Ещё до их переселения, в IV в. до н. э., в прохоровской культуре на Южном Урале появились особенности, сохранявшиеся и усиливавшиеся в дальнейшем. Нельзя сказать, чтобы сарматские захоронения, возможно, и не менее богатые, чем скифские, содержали столь же красивые изделия. Парадная посуда (пос. Высочино в Ростовской обл., I в. н. э.) и украшения — конечно, роскошны, но их декор примитивнее, грубее, изображённые фигуры нескладны или карикатурны, как будто их рисовали дети. Искусство звериного стиля, ещё практиковавшееся сарматами, удаляется от натуры, становясь чисто декоративным и непонятным (поясные накладки из кургана 3 под с. Чалтырь в Ростовской обл.), и после того, что уже известно, оно разочаровывает. Только изделия, инкрустированные бирюзой — кинжалы, поясные пряжки и т.д. — сохраняют огромную привлекательность (тайник в кургане Дачи близ г. Азова, I в.). Зато поражает разнообразное происхождение изделий, по которому видно, сколь необыкновенно широкой была сеть торговых связей: рядом находятся кельтский шлем (захоронение под Бойкопонурой в Краснодарском крае, II в. до н. э.), египетский фаянс (Сладковский могильник в Ростовской обл.), китайские зеркала (Кобяково, Виноградный в Ростовской обл., конец I — начало II в.). Самое богатое не ограбленное сарматское захоронение — могила «кобяковской царицы» (конец I — начало II в. н. э.) обнаруженная в 1987 г. в курганном некрополе на окраине г. Ростова-на-Дону. В нём была погребена молодая женщина-воительница, раненная (стрелой?) в плечо. На гривне из этого захоронения изображён мужчина, сидящий по-турецки, со скрещёнными ногами, и держащий в руке кубок, — возможно, древнейший прообраз стереотипных изображений «государя во славе» (Музей Чернуски, Париж).

Сарматы были разделены на племена роксоланов, языгов, сираков, аланов, и последние стали самыми знаменитыми и значительными из всех. Сначала аланы были известны под названием «асы», долго жили по соседству с юэчжами в восточной части Центральной Азии. По свидетельству Иосифа Флавия, в середине I в. н. э. они проживают уже «вокруг Танаиса и Меотийского озера» («Иудейская война», VII, 7), и, похоже, это они были похоронены в некоторых самых богатых сарматских могилах Нижнего Дона и Поволжья I — первой половины II в. н. э. Иосиф Флавий рассказал также о набеге, который они совершили в 72 г. н. э., в царствование Тиридата, на Мидию и Армению, ограбив эти страны и привезя из них огромную добычу. Для последующих времён об аланах известно немногое. Около 375 г. на них напали гунны, и они в большинстве бежали на Запад, зимой 406-407 гг. переправились через Рейн, с 409 г. перебрались в Испанию или расселились в Галлии. В битве при Каталаунских полях в 451 г. они входили в состав армии Аэция. Таким образом, на Западе они встретились с соплеменниками, которых туда привели римские легионы, например, с пятью тысячами сарматов из вспомогательных войск, которых император Адриан расселил в Британии (Dumézil, 1978, р. 121). Аммиан Марцеллин («Римская история», XXXI, 2, 21) описывает их как людей «высокого роста и красивого облика, волосы у них русоватые, взгляд если и не свиреп, то всё-таки грозен»; они предпочитают погибнуть насильственной и героической смертью, чем состариться, и поэтому презирают стариков. К концу V в. вместе с другими сарматами, неизвестными нам, но которые обязательно должны были их сопровождать, они смешались с местным населением и тем самым приняли участие в формировании французского народа. Другие аланы, не бежавшие от гуннского нашествия, в XIII в. направились в Венгрию, где через два века всё ещё говорили на своём языке. Третьи нашли прибежище на Кавказе, где, смешавшись с местным населением, стали предками современных осетин.

Вторжение гуннов на равнины Восточной Европы не только положило конец тысячелетнему доминированию иранцев в этих краях, но практически привезло к исчезновению там последних. Оно подготовило грядущую тюркизацию этих мест, которую совершили дославянские булгары, впервые упомянутые здесь в 480 г., потом тугю, первые исторические тюрки, осуществлявшие здесь в VI в. протекторат, который отмечен минимум дважды — в 569 и в 576 гг., и, наконец, хазары.

ПАРФЯНЕ

Парфяне, властвовавшие над частью Ирана или над всем Ираном почти пять веков, то есть дольше, чем кто-либо другой, построившие огромную империю, простиравшуюся от Евфрата до Инда и от Каспийского моря до Персидского залива, которая, по крайней мере некоторое время, была великой мировой державой, странным образом остаются неведомы историкам. Молчание, окружающее их, конечно, отчасти объясняется незначительностью археологических находок, связанных с ними, малочисленностью письменных текстов, из которых практически ни один не составлен ими самими, но оно объясняется и тем, что по окончании бурной и блистательной эпохи экспансии на Иранское нагорье их действия вызывают мало интереса. Их бесчисленные войны с Римской империей включали, конечно, драматические эпизоды, но были словно обречены бесконечно повторяться с унылой монотонностью, — окончательная победа так и не была достигнута. Их внутренние распри, иногда разжигаемые внешними врагами, а чаще связанные с беспокойным характером их собственных вельмож и просто амбициями монархов, были не менее постоянны и настолько однообразны, что перечислять их становится скучно. Кроме мощного расцвета торговли, единственное, что можно записать им в актив, — глубокую иранизацию Ирана, постепенное и неяркое воссоздание национального государства после селевкидского владычества.

Упоминать ли восстания провинций? Они почти не имели других последствий, кроме ослабления парфян, будь то, например, восстание в Вавилоне в 123 г. до н. э., во время похода на саков, или в Гиркании в 60 г. н. э. при Вологезе I, и они только показывают, что население более или менее часто выступало против парфянской власти. Вспоминать ли убийства, отцеубийства? Они были почти правилом и ещё больше, чем мятежи вассалов, дискредитировали династию, способствовали упадку империи. Так, Фраат III (70-57 до н. э.) был убит своими сыновьями Митридатом III и Ородом. Сам Митридат III (ок. 57-54 до н. э.) был смещён своей знатью и бежал в Вавилон, где его убили. Фраат V (2 до н. э. — 4 н. э.) был свергнут по обвинению в чрезмерной жестокости, вернулся к власти и был убит. Орода III ок. 7 г. н. э. убили сыновья, Вонона I в 10 или 12 г. — Артабан III (10-44) в Сирии. Это далеко не полный список.

Во всей истории парфян доминирует стремление выступать наследниками Ахеменидов, на происхождение от которых они претендовали, которым — не обладая их гением — пытались подражать, по стопам которых желали идти, например, высекая изображения в Бехистуне около 100 г. до н. э., и явно не случайно один из их больших рельефов расположен под рельефом Дария. Это они делали как потому, что претендовали на наследство в полном объёме, так и потому, что для них было бы полезно выйти к Средиземному морю и что они неутомимо пытались отвоевать территории в Сирии и Анатолии. Им это не удалось. Им было трудней сделать это, чем Дарию, — и потому, что они не обладали его достоинствами, и потому, что против них были не маленькие греческие полисы, а могущественная Римская империя.

Когда-то парфяне принадлежали к племенному союзу дахов, образовавшемуся в III в. до н. э. к востоку от Аральского моря, и сначала назывались парнами, но около 250 г. до н. э. отделились от этого союза, вторглись в Гиркано-Парфянскую сатрапию государства Селевкидов и расселились между Оксом и Каспийским морем. Они, как и все степняки, были смелыми наездниками и грозными лучниками, выпускавшими стрелы — «парфянские стрелы», столь же знаменитые, как и скифские, — в момент контакта с противником, когда круто разворачивались назад на конях, что делало их почти неуловимыми. Очень скоро они захватили Парфию, или Парфиену, Хорасан (255 до н. э.), потом Гирканию, местность к западу от Каспийского моря (235 до н. э.), либо уже став независимыми от селевкидской империи, либо войдя в её состав. Они заняли несколько городов, в том числе Нису в нынешней Туркмении, немедленно возведя этот город в ранг столицы, позже Дура-Европос (Калат) и Гекатомпил (Дамган), которым предстояло прийти ей на смену, и это показывает, что они стремились создать оседлое государство. Они сделали своего вождя Аршака царём, основателем династии Аршакидов, и он, несомненно, уже претендовал на божественное происхождение, коль скоро на своих монетах помещал изображение обожествлённого отца.

Поскольку Греко-Бактрийское царство, возникшее почти одновременно с аршакидской династией, и остатки державы Селевкидов, ненадолго воспрянувшей, как мы видели, при Антиохе III (223-182 до н. э.), поначалу сдерживали амбиции Аршакидов, тем удавалось навязывать свою гегемонию лишь постепенно: чтобы завоевать Иранское нагорье, им потребовалось более ста лет. Долгое сопротивление, которое им пришлось преодолеть, было обычной реакцией оседлого населения на набеги кочевников и не свидетельствует о его привязанности к Селевкидам. Несмотря на противодействие Антиоха, Артабан I (214-196 до н. э.) захватил Мазандеран, тогда называемый Табаристаном, и заложил основы будущего могущества рода. Через некоторое время Митридат I (ок. 171-138 до н. э.) смог добиться решающих успехов, став сначала, в 160 г. до н. э., повелителем Мидии, Элама, Персиды (Фарса), потом, в 141-140 гг. до н. э., Вавилона и Месопотамии. В то же время в 149 г. до н. э. он взял под опеку Армению, назначив её правителем своего брата Вагаршака, основателя династии армянских Аршакидов. Он воздержался от того, чтобы отбирать у Селевкидов Селевкию, но основал напротив неё на Тигре новый город — Ктесифон, который при Ороде I (57-39 до н. э.) станет столицей. Тем самым он показал, что новая империя не намерена делать избранной землёй Иранское нагорье, но хочет решительно развернуться к западу. Таким образом, граница Парфии прошла по Евфрату и фактически останется там, несмотря на все усилия Аршакидов сдвинуть её до средиземноморского побережья: победоносный, но не получивший развития поход Митридата I в Сирию, в ходе которого он победил и взял в плен в 138 г. до н. э. Деметрия Никатора, послужил примером, которому будут без конца следовать его преемники. Пока что Митридат, покрытый славой и как будто всемогущий, вполне оправдывал принятый им титул Великого царя. Его прозвали Филэллином, «Другом эллинов», потому что, говорят, греки очень хвалили его управление; но скорей это произошло потому, что грекам льстил интерес этого суверена к греческой культуре, от которой парфяне отвернулись, и окончательно, только в период резкой националистической реакции при Вологезе I (51-77). Митридату II Великому (ок. 128-88 до н. э.) оставалось консолидировать империю, которую сотрясали многочисленные восстания и восточные границы которой подвергались нападениям, и сместить её границы около 123 г. до н. э. к Оксу.

ВОЙНЫ ПАРФЯН

Полностью занятые завоеванием Ирана, а потом борьбой с Римской империей, парфяне вступали в схватку с восточными соседями, такими же кочевниками, как и они, и так же мигрировавшими, лишь когда те их вынуждали. Когда на Иран обрушились саки, Фраат II и его дядя и наследник Артабан II выступили против них, потерпели поражение и погибли (Фраат в 129 г. до н. э.), и только Митридат II остановил их, отбил у них Мерв и Герат, изгнал их из Восточного Ирана и вынудил откочевать дальше на юг, где они расселились в провинции, которая получит их имя — Систан. Невозможно сказать, признали ли саки тогда верховенство парфян и как — по собственной инициативе, по поручению последних или с их разрешения — напали на Индию. Неизвестно также, имеют или не имеют отношение к сакам связи, которые в 115 г. до н. э. Митридат установил с Китаем — то ли он искал потенциального союзника против саков, то ли просто хотел стимулировать международную торговлю.

Почти ничего нельзя сказать об отношениях между Кушанской и аршакидской империями, должно быть, по преимуществу мирных, поскольку парфяне не могли себе позволить открыть второй фронт на Востоке. Однако буддийское предание утверждает, что между Канишкой и Вологезом III (148-191) случилась война, чего не могло быть, если Канишка царствовал с 78 г., как полагают многие специалисты, а не предположительно с 144 по 172 г., согласно ненадёжным официальным данным. Как бы ни обстояло дело с возможными конфликтами, Аршакиды смирились с тем, что этим новым пришельцам отошёл весь Восточный Иран, и признали границу с ними, приблизительно соответствующую современной границе между Ираном и Афганистаном.

Связи между аршакидской и Римской империями возникли в 92 г. до н. э., когда Митридат II Великий (ок. 128-88 до н. э.) вошёл в контакт с Суллой на Евфрате. Через недолгое время отношения испортились. Ситуация на Ближнем Востоке начала усложняться. Митридат VI Евпатор, царь Понта (111-63 до н. э.), столкнулся с Римом, в 85 г. до н. э. потерпел первые поражения, в 74 г. до н. э. сумел дать отпор Мурене и Лукуллу, потом, в 66 г. до н. э., был разбит Помпеем, а в 66-62 гг. до н. э. был также властителем Сирии и Палестины. Тигран II, царь Армении (ок. 96-ок. 54 до н. э.), монарх из рода Аршакидов, расширил свои завоевания в Месопотамии и Сирии, что встревожило римлян. Лукулл в 69-68 гг. до н. э. вынудил его умерить аппетиты. Всё это не могло оставлять равнодушными парфянских суверенов, которые тем не менее предпочитали договариваться с Римом, не реагировали на призывы понтийского царя и даже не воспользовались трудностями римлян, чтобы вмешаться в ход событий.

Однако война между обеими империями всё равно разразилась — они были соседями и не могли не стать врагами. Она продолжалась долго — шесть веков, конечно, не без перемирий и не без катастроф как для одной, так и для другой стороны. Её унаследуют, с одной стороны, византийцы, с другой — Сасаниды, а выгоду из неё в своё время извлекут арабы. Военные действия по-настоящему начались, когда Красс, наместник Сирии, захотел захватить иранские богатства, и начало войны вызвало много шума. В 53 г. до н. э. римлянин был разбит при Каррах, в Северной Сирии; его убили, его голову отослали в качестве трофея Великому царю; римские легионы были уничтожены, орлы захвачены. Рим был ошеломлён. Парфяне тоже, по-своему. Победа того, кто командовал их армией, — Сурены, едва ли не главаря шайки, в лучшем случае подданного, — была настолько громкой, что монарх, Ород I (ок. 57-39 до н. э.), ужаснулся. Он испугался, как бы тот не стал слишком могущественным, слишком популярным, и велел его убить. Этот поступок был странной наградой за один из самых блестящих успехов, какие когда-либо одерживали парфяне, он сделал очевидным могущество вассалов в их стране и выявил низость режима, предвещая его неизбежные поражения в будущем. Тем временем победители совершили опустошительные набеги на Малую Азию и оккупировали Сирию, изгнав из Иерусалима Ирода, римского ставленника. Urbs [город (лат.), т.е. Рим], конечно, решил отомстить. Впрочем, ему надо было также отстоять свои границы, поддержать верных сторонников, защитить свою Восточную империю. Задача сделать это выпала Антонию. Он оккупировал Киликию, вернул Ирода на престол, разбил в 38 г. до н. э. парфян при Гиндаре, но в 34 г. до н. э. несколько опрометчиво углубился на территорию Мидии и Армении, опередив свой обоз. Аршакиды пропустили врага вперёд и нанесли дерзкий удар по обозу. Антоний был вынужден спешно отступить.

Эти повторявшиеся неудачи показывали только, что ни одна из сторон не может одержать полной победы и война будет долгой. Август пожелал заключить мир. Фраат IV (ок. 32 до н. э.-2 н. э.) не возражал. Заключив мир, стороны обменялись жестами доброй воли. Иранец вернул орлов, взятых при Каррах, отправил в Рим четырёх сыновей. Римлянин послал в подарок суверену Ирана (37 г.) красивую рабыню Музу, которая стала фавориткой царя, сыграла немаловажную политическую роль, возможно, была замешана в его убийстве, а после его смерти вышла за его сына. Как говорят, благодаря ей, но на самом деле по причинам гораздо более общего характера римское влияние в Парфии стало господствующим; на высшем уровне в государстве Аршакидов образовалась романофильская партия, на которую иногда смотрели косо. По крайней мере, о некоторых случаях более или менее скрытого вмешательства римлян в парфянскую политику можно догадываться. Как могло быть иначе, если принцы жили в окружении Августа и возвращались, вступая на трон, настоящими латинянами — какой-нибудь Фраат IV, свергнутый в результате дворцового переворота, какой-нибудь Вонон, убитый Артабаном III, мидийцем по матери? История этого Артабана, коронованного в 10 г. н. э., свергнутого, а потом восстановленного на престоле римлянами (36-44), демонстрирует эффективность действий последних, как и история Тиридата II, эфемерного Царя царей, которого то изгоняли, то возвращали и который в конечном счёте в 32 г. до н. э. укрылся в Риме. Армянские аристократы, отреагировав на усиление римского влияния, выбрали себе сувереном в 54 г. парфянина Тиридата I (54-58; не путать с царём царей, носившим то же имя), брата Вологеза I (51-77), которые открыто высказывали антизападные взгляды, и Рим счёл, что не может этого потерпеть. Он послал армию под командованием Домиция Корбулона, который в 58-59 гг. изгнал Тиридата и оккупировал его царство. Однако улажено тем самым ничего не было. В слишком соблазнительной и несчастной Армении, которую всю её долгую историю ждала судьба земли, за которую спорят соседи, никогда ничего не будет улажено. Потребовались все дипломатические способности Нерона (54-68), чтобы в 66 г. прийти к компромиссу: царей Армении должны были назначать Аршакиды, но вводить в царское достоинство их полагалось в Риме. Тиридат вернул себе трон и царствовал с 66 по 78 г. Эта ситуация долго не продлится.

Армения осталась яблоком раздора, но не единственным. Нехватки в предлогах для вступления в войну никогда не ощущалось, и никакой возможности прекратить конфликт не было, потому что ни одно из двух государств не желало терпеть существования второго, а уничтожить его было неспособно. После победоносного похода Траяна в Месопотамию и Армению в 114-116 гг., когда впервые пал Ктесифон, после эвакуации Адрианом завоёванных территорий, после соглашения, заключённого в 123 г. с Хосроем (106-130), после кампаний Луция Вера в 161 г. против Вологеза III (148-191), который укрепил свои позиции в Армении и вступил в Сирию, после второй оккупации Ктесифона Марком Аврелием, пожара царского дворца и поспешного отступления римлян, поражённых эпидемией чумы, которая в дальнейшем распространилась до Рейна, мир 166 г., казалось, разрешил Восточный вопрос, долгое время остававшийся одной из главных римских забот. Но передышка заняла всего несколько лет. При Вологезе IV (191 -209) парфяне оказались под стенами Антиохии, а Септимий Север в 197 г. — под стенами Ктесифона. Римляне снова появились в Мидии, когда туда пришёл Каракалла (211-217) и был там убит. Артабан V (ок. 213-227) одержал две победы над Макрином, когда их больше не считали возможными, накануне падения династии. А когда власть в Иране захватят Сасаниды, конфликт вспыхнет вновь с небывалой прежде яростью.

ПАРФЯНСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Не имея ни традиций управления, ни квалифицированного персонала, парфяне оставили в неприкосновенности то, что нашли на завоёванных землях, сохранили деление империи на сатрапии и призвали к себе на службу местные эллинизированные кадры. Поскольку те стали необходимыми, незаменимыми, то могущество и самостоятельность сатрапов, мелких аристократов, чиновников неизменно росли, тем более что центральная власть была слабой, царскую семью раздирали распри, а суверена, хоть он и был обожествлён, уважали мало. Из огня бросались в полымя, и ситуация неизменно ухудшалась. Каждое восстание, каждый акт неподчинения облегчали следующие, усугубляли раздробленность провинций. Со II в. до н. э. прежние сатрапии оказались разделены. В провинциях, крупных городах, подчинённых империи, были свои цари, — мы уже встречались с царями Армении. Цари Хатры, арабы, заставили немало говорить о себе, когда в I в. Санатрук, занимавший в то время престол, дал смелый отпор римлянам. Имперская власть мирилась с поведением этой знати, часто беспокойной, хотя иногда и избавлялась от отдельных её представителей, например, от Сурены, победителя при Каррах, когда они внушали ей слишком сильные опасения. Монархи заботились прежде всего о своих удовольствиях, о том, как бы поскорей воспользоваться тем, что они могли со дня на день потерять, и их положение было предельно непрочным. На немногих великих царей, которые правили долго и, кстати, одни только и совершали деяния, сколько приходится таких, кто находился на престоле несколько лет, а то и несколько месяцев! Их уже начали именовать шахами, тогда как при Селевкидах князья носили титул фратадара, «хранителей огня». Двор, очень пышный, состоял из «друзей», в которых можно видеть наследников греческих гетайров, и включал огромные гаремы, в которых жили дочери знатнейших семейств. Долгое время, по крайней мере до середины I в. до н. э., там использовался греческий язык, как и во всей империи, потом он встретил конкуренцию со стороны арамейского и наконец уступил место двум иранским языкам: на нагорье — пахлавийскому, на востоке — согдийскому. Это усвоение национального языка вернуло Ирану, а возможно, и дало ему единство, которого его лишила греческая колонизация или которого он никогда не знал, если доарийское население ещё полностью не ассимилировалось, — несмотря на автономистские поползновения провинций. Горожане и крестьяне сближались между собой, колонисты больше не чувствовали себя чужими. Несмотря на наличие городов, Иран выглядел большой аграрной страной, где хорошая ирригация делала земли плодородными. Его процветанию широко способствовала и торговля, о которой мы знаем, в частности, по надписям из большого оазиса в Пальмире — месте встречи иранского и греко-римского миров.

Религиозная терпимость парфян кажется бесспорной. Это показывают покровительство, которое они оказывали иудеям, — в Израиле, когда они стали его властителями, в Вавилоне, где иудеи создали одну из своих крупнейших школ, менее выдающуюся, конечно, чем александрийская, — и сохранение древних вавилонских культов, следы которых встречались ещё долго и, может быть, встречаются по сей день. Парфянам, имевшим кочевое происхождение, маздеизм, как и всем остальным кочевникам, был незнаком, но многие из них приняли его, и не исключено, как считают некоторые, что Авеста была написана при их власти (в царствование Вологеза I?). Маздеизм не мог бы стать при Сасанидах государственной религией, если бы до этого преследовался, впал в немилость. Ахурамазда остался великим богом, но значительное место вновь заняли Митра и Ардвисура Анахита. В Армении найдено несколько храмов той эпохи, посвящённых им. Предполагают, что в Шизе (Тахт-и Сулейман), крупном религиозном центре на территории иранского Азербайджана, культ огня был связан с богиней вод. Что касается митраизма, о его подъёме свидетельствуют его внедрение в римский мир и приверженность к нему по меньшей мере тех суверенов, аршакидских и прочих, которые носили имя Митридат, «Вдохновлённый Митрой». О христианстве и буддизме в Парфянской империи известно мало. Если учесть успехи, какие первое получило на рубеже трёхсотого года в Армении благодаря святому Григорию Просветителю (ок.240-ок. 325), и невероятное миссионерское рвение учеников Иисуса, мы вправе полагать, что в начале нашей эры оно проникло в Иран, но его следов мы там не находим. А если в отношении второго очевидно, что он уже начал просачиваться в восточную часть иранского мира, это отнюдь не значит, что он попал на Иранское нагорье или в Согдиану. В лучшем случае он едва укрепился на восточных границах Парфянской империи.

Города, возрождённые или заново основанные парфянами, — Мерв, Ктесифон, Хатра, Шиз (Тахт-и Сулейман), Фирузабад, — были круглыми в плане, в чём некоторые усмотрят проекцию неба, но на самом деле они воспроизводили кочевой лагерь, который был окружён кольцом повозок, служивших внешним укреплением, — ему принесут известность Аттила при Каталаунских полях, а также «ринг» аваров. Такое расположение, совсем новое, в дальнейшем получит громадный успех — настолько большой, что ещё в VIII в. будет воспроизведено в аббасидском Багдаде. Архитектура этих городов, возводившихся в основном в периферийных областях империи, в истории особо не запомнилась, и немногие её памятники достойны возбуждать интерес. Дома построены из кирпича, но некоторые, в подражание римским, сложены из песчаника или из тёсаного камня. Одна только Хатра с её дворцами I—II вв., имеющими эллинистический облик, представляет собой выдающийся археологический памятник. Намного интересней отделка, потому что в ней сочетаются штук и живопись. Авторы штукового декора, прежде неизвестного в Иране, предпочитали свастики, мерлоны, переплетающиеся круги (Кух-и Хваджа, I в.), и их работы в некоторой степени предвосхищают искусство ислама. Что касается фресок, то, оценивая то, что сохранилось и чем нельзя пренебречь в Кух-и Хвадже или в Дура-Европос («Знатный всадник, охотящийся на кулана» из музея Лувр), в них обычно усматривают западное влияние, но знакомство с более поздними художественными школами Средней Азии позволяет предположить, что это влияние было восточным. Ахеменидские традиции проявляются в мелких металлических изделиях, в изысканности, какую древние историки отмечали и у парфянской аристократии, и в скальных рельефах, пусть даже последним далеко до своих прообразов. Эти рельефы часто наивны, неумелы или грубы, как композиции в Танг-и Сарвак в Юго-Западном Иране (Хузистан), созданные около 200 г. н. э. и изображающие всадника с копьём, интронизацию монарха, лежащего князя с кольцом в руке, или как три рельефа из Бехистуна. Надписи сопровождают их очень редко, как будто парфяне не умели писать (надпись Хвасака, сатрапа Суз при Артабане V). Круглая скульптура, довольно малочисленная на Иранском нагорье, но хорошо представленная в других местах, — внушительна, но тяжеловесна, что относится как к каменной, так и к бронзовой; самая знаменитая — бронзовая статуя выше человеческого роста II в. до н. э. из храма в Шами (Тегеранский музей), изображающая парфянского князя. Пристрастие к колоссальному, проявившееся здесь, обнаруживается также, возможно, в самом прекрасном произведении парфянского искусства, конечно, ещё очень эллинистического, маргинального, — в гробнице греческого князя, претендовавшего на происхождение от Ахеменидов, Антиоха Коммагенского (69-34 до н. э.), которая устроена на вершине горы Немрут-Даг в Восточной Анатолии. Другие, возможно, предпочтут искать это пристрастие в Пальмире.

ХУННУ И ЮЭЧЖИ

Около 210 г. до н. э. в Монголии народы, которых китайцы называли «ху» и которых возглавляли энергичный вождь и его сын, чьи имена известны нам в китайской транскрипции — Тоумань и Маодунь [Модэ] (ок. 210-174 до н. э.), объединились в нечто вроде широкой конфедерации, союз хунну, и создали первую степную империю. Это случилось как раз тогда, когда в Китае пришла к власти династия Хань (209 до н. э. — 230 н. э.), и поскольку она ещё не набралась сил, она была неспособна отразить набеги варварских орд. Подвергнувшись жестокому нашествию, Китай предпочёл пойти на переговоры, отдал за вождя хунну имперскую принцессу и позволил им поселиться в Ордосе, в излучине Жёлтой реки. С этого превосходного плацдарма они начали совершать набеги во всех направлениях и в 177 или 176 г. до н. э. впервые напали на юэчжей в Ганьсу.

Юэчжи были народом довольно загадочным; европейцы позже их весьма неточно именовали индо-скифами; неизвестно, они ли назывались в классической древности тохарами или нет, но очень вероятно, что нам следует видеть в них самых восточных иранцев. Первую атаку хунну, которая, возможно, была просто разведкой, они вынесли без видимых последствий, но в 170 г. до н. э. те нагрянули снова с гораздо большими силами, на сей раз во главе с наследником Маодуня Лаошаном. Должно быть, это было ужасно. Юэчжи были не просто побеждены, а дезорганизованы и перебиты; их царя убили, и хунну по обычаю кочевников сделали из его черепа чашу для питья. Охваченные паникой, юэчжи думали только о бегстве. Одни направились к Наньшаню, где их позже ассимилировали тибетцы; другие мигрировали на запад путём, который исследован плохо. Предполагают, что они хлынули в Таримский бассейн, на территорию нынешнего Синьцзяна, далее прошли по проходу севернее Турфана, пересекли Джунгарию и вышли в бассейн реки Или к югу от озера Балхаш. Там они встретили усуней — о которых известно ещё меньше и описываемых как люди с голубыми глазами и рыжими бородами, — не смогли поселиться у них и продолжили путь до Бетпак-Дала, «Голодной степи», и долины Чу, областей, принадлежавших сакам, восточным «скифам». Когда саки покинули эти места, точно определить не удаётся: то ли сразу после прибытия юэчжей, в 160 г. до н. э., то ли позже, между 140 и 130 г. до н. э., точней, в 138 г. до н. э., согласно некоторым документам. Невозможно и выяснить, когда юэчжи, возобновив движение, проникли в Согдиану. Они, конечно, там уже были в 138 г. до н. э., когда китайский император отправил к ним Чжан Цяня, желая вовлечь их в свою борьбу с хунну — они отказались, — и когда Чжан Цянь, по преданию, открыл то, что позже назвали Великим шёлковым путём. Они там достигли процветания. Что касается китайцев, они вскоре начали проводить колониальную политику, закрепляясь не без труда, но с восхитительным упорством в Таримском бассейне, в местности, которая должна была стать для них «Новой провинцией», Синьцзяном, и которая на самом деле станет таковой только в 1757 г. после долгого упадка, начавшегося в VIII в.

САКИ

Саки представляют собой очень древнюю группу кочевых племён, живших к северу от Сырдарьи, творения которых — особо примечательные образцы степного искусства, если представители этих племён действительно были авторами золотых пекторалей и поясных застёжек VII—VI вв. до н. э. в форме стилизованных хищных зверей или сцен «борьбы животных», в частности, тигра и волка, не очень обычного сюжета, и изделий из [Сибирской] коллекции Петра Великого, датируемых IV-III вв. до н. э., которые хранятся в музее Эрмитаж. Саки были подчинены Ахеменидами в 539 г. до н. э., доставляли, как и все подданные, в Персеполь свои дары (коней, украшения, одежды) и сражались в имперских войсках — их можно было видеть в Европе в ходе греко-персидских войн. В 330 г. до н. э. на них напал Александр и, если поработить их не сумел, то заставил войти в свою клиентелу. Земли оседлых народов Ирана были для них не чужими. Поэтому они пришли туда в течение десятилетия после 140 г. до н. э., отчасти потому, что бежали от юэчжей, отчасти потому, что их увлекла туда экспансия парфян, которые, кстати, могли пригласить их и, во всяком случае, видели в них опасных соперников. Как мы уже сказали, они сначала, в 129 г. до н. э., победили Фраата II, а потом потерпели поражение от Митридата. Они прошли вниз по течению Гильменда и укрылись на юге Афганистана, в местности Дрангиана, где так успешно акклиматизировались, что эта земля отныне стала известна как земля саков, Сакастан, — мы превратили это название в «Систан». Вынужденные оставить Иранское нагорье парфянам, саки ничуть не утратили ни силы, ни агрессивности. К 110 г. до н. э. они были хозяевами Арахосии (область Кандагара) и Синда. Несколько позже один из их суверенов, Мауэс (90-53 до н. э.), захватил Пенджаб, Гандхару и, вероятно, Капису, область Кабула; другой, Аз (30-10 до н. э.), достиг большого города Матхуры между Дели и Агрой. В начале нашей эры при Гондофаре, монархе достаточно эллинизированном, чтобы получить прозвище Сотера, «Спасителя» (19-45 н. э.), и, возможно, имевшем парфянское происхождение, они сумели поставить себя на равных с Аршакидами, посмев дать своему суверену титул Великого царя царей, какой до тех пор носил только повелитель Ирана. Будучи индийскими князьями, они решительно встали на службу иранской культуре, впрочем, очень эллинизированной, судя по их монетам с изображениями греческих божеств, и поддерживали постоянные связи с Ктесифоном и западным миром. Предание утверждает, что при дворе Гондофара жил святой [апостол] Фома и обратил его в христианство. Точно не известно, когда исчезли саки, но это случилось во второй половине I в. н. э., и их государство погибло под ударами тех же, кто, возможно, вынудил их переселиться, — юэчжей, отныне известных под названием кушан.

КУШАНЫ

После ухода саков юэчжи остались одни хозяевами степей к северу от Яксарта (Сырдарьи) и начали расселяться по Согдиане, а потом и по Бактрии. Благодаря тому, что они долгое время поддерживали связь с Китаем, когда жили на его окраинах, в Ганьсу и других местах, они приобщились к культуре и были готовы к тому, чтобы воспринять влияние великих цивилизаций, с которыми теперь вступили в контакт, — цивилизаций Согдианы, Бактрии и, следовательно, также Ирана и Греции. Если военными успехами они были обязаны своим традициям кочевых воинов, то административными и культурными талантами их бесспорно одарила греко-бактрийская цивилизация. После более чем вековой постепенной подготовки, около 25 г. н. э., пять племён или групп племён юэчжей объединились в союз во главе с одним из них, племенем кушан (кусан), и его вождь Куджула Кадфиз первым принял императорский титул. Пользуясь абсолютной властью и располагая значительными силами, Куджула перешёл Гиндукуш и приступил к завоеваниям.

О кушанах известно мало, даже об их самых блистательных временах, потому что у индийцев никогда не было ни чувства истории, ни интереса к ней, и все исторические факты они преобразовывали в эпос или мифы. Невозможно даже приблизительно датировать этапы их экспансии или периоды царствования суверенов, в том числе и самого знаменитого, и это тем досадней, что их владычество приходится на одну из самых великолепных и важных эпох. Известно только, что кушаны начали завоевания в первой половине I в. н. э., что к 50 г. они обосновались в Каписе, у входа в Хайберские проходы, контролируя дорогу в Индию, что к 60 г. они заняли Пенджаб и его столицу Таксилу близ современного Равалпинди. Далее они стали продвигаться на запад и северо-запад субконтинента, отбирая у саков все их владения вплоть до Матхуры. Тогда-то и взошёл на престол великий Канишка — человек, который принадлежит истории в такой же степени, как и легенде, а также буддийской агиографии. Как будто допускают, но это отнюдь не факт, что он пришёл к власти в 78 г., в году, с которого начинается так называемая эра Сака. Признано, что он, как и его предшественники и преемники, был чрезвычайно терпим: он почитал маздеизм, индуизм, джайнизм, адепты которого его восхваляют, и выказал особую благосклонность к буддизму, который воспользовался этим, чтобы распространиться через Центральную Азию в направлениях иранского мира и Китая. Отмечено, что его государство, в которое входили территории современных Северной Индии, Пакистана, Афганистана, Узбекистана и Таджикистана, достигло стабильности и немалого процветания, продолжившихся и при первых его преемниках, для которых мы знаем имена и якобы даты царствования, — Васишке, Хувишке, Васудеве (царствовавших со 102 по 176 г.?). Небезызвестно также, что в конце II в. начался период упадка и как раз тогда самые восточные индийские провинции отпали от кушанского государства, а потом, в III в., Сасаниды стали отбирать у кушан то, чем те владели в Иране, и подчинять себе. У последних остались только мелкие княжества на территории Гандхары.

Принимавшие с энтузиазмом все культуры, которые они встречали и удивительный синтез которых создали, суверены (носившие тройной титул: индийский — махараджи, иранский — Царя царей и, возможно, китайский — Сына Неба, хотя вера в божественное происхождение власти суверена, характерная для всех степняков, индоевропейских или алтайских, не была специфически китайской) были тем не менее привержены своим «варварским» традициям. Чеканя золотые или медные монеты со своими изображениями, как и делая свои статуи, они не хотели, чтобы им льстили: они представлены в традиционных костюмах, в сапогах для верховой езды, так мало приспособленных к индийскому климату, но наглядно демонстрирующих их власть завоевателей, с всклокоченными волосами и бородами, с остроконечными головными уборами и квадратными подбородками, приземистыми и тяжеловесными, притом что греческие, иранские и индийские божества — в том числе, впервые, образ Будды, — на реверсе монет были утонченными и отличались безупречным изяществом. Очень скоро кушаны отказались от степного искусства, хотя прежде были носителями его, как показывает некрополь Тилля-Тепе («Золотой холм») I в. до н. э. в Бактрии, который «изобилием золота и варварской роскоши» (Пьер Камбон) напоминает великие курганы восточноевропейских равнин. Через несколько десятков лет, к I в. н. э., судя по находкам в Баграме близ Кабула, они уже создали греко-буддийское искусство, которое называют гандхарским, либо переняли его. В то же время они разработали на основе греческого алфавита новое письмо — кхароштхи, чтобы писать на своём языке, который, несомненно, произошёл скорей от одного древнего бактрийского диалекта, чем от сакского языка, как недавно полагали; ему не удалось отбить первенство у согдийского, но он стал официальным языком империи.

Кушаны, сохранившие кочевую традицию сезонных миграций, должны были иметь две столицы: летнюю — Баграм в 60 км от Кабула и зимнюю, на выходе из Хайберского прохода, — Пешавар, город, который они, несомненно, основали сами. В первом, где французы ведут раскопки с 1936 г., построенном по ортогональному плану Гипподама Милетского и, возможно, при Ахеменидах, нашлось сокровище II в., которое было обнаружено в двух замурованных комнатах и содержало самые разные предметы — эллинистические бронзовые изделия, наряду с конными кочевниками изображавшие великих богов пантеона; стеклянные изделия, впервые украшенные росписью или резьбой, в том числе флаконы в форме рыб, наследие египетского искусства; гипсовые скульптуры из греко-римского мира, слепки с золотых изделий александрийского происхождения I в. н. э.; сирийские алебастры, китайские лаки и, главное — потому что она отличается исключительной красотой и принадлежит к древнейшим из нам известных, — индийская резная слоновая кость в виде горельефов или пластинок, служивших накладками на ножки или спинки кресел. Изображения на этой слоновой кости, нанесённые уверенной рукой, подкрашенные яркой чёрной или красной краской, чрезвычайно разнообразны: это чудовища, декоративные растения и обнажённые женщины, на которых из одежды имеются только украшения, — женщины с тяжёлыми грудями и чувственно отставленной ногой.

Далее к северу Афганистана, на дороге в Бактрию, большой храм I или II в. Сурхкоталь, «Красный перевал», выстроенный из сырцового кирпича и украшенный каменной скульптурой, здание длиной 35 м с тремя дверями, служил династическим святилищем явно для отправления культа обожествлённого царя, в данном случае Канишки, представленного статуей и большой надписью. По Сурхкоталю, архитектура и декор которого отмечены глубоким влиянием греческих традиций, в равной степени видно, что эти традиции древней буддийских, так как от буддизма в этом храме ничего нет, и что они пришли сюда не из Индии, а из Греко-Бактрийского царства, хотя это не может нас удивить. Наличие алтаря огня, соединённого с храмом, служит подтверждением как присутствия маздеизма, так и его северного происхождения.

Вызывает удивление, что в Баграме и в Сурхкотале не обнаруживается и следа буддизма, притом что в других местах — с I в. н. э., несомненно при Канишке, в области Пешавара, в Гандхаре и других местностях Индии, потом, во II в., в Шотораке близ Баграма, в Хадде у выхода из Хайберского прохода, а также в Гульдаре и в Шеваки к югу от Кабула, — он утвердился очень прочно. Шоторак — главным образом монастырь, постройки которого обрамляют обширный прямоугольный двор, окружённый галереей с колоннами и содержащий одну большую ступу и четыре маленьких. Статуи Будды из зеленоватого сланца, изваянные в греко-буддийском стиле и прекрасные, как все произведения греко-буддийского искусства, с аполлоновскими чертами лиц, соседствуют с классическими буддийскими сценами. В Гульдаре остался разрушенный монастырь и две ступы, похожие на те, какие можно видеть и в Шеваки. Хадда, в то время, должно быть, обширный город и важный центр паломничества, была самым богатым, самым многообразным, населённым самыми изобретательными людьми культурным очагом этих регионов в первые века нашей эры. В ней найдено около 15 тыс. штуковых и глиняных статуэток — ремесленной продукции, в большинстве изготовленных с помощью литейных форм, образцы которых найдены, и очень красивых; около 1300 статуй, в том числе очень большие, и многофигурные барельефы, из которых лишь древнейшие восходят ко II в., а остальные были сделаны в III и IV вв., и где все сюжеты сводятся к главному и лишь напряжённое выражение лиц выдаёт динамизм действия. Там как будто присутствуют все типы людей, все создания: конечно, будды в большом количестве, бодхисатвы, духи, демоны, аскеты, музыканты, воины, дети (притом что в пластическом искусстве они встречались редко) и даже одна невероятная голова, которую, похоже, надо считать (с большей вероятностью, чем другие) головой галла (музей Гиме, III в.).

Вероятно, именно кушаны научили буддистов изображать персонажей и прежде всего Будду, который первоначально и по самый II в. изображался только в виде символов. Это в Хадде при их власти ушниша, выпуклость на голове Будды, из вьющихся волос вокруг пробора постепенно превратился в пучок. Может быть, потому, что они копировали свои прежние курганы или траурные юрты, они так широко использовали ступы — главные памятники буддизма, нечто вроде колоколов, сложенных из камня и лишённых входа, в которых хранились реликвии; ступы придумали до них (ступы в Санчи, II—I в. до н. э.), возможно, саки или другие неизвестные кочевые орды. На всю Индию их влияние распространялось из Матхуры, из которой они сделали крупный религиозный центр и центр искусства и где поощряли внедрение элементов иранской культуры. Конечно, это они и указали путь буддистам, проникавшим с III по VII в., несмотря на растущее противодействие Сасанидов, в Афганистан (Бамиан, Фундукистан, Дильберджин в Бактрии), оттуда — в Сериндию, в Согдиану, где родился великий миссионер Кан Сэн-хуэй, высадившийся в 247 г. [у автора 274] в Нанкине, чтобы принести индийскую религию на Дальний Восток.

В век Канишки международный обмен был самым интенсивным, судя по найденным во всех областях монетам разного происхождения, по римским инталиям времён Августа и Клавдия, обнаруженным в области Пондишери и в дельте Ганга, или изображению Александрийского маяка на одном изделии из Баграма; воскрес санскрит, мёртвый язык; в Индии составили первые великие сутры Махаяны, «Большой колесницы»; были записаны тексты «Махабхараты» и «Рамаяны», обеих великих индийских эпопей. Ещё бы — Канишка жил в эпоху фантастической креативности, интеллектуального бурления, синкретизма и, возможно, был скорей продуктом своего времени, чем вдохновителем событий, происходивших при нём, но можно понять подобие культа, каким буддисты окружили его образ, память, какую сохранила о нём история, озлобление Сасанидов против его преемников: Сасаниды хотели предать забвению, что кушаны вопреки всему служили иранизму, потому что иранская династия желала быть единственной, кто это делает.

 

Глава VIII. САСАНИДЫ

ВОЦАРЕНИЕ САСАНИДОВ

Положение одного из многочисленных царьков, деливших меж собой провинцию Фарс при династии Аршакидов, было одновременно завидным и трудным. Тот, кто правил Стахром, или Истахром, столицей Персиды, выигрывал от славы этого города, в котором находился крупнейший храм Ардвисуры Анахиты и который, находясь недалеко от Персеполя, всегда напоминал о былом блеске Ахеменидов, какого не могли вновь обрести парфяне. На этого царька оказывали влияние жрецы храма, наследственные, как и он, и вызывавшие больше интереса, чем он. Светская власть принадлежала роду Базрангидов, которых на рубеже II-III вв. представлял Гочихр. Духовная власть находилась в руках главы округа Хир — некоего Папака, сына Сасана: последний станет эпонимом династии Сасанидов. Папак, конечно, был не магом, а, возможно, эрпатом и, несмотря на жреческий сан, славился как охотник и воин. Главы обоих властей породнились — Сасан в своё время женился на девушке из рода Базрангидов. Пользуясь родственными связями, Папак добился для младшего из своих сыновей Ардашира титула аргапата, который позже будет равнозначен маршальскому, но в то время означал просто коменданта крепости. Ардашир командовал крепостью Дарабгирд. Папак убил Гочихра и занял его место, когда — вопрос спорный, но с оговорками можно предположить, что в 208 г. Умирая, он оставил престол Стахра сыну Шапуру.

Ардашир, сначала воевавший с ближайшими соседями, постепенно расширил географию походов на более отдалённые области, отказался признавать верховенство брата и, когда тот довольно загадочно исчез, короновался вместо него. Вскоре он стал властителем Сузианы, Исфахана, Кермана. Из царька он превращался в царя. Аршакидского императора Артабана это обеспокоило. Он решил пресечь усиление власти вассала. В 224 г. он собрал армию, двинулся против Ардашира, был разбит и пал от его руки. Через два года Ардашир вступил в Ктесифон и велел провозгласить себя царём царей. Его божественную инвеституру славят два больших рельефа. Это была смена династии, но не режима. На смену иранцам из внешнего мира пришли иранцы из внутренних областей, из старинной страны персов, не считавшие себя революционерами, сумевшие продлить существование империи, сохранить в ней то, что казалось им хорошим, но желавшие образовать национальное государство, где бы они исповедовали национальную религию и выражали себя с помощью национальной культуры.

Сасанидская монархия просуществует четыре века и будет насчитывать десятка три суверенов, одни из которых окажутся незначительными и эфемерными, настолько эфемерными, что некоторые продержатся у власти всего по несколько месяцев, другие — блистательными и будут царствовать долго, порой до двадцати пяти-тридцати лет, а один из них займёт престол даже почти на семьдесят лет. Все или почти все проведут часть жизни в борьбе с соседями — римлянами, кушанами и армянами; с самого воцарения Ардашира соседи создали против него коалицию, быстро распавшуюся. Война с Кушанской империей будет возобновляться и длиться до полной победы Сасанидов; война с Римской империей, вскоре названной Византийской, — до истощения обоих противников; главным результатом более спорадической войны с Арменией станет распад последней и её раздел между могущественными соседями.

Сын Ардашира Шапур I (241-272), который, возможно, был соправителем отца при жизни последнего, для начала расширил свою империю на восток. Он захватил Пешавар, столицу кушан, вторгся в долину Инда, потом перешёл Гиндукуш в северном направлении, занял Бактрию, Согдиану, форсировал Сырдарью и дошёл до Ташкента, откуда после контролировал кочевников. На западе он предпринял наступление на Антиохию, столкнулся с Гордианом [III], в 244 г. — с Филиппом Арабом, отпраздновал сомнительные победы над ними, а потом, в 260 г., одержал под Эдессой громкую победу над Валерианом: Цезарь побеждён! Цезарь взят в плен вместе с семьюдесятью тысячами легионеров! Цезарь умирает в тюрьме! Такого ещё не случалось со времён основания Рима. Шапур казался всемогущим. Он считал себя всемогущим. И он, несомненно, был бы всемогущим, не будь маленького оазиса в пустыне — Пальмиры, с которым он хотел вступить в союз при Зенобии (266-272) и который пять лет успешно защищался и даже наносил ему поражение за поражением, вынудив отступить к Евфрату. Это ничуть не умаляет его славы воина, к которой добавляется слава организатора, просвещённейшего человека, пылкого интеллектуала: по видимости убеждённый маздеист, старавшийся дать своей религии прочную организацию, он не желал замыкаться в рамках одной культуры. Он заказывал переводы греческих и индийских книг, интересовался всеми идеями, в частности, идеями Мани, из которых без него, несомненно, никогда бы не родилось манихейство — великое создание времён его царствования.

МАНИХЕЙСТВО

В атмосфере необыкновенного духовного брожения, в какой иранский мир жил в III в., почти неизбежно должен был появиться кто-нибудь вроде Мани. Не то чтобы это был выдающийся гений. Мани, или Манес, родился болезненным, несомненно хромым, 14 апреля 216 г. в поселении близ Селевкии-Ктесифона у родителей-персов из знатного рода, которые жили в гностической среде, точней, входили в христианскую секту крещёных, находившуюся под влиянием гностицизма, и его юность была глубоко пропитана последним. Когда ему было двенадцать лет, в апреле 228 г., первое откровение, ниспосланное Царём светлого рая, якобы предвестило ему будущую миссию, а второе в апреле 240 г. предписало приступать к её выполнению. Тогда он якобы отправился странствовать, совершил путешествие в Индию (241/242-242/243), явился к Шапуру I, который его благосклонно принял, возможно, согласился с его учением и, во всяком случае, оказал ему покровительство. Начало его проповедей официально датируется 9 апреля 243 г., и с этого или с другого дня он показал себя пламенным, убедительным, неутомимым, осторожным апостолом; чтобы избежать ересей и споров, он сам написал семь трактатов манихейского канона, первый на среднеперсидском языке, остальные на сирийском (восточноарамейском). К сожалению, от них сохранились лишь фрагменты, и, пока в Сериндии и в Фаюме, в Египте, не обнаружили манихейские тексты, эта религия была известна только по отзывам противников. Мало того, что сам Мани не прекращал странствия по империи, проповедуя и обращая людей в свою веру, но он также посылал миссионеров в соседние с Ираном страны и тщательно организовал свою церковь, «рассчитанную на распространение во всех городах, чтобы его евангелие достигло всех народов»; эти миссионеры поразительно быстро добились огромного успеха. С III в. упоминаются манихейские общины в Палестине, Египте, Риме, столь мощные, что в 297 г. Диоклетиан развязал против них гонения, а менее чем через сто лет после этого, в 389 г., Феодосий Великий грозил их членам смертью. Тем временем они приобрели весомое пополнение в лице святого Августина, который с 375 по 382 г. был манихеем, и не меньшими были их успехи в Центральной Азии, в Индии, в Китае, куда манихеи, согласно Полю Пеллио, проникли в VI в. и где в 671 г. построили первый храм. Столь быстро достигнутые результаты так по существу и не объяснены.

Смерть Шапура в апреле 272 г. стала завершением счастливого периода в жизни пророка. Если Мани не страдал от враждебности властей в краткое царствование Ормизда I (Хормизда, 272-273), то по восшествии на престол Бахрама I (273-276) глава магов (магупат) Картир выдвинул против него обвинение. Абсолютный дуализм манихейства сначала мог казаться инакомыслием в маздеизме, и поэтому последний терпел его. Но очень скоро поняли, что в манихействе не только нет ничего от маздеизма, но оно усвоило диаметрально противоположную точку зрения: один восхваляет жизнь во всех её проявлениях, другое её осуждает; один верит во всеобщее спасение и в уничтожение зла, другое — в непреходящий характер зла и в гибель проклятых навеки. Маздеизм осознал, что находится под непосредственной угрозой. Мани предстал перед сувереном, был арестован, закован в цепи и умер после двадцати шести дней мучений, несомненно 26 февраля 277 г., в царствование Бахрама II (276-293). Это назовут его «распятием», из чего не следует, что его распяли на кресте. С его учениками страшно расправились. В 292 г. его преемник Сисинний был тоже замучен, как и он, и сколько других впоследствии! Его учение выжило, распространялось далее, возрождалось, когда его считали уже уничтоженным, под разными названиями — учений павликиан, богомилов, альбигойцев или катаров, — и его по-прежнему преследовали, а тех, кто его исповедовал, всегда и повсюду обрекали на трагическую гибель.

Мани, «Апостол Света», «Просветитель», в котором воплотились Святой Дух и всеведение, называл себя потомком Заратуштры, Будды, Иисуса, не забывая напоминать, что Христос обещал приход Параклета, который научит всему, и выдавая себя за него. Все эти пророки несли спасительную весть, главное в которой он якобы воспринял от всех и объединил, как и все уроки мудрости. «Как одна река сливается с другой, образуя могучий поток, так в написанном мною соединяются старинные книги и образуют великую мудрость, какой не было в предыдущих поколениях». И действительно в его доктринах наряду с трансформированным маздеистским дуализмом можно найти буддийский догмат о реинкарнации, а также идею ожидания Спасителя и возвращения Иисуса в конце времён. Однако это не заурядный синкретизм. Это мощный и оригинальный синтез. Манихейство претендует на то, что оно основано на разуме, на объяснении реальности с помощью цепочки причин и следствий, на единственном знании, позволяющем увидеть истину и быть спасённым, но прежде всего оно до крайности пессимистично. За власть над миром, — говорит оно, — спорят два начала, доброе и злое, Свет и Тьма, некогда разделённые, соединившиеся с тех пор, как случилось Сотворение, и обречённые на новое и окончательное разделение. Мир, то есть материя, был создан из демонической субстанции, в преступлениях и мерзости. Следовательно, он — пространство зла. Человек в нём страдает, и его душа так порабощена телом, что уже не сознаёт своего божественного происхождения. Он должен всеми силами пытаться отделить себя от земного существования, не совершать никаких материальных действий, способных только усилить власть материи над ним: не зачинать детей, не сеять, не жать, не строить. Когда, в конце времён, материя будет наконец побеждена, в центре вселенной состоится Страшный суд под председательством Христа, а потом, после недолгого царствования, Иисус и избранные покинут мир. Землю охватит пожар, и она будет уничтожена. Материя и те, кто останется связан с ней, проклятые, будут затворены в огромный шар, bolos, навсегда запечатанный. Тем временем светлые души мёртвых непрерывно втягиваются в Колонну Света, которая их возвращает к их истоку, изымая из тьмы, что способствует ослаблению материи.

Учение, которое проповедует радикальный аскетизм, в частности, воздержание от всяких половых связей, если бы ему строго следовали, неминуемо привело бы к угасанию человеческого рода, и мы полагаем, что столько гонений навлекла на манихейство прежде всего эта угроза. На практике этот принцип соблюдали лишь те, кого называли «чистыми», или «избранными». Следовательно, масса верующих, представляющих собой «слушателей», не могла надеяться на немедленное спасение и должна была пройти через цикл реинкарнаций, пока однажды, может быть, «слушатель» не воплотится в теле «чистого».

ПОЯВЛЕНИЕ ЭФТАЛИТОВ

В течение ста семидесяти лет после смерти Мани до середины V в. в стране, естественно, произошло многое, но ни одного события капитальной важности не случилось. Царствование нескольких суверенов было вполне заурядным. Бахрам II (276-293) пережил опасное нападение императора Кара, который, к счастью для первого, умер в 283 г. под стенами Ктесифона. Его сын Бахрам III царствовал всего четыре месяца. Нарсах (Нарсе, 293-302), после того как потерпел поражение от Галерия и его жена была захвачена римлянами, в 298 г. подписал с последними мир на сорок лет. Ормизд II (Хормизд, 303-310), которого предание изображает государем справедливым и кротким, не сумел организовать наследование престола, и после периода смут на трон вступил ребёнок. Под именем Шапура II (309-379) он стал одним из величайших монархов династии, чему способствовало и его долголетие. Он окончательно присоединил территории кушан и поставил управлять ими князя из своего рода. В войне с Римом, возобновившейся в 359 г., он едва избежал катастрофы, когда Юлиан Отступник, доведший войска до Евфрата, был в 363 г. убит под Ктесифоном, что заставило Иовиана отступить. Умирая, Шапур оставил Иран в достаточно прочном положении, так что стране не нанесли вреда три очень слабых монарха, сменявшие друг друга в течение двадцати лет (379-399), как будто страна устала от слишком долгого царствования, и те, кто царствовал позже, могли собирать плоды с дерева, которое посадил он: Йездигерд I (399-420), мудрый, гуманный, уважающий религиозные меньшинства, который в 410 г. созвал собор, чтобы признать свободы христиан и дать им организацию, и Бахрам V Гур, «Онагр» (421-438). Последний, обязанный прозвищем пылкому характеру, если не любви к охоте, не был, конечно, величайшим царём династии, но был одним из самых популярных и самых гуманных — поэт, музыкант, внимательный к нуждам и радостям низших классов, он оставил по себе самую долгую память. Его сын Йездигерд II (438-457), казалось, пошёл по его стопам, заявил, что будет жить в мире ради занятий государственными делами, в 442 г. подписал новый мирный договор с Византией, потом около 446 г. внезапно переменился, стал свирепым, убил свою дочь-супругу, начал преследовать христиан и иудеев, развязал войну в Армении...

Тогда-то и появились эфталиты, э-да для китайцев, белые гунны для византийцев, народ, принадлежавший, вероятно, к алтайской (тюрко-монгольской) языковой семье. В IV в. они представляли собой всего лишь маленькое горное племя; в V в. они стали могущественными, завладели степями до самых берегов Сырдарьи и ещё до 440 г. заняли Согдиану и Бактрию. Новый сасанидский царь Пероз I (457-484), чья страна только что, в 466 г., пережила страшный голод и донельзя ослабла, был вынужден давать им отпор. Он выступил в поход, потерпел поражение и попал в плен. Чтобы вернуть себе свободу, он должен был заплатить огромный выкуп и оставить сына заложником. Возобновив борьбу, он нашёл смерть в 484 г. в последнем бою. Эфталиты заняли Кабул — где ещё недавно можно было видеть остатки возведённой ими внушительной стены (а может быть, они существуют и до сих пор), — Газни, Кандагар и по меньшей мере часть Хорасана с Мервом и Гератом. Они, правда, не попытались продвинуться глубже на территорию Ирана, предпочтя около 455 г. напасть на Индию, где царствовала могущественная династия Гуптов, но с тех пор лет на пятьдесят гордые Сасаниды стали в большей или меньшей мере подданными варваров, во всяком случае, должны были платить им дань и позволять вмешиваться во все внутренние дела. В 497 г. эфталиты, как мы увидим, приняли к себе низложенного суверена Кавада, дали ему супругу и войско, благодаря которому он в 499 г. вернул себе трон; в другой раз они предоставили советника Хосрову Ануширвану.

МАЗДАКИЗМ

Беда не приходит одна, как говорит пословица. Когда после незначительного царствования Балаша (484-488) к власти пришёл Кавад (488-497 и 499-531), империю охватил сильнейший кризис. Ещё в конце III в. некий Бундос, без особого успеха, пытался разработать менее пессимистичную версию манихейства. Лет через двести его сумбурные идеи перенял Маздак, придав им куда больше определённости. Чтобы изложить их Каваду, Маздак добился у него аудиенции (как Мани у Шапура) и, вопреки всякой вероятности, сумел убедить его. Каким образом суверен, гарант порядка, огромное состояние которого было не чем иным, как государственной казной, мог принять тезисы настолько революционные, каких никогда не выдвигалось прежде? Дело в том, что он начал, борьбу со знатными семействами, высокомерие которых стало невыносимым, которые практически подчинили его, и рассчитывал на поддержку простонародья. В самом деле, Маздак учил, что дурная материя может быть преобразована, что зло можно победить не только при помощи сурового аскетизма, какой проповедовал Мани, но и при помощи полного реформирования общества, в том числе отмены частной собственности, обобществления всего, в том числе жён и детей. Некоторые исследователи сочли, что разрешённая сексуальная свобода противоречила принципу целомудрия, какой отстаивал маздакизм, но это была лишь мера в поддержку самых бедных, неспособных оплатить приданое, которое бы позволило им вступить в брак. Огромная масса иранского народа, жившего в крайней нищете, с восторгом поддержала доктрину, сводившуюся для него к лапидарной фразе: «Брать у богатых, чтобы давать бедным». Царская поддержка сделала возможной социальную революцию. Убивали, грабили, насиловали. На эту растущую анархию незамедлительно отреагировали знать, сильные, богатые, маздеистское духовенство и даже средний класс. Вскоре развернулась настоящая гражданская война, поставившая под угрозу само существование империи. Царь был захвачен вихрем и свергнут как соучастник революции или подстрекатель к ней. Его бросили в тюрьму. Ему удалось бежать, но когда на престол в 497 г. возвели его брата Замаспа, Кавад был вынужден укрыться у эфталитов. Как мы уже говорили, последние помогли ему в 499 г. отвоевать трон. Он усвоил урок и отошёл от Маздака. В конце его царствования или в начале царствования его наследника Хосрова I, около 531 г., Маздак и его ближайшие соратники были убиты. Несмотря на все эти проблемы, Кавад нашёл время обуздать вельмож и в 502 г. устроить набег на римские владения при поддержке арабского княжества Хиры. Как бы в ответ на годы беспорядка Иран усвоил почти диктаторский режим и позволил маздеистскому духовенству укрепить свою власть. Страна пережила один из тяжелейших кризисов в своей истории и чрезвычайно ослабла.

ХОСРОВ I И ПОЯВЛЕНИЕ ТЮРКОВ

Вопреки всем ожиданиям, в царствование Хосрова I (531-578), получившего прозвище Ануширван, «С бессмертной душой», положение выправилось, и это царствование считается самым блистательным в истории Сасанидов. Хосров был добр, справедлив, беспристрастен. Об этом твердят постоянно. Не будем возражать. Это не мешало ему организовывать убийства братьев, племянников, дяди — таковы были нравы эпохи! Он, конечно, вёл войну с Римом пять лет, с 540 по 545 г., заставил Юстиниана очень дорого заплатить за пятилетнее перемирие, которое продлевали в 551 и 557 гг., но исключил из этого перемирия Кавказ, где борьба и далее шла почти непрерывно и, как обычно, из-за пустяков. Он истребил эфталитов, но сделал это с помощью людей, которые станут очень неудобными для Ирана и которые уже были таковыми, — первых исторических тюрков, тугю (туцзюэ).

Империя тугю, основанная в 552 г. на Алтае в результате их восстания против кочевой протомонгольской империи жужан, или авар, очень быстро расширилась на окружающие степи, не встречая сильного сопротивления, и приблизилась к иранским землям. Эфталиты хотели поставить этому заслон. Тюрки немедля вступили в переговоры с Сасанидами. Их суверен Истеми отдал за Хосрова дочь. Зять и тесть договорились о совместном походе на эфталитов, и в неизвестный год между 562 и 568 гг. их объединённые силы одержали победу. В оценке выгод, которые извлёк каждый из союзников из раздела империи эфталитов, источники расходятся. Что выглядит почти определённым, так это тот факт, что тюрки, вероятно, не занимая Согдиану, начали туда просачиваться, их вожди окружили себя согдийцами, с давних времён поставлявшими им кадры, а последние попросили воздействовать на Иран, чтобы облегчить им торговлю шёлком, из которой они извлекали бóльшую часть доходов. Поэтому Истеми отправил в 564 или 565 г. послом к Хосрову некоего Маниаха, согдийца. Тот нашёл царя несговорчивым. Поскольку Истеми нуждался в согдийцах, а согдийцы были заинтересованы в продаже шёлка, ему пришла мысль обратиться к византийцам. Это была полная перемена союзнических отношений. Он отправил в Константинополь того же Маниаха, которого там очень хорошо приняли, который пробыл там год и в 568 г. вернулся с греческим послом Земархом. С тех пор дипломатические отношения между степными кочевниками и империей уже не прекращались, во всяком случае до 600 г. Один из послов, Валентин, в 575 г. сделал подробное описание жизни тюрков.

Одна из целей тугю состояла в том, чтобы вовлечь византийцев в войну с иранцами, что было не очень трудно, и это они отчасти были поджигателями той войны, которая длилась с 571 по 591 г., хотя её предлогом были события в Армении. Сасаниды оказались меж двух держав, как во времена кушан и эфталитов. Они от этого не выиграли, поскольку тюрки были гораздо агрессивней прочих, но устояли. Это показывает, какую силу они уже приобрели, что стало очевидным, когда Ормизд IV (578-590), сын Хосрова и тюрчанки, в 588-589 гг. сумел противостоять огромной армии кочевников силой, как говорят, в 300 тыс. человек, и отбросил её, нанеся тяжёлые потери. И это в то время, когда он сражался ещё на два фронта, с византийцами и с хазарами — тюрками, которые приняли иудаизм и создали империю в восточноевропейских степях, — напавшими на земли к югу от Каспийского моря.

САМОУБИЙСТВЕННАЯ ВОЙНА

Могущество иранцев ослепило их. Они поверили, что могут всё. Они уверовали в это ещё прочней, когда тугю, разделившись в 581 г. на две соперничающих группы, начали между собой войну. Хосров II (590-628), который во время восстания некоего Бахрама Чубина был вынужден бежать и укрыться в Византии, в 591 г. вернулся в Иран с помощью императора Маврикия и из признательности воздержался от войны с ним. Убийство Маврикия в 602 г. дало ему повод для возобновления враждебных действий: он заявил, что намерен мстить. Мечтал ли он дать империи Сасанидов размеры, какие имела империя Ахеменидов? Собирался ли наконец покончить с конфликтом, который длился пятьсот лет? Он верил, что имеет для этого возможности. Он не добился успеха. Я имею в виду, что он его добился на очень короткое время, но этот крайне недолгий успех по сути не стоил затраченных усилий, потому что его ценой стало окончательное уничтожение Ирана, гибель той цивилизации, начало которой когда-то положили мидийцы и персы.

В 612 г. Хосров развернул широкое наступление на Малую Азию, занял Каппадокию, разбил греков при Антиохии, потом повернул на Сирию, в 613 г. взял Дамаск, в 614 г. Иерусалим — где среди прочей добычи захватил крест, на котором страдал и умер Христос, — прошёл через область Газы, вступил в Египет, добился падения «Вавилона», поднялся по долине Нила и в 619 г. подчинил Эфиопию. В то же время в 615 г. его войска достигли Халкидона на побережье Босфора. Он стал новым Дарием, новым Киром и новым Камбисом одновременно.

Византийский император Ираклий, пав духом, хотел бежать и укрыться в Карфагене, где раньше был экзархом. Вмешался патриарх, пристыдил его и вселил в него силы. Император решил продолжить борьбу, пусть безнадёжную. С 619 по 622 г. он к этому подготовился, не без труда. Хосров неосторожно оголил границы, а усилие, совершённое им, было слишком большим. Ираклий с великолепной смелостью отказался от мысли освобождать захваченные земли. Он решил нанести удар прямо в сердце Персидской империи. В 622 г. он вытеснил иранские силы из Малой Азии, вступил в Мидию, в 623 г. в Армению, но, обременённый пятьюдесятью тысячами пленников, счёл нужным отступить на зимовку. Когда в 624-625 гг. он возобновил поход, то натолкнулся на неожиданное сопротивление и не смог прорваться в Иран. Тогда он нашёл союзников в лице грузин и тюрков-хазар, предоставивших ему сорок тысяч бойцов. Он как раз собирался перейти в наступление, когда авары, воспользовавшись его уже давним отсутствием в Константинополе, в июне 626 г. осадили столицу. В то же время персы во второй раз укрепились напротив города, на азиатском берегу, в Халкидоне. Казалось, Константинополь обречён. Спасти его могло только чудо. Чудо произошло. Авары, утомлённые слишком долгой осадой, удалились. Православная церковь до сих пор ежегодно празднует это освобождение. Ираклий не поддался панике и не стал отвлекаться от своей цели, чтобы защитить столицу. Он отослал туда лишь небольшие подкрепления. Когда осада была снята, он летом 627 г. начал наступление. Он одерживал победу за победой, подошёл к Ктесифону и, казалось, вот-вот его захватит. Внезапно он отказался от этого намерения — то ли потому, что был «склонен к бурным подъёмам и внезапным упадкам» (Шарль Диль), то ли потому, что чувствовал угрозу своим тылам со стороны персов. Он приказал отступать. Он находился уже далеко на обратном пути, когда в марте 628 г. узнал о смерти Хосрова, убитого сыном от христианской принцессы Марии, которую тот привёз из византийского изгнания. Преемник Хосрова поспешил заключить мир.

После этого в Персидской империи воцарился разнузданный хаос. Цари — и царицы — так быстро сменяли друг друга на троне, что с 628 по 632 г. их было восемь! Йездигерд III (632-651) едва успел прийти к власти, как в 634 г. при Кадисии его разгромили арабы — не арабы из Хиры, которых Сасаниды знали уже давно, и не арабы-гасаниды, традиционные союзники Византии, а арабы из глубины пустынь, исповедующие новую религию — ислам. Царь царей бежал. Он умер не очень известно как и не очень известно когда, в 651 или в 652 году. Иран вошёл в мусульманский мир. И едва не утонул в этом мире. Он вынырнул чудом, благодаря силе своего гения, но больше никогда не будет прежним.

ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО

Всесильный сасанидский суверен не обожествлялся, хотя ему и даровали титул bog, «бог», — не более чем метафора из наследия Аршакидов, — но он держал власть от Бога, получал от Него инвеституру, как показывают символические сцены коронации, где изображён Ахурамазда, иногда вместе с Ардвисурой Анахитой, передающий ему корону. Он был царём, подобно тому что царями были все князья из его семейства и царями Иран кишел, но он был царём царей, а это было престижно. Его восхождение на престол отмечалось церемонией или, скорей, двумя последовательными церемониями по образцу, который создал Ардашир; их можно было бы назвать посвящениями в царский сан, поскольку они выглядят священнодействиями. Первая происходила в месте провозглашения, вторая и главная — перед священным огнем, по преимуществу в Ктесифоне, возможно, в первые времена в Истахре, иногда в Шизе, где находился знаменитый храм огня Азаргушнасп и куда, если верить Масуди и другим мусульманским авторам, всегда, раньше или позже, происходило паломничество. Не исключено, как полагает С. X. Таги-заде, что двойная коронация соответствовала двойному посвящению: первому — в качестве царя Ирана, ираншаха, второму — в качестве царя Ирана и не-Ирана, Анирана. Это было великое торжество, в котором участвовали или которым руководили маги, а позже, по крайней мере при Бахраме V Гуре, для которого этот факт отмечен, — верховный глава маздеистской религии, мобедан мобед. Сам ритуал неизвестен и мог изменяться со временем, но, должно быть, он сохранял элементы, которые анонимный армянский автор отмечал у Аршакидов и которые наглядно показывают, что «посвящение» состояло не только в возложении короны на голову царя, но также в облачении его в мантию и тунику и в усаживании на трон...

Суверена окружал всё более многочисленный двор из высших сановников, или высокопоставленных служащих, должности которых были наследственными. Их выбирали из представителей знатных семейств, например, из рода Зих, который был при должностях ещё во времена Папака, или из рода Сурен — к нему принадлежал победитель Красса при Каррах: привилегии родственников этого аристократа не пострадали от того, что его самого убили. При дворе царил строгий этикет, и, приближаясь к суверену, следовало падать на колени и оказывать всевозможные знаки почтения. Богатство империи было огромно, дворец был роскошно отделан, а праздники — грандиозны. Когда монарх не воевал и не охотился, он пировал, слушал музыкантш и смотрел на танцовщиц. Охота, во всяком случае на крупную дичь, по преимуществу на льва, была строго его привилегией, как почти во всех традиционных обществах, и его охотничьи подвиги славились. Большим ежегодным праздником был Новый год, Новруз, который в Иране сохранился до наших дней. Ибн ал-Мукаффа в VIII в. якобы слышал, как персидские мудрецы передавали царские слова: «Вот новый день нового года, нового периода. Пусть то, что поглотило недавно прошедшее время, будет восстановлено». Царь на этом празднике устраивал приём, раздавал подарки и почётные одеяния и произносил первую речь. Вслед за ним говорили высшие сановники и пользовались этим случаем, чтобы прояснить свои взгляды на государство.

Монархи бывали преступниками, низкими людьми. Бывали и беспечными, занятыми только своими удовольствиями. Но, похоже, в основном они глубоко сознавали свою ответственность: Ардашир в завещании, дошедшем до нас только в виде недатированного арабского перевода, составленного в VII в. пахлавийского текста, признает, что трудно избежать «опьянения властью», но тем не менее пишет: «Тот из вас, кто будет царём, должен уважать Бога, подданных и самого себя [...]. Среди подданных есть те, кто приносит людям беду: это те, кто толкает царей на жестокие поступки». В другом месте он говорит: «Достоинства царя как такового отличаются от достоинств подданных: это могущество, уверенность, радость, способность властвовать над естественными склонностями к презрению, безрассудству, заносчивости и легкомыслию». И добавляет: «Нет для государя иного средства добиться, чтобы его почитали, кроме справедливого правления». Цареубийства и отцеубийства были у Сасанидов таким же бичом, как и у парфян, «царь и наследный принц люто враждовали меж собой», а братья, которые все притязали на власть, в любой момент могли вступить в вооружённую борьбу за неё. Чтобы предотвратить эту угрозу, суверен должен был в тексте, скреплённом печатью, назначить того, кому хотел передать трон.

Существование гаремов, где содержалось много жён под надзором евнухов, было правилом, но Ардашир видел в нём недостатки: «Когда женщины знают, что они заперты, они желают выйти и ищут всё новые возможности для этого». Надо ли их освободить? Монарх демонстрирует бесспорную заботу о них, когда пишет: «Женщины должны соглашаться на плотский акт, когда это нужно мужчине, хоть бы и без любви. Средство добиться этого заключается в том, что ему должны предшествовать созерцание, обоняние и осязание [...], [кстати,] как учит медицина, способствующие оплодотворению, каковое составляет цель соития полов, и в то же время делающие этот акт приятнее для активной и пассивной сторон». Женщинами нужно руководить, внушать им страх перед наказанием, в любом случае «меньший в самой глубине их души, чем страх перед грехом». Насколько можно судить, они имели довольно высокий социальный статус. Они могли занимать места на пиру (прекрасное изображение жены, пьющей вместе с супругом, есть на чаше из Балтиморского музея, VI—VII в.), вступать на трон или исполнять регентские функции, принимая титул Царицы цариц. Денак, мать Пероза и Ормизда III, около 458 г. царствовала. Буран, дочь Хосрова II, была царицей шестнадцать месяцев, а после неё недолгое время — её сестра Азармидухт. Разве без минимальной свободы и авторитета могла бы супруга Маздака продолжить дело мужа настолько успешно, чтобы великий министр Низам ал-мулк, посвятивший при сельджуках этому еретику одну из самых больших глав своей книги «Сиасет-наме», сохранил память о ней (гл. 46)?

В состав армии входили тяжёлая конница, облачённая в броню и состоявшая из представителей высшей знати; лёгкая конница, которую образовала средняя знать; орда мало пригодных к бою крестьян; воины, которых набирали в странах, платящих дань, — кушаны, эфталиты и армяне, похоже, очень ценимые; наконец, наёмники. В VI в. впервые отмечена данность, которая в дальнейшем стала правилом: среди последних появились тюрки. Их кочевые орды с давних времён устраивали набеги, и монархи поняли, что лучшее средство обезопасить себя от их грабежей — «предоставить им что-нибудь», «допустить их в нашу армию, чтобы им было на что жить». Впрочем, они отдавали должное силе и смелости тюрков и признавали, что опасаются: если последним не найти применения в Иране, они наймутся к византийцам, «которые в прошлом брали их на службу и посылали сражаться с нами». В конечном счёте тюрки заняли видные места в армии и в дипломатическом корпусе. Союза с ними стали искать и ради этого шли даже на браки, казавшиеся не очень почётными. Мы видели, что Хосров Ануширван женился на дочери одного из великих основателей империи тугю Истеми, и сын от этого брака стал царём по имени Ормизд IV (578-590) и по прозвищу Тюркзаде, «Дитя тюрчанки».

Если обычаи старого режима, а именно очень древнее деление на сатрапии, сохранились, то сама природа государства изменилась: царьков обуздали, и на смену феодализму пришёл централизованный режим, который обслуживала эффективная администрация, организованная так замечательно, что в дальнейшем она послужила образцом арабам. С иностранными державами установились постоянные дипломатические отношения. Упоминаются посольства тугю, хазар, эфталитов, китайцев, готов и, разумеется, римлян — с некоторыми из них мы уже встречались.

Общество делилось на четыре класса: класс рыцарей; класс жрецов, аскетов, хранителей храмов огня; класс писцов, астрологов и врачей; класс слуг, купцов и земледельцев, и никто не имел «надежды сменить класс». Стремление к радостям жизни, столь маздеистское, которое предполагало борьбу с нуждой и горем при помощи питания и радости, умеряло тенденции к аскезе. Средний класс был, похоже, слабо развит. Огромная масса подданных представляла собой бедное крестьянство, в немалой части обнищавшее. Оно должно было мириться со своим положением, ведь «упадок государства начинается, когда подданным позволяют заниматься чем-то другим, кроме традиционных занятий и знакомых им видов деятельности». Однако царь заботился о нём и в назначенные дни давал приёмы, чтобы воздать за злоупотребления властей и за насилия, какие совершали вельможи.

Упоминание астрологов и врачей подчёркивает значимость, какую придавали их наукам, перенятым в Месопотамии, Греции, Индии, но, видимо, математика или философия тоже должны были занимать большое место, судя по их удивительному и внезапному подъёму в мусульманскую эпоху, который предполагает долгую подготовку. Прямых свидетельств существования истории и литературы почти не осталось, кроме отдельных редких поэм, фрагментов популярных эпикоисторических сочинений, «трактата об игре в шахматы» и прежде всего Авесты, но мы можем оценить их значимость по переводам на арабский язык, по массе преданий, собранных великим поэтом XI в. Фирдоуси и другими авторами, такими, как Низам ал-мулк, пересказавший многочисленные анекдоты о Бахраме Гуре и Ануширване. Всё исчезло довольно загадочным образом и несомненно не случайно.

РЕЛИГИИ В САСАНИДСКОЙ ИМПЕРИИ

Появление манихейства вызвало резкую реакцию со стороны маздеизма, для которого оно было прямой угрозой, и подавление первого одновременно привело к преобразованию древней иранской религии, к её официальному признанию, к её расцвету и к общему гонению на все религии, осаждавшие в то время Иран. Похоже, с приходом династии Сасанидов положение маздеистского духовенства поначалу почти не изменилось, и жрецы, чьё желание увеличить свою власть пресекалось, сохранили тот же статус, что и при Аршакидах. Маги, магуш, могмарты или мобеды, как и эрпаты (херпаты), простые чтецы и толкователи священных текстов, низшие служители с плохо определёнными функциями, ещё не имели ни статуса, ни организации, ни иерархии и занимали в обществе скромное место, намного более низкое, чем аристократия. Всё изменилось при Шапуре I, в большой мере под влиянием выдающегося человека — Картира (Кирдера), который в ходе исключительно долгой карьеры, начавшейся, вероятно, в конце царствования Ардашира, около 240 г., и завершившейся в последние годы века, начав с простого эрпата и постепенно пройдя по всем ступеням, возможно, им же и созданным, в конечном счёте стал магупатом, судьёй всей империи и хранителем храма Ардвисуры Анахиты в Стахре. Маздеизм был провозглашён государственной религией. Маги получили официальный статус, образовали общественный класс, магистан, «страну магов» (как страна афганцев будет названа Афганистаном), то есть корпорацию магов, и разделились по иерархии. «Учителя магов», магупаты, пользовались царской милостью и постоянно приумножали свои богатства, могущество, повышали свою роль в государстве. Наконец, в начале V в. или немного раньше над ними встал верховный глава, мобедан мобед, «маг магов» — этот титул был создан в подражание титулу Царя царей. Завещание Ардашира формулирует, может быть, идеальные отношения, какие существуют или должны существовать между духовной и политической властями, но каких несомненно никогда не будет ни в какой монархии: «Знайте, — говорит он, — что царская власть и религия суть близнецы, ни один из которых не может существовать без другого, ибо религия — это фундамент царской власти, а царская власть — хранитель религии. Царской власти абсолютно необходим фундамент, как религии абсолютно необходим защитник, ибо то, что не защищено, гибнет, а то, что не имеет фундамента, рушится». Однако конфликт между религиозными и политическими лидерами остаётся возможным и даже неизбежным: «[Никогда не бывает,] чтобы глава духовенства не оспаривал у властителя царства власть, какой тот обладает». Поэтому следует, «чтобы царь признавал за жрецами и людьми благочестивыми верховенство только религиозное».

При всей маздеистской ортодоксальности, на которую претендовала эта династия, чей родоначальник был жрецом храма Ардвисуры Анахиты в Истахре (Стахре), она вернула великой богине место, которое та утратила, и почти приравняла её к Ахурамазде. Как и он, эта богиня символически коронует царей на рельефах с изображением инвеститур. Особо почитал её монарх Нарсе. Тиридат Армянский до обращения в христианство упрекал святого Григория за то, что тот оскорбляет «истинных создателей, великую Анахиту, благодаря которой живёт Армения», а после обращения громил её храмы. Назначение верховным жрецом царского по преимуществу святилища — храма Ардвисуры Анахиты в Стахре стало высшей наградой для Картира, и, получив эту должность, он прославился.

Бывает, за преследованиями манихеев теряют из виду происходившие тогда же гонения на приверженцев других религий, которых в Иране несомненно было больше, чем иногда мы пытаемся себя убедить, и к ним привлекает внимание сам Картир в одной из четырёх сохранившихся его надписей, выполненных на среднеперсидском, а не на двух или трёх языках, что свидетельствует о его национализме. Эта надпись, самая интересная, насчитывающая девятнадцать строк и выбитая на «Каабе Зороастра», под текстом Шапура, датируемая 276-280 гг., особо отмечает могущество и славу автора и, что ещё интересней, славит его действия в пользу маздеизма: «Учения Ахримана и демонов были изгнаны из империи и уничтожены в ней: иудеи, шраманы [буддисты], брахманы, назареи, христиане, мактики [неизвестно, кто это], зандики [манихеи?] были повержены [...] много огней [...] основано, много кровнородственных браков заключено, многие неверующие стали верующими».

Можно удивиться, что Картир первыми называет иудеев, и допустимо предположить, что он завершил своё перечисление религиями, которые считал самыми значимыми, самыми опасными, а именно — христианством и манихейством, если под термином «зандики», судя по всему, следует понимать манихеев; не исключено также, что именно малочисленные иудеи стали очень влиятельными и казались самыми грозными.

Об иудеях мы знаем мало, и разрозненные сведения о них позволяют в лучшем случае догадываться, какое место они издавна занимали в Иране. Ещё при Аршакидах один из них, Багарат, имел привилегию короновать царя. Йездигерд I (399-420) женился на иудейке. У иудеев были школы в разных городах — в Вавилоне, в Сузах, в Пумбедите. Они оказали финансовую поддержку восстанию Бахрама VI (590) против Ормизда IV и Хосрова II. Одни сообщения дают понять, что власть им благоприятствовала, другие, напротив, говорят об их трудностях. Йездигерд II в 454-455 гг. запретил им праздновать шаббат; убив как-то двух магов, они подверглись репрессиям; за поддержку, оказанную Бахраму VI, они поплатились закрытием двух школ. Согласия между ними и христианами не было, если это правда, что после взятия Иерусалима Хосровом II в 618 г. они попросили персов разрушить Гроб Господень и были наказаны за это распятием.

Немногим лучше известно положение христианства. Судя по всему, в Иране оно быстро распространилось и добилось существенных успехов. В IV в. святой Иоанн Златоуст утверждал, что его доктрина изложена на языке персов; в V в. Феодорит Кирский отмечал, что персам известно Евангелие (Migne, Patrologie grecque, LIX и LXXXIII); присутствие христиан засвидетельствовано в Бактрии и Согдиане. Говорят о восьмидесяти епископствах в Иране. Не подлежит сомнению, что очень рано, вероятно, со времён царствования Шапура I, священные тексты действительно переводились на персидский язык, что отвечало как потребностям христиан, желавших обращать маздеистов, так и потребностям маздеистов, которые были намерены полемизировать с христианами. Обращение Армении в христианство, объявленное в 301 г. государственной религией, обращение, которое в большой мере было заслугой святого Григория Просветителя, позволило этой стране обрести единство, но сформировало его в борьбе с Сасанидами и персидским маздеизмом, отчего христиане стали выглядеть врагами Ирана. Такое впечатление дополнительно усилил Миланский эдикт 313 г., предоставивший христианам Римской империи свободу вероисповедания, поскольку с тех пор Сасаниды сочли, что Римская империя стала христианской, что было правдой, и что христиане как византийцы — их естественные враги, что было неправдой. Понадобились создание отдельной иранской церкви в Селевкии-Ктесифоне, выступление собора, состоявшегося в том же городе в 410 г., за несторианство, назначение католикоса, пяти митрополитов и тридцати епископов, чтобы это мнение изменилось. Надо ещё отметить, что басилевс по-прежнему считался главой христиан, коль скоро в 590 г. тюркских воинов-христиан мятежного Бахрама Чубина отослали в Константинополь, поскольку персы полагали, что те ему подчинены.

Политика Сасанидов по отношению к христианству всё время колебалась между благоволением, терпимостью и преследованиями — эти гонения были вполне реальны, но их размах и последствия, должно быть, преувеличены. Арнольд Тойнби (Toynbee, 1963, р. 248) справедливо подчёркивает, что в IV в. византийские несториане находили в Иране убежище — конечно, потому, что их преследовала власть, но ведь они были христианами. Разве святой Евгений не исцелил сына Шапура II? Разве Хосров II (590-628) не женился на христианках, на византийской принцессе Марии и на прекрасной Ширин, «Сладкой», её сопернице, героине романа, который приведёт в восторг мусульманский мир? Разве его не подозревали в том, что жена обратила его, пусть он даже избивал христиан, когда в его земли вторгся Ираклий? Разве христиан наряду с маздеистами и маздакитами не пригласили в 529 г. на собрание, которое осудило последних? Разве католикос Ишояб не осведомлял Хосрова II о действиях византийцев? Разве Сасаниды не вернули, несомненно под нажимом, 14 сентября 629 г. Ираклию крест Христа, похищенный в Иерусалиме, — и это событие церковь всё ещё ежегодно поминает во время праздника Воздвижения Креста Господня?

Степень жестокости и эффективность антихристианских мер, мученичеств, при Шапуре II в 350 г., при Бахрам Гуре (421-438), при Хосрове I (531-579) оценить невозможно... Должности некоторых из жертв, например, великого евнуха при Шапуре, показывают, что христиане просочились в правящий класс; должности некоторых гонителей, например, мобедан мобеда Михр-Шапура, ещё при Йездигерде I тщательно подготовившего избиение времён Бахрам Гура, свидетельствуют, что преследования совершались не только по политическим причинам, но также из фанатизма. На отношение Сасанидов к христианам, то благоприятное, то неприязненное, влияли отношения с соседями — друзьями, а чаще врагами, но сохранялись и старинные принципы терпимости, иногда дававшие о себе знать. Можно допустить, что Кавад I в 529 г. дал убежище семи учёным эллинской философии только в пику Юстиниану, закрывшему Афинскую академию, но ведь не по той же причине Хосров через несколько десятков лет включил в мирный договор с Византией статью, предусматривающую, чтобы эти учёные, страдающие в изгнании, могли вернуться домой...

Сильный расцвет буддизма с III no VII в. в Восточном Иране, современном Афганистане, начавшийся при кушанах, говорит о терпимости Сасанидов. Они в прямой или косвенной форме были властителями Бамиана, когда там были высечены в скале две больших статуи Будды (IV и V-VI вв.), уничтоженные режимом талибов, и когда в подражание рельефам Так-и Бустана был написан лунный бог властителями Фулади и Habak [Какрака?], когда там устраивали пещерные монастыри (V-VI вв.), когда украшали фресками монастыри Фундукистана (VI—VII вв.) и Дильберджина (V—VII вв.)... и не надо забывать, что именно при их власти Хадда произвела на свет свои прекраснейшие шедевры. В сасанидском стиле, свидетельствующем, что брак Ирана и буддизма был счастливым, в Духтар-и Нуширване изображён словно скопированный с «кубка Хосрова» князь-наместник Бактрии, в Кераке — «Царь-охотник» с развевающимися лентами. Пока Сасаниды царствовали, буддизм процветал. И он не замедлил исчезнуть с пришествием ислама.

Трудно понять причину, побудившую Картира упомянуть индуистов (под именем брахманов), потому что их присутствие в Иранской империи было как минимум малозаметно. Естественно, там были индийцы, не принадлежавшие к буддистам, но они не создавали общин и не пытались распространять свою веру. Даже в искусстве их влияние было минимальным, и его можно заметить разве что в Согдиане или в Сериндии (Хотане), в изображениях бога Шивы.

САСАНИДСКОЕ ИСКУССТВО

Единственный впечатляющий памятник, сохранившийся от сасанидской эпохи, — дворец Шапура в Ктесифоне, который в конце XIX в. был ещё почти невредим, а сегодня полуразрушен. Его внушительный фасад образует громадная голая стена, которая украшена четырьмя ярусами глухих ниш, фланкированных выступающими колоннами, и прорезана по центру большим айваном, огромным сводом высотой 37 м, шириной 24 м и глубиной 43 м. От нескольких мостов-плотин в Хузистане, иногда ассоциирующихся с римлянами, которые, возможно, работали на их строительстве, остаются красивые развалины. Что касается городов, основанных при владычестве Сасанидов, в том числе «Красавицы Шапура», Бишапура, построенного по гипподамовскому плану, а не по круглому плану времён Аршакидов, где сохранился храм огня и красивые ниши III в., отделанные штуком, то они почти разрушены. Один из самых знаменитых ансамблей — укреплённый замок близ Фирузабада, Калайе-Духтар.

Каменная скульптура сохранилась намного лучше. Не считая колоссальной статуи Шапура высотой более 7 м, установленной высоко в нише внутри грота, послужившего, должно быть, гробницей этому суверену, она, как и скульптура времён Ахеменидов, представлена скальными рельефами, но ей неведома отделка стен, столь мастерски выполненная в Персеполе, и к тому же она холодна и условна. Аммиан Марцеллин (XXIV, 6, 3) дал ей неплохое определение: «Вообще у персов живопись и скульптура имеют только один сюжет — убийство и война». Действительно, ей далеко до гуманности персепольских композиций. Набор иконографических сюжетов, в скульптуре ещё в большей мере, чем в изделиях прикладного искусства, крайне ограничен. Изображали — но неустанно — одни только инвеституры, царские триумфы, царя, который сидит на троне, охотится, сражается. Божества, Ахурамазда и реже Ардвисура Анахита или Митра, — антропоморфны и отличаются от людей только головными уборами, последний — солнцем вокруг головы. Корону, символ царской власти, суверену передаёт бог, и монарх будет носить её на голове всегда, даже не в самых подходящих ситуациях.

Древнейший и в то же время крупнейший рельеф был выполнен в Фирузабаде для изображения победы Ардашира I над Артабаном. При его создании были, довольно грубо, установлены нормы, которые в дальнейшем неуклонно соблюдались. Монарху полагались длинные волосы, ниспадающие волнами на плечи, развевающиеся ленты, остроконечная борода, жемчужные ожерелья. Самые красивые сцены инвеституры — это инвеституры Ардашира I, пешая — в Фирузабаде, конная — в Накш-и Рустаме; Шапура I, вместе с изображением триумфа этого царя; Бахрама II в Бишапуре, все III в., и инвеститура Ардашира И, в которой появляется Митра на лотосе, держащий в руке барсом, пучок веток (IV в.). В каждой сцене Ахурамазда находится напротив суверена и, протягивая руку, передаёт ему корону... Ещё две, инвеституры Нарсе в Накш-и Рустаме (III в.) и Пероза в Так-и Бустане (V в.), с последней из которых соседствует конная статуя царя, имеют ту очень интересную особенность, что в церемонии наряду с Ахурамаздой принимает участие Ардвисура Анахита, и оба передают корону. Прекраснейшие сцены триумфов изображают триумф Шапура I над Гордианом (Бишапур), над Валерианом и Филиппом Арабом, где басилевс, на сей раз патетически, бросается к ногам победителя (Накш-и Рустам), и Шапура II (Бишапур), где поверженного на землю врага топчут конями. Прекрасно изображён Ормизд II на коне во время сражения, выбивающий противника из седла, на рельефе начала IV в. (Накш-и Рустам). Ни одно изображение, в том числе Бахрама II, убивающего львов, в Сар-и Мешхеде, не может сравниться с большой сценой охоты на кабанов, украшающей стены в Так-и Бустане, очень многообразной, очень живой, где иранское анималистическое искусство вновь обрело весь свой гений, особенно в изображениях слонов (V в.), — гений, проявивший себя и в штуковых рельефах: кабан из Дамгана (Тегеранский музей, VI в.), павлин из Ктесифона (Берлинский музей, VI в.). Некоторое композиции, совершенно мирные, как Бахрам II на троне в окружении четырёх сановников или членов семьи (Накш-и Рустам, III в.), уже упомянутый портрет Пероза и портрет Бахрама II, служат опровержением слов Аммиана Марцеллина.

Сасанидская живопись известна почти исключительно по фрескам со сценами охоты (IV в.), найденным в Сузах. Мозаика — по прекрасным композициям, покрывающим пол айвана в Бишапуре (III в.). Она, конечно, имеет не местное, не иранское происхождение и испытала влияние Рима или сирийских школ. В её сюжетах большое место занимают женщины (сидящая женщина, играющая на арфе, напоминая о важности музыки у Сасанидов, плетущая венок). Здесь открыто появилась обнажённая натура, до тех пор неизвестная иранскому искусству. Её изображения встречаются на предметах роскоши, на вазах и чашах, особенно на последних, столь часто принадлежавшим царям, и должны были ассоциироваться с опьянением и блаженством. Раздетые танцовщицы соседствуют здесь с музыкантшами, со сценами охоты или пиров (графин из Тегеранского музея, чаша из Балтиморского музея, VI в.). Этих изделий до нас дошло немного, и одно из них считается шедевром: оно известно как Чаша Соломона, а на самом деле это «чаша» Хосрова I, VI в., из золота и горного хрусталя, отделанная рубинами и стеклом, собственность Французской Национальной библиотеки. Ткани, возможно, в позднее время, стали основной продукцией сасанидского Ирана. Они быстро и надолго завоевали Запад, где базилики и монастыри собирали коллекции этих изделий.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ ВЛИЯНИЯ САСАНИДОВ

Митра в Риме или на Рейне, Мани в Карфагене и в Сиане. Этого достаточно, чтобы можно было говорить об исключительно широком распространении влияния Ирана. Оно осуществлялось издревле. Мы видели, какое мощное влияние оказывал маздеизм. В мирских сферах такое влияние начало ощущаться при Ахеменидах, но его мы замечаем слабо. Зато при Сасанидах оно стало бросаться в глаза. Оно скажется на исламе. Мы увидим это, и нас это не очень удивит. Оно скажется на Риме, на христианском Западе, на всей Центральной Азии, Индии, Китае, Японии. Это может вызвать у нас растерянность, но отрицать этого мы не можем. Выявляется это влияние в искусстве. Чтобы оценить его масштаб, следовало бы осмотреть сотни памятников, скульптур, изделий. Где-то обнаруживается иранская специфика, как в Китае в игре в поло, к которой пристрастились всадники эпохи Тан (VIII в.). Где-то — простая деталь: вытянутый вперёд палец сжатой кисти, выражающий почтение Ардашира к Ахурамазде и вельмож к Шапуру, какой в XII в. обнаруживается на витраже в Сен-Дени или на кресте из аббатства Сен-Бертен в Сент-Омере, как и на согдийских росписях Пенджикента. А вот целый набор, вопиющий о своём родстве: росписи Аджанты (V-VI вв.) в Индии; сокровища Сёсоина (ок. 756) в Японии; клад из Надьсентмиклоша (IX в.) в Венгрии; романское искусство в целом во Франции — кто бы мог не увидеть очевидной связи между ним и армянским искусством, а армянское искусство — это иранское искусство (собор в Эчмиадзине, VII в.; церковь на Ахтамаре, 915-921; Церкви в Ани, Х-ХШ вв.)? Возьмите хотя бы «Чашу Соломона» и посмотрите на Христа на престоле, изображённого на тимпанах наших Церквей. Нет! Посмотрите всего на одного-единственного, в Муассаке: он кажется копией царя Хосрова, сидящего на троне. Этого довольно. Этим всё сказано.

 

Глава IX. ВОСТОЧНЫЙ ИРАНСКИЙ МИР

Нужно ли быть могущественным, нужно ли «лить человечью кровь по прихоти тирана иль Божьих тех бичей, что мы зовём великими людьми», словом, нужно ли сделать много шуму, чтобы занять место в истории? Великие империи привлекают гораздо больше внимания, чем мелкие княжества, завоеватели — чем завоёванные. Мидийцы и персы, Селевкиды, Аршакиды, Сасаниды, которые занимали нас до сих пор, располагали центр своих империй в западной части иранских земель — в Экбатанах, Сузах, Персеполе или Ктесифоне. Занимаясь ими, мы по преимуществу не покидали Запада. Даже искусство степей, искусство скифов и сарматов, если и давало возможность обратить внимание на Алтай, когда речь заходила о Пазырыкских курганах, или на Бактрию — в разговоре об Амударьинском кладе, в основном не выпускало нас из степей Восточной Европы. Сам по себе восток иранского мира мы почти не замечали, кроме разве что Афганистана, куда нас привели прежде всего кушаны. В лучшем случае мы посещали его в поисках колыбели парфян, саков, юэчжей, всех кочевников, постоянно сменявших друг друга, посещали, следя за походами Кира, Дария, Александра, упоминая эфталитов и тугю; и если мы там ненадолго задержались, то единственно в связи с описанием Греко-Бактрийского царства. А этот восток заслуживает большего, чем краткие экскурсы.

НЕИЗВЕСТНЫЕ ЗЕМЛИ, НЕДООЦЕНЁННЫЕ ЗЕМЛИ

Он заслуживает большего, потому что Бактрия, Хорезм, Согдиана, Таримский бассейн были родиной высокоразвитых цивилизаций и дали миру столько же и даже больше, чем любые другие земли. Если именно здесь родился Заратуштра, если он здесь жил, то как можно предположить, чтобы столь великий ум вышел из некультурной среды? Разве женился бы Александр Великий — конечно, по любви, но также и из дипломатических соображений, — на девушке из варваров? Военачальник Спитамен, который столь энергично вёл повстанческую войну с македонянами, демонстрирует патриотизм согдийцев, а тот факт, что их язык использовали тугю в 581 г. (Бугутская надпись) и уйгуры в 762 г. (Сэврэйская надпись) для создания текстов, ставших основополагающими для их империй, показывает, как далеко распространилось согдийское влияние. Не имея великого культурного прошлого, Восточный Иран не дал бы в IX—XI вв. нескольких из величайших учителей мусульманской цивилизации. Всё это и ещё многое другое свидетельствует, что за безвестностью, в какую погружена древняя история Восточного Ирана, крылась активная жизнь. До нас её отголоски почти не дошли.

Мало того, что земли, которые в своё время назовут Западным Туркестаном и Восточным Туркестаном, не породили великих империй, но, даже когда эти земли не были порабощены, им не удавалось создать политического единства, о котором стоило бы говорить. Жители мелких княжеств, возникавших здесь и часто ограниченных пределами города и его ближайших окрестностей, чаще всего предпочитали радоваться жизни, обогащаться, торговать, размышлять или молиться, чем завоёвывать мир. Не то чтобы там недоставало воинов, причём воинов, любящих сражаться! Но их воинственность вполне утоляли схватки с соседями. Впрочем, и земли, где они жили, не годились для образования великих держав. Оазисы Тарима образовали мелкие общины, замкнутые и отделённые друг от друга пустынями, крайне враждебными человеку. Города Бактрии и Согдианы, не столь-изолированные, были окружены бескрайними степями, где жили всегда опасные кочевники. То ли из природной склонности к эгоцентризму, то ли вследствие соперничества, этнических или культурных различий эти сообщества никогда не могли выступить единым фронтом против врага, даже в эпохи величайших угроз, когда спасти их мог только союз, что они вполне сознавали. Это проявилось, когда население оазисов Таримского бассейна, устав от китайской интервенции, в 75-76 гг. н. э. восстало — все оазисы, но каждый сам по себе. Это видно и по более позднему примеру, когда начались арабские набеги на Согдиану и князья стали ежегодно встречаться, давая клятву объединиться против арабов — которую так и не исполнили, о чём вполне свидетельствует ежегодное возобновление обязательств.

Не только отсутствие больших политических проектов объясняет ту безвестность, масштабы которой мы только что упоминали. Центральная Азия долгое время была малодоступной и всё ещё остаётся terra incognita. He так уж давно ею заинтересовались историки и археологи, чьи работы приподнимают покрывало тайны и позволяют предсказать всё, что они откроют завтра. Она особо пострадала от действий великих разрушителей вроде Чингис-хана или Тамерлана и ещё многих других, как и от особо враждебных, жестоких явлений природы, защититься от которых ей было трудно. Её памятники архитектуры, сложенные по преимуществу из сырцового кирпича, покоятся в бесформенном виде под толстым слоем песка.

СЧАСТЛИВЫЕ НАРОДЫ

Счастливые народы не имеют истории. Согдийцы, бактрийцы, хотанцы и прочие кучарцы её имели, и часто драматическую. Мы догадывались об этом, упоминая тех, кто их завоёвывал, мы это увидим совершенно отчётливо, когда встретимся с другими. И однако они бесспорно были счастливы. В этом сходятся все наблюдатели. Это видно по тому, что там создано. Счастье, которое излучает их искусство, — первое, что поражает, когда обращаешься к нему. Люди оазисов любили жизнь во всех её проявлениях и умели ею пользоваться, как мало кто. Создаётся впечатление, будто они только и делали, что пировали, пили, праздновали, вели любезные беседы, флиртовали, охотились, сражались на турнирах, играли, слушали музыку, пели, танцевали, присутствовали при боях животных. В «Тан шу» говорится о жителях Карашара: «Для населения важны удовольствия и развлечения». Там же отмечается, что в Куче «в начале года семь дней проводят состязания баранов, коней, верблюдов». Подчёркивается учтивость, «почтительные манеры» жителей и особо уточняется, что в Хотане, «встречаясь, обязательно преклоняют колени». Люди тщательно одевались, носили красивые ткани, заботились о причёсках. В одних местах, особенно в Таримском бассейне, голову брили; в других, по преимуществу в Согдиане, отпускали длинные волосы, падавшие на плечи, и подрезали бороду так, чтобы она была заострённой. Жилища были украшены фресками, как царские дворцы в других местах. Элегантность этих людей, чуть манерная, как и их поведение, была тем не менее естественна, потому что они были аристократичны. Их осанка была благородной, запястья — тонкими, пальцы — изящными, кстати, очень похожими на пальцы статуэток из Фундукистана в Афганистане. Если они пили, то избегали унизительного опьянения и всегда заботились о том, чтобы держаться достойно. Тем не менее они посещали закрытые дома, которые государство облагало налогом. Танцовщицы и музыкантши из Кучи славились до самого Китая. Известно, что согдийские послы, направлявшиеся в Срединную империю, привозили их в дар, равно как страусиные яйца и львов. Немало согдийских музыкантов жило при императорском дворе и у мандаринов. остаётся добавить, что это они принесли в Китай семь нот гаммы. Живописные изображения знакомят с их инструментами: лютней, арфой, поперечной и продольной флейтами, рогом, кастаньетами, барабаном, тарелками. Фрески, как и тексты, дают понять, какие игры были популярны: триктрак (фреска в Пенджикенте, VIII в.), шахматы, поло, борьба. Они неустанно воспроизводят сцены галантных встреч, на одной из которых изображена группа обнажённых пухленьких детей во время танца (Куча, VI—VII в.). Все эти мирские сцены, авторы которых принадлежали к художественным школам, глубоко проникнутым религией, мирно уживаются с благочестивыми сюжетами, и часто кажется, что сами буддийские монахи не чурались этих удовольствий. Фрески VI—VII вв. в Балалык-тепе к северу от Термеза изображают донаторов — мужчин и женщин рядом с очень элегантными пирующими, которые поднимают кубки, словно произнося тосты.

ВОИНЫ

До войны здесь далеко. Однако она постоянно присутствует. Наряду с купцами и работниками, образующими два первых класса общества, в его состав у восточных иранцев входила и знать, дехкане, то есть третий класс, — по преимуществу воины, хотя знать не представляла собой замкнутый мир: доступ в её ряды был открыт всем богачам, тем, кого в других местах назвали бы буржуа, коммерсантам или землевладельцам. В городке Пенджикент дехкане составляли 15% населения. Как и наши средневековые рыцари, с которыми у них немало общих черт, они любили турниры, и победитель получал похвалы, каких заслуживала его доблесть. Не менее отважными они были на поле боя. Мы видели, как согдийцы дали отпор Александру. Мы увидим, как кучарцы бились до последнего с китайцами. Их военная репутация переживёт века и будет отмечена ещё в исламскую эпоху, например, в X в. в географическом трактате «Худуд ал-алам» анонимного арабского автора. Дело в том, что их отличали любовь к свободе, чувство чести, страсть к авантюрам и подвигам и они безумно жаждали славы. Это не могло не наделить их некоторой надменностью и сделало также большими любителями эпических и исторических или псевдоисторических рассказов. Иллюстрациями к этим рассказам, впрочем, как и к народным легендам, служили большие фрески. Некоторые из героев, которых позже воспоёт Фирдоуси, почти неизбежно уже были их персонажами. Чтобы подчеркнуть величие воина, его изображали великаном: на одной фреске во всю стену в Пенджикенте он имеет рост 2,5 м. Любопытен один из сюжетов: копейщик, который направляет копье на лучника и сам поражён в сердце стрелой, выпущенной последним. Он встречается как на фреске (Пенджикент), так и на изделиях прикладного искусства (серебряный кубок: Belenitsky et Marshak, 1971).

Можно было бы подумать, что Фирдоуси, описывая женщин-воительниц в доисламском Иране, проявил слишком пылкое воображение или откликнулся на легенды кочевников, но он остался верен истине: этих воительниц можно видеть на фресках Пенджикента, где они изображены в групповой сцене, напоминающей бой амазонок, или поодиночке, как на портрете девушки с мечом.

Восточные иранцы основывали царства и иногда пытались применить свои воинские доблести, чтобы создать империю. Последнее им никогда не удавалось. Царства? Царств, история которых нам известна, хватает с избытком. Вот один пример — царство Лоулань на крайнем востоке Таримской впадины, у ворот Ганьсу, на берегу Лобнора, столицей которого по 77 г. до н. э. был Миран. Оно процветало два-три века, хотя в 108 г. его подчинил Китай и там стояли китайские гарнизоны, а потом разрушилось из-за того, что климат внезапно переменился, превратив озеро в пустынную местность. Великие государства? Часто делались примечательные попытки их создать, например, такое едва не сформировал Деваштич, царь Пенджикента, который в начале VIII в. стал достаточно могущественным, чтобы претендовать на власть над всей Согдианой.

БОГАТЫЕ СТРАНЫ

Деньги не приносят счастья, но деньги, какими обладал Восточный Иран, по крайней мере позволяли его населению утолить жажду удовольствий и удовлетворить пристрастие к роскоши. Я бы охотно поверил, что уж Хорезм-то, обильно орошаемый дельтой Окса, наслаждался благосостоянием с незапамятных времён, — и в этом мнении меня укрепляют как Геродот, так и Гекатей Милетский, утверждавшие, что эта страна была цветущей конфедерацией ещё до начала эпохи Ахеменидов, — но сейчас почти единодушно признано, что богатство Согдианы и Тарима образовалось в течение нескольких веков до и после начала христианской эры, а это значит, что оно возникло не за счёт местного производства, а благодаря торговле, особо активной в тот период. Однако в сериндийских оазисах, как и в бассейнах больших рек, земля была плодородной, немало давали и рудники: соль Карашара, золото Кучи, бирюзу Ташкента и нефрит, столь вожделенный для китайцев...

У каждой земли была своя специализация, но все были склонны к поликультуре. Различную продукцию Согдианы отличали редко, но её почву в целом хвалили за плодородие. Зато особо выделяли фрукты из Бухары и крупных лошадей из Ферганы, которых так любили китайцы и обладание которыми потребует от них стольких жертв. В китайских текстах того времени можно прочесть, что Карашар поставляет просо и виноградную лозу, Куча — коноплю, зерно, рис и виноград, что в Турфане, где депрессионная впадина имела много солнечных дней и обильно орошалась подземными водами, собирают в год по два урожая зерновых, злаков и хлопка. Это ценное текстильное сырье начало широко распространяться с тех пор, как в начале нашей эры из Западной Азии сюда ввезли хлопчатник, тем более что китайцы охотно покупали хлопчатобумажные ткани, успешно заменяя ими свою коноплю. Хотан довольно рано добавил к своему традиционному производству, сходному с производством остальных оазисов, разведение тутовых деревьев и изготовление шёлка. Хотя Китай ревниво старался сохранять монополию на производство этой ценной ткани, было очевидно, что рано или поздно он её потеряет. Эту технологию похитила у него Византия. Таким же образом её приобрёл и Хотан. В самом деле, одна китайская принцесса, выехавшая в этот оазис, тайком вывезла семена тутовника и яйца шелкопряда, спрятав в тюрбане. Этот случай, как можно догадаться, наделал много шума. О нём рассказывает красивый рисунок из Дандан-Уйлыка, датируемый VI в. Город не замедлил приступить к изготовлению шёлковых тканей, а поскольку его жители умели талантливо изобретать новые технологии ткачества и разрабатывать ещё неизвестные и привлекательные декоративные мотивы, его изделия скоро получили первенство на рынке. Они стали статьёй экспорта наряду с избыточными пищевыми продуктами, остававшимися после насыщения местных нужд, и продавались кочевникам, китайцам и жителям Иранского нагорья. Как в VIII, так и в IX в. было отмечено, что голодный мор, поразивший тогда Иран, стал результатом прекращения импорта из Согдианы.

ВЕЗДЕСУЩИЕ СОГДИЙЦЫ

Всегда существовала тенденция считать согдийцев караванщиками, но, возможно, она была ошибочной. Не исключено, как показал Эрик Тромбер, что товары перевозились прежде всего китайскими обозами, и в таком случае согдийцы играли, скорей, роль банкиров и маклеров. Как бы то ни было, о масштабе их торговой сети свидетельствуют находки монет и фрагментов текстов почти повсюду, часто очень далеко от Согдианы.

Согдийцы были вездесущи. Китайцы писали: «Как только мужчине исполняется двадцать лет, он направляется в соседние страны». Они могли бы добавить: «И дальние». Они отмечали, что те были искусны в коммерции и любили наживу. Согдийцы поставляли административные кадры в крупные центры, такие, как Дуньхуан, где двое из них контролировали рынок, и к кочевникам. Их колонии отмечены на Лобноре, где сохраняли активность ещё в VI-VII вв., несмотря на пересыхание озера, на Иссык-Куле, в долинах Чу и Сырдарьи. Одна из версий появления в Византии шёлкоткачества приписывает заслугу в этом одному персу, который, выехав из страны Серес, «привёз спрятанные в посохе зародыши шелковичных червей». Мы встречали Маниаха как посла от тюрков к Сасанидам и византийцам. Поскольку согдийцы поставляли административные кадры для великой кочевой империи тугю, должно быть, они попадались до самой Северной Монголии. Китайцы сетовали на их чрезмерную эффективность для этой империи. Один высший сановник около 610 г. сказал императору: «Сами по себе тюрки просты и бесхитростны, и между ними можно посеять рознь [китайцы не преминут это сделать]. К сожалению, среди них живёт много согдийцев, а это люди бывалые и ловкачи, которые влияют на них и их направляют». Были они и в Китае, образуя настоящие колонии. Большая фреска в северной части этой страны, написанная в VI в. и изображающая согдийский праздник Новруз, Новый год — она появилась раньше больших композиций, созданных в самой Согдиане, и в этом отношении интересна, — явно выполнена китайскими художниками по заказу прочно обосновавшейся и значительной согдийской общины за пределами родины. Дальше мы увидим, как согдийцы пытались захватить власть в Срединной империи.

ГОРОДА

С чего начать? Плотность населения всё-таки была высокой, а городские центры — многочисленными. По данным китайцев, Самаркандское царство насчитывало сорок больших городов и триста малых крепостей, Бухарское — сорок крепостей и тысячу сторожевых постов, Турфанское — двадцать один город. Во всей Кушанской империи можно было насчитать двадцать пять центров городского типа. По данным арабов, в Фергане и Ташкентской провинции было пятьсот городов, обнесённых стенами. Все были густо населены и насчитывали в среднем по 50 тыс. жителей — такая цифра указана, например, для Карашара. Монашеские общины часто были значительными, как отмечает Сюаньцзан, китайский паломник, странствовавший по Согдиане в 603 и 643 гг.; обречённые на целибат, они по меньшей мере с VI в. влияли на демографический рост.

Хотя постройки были в основном глинобитными и поэтому крайне непрочными, в некоторых городах найдены ценные остатки строений, другие же оказались безнадёжно утраченными, как Бактры, которые хоть и были когда-то очень знамениты, но культурный слой там был уничтожен высокими подземными водами, или как Мерв, который ещё только начали раскапывать. В древней Бухаре, Варахше, были широкие мощёные улицы, базар идолов, работавший ещё в IX в., и, возможно, крупнейший маздеистский центр жертвоприношений — ныне исчезнувшая могила Сиявуша. Здесь отпевали покойников, что называли «плачем магов». Старый Самарканд, Афрасиаб, несколько удалённый от современного города, был выстроен вокруг древнего святилища, присвоенного и высоко чтимого мусульманами, для которых оно стало гробницей сподвижника Пророка — Кусама ибн Аббаса, павшего во время осады города. Здесь найдены прекрасные фрески.

Мёртвые города в целом намного более интересны. С. П. Толстов и его группа открыли более трёхсот археологических памятников в одном только Хорезме, к югу от Аральского моря. Широкую известность приобрёл лишь один — Топрак-кала. Это роскошная царская резиденция длиной 583 м и шириной 420 м, где самое примечательное сооружение — как и полагается, дворец. Возведённый в III в., он дал великолепный археологический материал, в котором С. П. Толстов не обнаружил ничего, что бы могло быть иранским или греческим. Дворец был обильно украшен резным и раскрашенным штуком, а также фресками, то есть удивительной галереей дам и вельмож, изображения которых помещались в нишах. Здесь представлено превосходное анималистическое искусство, имеющее поразительную особенность: живописные изображения животных меньше натуральной величины, а скульптурные — больше.

В Западном Туркестане немало других археологических памятников: Тахти-Сангин, «Каменная терраса», птолемеевская Оксиана на Оксе, — город-святилище, ориентированный по оси храма, который, возможно, был посвящён богу Оксу, единственный кушанский памятник, где не найти и следа буддизма; Термез, который тоже стоит на Оксе, со своими гротами и ступами, с росписями в Балалык-тепе и в Кампыр-тепе — памятниках, расположенных ниже по течению; Дальверзин-тепе, раскапываемый с 1960 г., с жилыми домами и храмами, где стойки и стены сделаны из кирпича или дерева, где сохранились базы колонн, коринфские капители, росписи, статуи, разные предметы, в том числе шахматные фигуры, одни из самых древних, какие нам известны; Аджина-тепе в Таджикистане с лежащим Буддой длиной 12 м (VII в.). Однако два самых впечатляющих памятника — это, конечно, Ай-Ханум, большой город в Западной Бактрии, который мы уже посещали одновременно с Нисой, соседкой Мерва, и Пенджикент (IV—VIII вв.), обширный жилой, культовый и погребальный комплекс с двумя храмами и царским дворцом, занимающий около 13,5 га, где, вероятно, обитало 10 тыс. жителей мужского пола. Стены его примыкавших друг к другу домов высотой в два-три этажа, порой построенных из камня — что редкость в этой стране, — были почти целиком покрыты деревянной резьбой и росписью.

Небольшие оазисы вдоль обеих дорог через Таримский бассейн, северной и южной, как и в Лобнорской впадине, содержат мало архитектурных памятников, но в них нашлось множество выдающихся произведений прикладного искусства, принадлежащих, правда, по большей части к периоду, который нас здесь не интересует, — к периоду владычества тюрков-уйгуров, но есть и изделия тех времён, когда эти земли были иранскими.

В Миране, где территория размерами 320 на 380 м, на которой находилось несколько глинобитных строений, была окружена земляным валом, обнаружен целый ряд рукописей III в., авторами которых были китайские оккупанты, — административных текстов и личных писем колонистов. Здесь усердно исповедовали буддизм. Найдены остатки ступ, резьба по дереву с изображениями Будды и странных божеств с трезубцем, большой храм с колоннами, имеющими деревянные персеполитанские капители, два круглых строения, окружённые ступами, которые покрыты древнейшими росписями, какие только известны в Тариме.

Искусство Хотана за немногими исключениями — обнажённая фигура, похожая на изображения в Аджанте, бородатый бодхисатва, святилища, ассоциирующиеся с искусством Гуптов, которые выдают индийское влияние, — остаётся иранским, несомненно потому, что город был сильно проникнут маздеизмом. В Куче за высокой наружной стеной длиной 2300 м и высотой 15-20 м находились святилища и мавзолеи. Что касается Турфана, обширного оазиса с многочисленными памятниками, он представляет собой зрелище, разнообразное до бесконечности: большие кладбища, как в Астане, святилища под открытым небом, пещеры — например, Безеклика или гор в долине Муртука.

КИТАЙСКОЕ ВТОРЖЕНИЕ

Восточный иранский мир пережил, как мы видели, вторжения великих иранских империй — кушан и эфталитов, в нём зародились саки и парфяне. Были и другие иноземные нашествия, о которых мы ещё не говорили ничего, — хунну, тугю, уйгуров и прежде всего китайцев.

Определить, в какой степени степные империи повлияли на этот мир, очень трудно. Несомненно было «чудом», говорит Рене Груссе, что «этот последний арийский цветок [...] распустился там, куда любая орда могла дойти за несколько конных переходов». Но это чудо объяснимо, поскольку орды ничего бы не выиграли от уничтожения этих маленьких поселений, с которыми они торговали, на землях, где они всё равно не могли бы поселиться. Факт, что эфталиты, хунну или тюрки не нанесли оазисам вреда, как намного позже не нанесут и монголы, которых эти оазисы сразу поддержат.

Совсем иначе дело обстояло с китайским вторжением.

В том самом году, когда Чжан Цянь вернулся из своего долгого и опасного путешествия в страны Запада, когда, как считается, он открыл «Великий шёлковый путь», в 126 г. до н. э., китайцы захватили Ганьсу и оказались в непосредственной близости от Тарима, который в дальнейшем не замедлили занять. Совершая эту масштабную колониальную операцию так далеко от своей страны, они, видимо, преследовали три цели: получить доступ к прекрасным и крупным коням Ферганы, взять под контроль международную торговлю и ослабить хунну, извлекавших выгоду из контактов с Таримом. Полководец Бань Чао так и заявил: «Захватить тридцать шесть царств [Тарима] значит отсечь хунну правую руку». Эта операция два века была для них важным зарубежным предприятием и ещё несколько раз станет таковым в дальнейшем. Её с огромным упорством проводили военные, которым принадлежит вся заслуга и которые выдвинули из своей среды нескольких крупнейших военачальников во всей истории Китая, и первым из них следует назвать полководца конца I в. н. э. Бань Чао, тогда как интеллектуалы часто выступали против экспансии под тем предлогом, что она поглощает много денег и людей. Конечно, она стоила дорого, хотя, возможно, дешевле, чем утверждали в верхах, но она приносила и выгоду, как не преминули отметить воины. Бань Чао объясняет: «В Яркенде, в Кашгаре земли плодородны и обширны. Солдаты, которых там расквартировывают, не будут стоить империи ничего». И потом, волонтеров набирали и на местах, как будут делать колониальные державы в новое время. Китайцы пользовались самым незначительным восстанием как предлогом, чтобы захватывать имущество повстанцев, чтобы продавать их в рабство. В 94 г. н. э., после восстания в Карашаре, было захвачено 300 тыс. голов скота и 15 тыс. человек сделаны рабами.

В 102 г. до н. э., когда Фергана внезапно отказалась продолжать продажу коней в Китай, тот двинул через Тарим войско в 60 тыс. человек. Оно потеряло половину личного состава и смогло привести из Ферганы только три тысячи жеребцов. Тогда китайцы решили оккупировать оазисы, усеивавшие окраины больших пустынь. Это происходило с 70 по 60 г. до н. э. В 67 г. до н. э. древнее Турфанское царство было уничтожено и разделено на семь наместничеств, шесть из которых находилось северней Тянь-Шаня, в Джунгарии, а поскольку город Турфан был не только богат, но и превосходно расположен — в месте, где от главной дороги, ведущей на север, отходила второстепенная дорога на запад, — он стал главной китайской базой в Тариме. Впрочем, надо ли говорить о колонизации, оккупации или это был просто протекторат с более или менее неопределёнными условиями? Как бы то ни было, туземцам быстро наскучило иностранное присутствие, и вся вторая половина I в. н. э. изобилует восстаниями и карательными походами, история которых крайне запутана. Так, в 75 г. восстали и были наказаны Кашгар и Куча, в 78 г. — Аксу и Турфан, где, говорят, было перебито 3800 человек, в 88 г. — Яркенд, царь которого был одним из организаторов восстания и пытался возглавить его и где казнили пять тысяч человек... На Лобноре в 74 г. «были убиты все варвары». Бань Чао, прибывший в 73 г., попытался, используя весь свой гений и отвагу, выправить ситуацию, а для этого прежде всего устранить угрозу иностранного вмешательства, в 90 г. в первую очередь со стороны кушан, к которым повстанцы активно обращались за помощью. Он знавал и страшные часы, как в 75 г., когда его осадили в Кашгаре, а у одного из его коллег, запертого в другой крепости, люди были вынуждены есть кожу своего воинского снаряжения. Он покинул эти края в 102 г. измотанным, чтобы в 103 г. умереть дома. Почти сразу же китайцы пали духом и в 107 г. отвели войска. Но они быстро пришли в себя. Сын бывшего генералиссимуса Бань Юн продолжил его дело, сумел снова занять эту страну, и Китай мог более мирно владеть ею долгие десятилетия вплоть до падения династии Хань в 180 г., которое, возможно, не положило конец колониальной политике, н