На окраине города

Рублев Владимир Федорович

 

#img_1.jpeg

#img_2.jpeg

 

1

Первым, кого встретил Виктор, входя с комендантом в одну из комнат женского общежития, была высокая полная девушка. Она густо покраснела, когда комендант Илья Антонович, кряжистый пожилой мужчина с хитроватыми темными глазами, весело воскликнул:

— А-а, да вот и наш девчачий комсорг, — и пояснил Виктору: — У нас в обоих общежитиях свои комсомольские группы. В комитете комсомола секретарем был прежний воспитатель, уволили его — и без руководителя комсомолия наша осталась. Сейчас Леня Жучков временно за него, а толку-то? Ну, ладно, давайте знакомьтесь. Это новый воспитатель. Ну, теперь, Надюша, не будешь жаловаться, что некому на лекции девчат собирать.

Надя быстро поправила одеяло на кровати и, пожав протянутую руку Виктора, тихо ответила:

— А я не жалуюсь.

— Ну, ну, рассказывай. Вы понимаете, — повернулся он к Виктору, — как на лекцию — нет никого, едва гармошка заиграет под окном — все на улице. Мы ж здесь на окраине города живем, поселковых ребят вечерами — уйма. А тут еще солдаты пронюхали, что девчачье общежитие — и все сюда.

— Хватит вам, Илья Антонович. Человеку о деле надо рассказывать, а не об этом.

Илья Антонович подступил к Наде:

— А это разве не дело? Не дело, да? Так у нас же в половине общежития семейные живут, а вы им вечерами спать не даете, это как? Они ж-то коменданту жалуются! — И обернулся к Лобунько:

— Вот с этого вам, товарищ воспитатель, и надо начинать — с танцулек.

Виктор промолчал.

— А вы разве на строительстве не работаете? — спросил он Надю.

— Почему же? Работаю, — ответила та и добавила: — Мама приезжала из деревни, я отпросилась ее проводить.

Когда новый воспитатель и комендант, осмотрев комнаты девушек, радовавшие образцовым порядком, вошли в квартиру Ильи Антоновича, Лобунько поразило убранство ее. «Видно, крепко живет», — подумал он, присаживаясь на гладкий черный стул, с которого хозяин быстро смахнул полотенцем воображаемую пыль.

— Ну вот, осмотрели наши владения, — доверительно заговорил Илья Антонович, осторожно садясь на краешек дивана напротив Лобунько, — теперь вдвоем будем наводить порядочек-то, все же полегче мне будет. Молодежь у нас такая — что захочет, то и делает. Вот, к примеру… вы уж извините, я сразу с вами на откровенность, не возражаете?

— Нет, зачем же возражать, — пожал плечами Виктор.

— Ну так вот, к примеру… извините, как ваше имя-отчество?

— Виктор Тарасович Лобунько.

— Лобунько?! — медленно поднялся Илья Антонович. — Тарасович?!

Мелкая испарина выступила на жирном лбу коменданта.

— Да, Виктор Тарасович. А что? — насторожился Виктор.

— Н-ничего, — повел головой Илья Антонович. — Н-ничего, — повторил он, но его темные глаза словно буравили Виктора. — Вы извините — сказал он наконец. — Мы с вами после поговорим. Сейчас мне… на стройку надо.

Виктор встал.

— Что ж, хорошо. Если вы заняты, не возражаю.

 

2

Весть о том, что в общежитиях появился новый воспитатель, быстро разнеслась по строительству. И неудивительно, что группа ребят-жильцов общежития, сидящих на солнышке у крыльца, встала, едва Лобунько поравнялся с ними.

— Здравствуйте, ребята! Мне бы коменданта.

— Сейчас! — Самый маленький из ребят юркнул в дверь, и буквально через минуту перед Виктором вырос высоченный, чуть ли не двухметрового роста парень лет двадцати пяти. Взглянув на него, Виктор едва смог подавить невольную улыбку: таких огненно-рыжих людей он еще никогда не встречал. Тот спокойно шагнул к Виктору и подал руку, изучающе всматриваясь в его лицо:

— Груздев. А зовут — Николай.

…В комнатах мужского общежития царил беспорядок. Груздев, поймав юркого паренька, сердито рявкнул на весь коридор:

— Скажи ребятам, чтобы через пару минут навели в комнатах порядок. Да Шурку с Лидкой пришли ко мне.

И уже виновато посмотрел на Виктора:

— Инвентаризацией я занялся, работы по горло, присмотреть и некому. А народ такой, что только и смотрит, как бы отвернуться от работы да — в сторону.

Без стука в комнату вошла женщина средних лет с резким некрасивым лицом.

— Что тебе? — остановилась она у порога, вызывающе глядя на Николая.

— Ты, Шурка, долго будешь лодыря гонять? Я из тебя пыль вытряхну. Опять к соседям ходила?

— Не кричи, я только на минутку.

— Ну вот что, — поднялся во весь свой рост Николай. — Если замечу еще тебя там — получай ко всем чертям расчет! Не надо мне таких.

Женщина, презрительно фыркнув, вышла.

— Видишь, всегда вот так с ними воюю, — Николай нервно прошелся по комнате.

— И всегда обещаешь выгнать с работы? — усмехнулся Виктор, также машинально переходя на «ты».

— А что, если доведут до точки.

— Какая же в этом цель? Хороший начальник все объяснит подчиненным без крика, но все поймут — надо сделать.

— А это, пожалуй, верно. У нас Василь Лукьянович, начальник строительства, всегда говорит тихо, а попоробуй-ка не выполни его приказа! — Николай, рассказывая про начальника строительства Дудку, преобразился: крупное веснушчатое лицо его стало мягче. «Уважает он начальника, — решил Виктор. — М-да… Слабоват Груздев как комендант, помогать придется. В женском общежитии порядок лучше. Комендант, видно, там покрепче».

Долго говорить не пришлось, но все же Виктор узнал кое-что из биографии Груздева. Демобилизовавшись из армии, Николай пошел работать на стройку, но вскоре открылась старая рана и врачи запретили ему физический труд. Предлагали десятки спокойных работ, но порвать со стройкой, с коллективом Николай не хотел. И согласился быть комендантом, но работал с небольшой охотой.

— Вечная ругань с ребятами, а как сделать, чтобы этой ругани не было — никто не подскажет. А ребятам что? Чуть вечер — бегут или в институт на танцы, или в поселок, или к девчатам в общежитие, будто комендант за них окурки должен прибирать. Да вот, слышите?

В коридоре послышался топот.

— Это они идут переодеваться с работы. Потом через час-полтора, когда поужинают, снова уйдут и нигде ничего не подберут.

Дверь с шумом распахнулась. С громким хохотом ворвались два высоких парня.

— Николай, открывай каптерку!

Прежде, чем Николай что-либо сказал, Виктор поднялся со стула:

— Подойдите-ка, ребята, поближе.

Вот она, первая встреча! Как ни хотелось Виктору отодвинуть ее, он не сдержался.

Ребята подошли, и не как-нибудь робко, а свободно, непринужденно. Пройдя к столу, они начали перебирать свежую почту, словно только за этим и вошли; но, вероятно, они уже поняли: незнакомец и есть новый воспитатель. Это выдал мгновенный огонек любопытства в глазах вот у этого, что поменьше ростом, беловолосого и широкоплечего паренька в матросской тельняшке.

— Присаживайтесь, — дружелюбно предложил Виктор.

— Ничего, мы постоим, — небрежно ответил паренек в тельняшке и тут же обратился к Груздеву: — Мне, Николай, письма нет?

— С вами не я говорю, а воспитатель, — строго заметил Николай, и как признателен был в этот момент ему Виктор! Вступись комендант в разговор — дело бы осложнилось. А в комнату между тем входили все новые ребята. Они недовольно обращались к Николаю:

— Каптерку скоро откроешь?

— Открой каптерку, пусть одеваются, — спохватился Виктор, заметив вопросительный взгляд Груздева. — А с вами я немного поговорю.

Это относилось к тем двоим, что рассматривали свежую почту.

— О чем? — посмотрел в упор на Лобунько независимым взглядом паренек в тельняшке.

— Обо всем понемногу. О том, например, как вас зовут.

Комната опустела. В коридоре слышались громкие выкрики, кто-то пробовал петь, откуда-то глухо и назойливо зазвучала однообразная мелодия гармошки.

— Нам надо спешить, — заторопился белобрысый, недовольно повернувшись к столу: — Если нужны фамилии, то пожалуйста: моя — Киселев, а его — Чередник.

— Так это вы и есть Киселев? — искренне изумился Виктор. В управлении строительства ему уже рассказали, что Киселев по натуре бунтовщик и любитель всяких беспорядков. На стройке он — в числе отстающих. Виктор тогда же в управлении мысленно составил себе образ этого «бунтовщика»: резкий абрис губ, жгучие, насмешливые глаза, презрительная улыбка. В действительности же он внешне ничем не отличался, разве только вздернутый нос свидетельствовал, что его хозяин дерзкого нрава.

— Да, я Киселев. Вам, что, уже нафискалили про меня? — Во взгляде чувствовалась настороженная неприязнь и даже вызов.

— Да, кое-что рассказали.

Виктор лишь мгновенье решал, принимать ли вызов, но что-то подсказало ему, что это бесполезно, ведь он еще совсем не знал Киселева.

— Ладно, идите, ребята, — направился к дверям Виктор. — Поговорим как-нибудь при случае.

Киселев с явным любопытством глянул на Виктора, затем чему-то усмехнулся и не торопясь, вразвалку, вышел в коридор.

 

3

Комендант женского общежития Илья Антонович Крапива возбужденно ходил по квартире. Лобунько?! Совпадения быть не могло, это — сын Тараса. Но откуда и как он сюда попал? Эх, жаль, что не зарубили в тот осенний вечер вместе с мужем и женку его, Марию. В больницу, в район, разродиться поехала. Сказывают, далеконько после этого куда-то на Украину уехала она. Да и самому Илье Антоновичу пришлось бежать, дознались-таки в районе, что убил Тараса он, Крапива. Всего лишился Илья — и дома, и хозяйства, да так вот и мыкался по белому свету долгие годы. Под старость потянуло к родным местам, потому и устроился поблизости от своего села, смело рассудив, что после стольких лет его уже никто искать не будет, тем более здесь. И вот, когда казалось, прошлое осталось где-то далеко позади, явилось неожиданное напоминание о той ночи. Неужели опять бежать? Но куда? Да и не так-то просто в пятьдесят с лишним лет сорваться с места.

Не привык к глубоким переживаниям Илья Антонович, но сейчас он не может успокоиться: слишком много тревожного войдет в его жизнь с появлением сына Тараса Лобунько.

…Был ясный теплый вечер. Усталое солнце уже опустилось, но его ласковые малиновые блики еще причудливо сквозили в дымке перистых облачков, в зеленых верхушках сосен и березняка и на окнах домов и сооружениях строящегося Дворца. Даже мягкая пыль на тропинке, которой шел Виктор, казалось, была пропитана густым красноватым светом.

Выйдя на открытое место, Виктор невольно замедлил шаги и посмотрел в сторону далеких гор, вершины которых словно расплавил закат. Виктор долго смотрел туда. Где-то там на западе — Украина, откуда он приехал около месяца назад. Там осталась могила матери. Виктор подавил вздох. Он не мог остаться в родном городе, где все напоминало о ней… К тому же этот неожиданный отъезд Валюши. Она уехала внезапно, даже не сказав прощального слова. Этот большой город ему тоже не чужой, здесь когда-то жил отец… Здесь прошли его молодые годы. Здесь бабушка, тетя Оля. Да, конечно, после того, что произошло, ехать он мог только сюда.

Он хотел учиться, но не сдал одного экзамена. Это смяло все планы. В конце концов созрело твердое решение — поступить работать. В армии Виктор был секретарем комсомольской организации. Вернувшись домой, почти два года работал секретарем комитета комсомола на заводе горного машиностроения. И сейчас он прежде всего подумал о комсомольской работе.

В обкоме комсомола предложили несколько мест. И тут сказалось влияние матери-учительницы: захотелось испытать себя на воспитательской работе. Это сейчас было наиболее близким Виктору, готовившему себя к педагогической деятельности.

И вот желание стало реальностью, он — воспитатель, но… Но все тот же тревожный, беспокойный вопрос: с чего начать?..

 

4

Начальник строительства Василий Лукьянович Дудка, вероятно, не любил кабинетов: письменный стол его стоял за решетчатой перегородкой в общей конторской комнате — сразу же направо у входа.

Начальник был высокого роста, сутулый, но широкоплечий. Едва он поглядел на Виктора рассеянным взглядом, тот понял, что Дудка страдает какой-то давней неизлечимой болезнью: его густо убеленные сединой волосы оттеняли блеклые, землисто-желтые щеки, беспорядочно изрезанные крупными морщинами.

— Садитесь… Ну как, ознакомились с общежитиями? — спросил Дудка, а сам уже перебирал на столе папки и бумаги. — Товарищ Кучерский, принесите, пожалуйста, чертежи правого крыла здания.

Через минуту у стола появился невысокий смуглый мужчина с недобрыми, на миг задержавшимися на Викторе, глазами.

— Оставьте, я сейчас… — показал на стол Дудка и снова взглянул на Виктора. — Побеседовал бы с вами, да вот — некогда.

Виктор возвращался в общежития недовольный. Он оправдывал начальника лишь тем, что положение на стройке неважное: доска показателей, вывешенная у конторы строительства, пестрела двузначными цифрами. Это сразу же заставило Виктора призадуматься: ведь основная масса строителей — молодежь, выпускники школ ФЗО, которые живут в молодежных общежитиях.

А в это время в опустевшей конторе строительства сидели два человека. Они тихо разговаривали. Разговор был длинный: в окнах мутно-белая окраска сменилась на индиговую, затем — на черную. Василий Лукьяныч Дудка встал и щелкнул выключателем, становилось совсем темно. Встал и второй человек. Он был значительно ниже ростом, чем начальник строительства, по плотнее и моложе.

— Мне пора, — сказал он и, достав коробку «Казбека», закурил: — Зайду в общежития… Новый воспитатель был?

Дудка утвердительно кивнул.

— Ты говорил с ним?

— Понимаешь, Степан Ильич, хочу, чтобы прежде ты его ввел в курс всех наших дел. Тебе, парторгу, это как-то сподручнее. Если парень боевой — определи ему верное начало и — дело пойдет… Только, понимаешь, очень уж он молод, этот новый воспитатель. Я просил у райкома комсомола, чтобы подобрали человека поопытней, а они…

— Ну, молодость не помеха, — рассмеялся Степан Ильич. — Может, пройдемся по общежитиям?

— Не могу… Поговори с ним сам. Потом втроем еще соберемся. А я посижу, помозгую насчет завтрашнего дня.

Степан Ильич застал Лобунько в красном уголке общежития. Тот сосредоточенно играл в шахматы с маленьким розовощеким пареньком в полинявшей форме учащегося школы фабричного обучения. В комнате, кроме них, никого не было.

«Эге, да воспитатель, оказывается, шахматист, — усмехнулся парторг, медленно подходя к столу. — Что ж, это неплохо. Во всяком случае, шахматный кружок будет работать. Ну-ну, посмотрим, как ты играешь».

Виктор даже не обернулся, услышав стук двери. Игра приближалась к развязке, партия была почти выиграна, несмотря на энергичные жертвы розовощекого паренька.

Сделав ход, Виктор встал, и глядя в лицо раскрасневшемуся пареньку, сказал:

— А зря вы не знаете теории шахматной игры.

Паренек пожал плечами:

— А где же я ее узнаю? В деревне когда жил, все некогда было, а здесь… далеко в город ездить в шахматный клуб.

— Зачем ездить? Самостоятельно изучать надо. Можно же при общежитии шахматный кружок организовать?

— А руководитель?

— Сначала я бы помог, а потом вы сами справитесь.

Паренек радостно глянул на Виктора:

— Так это вы и есть новый воспитатель, да?

— Я и есть, — спокойно кивнул Виктор. — Познакомимся. Виктор Тарасович Лобунько.

— А я… машинистом подъемного крана работаю, — несмело пожал руку паренек. — Кирилл Козликов.

— Ну что ж, Кирилл, на днях поговорим о шахматном кружке, соберешь ребят?

— Не знаю… — пожал плечами Кирилл. — Мало у нас в шахматы играет ребят.

— А ты всех, кто учиться пожелает, пригласи, — тут Виктор обернулся к Степану Ильичу. Но тот опередил его:

— Со мной не желаете сыграть?

— А ведь вы тоже теории не знаете, — сосредоточенно заметил Лобунько, когда Степан Ильич с торопливой радостью схватил подставленную Виктором пешку. — Обычно эту пешку не берут, потому что после нее следует вот что.

И он вывел вперед коня. От неожиданного замечания Виктора Степан Ильич неловко улыбнулся. «Ого, да ты любишь напрямик, — подумал он. — Это хорошо».

С каждым ходом он все больше убеждался, что проиграл партию.

Кирилл Козликов, наблюдавший игру, смущенно улыбнулся Степану Ильичу:

— У вас, товарищ парторг, тоже нехватки в теории.

Парторг? Виктор поднялся и первым дружелюбно протянул руку.

Степан Ильич крепко пожал руку Виктора.

— Астахов. Люблю сильных игроков. От сильного силы наберешься, так ведь?

— Ну, какой уж я сильный, — смутился Виктор, и это тоже понравилось Степану Ильичу.

— Что ж, а теперь о деле, — произнес Астахов, отодвигая шахматы. — Вас сейчас, конечно, интересует, с чего вам начать, какие первые шаги сделать.

Козликов почувствовал себя лишним и незаметно вышел.

Виктор внимательно глянул в лицо Астахова, как-то вдруг осознав: именно этот спокойный человек, с такой ясностью уловивший его мысли, и нужен ему сейчас.

— В трудное время пришел ты к нам, Лобунько, — продолжал Степан Ильич. — Дела на стройке не ахти как хороши. А ведь в стране уже кое-где развернулось движение за звание бригад коммунистического труда, люди вступают смело и уверенно на тот порог, за которым начинается общество будущего. Вот тут-то, Лобунько, и начинается наша с тобой работа. Готовых рецептов я тебе не дам, но общее направление: быть всегда с молодежью, жить ее интересами и всегда помнить, куда ее ведешь. Понимаешь, Лобунько, главное — это куда, с какой целью. Вопрос нужно ставить прямо: что ты хочешь от человека? А затем, — какими средствами этого думаешь добиться.

В красный уголок приходили и уходили ребята, потом в общежитии начало все стихать. А два человека вели тихую беседу, и Виктору никак не хотелось ее кончать…

Домой они ехали на трамвае уже около полуночи.

 

5

На третий день Виктор предложил собрать молодежь в женском общежитии.

— А что не у нас собираемся? — спросил комсорг Леня Жучков, русый коренастый парень с ладно сбитой атлетической фигурой.

Решение Виктора провести общее собрание у девчат задело Леню.

— Ты, Леня, дружишь с кем-нибудь? — неожиданно спросил с затаенной улыбкой Виктор, окидывая взглядом сильную фигуру Жучкова.

Леня покраснел и заерзал на стуле, отводя взгляд.

— Нет… То есть — почти что нет… — тихо сказал он. Не мог же он рассказать Виктору о своих чувствах к Наде. Он от всех скрывал свое растущее чувство к девушке. Никто не догадывался, почему так часто Леня Жучков оказывался после работы на том объекте, где была бригада штукатура Нади Шеховцовой. Они ж секретари, разговаривать у них есть о чем и кроме личных дел. И только Надя в последнее время что-то очень уж пристально и понимающе начала поглядывать в его сторону.

— Почти что нет, значит, скоро подружишься, — сказал Виктор, сделав вид, что не заметил смущения Лени. — А девушек уважать надо. Мне кажется, что справедливо будет, если ребята придут к девчатам, а не наоборот. Или боишься поклониться им?

Леня еще сильнее покраснел, метнув на Виктора быстрый взгляд.

…Девушки, оживленные и разрумянившиеся, бегали по коридору, что-то разыскивая. Леня с интересом отметил, что у девчат есть радиола, в то время как в мужское общежитие уже полгода радиолу еще только обещают дать. «Наверное, помог новый воспитатель», — с завистью подумал Леня, не зная, каких трудов стоило Наде выпросить радиолу с пластинками у коменданта.

— Радиола моя, а не казенная, — отмахивался комендант. — Сломаете, с кого тогда спрашивать?

— Так я вам расписку дам, — умоляюще сказала Надя, ей очень хотелось, чтобы ребята, гордившиеся своим баянистом, были удивлены тем, что у них, девчат, есть своя музыка. Она научила обращаться с радиолой Раю Краснопольскую, строго-настрого запретив кому бы то ни было даже притрагиваться к пластинкам.

— Здравствуй, Надя, — взмахнул рукой Леня, увидев ее в другом конце коридора. Она о чем-то громко разговаривала с двумя девушками.

— А-а, Леня, — обернулась Надя. — Ты второй раз со мной здороваешься. Все пришли уже? Ну так идите в красный уголок, начинайте там танцы.

— Ладно, — буркнул Леня, немного успокоившись тем, что в голосе Нади насмешки не чувствовалось. Вскоре танцы — веселые, шумные — были в полном разгаре.

«Вот мне бы так с Надей, — завистливо вздохнул Леня, наблюдая за уверенными движениями танцующих ребят. — Где уж. Как был тюленем, так и остался. А где же воспитатель? Пора, пожалуй, начинать».

Виктор Лобунько подходил к общежитию с председателем постройкома. Сегодня утром тот просил зайти за ним на стройку, когда молодежь соберется.

— Хочу небольшой докладик сделать, — сказал он Виктору. — Все равно у вас, кроме знакомства с рабочими, ничего официального не назначено….

Виктор скрепя сердце согласился. Ему хотелось, чтобы сегодняшнее собрание меньше всего носило официальный характер. Он так и назвал для себя это собрание — «разговор по душам».

Подошли к общежитию. Оттуда неслась бойкая музыка, шум многих голосов, чей-то заливистый смех.

— На танцы наша молодежь готова все променять, — обернулся на ходу Рождественков. — Здесь вам работы предстоит много, Лобунько. Отучить от танцулек, направить силы на другое, более важное и существенное — вот первая ваша задача. Самая первая и самая важная. От этого и работа страдает, и порядок в общежитии.

— Тише, ребята, начальство идет! — громко крикнул кто-то у раскрытого окна, и там, действительно, стихли разговоры. Радиола, тоненько взвизгнув, умолкла.

Когда председатель постройкома, а вслед за ним Лобунько вошли в красный уголок, десятки пар глаз были устремлены на них. «Действительно, начальство… — поежился Виктор, заметив в глазах многих ребят настороженность. — Боятся, наверно, за танцы. А зря».

Рождественков коротко поздоровался и прошел к столу.

— Жучкова с Шеховцовой сюда, — сказал он стоявшему рядом пареньку, и тот стремглав бросился разыскивать их. И ребята и девчата потихоньку потянулись из комнаты, и вскоре здесь осталось не более десятка самых храбрых девушек. Зато в коридоре кто-то коротко вскрикнул, послышался приглушенный смех, говор, а затем испуганный голос: «Тише, вы! Там председатель постройкома с этим… воспитателем!»

Виктор с откровенным любопытством посмотрел на Рождественкова: как он ко всему этому отнесется? Но тот спокойно уселся на стул и, взяв с шахматной доски фигуру, начал легонько постукивать ею по столу, равнодушно оглядывая присутствующих.

— Кстати, — вдруг обернулся он к Виктору, — Вы не составили себе план мероприятий на этот месяц?

— Нет. Но….

— Надо составить, — перебил Рождественков, хмурясь. — А заодно учтите на будущее: заведите себе папку, куда будете складывать всю документацию, чтобы в любой момент, если потребуется, она была у вас под руками.

— План мы составим сегодня вместе с комсомольцами, — сухо ответил Виктор и добавил после некоторого молчанья: — Все вместе.

— А что же, — живо глянул на него Рождественков. — Это дельная мысль. Если сами решат, то уж, как ни отвиливай, выполнять им придется.

— Не в этом дело, — хмуро перебил его Лобунько. — Как же я стал бы составлять план единолично, когда еще не знаю, чего желают комсомольцы.

Жучков с Шеховцовой не появлялись, молчание становилось затяжным.

— Что ж, начинать надо, Александр Петрович, — заговорил Лобунько, которому уже надоело ожидание. — Жучков и Шеховцова подойдут, да они, кажется, и не нужны пока.

— Не нужны? Впрочем, действительно, не нужны. Давайте, рассаживайте народ, — и вытащив из кармана листы доклада, стал бегло просматривать их.

— Заходите, товарищи, заходите, — вышел Виктор в коридор, широко открыв дверь. — Сейчас будем начинать.

Ребята начали заходить в красный уголок. Виктор остановился у двери, глядя в даль слабо освещенного коридора. И от неожиданности побледнел: по коридору, направляясь к выходу, шла она, Валюша… Да, да она!

Девушка прошла в полутьме совсем рядом, не обратив на него ни малейшего внимания, и он сразу понял: это не она.

Девушка, почувствовав взгляд Виктора, обернулась.

— Не думайте, что я ухожу с собрания, я на стройке не работаю. Мой отец здесь работает комендантом.

Хлопнула выходная дверь, а Виктор все еще не мог прийти в себя. Какое удивительное сходство с Валей!

В мыслях ожил далекий украинский город. Виктору почти явственно послышался хруст оледенелого снежка под сапогами, как тогда, когда он сворачивал с шоссе к двухэтажному дому. Именно в этот момент перед ним и выросла она — Валюша… Она едва не сбила его, но даже не извинилась, а пробежала вниз, к шоссе. Потом он узнал, что соседской Валюше не повезло, с мужем, и удивленно воскликнул: «Так она замужем?!» Мать внимательно посмотрела на него и сказала, что Валюша не только вышла замуж, но у нее уже растет сынишка. А потом… Потом он все больше влюблялся в эту нежную и хрупкую женщину, скорее похожую на девчонку. Вскоре он заметил, что и Валюша не так уж равнодушно смотрит на него. Тогда он решил, что дальше влюбляться невозможно, он сойдет с ума, и им надо объясниться. И вдруг узнал, что муж Валюши отбыл утром в странную командировку с двумя чемоданами. Да, да, с двумя, а не с одним! Виктор догадался, в чем дело, тем более, что Валюша вышла с сыном во двор в этот день всего один раз и то с заплаканными глазами. Потом, когда они были вдвоем в ее комнате, он сказал ей все, но Валюша перевела взгляд на сына, грустно вздохнула.

— Ты меня любишь. А сына?

Он сначала не понял ее слов, но осознав, молча ушел и до утра провалялся на раскаленной подушке. Он сознался себе, что о ребенке просто не думал. Наутро, помятый, осунувшийся, он признался в этом Валюше, и она заплакала, а потом впервые поцеловала его, сказав:

— Ты очень честный, и я хорошо бы жила с тобой… если бы раньше встретились.

Она встречала его все душевней, но через неделю к нему вышла ее мать и сказала, что Валюша уехала.

— Куда? — почти крикнул он, и пол словно зашатался под ним.

— Этого она мне, Витюша, не сказала. Боялась, что я сообщу тебе.

…Лобунько опомнился и машинально потянул дверь красного уголка.

Одними глазами Виктор извинился перед председателем постройкома за опозданье и тот, не переставая говорить, кивнул ему головой.

Ребята около стола потеснились, Виктор сел.

— Не случайно, товарищи, мы говорим сегодня о производительности труда, — продолжал между тем Рождественков, раскладывая по столу листы. — Положение на стройке печальное, этого не скроешь, да и я не собираюсь скрывать. Все вы знаете, что мы строим Дворец культуры для металлургов, что рабочие уже все жданки съели, ожидая, когда мы развернемся. А как мы разворачиваемся? — Александр Петрович поднял одну из бумажек. — Вот здесь у меня данные работы молодежных бригад, а также отдельных товарищей. Это за прошлый месяц…

Виктор с радостью отметил, что Жучков, оказывается, лучший плотник стройки. Даже старые рабочие иногда не могут за ним угнаться. Лобунько отыскал взглядом Жучкова, тог, пунцовый от похвалы, опустил глаза.

И уже безо всякой взаимосвязи с окружающим, Виктор вдруг опять вспомнил девушку, встретившуюся в коридоре. Значит, она дочь этого, с угодливыми глазами, который встретил его в первый день в общежитии. Хорошая у него дочь. Во всяком случае — по внешности, хотя признаться, он ее и не рассмотрел как следует.

…— Здесь нужно поработать и воспитателю… — вдруг услышал он голос Рождественкова и покраснел: он и не слышал, о чем тот говорит.

— Создание бригад коммунистического труда и есть тот путь, которым строительство выйдет, наконец, из трудного положения. Мы окажем всяческую помощь таким бригадам, создадим им особые условия, но потребуем, именно потребуем, чтобы выполнение заданий было законом для них.

«В общем-то он прав, — подумал Виктор. — Почему до сих пор не создали такие бригады? Надо будет уточнить».

С этого момента он стал внимательно следить за речью Рождественкова.

Но председатель постройкома уже кончал. Он напомнил молодежи о международной обстановке, о том, что на всякие вражьи происки лучшим ответом является хороший труд, что это долг комсомольцев, о чем и в уставе сказано.

И неожиданно закончил:

— А теперь разрешите представить вам нового воспитателя, — и, дружелюбно блеснув глазами, пригласил Виктора к столу: — Со всеми радостями и горестями отныне — прежде всего — к нему. Прошу, прошу, Лобунько. Дальше вы поведете собрание, да и вообще… хозяином здесь будете.

От такого приглашения Виктор растерялся. Он подошел и стал рядом с Рождественковым, боясь взглянуть туда, где сидели ребята и девчата.

— Ну, ну, — мягко подтолкнул его Александр Петрович.

«А что — ну?» — силился осмыслить Лобунько и сказал чужим незнакомым голосом:

— Обычно после каждого доклада задают вопросы. Думаю, что и мы поступим так же. Доклад был очень содержательный, хороший, вот мы и поговорим сейчас. У кого есть вопросы?

Задвигались стулья, кто-то кашлянул, послышался шепот, и — тишина. Все, с кем пытался встретиться взглядом Виктор, смущенно отводили глаза, а иные девчата просто прятали головы за спины подружек.

«Вот тебе и на», — недоумевал Виктор.

— Может быть, ты, Жучков, что-нибудь скажешь? — обратился Виктор к единственному человеку, которого уже немного знал.

— А что говорить-то? Все — ясно, — привстал Леня и снова сел.

Виктор пожал плечами и обернулся к Рождественкову. — Тогда у меня вопрос есть. Вот вы говорили о создании бригад коммунистического труда. Меня интересует: пытались ли на стройке создавать такие бригады раньше, или подошли к этому лишь сейчас?

— Почему сейчас? — вскинул брови Рождественков. — Были попытки… даже при мне… — он двинулся на стуле, отыскал глазами Жучкова и с усмешкой сказал:

— Вот он расскажет, ему вся история с этими бригадами известна.

Жучков встал.

Сзади чей-то голос настойчиво и зло шепнул ему:

— Расскажи, расскажи. Пусть знают.

— А что же, и расскажу, — тихо заговорил Леня и с раздражением обернулся назад: — Да не подтыкай ты меня, сам знаю, что говорить. А дело было вот как. Помню, месяцев пять назад заговорили о таких бригадах, вызвали меня в райком комсомола и предложили, чтобы и у нас на стройке они были. Ну, я, конечно, к бывшему парторгу стройки, Тютину. Надо, говорю, создать коммунистическую бригаду. Он, конечно, одобрил мое предложение и бригаду создали. Бригаду плотников. Я в ней бригадиром был. Создать-то создали, а толку — никакого. Материалов нет, ну, мы и простаивали не меньше обычных бригад. Старики посмеивались: дескать, шуму было, как от пустой бочки, да и толку столько же. Так и распалась эта бригада, потому что мне уже ругаться с начальством надоело. А месяца два назад, что получилось с бригадой Шеховцовой, которую тоже включили в соревнование за звание коммунистической? Я вам говорил, Александр Петрович, о том, что надо прежде всего заботиться, чтобы вовремя раствор делали, дранку щепили и с вечера бы говорили, где работать? Говорил. А толк-то какой? Как раньше раствор готовили на час-полтора работы, так и теперь. Как раньше, чтобы найти Наде дранку, надо было полдня кладовщика искать, так и теперь не лучше.

— Подождите, подождите, Жучков, — перебил Рождественков и встал. — А разве из-за этого бригада Шеховцовой распалась? Они же сами отказались от этого высокого и почетного звания. К чему же винить других? Испугались трудностей. А где это видано, чтоб новое в жизни приходило без труда? Это закон диалектики, и им не надо пренебрегать. Никто и не говорит, что все это легко, но надо же преодолевать трудности!

— Как преодолевать, Александр Петрович? — почти крикнул Жучков и махнул рукой в сторону Нади: — Пусть скажет, как ей не давали дранку, а когда она пожаловалась начальнику строительства, так кладовщик подсунул такую дранку, в которую и гвоздь не вобьешь: вся в сучках. Да что там говорить? Не с бригад надо нам работу налаживать, а думать, как бы лучше обеспечивать материалами и каменщиков, и штукатуров, и плотников. Вовремя все должно быть на местах! Тогда ребята сами будут драться за это почетное звание, — Леня махнул рукой и сел.

— Разрешите мне! — нетерпеливо поднялась Надя и сразу же заговорила: — Вот вы, Александр Петрович, говорите, что с коммунистических бригад надо все начинать, что это… спасение строительству, но ведь одного желания мало. Ну, хорошо! Проголосуем мы на собраниях, какая бригада будет соревноваться за это звание, а дальше что? Позориться?

— Дальше — сиди да покуривай, — вставил кто-то. Виктору показалось, что это Киселев. Лобунько окинул взглядом комсомольцев и всюду увидел хмуро сдвинутые брови, недовольно сжатые губы. Ему подумалось, что крепко, видно, наболело у ребят, коли они дают своему председателю постройкома такой решительный отпор. Виктор покосился на Рождественкова. Тот сидел, глядя прямо перед собой; лишь на виске быстро-быстро подрагивала тоненькая жилка.

В этот вечер выступили многие, и всеми были сказаны горькие слова в адрес начальства стройки.

— Вам на трамвай? — спросил Рождественков, когда они вышли в коридор. — Тогда пошли вместе.

Шли, думая каждый о своем, и лишь когда засветились впереди огни трамвайной остановки, Рождественков со вздохом сказал:

— Активность на собрании сегодня — просто неожиданная. Да и вы поступили неправильно. Надо было двум-трем дать высказаться и переходить к следующему вопросу. Все равно каждый говорил об одном и том же.

— Но в основном выступления, мне кажется, были справедливыми, — возразил Виктор.

— А вы думаете, я не знаю всего этого? Еще как знаю. Думаете, горком не знает? Или райком комсомола? Стройки, это, брат, самое больное место сейчас. Не зря меня и направили сюда.

— Ну хоть главное из того, о чем говорили сегодня на собрании, можно привести в порядок? Или…

— Можно, конечно. И приводим. Да только так получается: нос вытянешь — хвост увязнет, хвост вытащишь — нос в землю ушел.

— Что ж это, выходит, вечные недостатки? — усмехнулся Лобунько. — А если на все неполадки, на все, что мешает хорошей работе, враз насесть, а?

— Эх, Лобунько, Лобунько, — вздохнул Рождественков. — Вот подожди, попадешь в переплет, тогда узнаешь, как враз, наседают.

И он словно в воду глядел, этот Рождественков.

Скоро Лобунько действительно попал в переплет…

 

6

Все произошло так быстро, что Виктор опомнился от изумления лишь тогда, когда трамвай тронулся и понесся от остановки, где сошел Игорь Бобылев, муж Вали.

Да, это был он, Игорь Бобылев, в светло-сером макинтоше, мягкой фетровой шляпе. Он обернулся к спутнику, выходя из вагона, и Виктор ясно уловил знакомый смоляной блеск узких темных глаз Игоря и его усталую, снисходительную улыбку на тонких упрямых губах.

Лобунько бросился к окну, успев поймать недоуменный взгляд Рождественкова, но куда ни смотрел Виктор, никого не было.

— Кажется, знакомого увидел, — возвращаясь к Рождественкову, вздохнул Виктор, а самого сверлила мысль: почему здесь Игорь? Как он появился здесь? А… где Валя, может быть, они помирились?

Возможно, Игорь работает в геологическом управлении уральской зоны.

Размышления о неожиданной встрече занимали Виктора и в автобусе, курсирующем между центром города и поселком Злоказово, где жил Лобунько. Лишь дома за ужином он отвлекся, разговаривая с бабушкой.

— Постой-ка, Виталька, — вспомнила она, — телеграмма тебе есть. От кого? Не знаю. Я-то уж и в очках плохо разбираю, а Ольги нет.

Виктор торопливо прочитал телеграмму. Она была от Вали.

«Встречай. Поезд Харьков — Новосибирск».

Лишь позднее Виктор сообразил: она едет тем же поездом, которым приехал и он. Значит, Валя была где-то поблизости от родного города, а совсем не с Игорем?

Бурная радость все больше охватывала Виктора; он отмахивался от всех других мыслей, в сердце было лишь одно: Валя едет к нему, и это так хорошо, так замечательно, что ни о чем больше и думать не надо. Через три дня он встретит ее, взглянет в родные, милые глаза.

И совсем неожиданно промелькнуло: смоляной блеск узких темных глаз Игоря, его снисходительная усталая улыбка на тонких, упрямых губах… Может быть… к нему она!? Нет, нет, о том, что Игорь здесь, она не знает, иначе — зачем эта телеграмма? А если — узнает? Да, конечно, она должна знать это. «И скажу ей об Игоре я», — решил Виктор.

* * *

Харьковский поезд отходил ночью. Маленький Валерик уже спал, и Валя осторожно уложила сынишку на постель, прибрала вещи и задумчиво стала смотреть в окно на снующих по перрону пассажиров и носильщиков в белых передниках.

Вагон дернуло, Валерик завозился во сне, прячась от яркого, бьющего в лицо света.

— Может быть, выключить? — услышала Валя участливый голос женщины с соседней полки и пожала плечами:

— Не знаю… К свету он не привык дома.

Соседка нажала на выключатель, свет погас, а в полутьме уже слышался ее ободряющий голос:

— Вы посмелее будьте. В дороге и взрослые-то устают, а дети… К отцу, небось, едете? Далеко?

Валя назвала город, в душе радуясь, что в тени не видно ее вспыхнувшего лица.

К отцу… Каким укором прозвучали участливые, теплые слова женщины!

Трудно об этом говорить сейчас Вале, хотя она твердо знает, что ни в чем не виновата.

Вспомнились трудные, кошмарные дни их совместной жизни. Слабело, увядало в ее сердце нежное, волнующее чувство к нему, но рядом упорно пробивалась женская привязанность к мужчине, повторенному в ее крошечном, милом Валерике, и это заставляло многое прощать Игорю.

Его отъезд, почти бегство, на Урал впервые словно встряхнул ее и заставил посмотреть на их отношения со стороны. Да, он — подлец, бросивший ее и сына.

Валя нашла его адрес, который он не очень-то и скрывал. И совершенно неожиданно в ответном письме Игоря ей прочиталось между строк, что все не так, как она уже привыкла думать, что все еще можно наладить…

Но поняв это, не ощутила большой радости, предчувствуя, что вскоре же после примирения вновь начнется то, старое, что так измучило ее за эти годы. Да и в последнее время все чаще вспоминался Виктор — чистый и верный друг, с такой нежностью любивший ее. Валю все больше влекло к нему, и в какой-то момент она поняла, что не в силах потерять его, что и все-то дальнейшее, будущее ясно представляется ей только с ним…

«Зачем же тогда медлить, — внезапно решила она, — разве в этом есть смысл?»

Но Валерка… Неужели он так и останется без родного отца?

Раздумья вновь охватывали Валентину. Она знала, что шахтерский город, в котором работает Игорь, находится в двадцати километрах от областного центра, где живет Виктор, письма которого Вале передала мать. Может быть, остановившись по приезде у Виктора, попытаться в последний раз примириться с Игорем, пожертвовав ради Валерки своим чувством к Виктору? Только ради сына и — в последний раз…

Да, попытаться нужно, а чтобы Виктор не подумал о ней плохое, надо рассказать ему все — прямо и честно. Он должен, обязан понять — во имя чего она так поступает, ведь она скажет ему об этом в первый же день, нет, нет — даже в первые минуты их встречи.

…Ровно без пятнадцати двенадцать поезд тронулся. Сложные чувства охватили Валю, прощающуюся бог знает на сколько времени с матерью, с родным городом. Жалость сжала ее сердце, мучила смутная, тревожная мысль: куда я еду, зачем? Вспомнился хмурый, раздраженный Игорь, и те неясные надежды, что подогревала в себе она сама, собираясь в дорогу, предательски исчезли с первым стуком вагонных колес, оставив ее наедине с Прояснившейся вдруг жестокой правдой: «Ты напрасно едешь к Игорю! Разве это трудно понять?» Но тогда в сознании возник образ Виктора, и Валя радостно подумала: «Да, да, я еду к хорошему другу! Я все расскажу ему, и мы вместе решим, как быть»…

А поезд постукивал колесами вагонов; утихали даже самые беспокойные пассажиры, и маленький Валерик чмокал во сне губами — безмятежный и милый… Какое ему дело, куда везет его мать, с грустью склонившаяся сейчас над ним…

 

7

Субботнее утро. Лобунько быстро шел по шуршащей тропинке к общежитиям. Обычно он приезжал на работу к полудню, но сегодня надо подготовиться к поездке на озеро.

Первым на пути было женское общежитие. Белые стены его в лучах солнца казались розоватыми. Чуть поодаль виднелась громада строящегося Дворца культуры металлургов. На лесах здания царило оживление: рабочий день начался.

Во дворе общежития пустынно. Лениво похаживают вперемешку с курами комендантские индюки. А вот и он сам идет с топором в руках к индюшачьему стаду.

— Доброе утро! — крикнул ему Виктор и остановился.

Илья Антонович нехотя обернулся, но узнав воспитателя, закивал головой:

— Доброе, доброе…

А сам все подкрадывался к индюкам и неожиданно бросился вперед. Куры с громким кудахтаньем, индюки с пронзительными трубными криками в одно мгновенье разбежались в разные стороны, но Илья Антонович достиг своего: в левой руке исступленно бился неосторожный индюк.

— Ленка! Тащи тазик! — крикнул Илья Антонович, прилаживая индюшачью шею на пенек. — Да стакан, стакан принеси!..

Из двери в стареньком белом платье выскочила босая девушка с тазом в одной руке и стаканом — в другой, но увидев Виктора, смутилась, поздоровалась и подошла к отцу быстрым шагом.

— Вот мы сейчас его казнить будем! — с шутливой усмешкой сказал Виктору комендант.

— Подожди, подожди, папа! — испуганно крикнула Лена, бросаясь к двери.

— Боится, — сверкнул зубами Илья Антонович. — А что его бояться-то. Гоп!

Индюшачья голова отлетела в сторону. Струйкой ударила кровь в подставленный Ильей Антоновичем стакан. Индюк еще продолжал дрыгаться, а Илья Антонович уже бросил его и, выпрямившись, поднес стакан к губам. Виктор вздрогнул от отвращения, увидев, как припал к стакану комендант, а на шее Ильи Антоновича в лад глоткам заходил незаметный ранее кадык.

Опорожнив стакан, Илья Антонович крикнул:

— Ленка! Возьми-ка стакашек. Да ощипай индюшонка.

И дружелюбно обратился к неподвижно наблюдавшему за ним Виктору.

— Всюду нонче экономия идет. И в-во, видите, — он с улыбкой приподнял пустой стакан, окрашенный кровью. — Ни одна капелька не пропала, все в рот попало. Первые-то разы, по неопытности, проливал я кровь на землю, а теперь уже наловчился, за все лето ни одной капли не пропало.

— Противно, должно быть, пить, — не скрывая отвращения, заговорил Виктор.

— Даже ни-ни… С непривычки ежели… Пользительно. Врачи советуют принимать живую кровь… Свинячья, конечно, лучше, ей напьешься так, что рыгать потянет, а это что… Стакашек, не более и крови-то… Рановато что-то сегодня пожаловали? Аль работа есть?

— Да, — кивнул Виктор, а сам уже смотрел, как подходит Лена. «Все же, как она похожа на Валю», — подумал он, любуясь девушкой.

Илья Антонович перехватил его взгляд и прикусил губу. «Вот оно что! Да ты, брат, Ленкой непрочь заняться? Надо свести вас, это, пожалуй, мне на пользу будет…»

— Слышал, на озеро молодежь собирается сегодня? — спросил он, внимательно глядя на Виктора.

— Да, к вечеру. Ночевать там придется.

— А с пожилых, семейных, едет кто?

— Кто пожелает, пожалуйста, — и Виктор живо обернулся к Илье Антоновичу: — А почему бы вам не поехать?

— Куда уж нам, старым, — вздохнул Илья Антонович. — Вот разве Ленка захочет? А, Ленка? На озеро хочешь?

Лена, ощипывая индюка, удивленно глянула на отца. Ведь еще вчера он накричал на нее, когда она попросилась ехать, а сейчас…

— Поеду, — наклонила она голову.

— Только смотри, хоть и знакомый тебе народ, а все одно — чужие ребята. Ты вот поближе к товарищу воспитателю держись, он человек, по всему видно, самостоятельный.

Виктор покраснел. Знал бы Илья Антонович, как он, этот «самостоятельный человек» любовался Леной. Мельком взглянув на кудрявую русую головку девушки, Виктор торопливо сказал:

— Пусть собирается, на машине как-нибудь уместятся все.

И ушел со двора, не заглянув даже в комнаты.

В прохладном коридоре мужского общежития тихо. Лишь из кухни доносится перезвон ведер: это уборщица тетя Шура наливает в титан воду. Виктор улыбнулся, подумав, что сейчас она опять начнет жаловаться на этого «рыжего черта» Николая, который то тряпок на мытье полов не дает, и приходится у ребят выпрашивать старые мешки, то ленится привезти растопку со стройучастка, и волей-неволей нужно тащить ее на себе почти полкилометра.

— А вы изложите это все начальству, — внимательно выслушав в первый же день почти получасовую тираду тети Шуры, сказал Виктор.

— Зачем же? — настороженно глянула на него уборщица. Она даже воду перестала наливать.

— Но это же непорядки?

— Ну вот еще, буду жаловаться. Это пусть другие жалуются, а я… К чему мне это?

— Но вы же сейчас обижаетесь, рассказываете мне.

— Мало ли что я рассказываю, — заворчала тетя Шура, не переставая орудовать ведрами. — И ему тоже работы хватает, иной день до ночи мается.

— Но к чему же вы мне на него тогда жалуетесь? — рассмеялся Виктор.

— К чему, к чему, — перебила женщина, покосившись на Виктора. — А ни к чему, так просто, — и после недолгого молчанья продолжала все так же сердито: — Пусть не кричит и не думает, что один он работает, а другие целыми днями спят. Хватает и нам работы.

И так продолжается каждый раз, когда Виктор приходит в общежитие.

Сегодня, однако, воркотня технички миновала Лобунько.

Едва он зашел в коридор, тетя Шура побежала ему навстречу, рассерженно приговаривая на ходу:

— Вот, вот, я сейчас все выложу воспитателю про тебя, ухарь царя небесного.

— В чем дело? — остановился Виктор, но техничка, сжав подрагивающие губы, потянула его за рукав, показывая на умывальню:

— Пойдемте, пойдемте.

Едва Виктор ступил на порог умывалки, в нос ему ударил резкий кисловатый запах винного перегара.

— Вот, вот он, ухарь царя небесного, — кивнула тетя Шура на склоненную над раковиной фигуру в матросской тельняшке. — Полюбуйтесь.

Виктор узнал Киселева. Тот пьяно мотал головой у крана, бормоча:

— Ш-шур-ка… не ругайся. Твое дело т-телячье. Гхак… а, черт. Ты… ты — Киселев тяжело повернул заплывшее лицо. — А-а… — силясь подняться выше, улыбнулся он, увидев Виктора. — Това-товарищ воспитатель… Тут как тут… Все вы… тут как тут… Но я на р-ра-боту не п-пшел… Не-ет… З-зачем? Н-на кильку заррабат-тывать? Н-не хочу…

— Снимай рубашку! — сжал губы Виктор, подходя к нему.

— Н-не хочу.

— Принесите, тетя Шура, мыло. Снимай, снимай, — повернулся он к Киселеву.

Тот опять склонил лицо над раковиной и, покачнувшись, громко сплюнул.

— А я что… И сниму… Т-только… сам сниму…

Минут через двадцать Киселев уже лежал на своей койке. Николай Груздев ходил по комнате и зло ругался:

— Сопляк. Напился, да еще и в общежитие приполз. Не я твой отец.

— Где это он напился? — хмуро спросил Виктор. Стало ясно, что в ближайшие дни серьезного разговора с Киселевым не избежать.

— Как где? Да в Михеевке, конечно. Ходил вчера, калымничал, наверное, там, ну и набрался. Да и не один он туда ходит.

И Николай рассказал, что каждое лето из пригородного поселка Михеевки в общежитие приходят индивидуальные застройщики. Они знают, что заработки молодых каменщиков, штукатуров, плотников малы и молодежь непрочь подработать. Вот и получается, что едва окончив рабочий день на стройке, ребята, торопливо поужинав, спешили в Михеевку. Возвращались ребята в общежитие ночью, иногда подвыпивши.

Открывая ключом дверь своей комнаты, Николай вздохнул:

— А ведь мастер хороший этот Киселев. Из молодых-то, кроме Жучкова, вряд ли кто за ним из плотников угонится. Да и столярничает он неплохо. Ну его и приглашают чаще в Михеевку, знают, что не испортит работу.

— Так Киселев — хороший мастер?! — переспросил Виктор, пристально глядя на Николая.

— Очень даже хороший, — подтвердил тот, отомкнув, наконец, дверь и пропуская Виктора вперед. — Да вот, видите подставку под приемником? Его работа.

Виктор еще раньше обратил внимание на изящную подставку для приемника. Надо было иметь большой вкус, чтобы создать такую красивую вещь.

— Николай, — обратился он к Груздеву. — Ты не знаешь, разбирали хоть раз персональное дело Киселева на бюро или на комсомольском собрании?

Груздев насмешливо хмыкнул:

— Уже не раз. Строгий выговор, кажись, дали ему… Даже в райком комсомола таскали, да ничего не помогло.

«Ну вот, так оно и есть. Киселев уже, конечно, озлоблен этими разговорами на бюро и на собраниях. Потом, вероятно, и от начальства стройки перепало ему. А тут еще райком. И все это так сухо и нетерпеливо, по заведенной традиции: «Провинился — накачаем, будь здоров». М-да… Тут, пожалуй, не так надо действовать. Но и уговорами тоже ничего не добьешься. Как быть?»

Николай Груздев постучал молоточком, укрепляя гвоздики в рамке.

Виктор вдруг отметил, что мелькающие в такт ударам сильные руки Николая, оказывается, до ногтей осыпаны бледно-желтыми веснушками. «Интересно, а ладони? — неожиданно подумал он с любопытством, но тут же рассердился: — Лезет всякая ересь в голову».

— Ты получил, Николай, на складе мячи и шахматы? — подымаясь, спросил Виктор Груздева.

— А вон они лежат — показал тот рукой, в которой был зажат молоток, на угол. — Не растеряли чтобы там их, на гулянке-то. На моем подотчете они. — Николай выпрямился и посмотрел на Виктора. — Смотри, чтобы водки поменьше ребята брали, а то перепьются, возись тогда с ними.

— Водку, я думаю, мы вообще брать не будем, — сказал Виктор.

Николай как-то недоверчиво рассмеялся:

— А что это за поездка на озеро без водки? К тому же с ночевой. Мы всегда брали.

— Нельзя, Николай. Мы едем отдыхать, а не устраивать попойку на лоне природы.

— Вообще-то… — начал он снова, но не договорил, увидев входящего председателя постройкома. И сразу вспомнил о лежащем на койке Киселеве.

— Здравствуйте! — сердито поздоровался Рождественков и остро глянул на обоих. — Так я и знал. Пьяные у них на койках полеживают, а они — и воспитатель, и комендант — сидят в каптерке и сном-духом об этом не знают.

— Мы его и притащили, — хмуро ответил Николай. Виктор заметил, что Груздев недолюбливает Рождественкова.

— Откуда притащили? — живо вскинул на него глаза Александр Петрович. — Где он пил?

— Где пил, нам про то не докладывал, — ответил Груздев. — А притащили на кровать мы его из умывалки.

— Соберите материалы о нем и — гнать надо со стройки пьяницу. А то, глядя на него, и другие примутся выпивать. И будет здесь не молодежное общежитие, а вытрезвитель. У вас по плану сегодня что? Ах да, поездка на озеро. Смотрите, чтобы эта история не повторилась там.

— А что он с ними сделает, если ребята тайком водку возьмут? — вступился Николай. — Не будет же Лобунько их обыскивать.

— Это вообще недостойно человеческой личности, — вставил Виктор.

— Ну, о личности тут разговор не идет, — безапелляционно ответил Рождественков, не глядя на Лобунько. — Это дело общественное, все общество и должно бороться с таким злом, как алкоголь. И ничего зазорного не будет в том, если кто-то культурненько и осмотрит рабочих, когда они усядутся на машину.

— Ну уж, знаете… — возмутился Виктор. — Моя работа — это их сознание, их жизнь и дела, а не их карманы.

Александр Петрович криво усмехнулся:

— А вы, собственно, напрасно и вспыхнули. Я ведь не сказал, что это должны сделать именно вы. Если уж вы так щепетильны, то это с успехом может провести, скажем, Груздев. Он, вроде, поближе к рабочей массе, да и сам-то попроще. Правда, Груздев?

Николай ничего не ответил, взял график и сказал Виктору таким завидно равнодушным голосом, словно, кроме них, в комнате никого не было:

— Так я думаю, что мы вывесим график в красном уголке, Виктор? Там все его будут видеть.

— Пожалуй, — чуть не засмеялся Виктор от какого-то сложного, чуть не радостного чувства, увидев, каким бешенством загорелись глаза Рождественкова при этой невидимой пощечине, отпущенной ему Груздевым.

Николай ушел, что-то мурлыча себе под нос. Неловкое молчание все больше разъединяло Рождественкова и Виктора.

— Ну я пошел, — сухо сказал, наконец, председатель постройкома, а подойдя к двери, неторопливо обернулся: — А вы не забудьте подготовить дело относительно Киселева. Иначе мы и без вас его судить будем. Как воспитатель, вы обязаны прислушиваться к мнению профсоюзной организации.

«Подготовить дело, — подумал Лобунько. — А ему девятнадцать лет. Он только жить начинает». Взгляд Виктора упал на красивую подставку для приемника. — Но есть же в Киселеве и что-то хорошее. Вся беда в том, что плохое видеть легче: оно на виду».

Виктор и сам не заметил, как дал волю мыслям, которые в последние дни упорно не покидали его. Но за стеной лежал на койке пьяный Киселев, и надо было что-то предпринять, так как жизнь этого юноши во многом будет зависеть от умения воспитателя принять верное решение.

Виктор вышел в коридор и в раздумье прошел в комнату, где жил Киселев. Знаменитый дебошир спал, по-ребячьи сжавшись в калачик, безмятежно посапывая дерзко вздернутым носом.

«Иначе мы и без вас судить его будем», — вспомнились слова Рождественкова и жалость шевельнулась в сердце Лобунько. «Нет, нет, — подумал он, — прежде надо узнать, так ли уж плох Киселев, что ему одна дорога — в суд. Сегодня же или завтра познакомлюсь с ним поближе. А как же быть, если ребята возьмут с собой водку на вылазку? А если поговорить с Жучковым. Да, пожалуй, нужно поговорить с ним, его все знают, он всех знает…»

 

8

В это субботнее утро Леня Жучков был так занят своими беспокойными мыслями, что Горелову то и дело приходилось окликать его:

— Не тем, не тем концом дверь прилаживаешь! Да ты уже лишнее стесываешь! Что с тобой, Лешка?

Леня спохватывался, торопливо исправлял ошибку, но вскоре лицо снова становилось рассеянным, движения замедлялись и он просил Володю Горелова:

— Давай, Володька, покурим.

Они садились курить, и Володя, насмешливо посматривая, как Жучков ищет по карманам заложенную за ухо папиросу, качал головой:

— Ты, Лешка, никак влюбился.

— Ну вот еще, — отводил глаза Леня и хмурился, замечая любопытные взгляды Володьки. Ни за что на свете не рассказал бы Леня своих дум никому, даже ему, своему дружку. Все другое мог бы рассказать, но это… Совсем неожиданно Леня решил в эту поездку объяснить, наконец, Наде, что не может жить без нее, что любит ее и если у него есть какие думы, кроме комсомольских дел, так это думы о ней, Наде…

До самого рассвета Леня мысленно рассказывал девушке о своей любви, шептал десятки нежных слов, которые нужно было сказать ей, но проснувшись утром, вдруг понял, что едва ли осмелится заговорить с Надей об этом.

Незадолго до обеденного перерыва Володя Горелов спросил его:

— А баян ты, Лешка, с собой возьмешь?

— Баян? — переспросил Леня, а сам подумал, что и Володька, оказывается, тоже думает о поездке на озеро. — Можно брать, а можно и не брать, — и вздохнул: — Мне все равно.

— Нет, нет, надо взять, — горячо заговорил Володька, подвигаясь к Лене. — Мы же танцы там устроим!

— А с кем ты думаешь танцевать? — подозрительно покосился на него Леня.

Володька загадочно улыбнулся:

— Есть с кем. Девчат для нас хватит.

— Ну, а все же — с кем? — наступал Леня. — Ты брось от меня скрывать, я же тебя по-товарищески спрашиваю.

— Дашь слово, что никому? — посерьезнел Володька, строго глядя на Леню.

Тот отмахнулся:

— Ладно, ладно, даю. С кем?

— С Леночкой, дочкой коменданта, ясно?

— А-а, — облегченно вздохнул Леня. — Что ж, давай. Только как бы тебе Илья Антонович шкуру по-свойски не спустил. Он, знаешь, строго обходится с ней. А так, ничего, хорошая девушка, — польстил он Володьке, хотя сам считал, что лучше Нади едва ли найдется девушка.

— Хорошая, говоришь, правда? — встрепенулся Володька и снова полез в карман за папиросами. Вытянув две папироски, он протянул одну Лене: — Давай еще покурим, а?

Жучков посмотрел на часы:

— До конца работы почти полчаса. А нам еще надо поставить эти двери.

— Успеем, Лешка, — махнул рукой Володя. — За двадцать минут вставим. Знаешь, а что ты ни с кем не дружишь, Лешка, а? Ну вот хотя бы с секретаршей из девчачьего общежития, с Надей? Она на тебя, знаешь, по-особому как-то посматривает.

— Ну уж… Не болтай… — покраснел от удовольствия Леня. — Получше меня ей найдутся.

— Слушай, а давай сегодня вечером так сделаем: возьмем водки, вина и пригласим Леночку с Надей в нашу компанию, а? Ты не думай, тут ничего плохого не будет, просто мы поговорим с ними, за знакомство выпьем немного, а?

Леня мотнул головой:

— Нельзя так, Володька. А другие что будут делать, когда мы вчетвером уйдем от них? Обидно им будет.

— А для других есть другие, — быстро подхватил Володька. — Найдут, Лешка, все, чем заниматься. Кирюшка вон Козликов шахматистов своих соберет, ему воспитатель задание дал, я могу для начала в волейбол игру организовать.

— Подумать надо, — сказал Леня и поднялся: — Ну, давай за дверь примемся, — но вскоре снова окликнул Горелова:

— Слышь, Володька… А как нам эти… как их… бутылки увезти незаметно на озеро? Говорят, сам Рождественков поедет.

— Ну, это я беру на себя, — засмеялся Володька.

— Не выдумывай только Надю просить, — спохватился Леня.

— А зачем? Мне никто из девчат не откажет, — тряхнул Володька кудрями, выбившимися из-под кепчонки.

— Ну, давай, — кивнул Леня, и топоры их застучали уверенней и проворней.

Виктор встретил их на лестничной площадке второго этажа, когда они спускались вниз.

— Во-первых, здравствуйте, а во-вторых, у меня к тебе серьезный разговор, — сказал он, и посмотрев на Горелова, добавил: — Мне кажется, что и Владимир может принять участие в нем. Разговор пятиминутный, но важный.

— Важность государственная, — улыбнулся Леня.

— А что? — внимательно глянул на него Лобунько. — Пожалуй, что и государственная. На озеро ребята собираются?

— А как же? — почти в один голос ответили Жучков и Горелов.

— Водку запасают?

Леня и Володька молчаливо переглянулись, это не укрылось от взгляда Виктора.

— Да вы, небось, сами припасли, а?

— Н-нет еще, — опустил глаза Леня.

— Еще нет, — значит скоро побежите в магазин, — хмуро заметил Виктор. — Не вздумайте. Между прочим, я хотел попросить тебя, Леня, чтобы ты передал ребятам мою просьбу: пусть никто не берет водки, и без нее обойдемся. Как ты на это смотришь?

Леня оказался в очень затруднительном положении.

— Хорошо, Виктор Тарасович, — упавшим голосом произнес он. — Но не все могут послушать меня, это я честно говорю.

— И все-таки попытайся. Я надеюсь на тебя, — протянул руку Виктор.

Втроем они спустились вниз, и Виктор направился в контору к Рождественкову, узнать, в котором часу подъедут машины.

Леня с Володькой молча брели к общежитию, не глядя друг на друга.

 

9

Киселев проснулся в тот момент, когда машины подошли к общежитию. Из коридора слышались торопливые шаги, громкие голоса и частый стук дверей. В открытое окно доносилось ритмичное пофыркивание автомашин, несмолкаемые разговоры, громкий смех. Потом Петру послышалась, как Груздев, перекрывая все шумы, опросил:

— Ничего не забыли? Жучков, ты все взял?

— Все, все, — крикнул Жучков.

«Куда это они все поехали? — силился понять Петро, ощупывая гудящую голову. И вдруг вспомнил: — Так это на озеро они поехали?! А меня так никто не разбудил».

Киселев вскочил и выглянул в окно. Одна машина уже выезжала от общежития на дорогу.

— Эй, вы! Подождите! — крикнул Киселев ребятам, сидящим во второй машине, и начал торопливо одеваться, беспокойно думая, что, еще чего доброго, уедут, черти, а руки никак не хотели влазить в рукава тельняшки. Скрипа раскрывшейся двери он не расслышал и потому вздрогнул, когда знакомый голос сказал:

— А ты куда собираешься?

Николай стоял у двери и внимательно смотрел на него.

— Как куда? Ехать.

— Ты никуда не поедешь, Киселев. Можешь не собираться. — Груздев подошел к раскрытому окну и крикнул ребятам: — Поезжайте, поезжайте! — и снова повернулся к Киселеву. — Во-первых, воспитатель не разрешил тебе, во-вторых, и я сам не позволил бы.

— А ну вас… вместе с воспитателем! — махнул рукой Петро, подбегая к двери, но Николай опустил ему руку на плечо и без особого усилия оттеснил к стенке.

Вывернувшись, Киселев неожиданным рывком подскочил к окну, но тут же остановился: взгляд его упал на бегущую далеко по шоссе машину с ребятами. Он устало, в бессильной злобе, облокотился на подоконник.

— Слушай, Киселев, ты знаешь, что тебя судить будут товарищеским судом? — заговорил за его спиной Николай.

Киселев медленно повернул к Груздеву лицо. Потом выпрямился и зло усмехнулся:

— Чем стращать, лучше судили бы.

Николай с сожалением покачал головой:

— Дурак ты. Храбришься, а как дойдет до точки — плакать будешь, — и добавил: — Я не шучу. Это сегодня сам Рождественков сказал, когда увидел тебя пьяным. А ты знаешь, что он повторять не любит в таких случаях. При мне наказал воспитателю оформить на тебя дело.

Мгновенье Петро не мигая смотрел на Груздева широко раскрытыми глазами, потом запальчиво крикнул:

— Ну и… черт с вами и с вашим судом!

Он легко бросил руки на подоконник и через минуту уже шел возле общежития, заложив руки в карманы.

«Кажется, и в самом деле они хотят судить меня, — тревожно думал он. — Материалов им хватит, а не хватит, так наплетут. Ну ладно же, я вам устрою… И этот, воспитатель, тоже их поля ягода. Тихой сапой берет, с нами ласковый, разговорчивый, добрый, а сам…»

Киселев полчаса бродил возле пустого общежития.

В Михеевку идти не хотелось, там уже авансом пропито на целых полгода. Под пьяную руку сторгуешься почти задаром работать, а потом и гнешь спину. А что если пойти к Илье Антоновичу? У него водка всегда припасена. Уже раза три напивался там Петро до одури, а Илья Антонович даже и словом худым никому не обмолвился, всегда встречает душевно, ласково; и не лебезит, а видно, что рад гостю. Только вот перед дочкой его, Леночкой, стыдно за крепкие словечки, на которые он, Петро, горазд в пьяном виде. Но что же делать? Может, в город съездить? Но без денег это неинтересно. Остается одно — Илья Антонович.

Илья Антонович словно ждал Петра. Комендант был до синевы выбрит и одет в свежую рубашку. На столе стояла чуть-чуть распочатая бутылка водки и дымилась сковородка с жареным мясом.

— Ну, брат, ты вовремя подоспел, — вскочил Илья Антонович навстречу гостю. — Ольга ушла в город, Ленка с молодежью на озеро поехала, ну, я и решил по-холостяцки посидеть за чарочкой. Скидывай-ка пиджачишко-то, да пристраивайся.

Петро для виду отказывался, но вскоре, скинув пиджак и положив на брюки поданное Ильей Антоновичем полотенце, сел за стол разделить с хозяином «холостяцкую трапезу».

— Кушай, кушай вот мясо, — пододвинул ему Илья Антонович сковороду, когда Петро опрокинул первую стопку. — Я с утра индюшонка сегодня застукал, ради субботы-то.

Когда Петро выпил второй стаканчик, Илья Антонович будто ненароком спросил:

— Что же, аль не захотел ехать на озеро-то с молодежью?

Чуял он, что тут недоброе кроется.

— Не хотел… Хм… — Петро с шумом, так, что раздулись ноздри, вдохнул в себя воздух. — Не взяли. Воспитатель запретил. Прогулял я в Михеевке, на работу не вышел.

— Так, так, — масляно улыбнулся Илья Антонович. Он сразу смекнул, что неплохо будет, если Киселев и Лобунько крупно поссорятся. — Да я, слышь-ко, еще не то разузнал. Судить тебя хотят, вот что. Я днем по делу бегал на стройку да выслушал, что начальство промеж себя толкует.

Судить его, судить надо, говорят. И, заметь, все больше старается этот ваш Лобунько. Что же вы, говорит, терпели до такого времени пьяницу, хулигана, не выполняющего свои нормы? Да вас за это, говорит, по партийным органам потаскать надо. А Степан-то Ильич больше помалкивал, а под конец даже вздохнул: «Что ж, судить, говорит, будем, раз так вопрос поставлен». Уж очень большую силу имеет этот воспитатель-то.

— Силу, — снова раздул ноздри Петро. — Фискал несчастный, боится, что его выгонят. Не было его, никто и слова мне не говорил.

— Ну как же, Петро, — перебил его Илья Антонович. — И до этого слышал я, то на бюро комсомольское, то к начальнику таскали.

— Хэ… Бюро или начальник — это что? Разговорчики. Постращают, да и все. А этот… — глаза Киселева, уставившиеся на сковородку с мясом, сузились. — Этот — в суд! И осудят! Им-то человека не жаль!

— Это уж как есть, — вздохнул Илья Антонович и подвинул Киселеву стакан. — Ты пей, пей, Петро, легче станет. А утром проспишься, все и обдумаешь.

— Да, да, я пить буду, — вскинул голову Петро. — Н-но, я им покажу еще напоследок, если они вздумают меня судить. Покажу!

— Эх, что ты сможешь сделать с ними, Петро? — укоряюще вставил Илья Антонович. — Они — сила. А с сильными да богатыми не судись. «Плетью обуха не перешибешь». Так и у тебя. Тут надо не так, — склонился он к Петру. — Надо подкараулить этого воспитателя да пригрозить ему, что мол, не прекратишь это дело — худо будет. Вот как надо!

Петро сидел, опустив голову, и, казалось, мало вслушивался в негромкую речь Ильи Антоновича, но когда Крапива заговорил о том, чтобы проучить воспитателя, Киселев настороженно посмотрел на коменданта. Илья Антонович спокойно выдержал этот изучающий взгляд, лишь маленькие, глубоко сидящие глаза его прищурились.

— М-можно, — пробормотал Петр. — Да только как это сделать? Он меня, п-пожалуй, один на один так вертанет — и своих не узнаешь.

— А зачем одному? — пожал плечами Крапива. — Хорошие товарищи есть у тебя? Вот Чередник, к примеру. Силенки-то у него — не занимать.

— Не пойдет, — мотнул головой Киселев. — Он трус для такого дела.

— Значит, один иди, но… — Илья Антонович помедлил, подыскивая слово. — Защиту с собой бери… Вроде железячки хорошей, или там… ножичка… Вот такого…

Крапива выдвинул ящик стола, пошарил там и вскоре перед глазами Киселева засверкала, преломляя электрический свет, синеватая сталь финки.

— Вчера только в охотничьем магазине у знакомого случайно достал.

Киселев потянулся за ножом. Долго рассматривал он изумительные инкрустации на чешуйчатой, в форме сплетенных змеек, ручке финки.

— К-красивая вещь, — шумно вздохнул он, с явным сожалением возвращая нож хозяину.

— Нравится? — спросил Илья Антонович. — Бери, — протянул он нож. — Могу подарить тебе. Смотри, не потеряй только. Да в общежитии никому не показывай.

— Это вы… мне?! — изумился Петро, принимая нож. — Но как же…

— Только никаких благодарностей, — остановил его Илья Антонович. — Страсть не люблю их. Давай-ка, спрячь ножик-то да выпьем, омоем подарочек-то. Хе, хе… А воспитатель-то домой возвращается поздно вечерком, да и идет он через лесопарк один… А наш лесопарк какие только тайны не хранит, эх, страшная слава у него. Люди рассказывают, что после гражданской войны здесь орудовала большая банда одного смелого парня. Среди белого дня боялись проезжать мимо продкомиссары, чекисты. Одним словом — вся коммуния. Никому не было пощады. А однажды, рассказывают, захватила банда подводу, в которой ехала жинка одного большого ответственного работника Советов. Ехала она не одна, а с сынишкой, годочков этак шесть-семь. Совсем уж было хотели отпустить люди эту женщину с ребенком, но подошел тут сам атаман и опознал ее. Снасильничали, что ли, жинку хлопцы прежде, чем пустить в расход, не ведаю, а ейного вы… хлопчика атаман на глазах у матери, не дрогнув, размозжил головой о колесо. Эх, Петро, вот какие люди жили в то время, а нынче молодежь… — он досадливо махнул рукой, — финку-то по-настоящему в руках держать не умеют, трусятся аж…

Но Петро не слушал, он спал, уронив голову на грудь. Илья Антонович еще раз окликнул его, но тот молчал. В руке Киселева была зажата рукоятка финки. «Еще Ольга увидит, когда вернется» — с досадой подумал Илья Антонович и ловким движением забрал нож у Киселева. Петро дернулся, но сладить со сном не смог. Завернув острие ножа в отрывок газеты, Илья Антонович сунул его во внутренний карман пиджака Киселева. «Проснется, глянет и вспомнит, о чем мы говорили», — усмехнулся он, глядя на Петра, и отведя взгляд, постоял в раздумье посреди комнаты и вышел на улицу.

 

10

Машины быстро неслись по широкому асфальтированному шоссе, сигналя на поворотах, но не сбавляя скорости, и у Виктора мелькнула мысль, что, пожалуй, шоферы ради субботнего вечерка успели, прежде чем подъехать к общежитиям, остановиться у какой-нибудь закусочной. Девчата на поворотах испуганно взвизгивали, хватаясь друг за друга, а когда впереди показалась широкая, прямая как стрела, серовато-темная лента шоссе, они возбужденно посмеивались над своими недавними страхами.

Еще когда усаживались в машины, Леня Жучков крикнул Виктору, освобождая рядом с собой место:

— Виктор Тарасович, сюда!

— Нет, нет, я с девчатами поеду, — махнул рукой Виктор. Он встретился взглядом с Надей, сидящей возле самого борта, и она, вспыхнув, сказала:

— Вот сюда идите. Рая, подвинься, пожалуйста.

Он устроился рядом с Надей.

— Все девчата поехали, Надя? — спросил он у Шеховцовой.

— Трое домой уехали, — донесся тихий, вздрагивающий голос Нади. — Они в пригороде живут.

— Как с продуктами, все устроились?

— Я наказала девчатам, чтобы на сутки брали, — опустила глаза Надя.

«Странно, — внимательно поглядел на нее Виктор. — Она сердится на меня, что ли. Прячет глаза, краснеет». Мягкая широкая бровь Нади оказалась почти рядом с его глазами, он мельком перевел взгляд на ее покрасневшее ухо и спросил:

— Ты что это, Надя? Сердита на меня?

Не поднимая глаз, Надя покачала головой:

— Нет…

Тут машина тронулась, и пока она выбиралась по ямам от общежития на дорогу, разговор пришлось прекратить, а когда выехали на дорогу, Виктор уже обо всем забыл.

Почти пятнадцать километров неслись машины по ровному шоссе. Ребята, отставшие метров на двадцать, пели о хлопцах, распрягающих лошадей, потом перешли на удалую скороговорку «Тачанки», а немного погодя баянные переливы начали рассказывать о любви к гуцулке Ксене.

Едва машина остановилась на опушке леса у озера, из кабины высунулся Рождественков, чему Виктор немало удивился: он считал, что председатель постройкома едет в кузове с ребятами.

— Воспитатель здесь? — вытянул шею Рождественков.

— Здесь, здесь, — зашумели девчата.

Виктор поднялся.

— Значит, так, — обратился к нему Рождественков, — остаетесь за старшего, смотрите, чтоб никаких случаев… Машины будут завтра к вечеру, я сам приеду. А сейчас — разгружайтесь.

Вскоре подошла вторая машина, и у Виктора уже не осталось свободной минуты. Часть ребят, прихватив топоры, ушли рубить ветки для шалашей. Между двух берез начали расчищать волейбольную площадку, а невдалеке от нее орудовали городошники. Девчата во главе с Надей собирали сучья для костров. И хотя все это было распланировано еще в общежитиях, Виктору пришлось побывать почти в каждой группе, и обратно он вернулся лишь через полчаса. К этому времени возле сваленных у громадной сосны сумок и сеток с продуктами уже выросло несколько куч веток, собранных командой Нади. Леня Жучков с Гореловым натягивали невдалеке волейбольную сетку.

«И все же мало занятий будет, — подумал Виктор. — Волейбол, шахматы, домино, городки и — конечно — танцы. Что же еще придумать? Эх, а книг-то и не взяли! Это плохо. Не весь же день завтра прыгать у волейбольной сетки».

Но досада быстро прошла. Вездесущий Володя Горелов начал очищать место для танцев с подветренной стороны, а за ним пятерка ребят с полчаса добросовестно корчевала там пеньки. Виктор, от души пожалев потных, раскрасневшихся «танцоров», распорядился передвинуть площадку на другое место.

Дальше все пошло своим чередом: купанье, ужин и, наконец, в темноте лизнуло сухие сучья красное пламя костра. Вскоре на поляне полукругом зажглись костры. Леня Жучков заиграл на баяне.

Пара за парой начали танцевать, в кругу становилось все теснее, и кто-то уже вырвался из тесноты за костры, продолжая кружиться в вальсе.

Почти прямо к Виктору направился Володька Горелов. Проследив, куда он шел, быстрый и веселый, с блестевшими глазами, Виктор увидел Леночку. Она была совсем рядом, в трех шагах от него. Все-таки как удивительно она напоминает Валю.

— Разреши? — ласково спросил Володя, но Лена помедлила, почему-то вопросительно посмотрев в сторону Виктора. Только когда Володя уже нетерпеливее повторил приглашение, она сделала шаг к нему. И вот уже они закружились, все удаляясь и удаляясь, и вскоре исчезли среди танцующих.

Виктор подавил грустный вздох, вспомнив о Вале. Ей сейчас, конечно, не до веселья.

Неизвестно как очутившаяся рядом Надя спросила:

— А вы не танцуете?

Надя и Виктор станцевали. Лишь польку они решили пропустить и встали недалеко от Жучкова. А тот явно нервничал и частенько путал лады. Наконец, он не выдержал, подозвал к себе каменщика Колю Зарудного — высокого задумчивого паренька с белобрысой челочкой-подковкой, и передал ему баян.

— Поиграй, я потанцую.

Это удивило Колю Зарудного, обычно Леня не доверял ему своего баяна. Недолго думая, Коля сел на место Лени и вскоре, изредка сбиваясь, заиграл простенький вальс. А Жучков подошел к Виктору и Наде, стараясь скрыть свою нервозность улыбкой:

— Устал играть, — махнул он рукой, — надо хоть немного отдохнуть.

Виктор радушно предложил:

— А почему бы двум комсомольским начальникам не потанцевать? Надя, Леня! Ну-ка, танцевать!

Леня вспыхнул и просяще взглянул на Надю.

— Что ж, пойдем, Леня, — как-то неохотно сказала она.

Но долго танцевать им не пришлось. Недалеко от баяниста круг танцующих неожиданно нарушился. Двое ребят, взявшись за руки, с криками и хохотом кружились, налетая на соседей. Вот они с ходу ударились и сбили с ног Кирилла Козликова с какой-то маленькой, невзрачной партнершей. Коля Зарудный перестал играть. К поднявшемуся Козликову и двум грубиянам со всей поляны потянулись ребята и девчата.

«Что там такое?» — насторожился Виктор, а услышав громкую перебранку, быстро направился в круг.

— Воспитатель, воспитатель… Пропустите… — зашептали вокруг, давая дорогу.

И Виктор подоспел вовремя. В одно мгновенье он уловил происходящее: бледный, даже при свете костров, стоял Кирилл Козликов, а к нему рванулся, размахивая руками, разъяренный Чередник. Виктор, не раздумывая, сбоку бросился наперерез Череднику, чтоб загородить собой маленького Козликова, и в тот же момент, весь напрягшийся, ощутил сильный удар в грудь.

— Я тебе, с-сволочь, голову размозжу, — хрипел Чередник, подымая руку для нового удара.

— Чередник! — властно крикнул Виктор, но поняв, что удара не миновать, со всей силой направил свою руку в челюсть Чередника. Армейская тренировка сказалась сразу: Чередник упал навзничь, даже не вскрикнув. Одновременно ахнули десятки голосов, и Виктор словно очнулся. «Тьфу, черт, только этого еще не хватало», — быстро подумал он, но отступать уже было поздно.

— Кто у него из товарищей здесь есть? — спросил Виктор у кого-то.

— Вот он, вот он, — загудели ребята, выталкивая вперед незнакомого Виктору рослого широкоплечего парня.

А рядом кто-то сказал:

— Они вместе, видать, выпивали, вместе и драку затеяли.

— Подойди сюда, — сказал Лобунько парню. — Подходи, подходи.

А когда парень подошел развалистой походкой, сунув руки в карманы, Виктор указал на лежащего Чередника.

— Свяжи его!

— Ну вот еще, — протянул парень, глядя, как Чередник пытался встать.

— Вяжи! — железные нотки прозвучали в голосе Виктора.

Пока парень нехотя связывал ремнем руки шумевшего Чередника, Виктор отыскал взглядом Жучкова и позвал его к себе. Тот подошел.

— Что же это мы, комсомольский руководитель, позволяем хулиганам руками размахивать, — с досадой сказал он Жучкову.

— Не успели, — пожал плечами Леня.

— Я чувствую, на этом дело не кончится, — посмотрел на него Виктор. — Подбери хороших ребят и предупреди, чтобы не дали распоясаться хулиганам. А за этим, когда его уведут отсюда, посматривайте. Спуску хулиганам не давайте, они только слабых трогают.

Вскоре снова заиграл баян, но Виктор был хмур, молчалив.

«Бессилен я оказался осадить Чередника без этого самого… без кулака. А этим авторитета не наживешь. — Виктор горько усмехнулся и шагнул от поляны в темноту, предаваясь своим размышлениям: — Интересно, а Рождественков как бы поступил на моем месте? Драться-то он уж, во-всяком случае, не стал бы. И все же Чередник, наверное, послушался бы его. Почему? Боится? И меня он, Чередник, сейчас будет бояться, но злость затаит. Черт с ней, с его злостью, но разве я добиваюсь, чтобы меня боялись?»

Отойдя от шалашей и костров танцевальной площадки, Виктор сразу ощутил прохладное дыхание озера. От воды тянуло свежим запахом прелой тины и рыбьей чешуи.

На песчаной отмели, где под вечер сегодня купались, сидел кто-то неподвижный, безмолвный, сливающийся с темнотой. Лишь встав рядом, Виктор узнал Шеховцову.

— Надя? Почему ты здесь?

Девушка неохотно поднялась.

— Так просто… Сижу вот, думаю… — голос ее был сдержанно-тихий, печальный. Если бы знал Виктор, почему сидит здесь Надя! Но чужая душа даже в ночи не светит, да и Виктору не очень-то хотелось вникать в настроение девушки. Сидит, значит о чем-то задумалась, захотелось помечтать.

Постояли молча, не зная о чем говорить, и вскоре так же молча вернулись к кострам.

И это молчание тяжело ложилось на сердце Нади. Она все чаще в последние дни ловила себя на том, что ей постоянно хочется видеть его, быть около него, слушать обращенные даже не к ней слова и, конечно же, поймать мимолетный, пусть даже не очень ласковый взгляд его, заставлявший так гулко и радостно биться сердце. Она уже поняла, что Виктор нравится ей так, как никто не нравился за всю жизнь. Но сказать ему об этом? Нет, нет, решиться на это Надя не могла… Вот если бы он сам пошел ей навстречу, тогда-то уж…

Но он, едва подойдя к кострам, устремился к Жучкову, не сказав ей ни одного слова. Да, горестно призналась Надя, она для него не существует… И разве можно после этого быть здесь среди веселых, смеющихся девчат?

Надя грустно вздохнула и, выбравшись из круга девушек, тихо пошла в темноту, к сонному и глухо вздыхающему в камышах невидимому озеру…

 

11

Ничто не сравнится с воскресным утром у лениво поблескивающего широкого озера, когда, едва выйдя из шалаша, можешь любоваться красивейшими видами на дальние берега, розовеющие под солнцем.

Виктору впервые случилось встречать летнее утро за городом, в своеобразной туристской обстановке. Вместе с Леней Жучковым, также поднявшимся раньше всех, быстро пробежали к озеру и бросились в воду. Тело обожгло холодом и сонного состояния как ни бывало. Виктор предложил вынырнувшему рядом Лене:

— Плывем на средину.

— Угу… — отплевываясь, мотнул головой Леня и через секунду рванулся сильными «саженками», Виктор едва поспевал за ним.

Уплыв далеко, они замерли на воде, отдыхая. Звуки с берега были слышны удивительно отчетливо. В шалашах просыпались. Вот к озеру неторопливо прошла группа ребят. Увидев рубашки Лени и Виктора, они о чем-то поговорили, а потом, словно по команде, глянули на середину озера.

— К нам! — крикнул Леня. Его крик услышали, и вскоре у берега поднялся целый каскад брызг, сопровождаемый резкими выкриками и смехом. Это окончательно пробудило спящих в шалашах; к берегу потянулись ребята и девчата.

Так начался воскресный день. Время шло очень быстро. А Виктору все никак не удавалось встретить Чередника и завести с ним разговор. Ни у озера, ни на спортивной площадке его не было.

У волейболистов шла жаркая схватка. Команда Володи Горелова уже который раз «высаживала» своих противников. Сам Володя — в потемневшей мокрой майке, запыленных трусах, спрятавший кудри в сеточке (чтоб не мешали), резкими и точными прыжками то и дело «гасил» мячи на вражеской стороне. Возбужденными сияющими глазами он частенько, в свободные от игры паузы, посматривал в сторону девчат, наблюдавших игру. Проследив за его взглядом, Лобунько увидел Леночку.

Она с восхищеньем следила за смелой игрой Володи. Пасовки его были красивы, изобретательны, ошеломляюще дерзки и ловки. Едва мяч взлетал от противника в воздух, гибкое тело юноши по-кошачьи напружинивалось, готовое в каждую секунду к легкому прыжку.

Счет увеличивался после каждой подачи, и вскоре «противники» вынуждены были уступить место очередной команде. И тут счастье изменило Володе и его товарищам. Коля Зарудный спокойно, почти безошибочно блокировал Володины удары, проявляя при этом удивительное равнодушие. Даже челочка в виде подковки на широком лбу Коли не переместилась ни вправо, ни влево. Вот партнер подбросил мяч Коле «свечкой» вверх. Все уже знали, что за этим последует «гашенье». Знал это и Володя, и едва мяч вернулся к Зарудному, Володя прыгнул с вытянутыми руками вверх. Но Коля с усмешечкой легонько толкнул мяч мимо Володи, на пустое место.

Горелов явно растерялся, начал покрикивать на товарищей, а они от этого играли еще хуже.

Буквально за десять минут разгром Володиной команды был завершен.

Натянуто улыбаясь, Володя вышел с площадки и встал возле столба. «Горечь поражения на глазах у любимой», — улыбнулся Виктор и подошел к юноше.

— Паниковать начали, потому и проиграли, — начал он.

— Бывает, — отвел он взгляд и пожал плечами.

— А играешь ты хорошо, — сказал Лобунько. — Только торопишься и иногда подыгрываешь «на публику», для эффекта. Ты всех хороших игроков у вас знаешь?

— Всех… — сказал Володя, поглядывая на Лену.

«Крепко она тебе в сердце засела», — с участием подумал Виктор и сказал:

— Надо сборную стройки создавать. Кого же включим? В сентябре еще можно и в городе выступить.

— А есть ребята, — Володя неохотно повернулся к Виктору: — Славка Калиныч неплохо играет, Никола Зарудный, который сейчас меня высадил, потом Мишка Чередник. Вот тот здорово режет!

— Чередник?

— Ну да, — кивнул Володя. — Он, еще когда в ФЗО учились, в сборной выступал на городских соревнованиях.

— А почему же сегодня Чередник не играет? Да и вообще — где он?

Володя лукаво посмотрел на Лобунько.

— Не знаю. Наверное, в шалаше лежит, стыдно показываться. Крепко вы ему вчера присадили, смеяться будут над ним.

— А-а, — помрачнев, протянул Виктор и перевел разговор: — Значит, список составишь. Во вторник первую сыгровку проведем. Капитана выберете сами.

— Ладно, — согласился Володька, зорко глянув на группу ребят, столпившихся возле Славки Калиныча. И, не сдержавшись, крикнул:

— Славка! Я набираю новую команду, айда ко мне!

Виктор направился к шалашам. Там Михаил Чередник. С ним надо поговорить, хотя бы для того, чтоб сделать их отношения ясными, понятными.

Михаил Чередник лежал в шалаше на куче веток, прикрытых одеялом, и читал книгу. Увидев Виктора, он нахмурился, но чтения не прервал.

— Здравствуй, Михаил. Что читаешь? — опустился рядом Виктор.

Свет от небольшого отверстия падал на Чередника, и Виктор видел, как пальцы, лежащие на освещенной странице, почти незаметно подрагивали.

Михаил помедлил, затем посмотрел на титул книги и хрипло сказал:

— «Айвенго», Вальтера Скотта, — и откашлялся, почувствовав хрипоту своего голоса.

— С собой привез?

— Нет… Надька дала…

— Шеховцова? — удивился Виктор.

Михаил молча кивнул, но тут же неохотно сказал:

— У нее там целый мешок, она привезла с собой.

И перевернул прочитанную страницу.

«Молодчина Надя», — мельком отметил Виктор. А сам присматривался к лежащему Череднику, решая, в каком тоне говорить с ним.

— Вот что, Михаил, хотя лежачих и не бьют, но с лежачими и не разговаривают, так что ты присядь, — и тверже повторил: — Присядь!

Подчеркнуто неохотно подымался Чередник. В косом взгляде его мгновенно сверкнули гневные огоньки. Виктору сразу стало ясно, что разговор будет тяжелый.

— Как понимать твое вчерашнее поведение? Всем было объявлено, что водку брать нельзя. Никто не взял, а ты? Что это, пренебреженье к моей просьбе? Или ты уже так пристрастился к пьянке, что удержаться трудно? И потом, чем объяснить твое дикое отношение к Кириллу Козликову? Ответь, пожалуйста.

Чередник молчал, отводя взгляд в сторону, а на щеке его, обращенной к Виктору, медленно двигался желвак.

— Что ж, понятно, — презрительно сузил глаза Виктор. — Кроме всего прочего, ты еще и трус, оказывается.

Словно кнутом ожгли Чередника, с такой резкой силой дернулся он к Виктору, бешено сверкнув глазами. Но презрительный и одновременно властный взгляд Виктора остановил его, он медленно сник, и опустив голову, процедил:

— Вы… словами не очень разбрасывайтесь…

— А что, разве это несправедливые слова? — усмехнулся Виктор, и помолчав, добавил: — На мой взгляд — нашкодил, так сумей честно и ответ держать. Или к тебе нужен особый подход? Ошибаешься, Чередник, особого подхода к тебе не будет, — а сам подумал: «Конечно, особый подход здесь как раз и нужен». — Рано или поздно ты поймешь это все, Чередник, да жаль — жизнь можешь всю беспутно потратить, прежде чем дойдешь до мысли, что нянчиться с тобой особенно-то никто не будет. И без тебя у всех забот хватает.

— А я и не прошу, — сердито повел плечами Чередник. — Ну выпил я, пошумел, так разве я преступление перед государством совершил? Люди не то делают, да все с рук сходит.

— Ты любишь фантазировать? — неожиданно спросил Лобунько.

Михаил удивленно вскинул глаза:

— Что?

— Фантазировать любишь? Так вот, представь себе, что в один прекрасный вечер хотя бы половина граждан мужского пола в нашем государстве напилась пьяной. Второй половине, конечно, тоже покоя не было бы. Куда там… Шум, крики, драки, поножовщина. Как бы это тебе понравилось, а?

— Ну, так не может быть, — чуть улыбнулся Чередник. — Выдумать все можно.

— Почему не может? Вполне даже может, — Виктор остро глянул на Чередника. — Ты можешь пить, а другим нельзя? Или у тебя причины есть?

— Ну, все это… так… слова — улыбка сползла с лица Чередника. — Все это я знаю. Не на ворованные пью, а на свои.

— Дойдет и до воровства, если не на что будет выпить, — сказал Виктор и почувствовал, что разговор идет не в ту сторону. Чувствовал, а не находил, что сказать Череднику убедительное и такое очевидное, чтобы он сразу осознал свою неправоту. С раздраженьем вспомнились слова из популярных медицинских лекций о вреде алкоголя, на ум приходили целые фразы об отвратительном облике пьяниц и хулиганов, но от этого досада лишь усилилась. «Не то все, не то… — хмурился Виктор. — К чему вся эта трескучая болтовня. Прав он, Чередник, что и без меня все это знает. Значит, главное не в этих словах. Но в чем же? В чем?

— Что же, Михаил, я ведь, собственно, не за этим пришел, — и мгновенно поймал настороженность в глазах Чередника. — Смотрел сейчас, как в волейбол играют ребята, и мысль одна появилась. Не создать ли нам сборную строительства, а? Игроки, я думаю, найдутся. Как ты на это смотришь?

Чередник отвернулся и глухо сказал, снова раскрывая книгу:

— Найдутся, конечно. Но я играть не буду. А почему — не спрашивайте. Я ведь все понимаю — и ваши задачи и обязанности как воспитателя. И кино о Макаренко видел, и книги читал. Да только без обиды вам скажу: не стоит вам около меня ходить, сам о себе думать буду.

Ответ поразил Виктора, он ощутил, как жарко ударила в лицо кровь.

А Михаил обернулся, посмотрел ему прямо в глаза и тихо сказал:

— А то, что я ударил Козликова, моя ошибка. Вы меня — ваша ошибка, — и невесело усмехнулся: — Минус на минус в алгебре плюс бывает. А в жизни две ошибки. За свою я отвечу.

Виктор мысленно добавил: «А за мою — я».

Оба замолчали. Виктор решил, что самое лучшее сейчас — уйти, но как закончить разговор?

— Что же… Михаил… Может, в волейбол играть пойдем? — незнакомым прерывающимся голосом сказал он.

Чередник промолчал, уткнувшись в книгу, но тут же захлопнул ее и, не глядя на Виктора, равнодушно поднялся.

Вместе они вышли из шалаша, вместе прошли до волейбольной площадки и встали рядом, ловя на себе любопытные, удивленные взгляды. Никто, вероятно, после вчерашнего не рассчитывал встретить их вместе. Виктор почти с благодарностью оценил такт Чередника, так как знал, что совместное появление их здесь — это победа его, Виктора, в глазах ребят.

— А Николай начал лучше играть, — обернулся к нему Чередник, показав на Зарудного, и крикнул: — Коля! Устал? Давай заменю.

— Айда! — кивнул потный Зарудный, и Чередник, быстро раздевшись, вбежал на площадку.

Но Виктор не стал смотреть его игру. Он в раздумье направился к озеру. Хотелось внимательно разобраться в происшедшем, докопаться — почему же он оказался бессилен перед Чередником. Но… напряженные нервы хотели отдыха; хотелось махнуть на все рукой, забыть о Череднике, обо всех неприятностях, которые его ждут.

И заранее ощущая свежее, ласковое прикосновенье теплых волн к разгоряченному телу, Виктор пошел туда, где купались ребята.

На берегу пестрыми грудами лежали рубашки и платья. Стоял неугомонный разноголосый шум. Вот к берегу подбежал Володя Горелов, пристально посмотрел вдаль, оглянулся по сторонам, потоптался и прыгнул в воду, вынырнул он далеко-далеко, приглаживая рукой прилипшие к лицу волосы. Сбросив футболку, майку и брюки, Виктор вошел в теплую, запененную у берега воду и неторопливо поплыл. Успокоенный, он плыл все дальше в туманную, смутную даль озера, и вскоре, оглянувшись, увидел, что головы купающихся кажутся отсюда очень далеко. Лишь один кто-то упорно приближался. «Да это Кирилл Козликов», — удивился Виктор.

— Не боишься, Кирилл, так далеко заплывать? — спросил Лобунько, посматривая на мокрое улыбающееся лицо Козликова.

— Ну, зачем бояться. Мы с Леней Жучковым это озеро переплывали.

В его откровенной мальчишеской улыбке Виктор ясно читал признательность и уважение.

— Чередника видел? — подплыл поближе Виктор.

— Видел, — засмеялся Кирилл и обернулся к берегу. — Он тоже купается, — а повернувшись к Виктору, добавил: — Извинялся сейчас он передо мной… Ребята там были, Жучков Леня, Зарудный.

— Извинялся?!

— Ну да, — весело продолжал Кирилл. — Случайно, говорит, по пьянке все это вышло…

— Ну и… ты — что? — сказал Виктор, чувствуя, как вода вокруг тела словно забилась холодными струйками.

— Извинил!

«Здорово получилось, — мелькнуло в голове Виктора. — Значит, во всей этой истории единственным непокаявшимся грешником остался я». Он досадливо поморщился.

— Плывем, Кирилл, к берегу.

— Наперегонки? — загорелись глаза Кирилла.

— Нет, куда мне до тебя, — рассмеялся Виктор. — Просто так поплывем.

 

12

На ближайшей стоянке такси машин не было. Виктор нервничал: до прихода харьковского поезда оставалось менее получаса. Ведь все шло так хорошо: Рождественков разрешил ему после поездки на озеро уйти домой пораньше, а тут вдруг — ни одной машины за те двадцать минут, что стоит здесь Виктор. Не хватает еще опоздать к поезду…

Виктор расчертыхался так усердно и нетерпеливо, что мужчина, давно ожидавший автобус, участливо посоветовал:

— А вы, если позарез нужна машина, езжайте на троллейбусе или трамвае на вокзал. Там тоже стоянка.

И верно, когда Лобунько подъехал на троллейбусе к вокзалу, там на площади рядами стояли такси.

До прихода поезда — пять минут. Договорившись с одним из шоферов такси, Виктор бросился покупать перронный билет, и на перрон он попал уже тогда, когда поезд прибыл.

Валя стояла около вагона, держа за руку Валерика и растерянно вглядывалась в лица проходящих мимо людей. Только сейчас ей пришло в голову, что Виктор может и не встретить ее. Но он уже был рядом, радостно окликнул ее и, схватив за плечи, притянул к себе, шепча:

— Валюшка, милая моя… Милая, милая…

Она выпустила руку Валерика, слабо отвечая на поцелуй Виктора, чисто женским чутьем поняла, что он ждал ее не только как друга: так горячо было его дыхание и трепетны, крепки объятия. Ей стало больно обманывать его. Но сказать Виктору правду… Нет, это показалось просто невозможным сейчас, когда его мягкие, горячие губы так стремятся продлить поцелуй… «Позднее, потом, когда все утрясется, встанет на свои места», — решила она, и этот маленький компромисс с собою разрешил ей сейчас нежнее, ласковее взглянуть в лучистые серые глаза Виктора.

— Ребенка-то потеряете… — сказал кто-то мимоходом, и этот равнодушный чужой голос вдруг оторвал их друг от друга. Она покраснела и смятенно, будто уличив себя в предательстве к сыну, склонилась над Валериком и что-то говорила, говорила ему. И Виктор словно очнулся, ему стало неловко: на ее сына, который так дорог ей, он и не обратил внимания. А ведь хотел и старался думать, что Валюша не одна, что надо быть ласковым и внимательным к Валерику.

— Ну, а как наш маленький гражданин доехал? — склонился он к Валерке, это прозвучало естественно, искренне, но… малышка заплакал и потянулся к матери, а когда успокоился, обескураженный Виктор уже не делал попыток приблизиться к нему. Но то, что произошло, как-то сразу отдалило в его сознании Валю, с полным правом принадлежащую маленькому третьему человеку.

«Вот что значит — третий человек, даже такой крохотный», — тревожно вздохнул растерявшийся Виктор, но сознание того, что оба эти человека — и Валюша и ее ребенок — нуждаются сейчас в его опеке и внимании, заставило быть собранным и распорядительным.

— Едем, Валюша? — спросил он, забирая чемоданы, и это снова сблизило их: они сейчас поедут в один дом, будут там долго друг с другом, и потому просто нельзя поддаваться мгновенному порыву отчужденности, причиной которому вот этот несмышленыш. Да он уже и не плачет, Вале даже показалось, что сынишка с любопытством посматривает на Виктора, свободно шагающего с тяжелыми чемоданами.

В машине ребенок быстро уснул, Валя с интересом смотрела в оконце, а когда выехали в центр, залитый электрическими огнями, живо обернулась к Виктору.

— Понимаешь, я даже и не представляла, что это такой красивый город. Уральские города казались мне маленькими, заснеженными и такими, что с любого места дремучие вековые леса видать. Допускала еще, что с десяток наберется трехэтажных зданий, а тут…

Такси мчалось по широкой просторной площади, окруженной массивными, устремившимися ввысь, многоэтажными домами. Молнией сверкнула огромная реклама самого крупного в городе кинотеатра. Широко и вольно плескался на площадь свет из окон множества магазинов. Спешащие трамваи, потоки машин и людей на переходах, неповторимое сплетенье звуков вечернего города — все это возбуждающе действовало на Валю.

— Здесь центр, но ты посмотришь и окраины, я обязательно побываю с тобой в лесопарке, вот где ты почувствуешь, что такое уральские города, — радуясь ее оживлению, сказал Виктор. Право, ему очень хотелось показаться Вале уральцем, он уже начинал чувствовать привычку ко всему, что его окружало здесь, в крупном городе, в котором, кстати, есть уже и близкий ему коллектив.

Теперь, когда уснул Валерик, они не испытывали стесненности, и беседа текла ясная и спокойная. Даже наплывавшее временами молчание не разъединяло их.

— Скоро приедем? — тихо спросила Валя, когда сверкающий город остался позади и по обочинам шоссе потянулась темнота.

— А вот уже и наш поселок, — кивнул Виктор на смотровое стекло, в котором замелькали, приближаясь, желтые огоньки.

— Ты сказал дома, что… я не одна? — напряженно произнесла Валя, глядя на близящиеся огни. Виктор осторожно, помня о спящем Валерике, притянул ее плечи к себе и полушепотом сказал:

— Конечно… Бабушка и тетя Оля знают, что приедет… очень хорошая девушка, мой близкий друг… И не одна… Вот и все. Большего им пока говорить и не надо было, так ведь, Валюша?

Валя с облегчением закрыла глаза, ощущая под щекой крепкое плечо Виктора и подумала: «Какой он все же умный, Виталька… Почему не он отец Валерки, тогда бы я, может, и узнала, как по-настоящему счастливы женщины… А теперь… Спасибо ему, что в нем так много такта, что он не хочет торопить события… Торопить события… Да, да, как будет дальше, если Игорь… поймет, что он отец и так нужен Валерке? Ты не осудишь меня, Виталька? Ты будешь всю жизнь для меня тем человеком, о котором вспоминают с уважением…»

Жалость переполнила Валю, она осторожно приподняла голову и коснулась щеки Виктора, но уловив, как дрогнуло его плечо, шепнула:

— Тише, — и указала кивком на спящего сына.

Все же Виктор нашел ее руку и прижался к пальцам жаркими губами, но тут шофер сказал:

— На какую улицу? А номер дома?

Это означало, что они приехали.

С волнением переступила Валя порог дома. Виктор нес чемоданы, Валерик спал у нее на руках. Она в нерешительности остановилась, не зная, куда идти дальше. Но высокая полная женщина с добрыми, внимательными глазами быстро подошла к Вале, протянув руки:

— Давайте ребенка-то. Сразу и уложим его.

В это время Виктор быстро сказал:

— Тетя Оля, разберите постель в моей комнате. Пошли, Валя, пошли за мной.

Комнатка была небольшая. В ней стояла койка, диван, небольшой стол и этажерка с книгами.

— Ну вот, — деловито заметил Виктор, когда Валерку уложили, поставили под койку чемоданы и разделись сами. — Вы с Валериком на койке будете спать, а я на диване. Идет?

Валя смутилась под добрым, но внимательным, изучающим взглядом тети Оли и пожала плечами.

— А можно и в той комнате им спать, — вмешалась тетя Оля, но Виктор отрицательно качнул головой:

— Нет. Друг другу мы не помешаем, а перетаскиваться из одной комнаты… — и осекся, поняв, что выдал себя, неловкое молчанье было тягостным для всех троих.

— Ну, ну, давайте-ка ужинать, — нашлась тетя Оля и оставила их одних в комнате, добавив на ходу: — Не задерживайтесь, я на стол готовить буду.

Едва она вышла, Валя бессильно опустилась на стул, закрыв руками пылающее лицо и повторяя: «Как нехорошо! Как это нехорошо!»

Виктор бросился к ней.

— Валя, — осторожно опустил он руку ей на плечо, она сильно прижала к своему горячему лицу его пальцы, и Виктор вынужден был опуститься на пол, чтобы увидеть ее склоненное лицо. По щекам ее текли слезы, и это встревожило его.

— Валя! Что с тобой? — быстро спросил он, но она еще крепче сжала его пальцы, прошептав:

— Нет, нет! Ты ничего, ничего не знаешь… Это больно, очень больно, но я не буду, не буду молчать, ты все поймешь.

Признание, откровение и правда уже готовы были сорваться с ее губ, но он, уже предчувствуя что-то неприятное, сказал:

— Нас ждут, Валюша. Завтра целый день, и мы обо всем поговорим. Или после ужина.

«Конечно же, — мелькнула у нее успокаивающая мысль. — Зачем спешить? Еще весь вечер впереди».

Завозился, зачмокал во сне Валерка, и она бросилась к ребенку. А после, повернувшись к Виктору, глянула на него с ясной, чуть виноватой улыбкой, и только румянец на щеках выдавал ее волнение.

— Какая ты… красивая, Валюша! — невольно вырвалось у него, и хотя похвала была приятна ей, она деланно нахмурилась и торопливо сказала, заметив его движение к ней:

— Пойдем, пойдем… Нас ведь ждут…

И в дверях на миг замедлила шаг, опустив глаза, но тетя Оля, суетившаяся у стола, тепло и радушно посмотрела на них, отодвигая стулья:

— Садитесь, садитесь. Валюша, познакомься-ка с бабушкой.

Пожалуй, в глазах бабушки уже не было той любопытной внимательности, что у дочери, она лишь ласково оглядывала стройную фигуру Вали.

— Ишь, какая молодежь-то нынче растет. То-то Виталька последние дни уши мне прожужжал о тебе. Здравствуй, здравствуй, доченька. Ты не стесняйся, у нас ведь все по-простому.

Да, в этой семье ей было бы хорошо, подумала Валя. — Даже не зная ее, они уже хотели видеть в ней близкого человека. И чужой ребенок не заставил их смотреть на нее с настороженной неприязнью… Разве можно не быть благодарной за это и Виктору, и тете Оле, и бабушке?» И еще желаннее, дороже стал безмятежный уют вечерней комнаты. Вот так бы вместе провести всю жизнь.

И сразу подумалось, что совсем недалеко отсюда Игорь…

«А я, — прикрыла она глаза, — ввожу в заблуждение этих людей… Зачем? Ведь это уже решено для меня, что надо встретиться с Игорем… Ради Валерки, только ради него. Но в таком случае — надо открыть все Виктору, пусть знает, как все будет дальше, я не хочу его обманывать… Милый Виталька, ведь может так получиться, что это — один из наших последних вечеров, а ты… ты, наверное, и не догадываешься об этом»…

— Ты не слушаешь, что говорит бабушка? — донесся голос Виктора, и она словно очнулась от полусна.

— На работу, наверное, здесь будешь устраиваться? — переспросила бабушка.

— Я… Конечно… Ну да, буду… — смятенно пробормотала Валя, еще совершенно не думавшая о такой простой вещи, как работа. — Ты поможешь мне, Виктор? — повернулась она к нему.

— Когда придет время, — улыбнулся он. — А сейчас отдыхай, осмотрись, может быть, и не понравится тебе Урал?

Валя поняла его намек и, пожав плечами, отвела глаза.

…В темноте она слышала, как ворочался на диване Виктор, потом он затих, и неожиданно послышался его приглушенный голос:

— Валя… Ты спишь?

Нет, она не спала, мучительно раздумывая, с чего начать тот самый разговор, который они отложили. Женский инстинкт подсказывал ей, что недомолвки сейчас опасны…

— А ведь Игорь где-то здесь, — неожиданно сказал Виктор, и она вздрогнула: «Знает».

— Мне известно это, Виктор… — в темноту сказала она, а почувствовав, что Виктор встает, почти испуганно зашептала: — Ты лежи, лежи…

Но он припал к изголовью, нашел ее руку и тихо сказал:

— Не могу я об этом говорить на расстоянии. Знаю, что между нами два близких тебе человека, но как все это изменить? Все только от тебя зависит, лишь одно — от нас обоих: не останавливаться на полпути, половинчатого счастья нет… Я знаю, как тебе трудно сейчас, Валюша, у тебя — сын. Я сам рос без отца, и не раз чувствовал, как он нужен… И Валерка, конечно, со временем тоже узнает это…

Валя лихорадочно притянула к себе голову Виктора, целуя губы, щеки, лоб, солеными, мокрыми от слез, губами. Это были поцелуи благодарности за большую чуткость, за такт Виктора.

— Валюша моя… Хорошая, милая, — шептал он, взволнованный ее страстным порывом. И так безудержно потянуло к ней, что его ласки стали порывистыми, возбуждающими и ее, и в какой-то смутный миг она ответила ему долгим, захватывающим дыхание, поцелуем. Уже не в силах совладать с собой, она оправдывала себя: «Но ведь я люблю, люблю его! Он так много хорошего сделал для меня… И для Валерки».

Их враз встряхнул, оттолкнул друг от друга резкий вскрик Валерика.

— Мама… — позвал он, и перед ним — третьим, они смирили себя. Валя оттолкнула Виктора:

— Иди спать, ладно? И — все, все, Виталька, не смей больше ни о чем говорить, не надо, рано еще, ты не обижайся, я люблю тебя, но — спи!

И оба притихли, не желая разрушать того волнующего ощущенья счастья, что уже прикоснулось к ним…

 

13

Утром вместе с Валериком отправились гулять по поселку. Улица, застроенная добротными деревянными и каменными домиками, вела их к сосновому бору. Валю поразило отсутствие кустов возле домиков, ведь на Украине улицы без кудрявой зелени просто немыслимы.

— Это ж новая улица, — ответил на ее вопрос Виктор, — не успели еще с застройкой-то оглянуться, обживется народ, а потом, конечно, посадят и деревья.

«Народ обживается, — бессознательно отметила Валя, задумчиво поглядывая вдоль улицы. — А я…».

И сразу тревожное чувство охватило ее, вспомнился Игорь, от которого так много зависело в ее жизни, и захотелось вдруг, вот сейчас же, все выяснить, не медля ни минуты ехать туда, в незнакомый шахтерский город, это ж совсем недалеко.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил Виктор, и в его серых глазах так заметна была затаившаяся настороженность, что она откровенно вздохнула:

— Все о том же, Витя… Я не сказала тебе вчера, а ведь я знаю, где живет Игорь, и приехала… Ну, ты понимаешь, мне ведь надо окончательно выяснить — как дальше…

Валерик шагал, держась за руку матери, поглядывая вокруг с серьезностью двухлетнего человека; засмотревшись, он споткнулся и упал, и Валя бросилась поднимать его. Потому и не заметила, как хмуро свел брови Виктор при ее словах. Когда зашагали дальше, лицо Виктора уже было непроницаемо спокойно.

— Что ж, — сказал он, — надо тебе поехать и… выяснить… Только сразу же надо было сказать об этом.

— Понимаешь, я не могла, — виновато заговорила она. — Мне казалось, что ты поймешь так, что из-за себя я это, а я только из-за Валерика, честное слово, из-за него!..

— Я могу согласиться с тобой, Валя, — кивнул Виктор головой. — Но если ты не любишь Игоря и будешь с ним жить, что от этого выиграет Валерик?

Вопрос был поставлен прямо, но она после замешательства все же попыталась обойти его, торопливо сказав:

— У Валерки будет отец, а разве из-за этого не стоит пожертвовать многим?

Он хотел сказать, что такой отец, как Игорь — это еще не отец, но подумал, что не в его положении это говорить и решил закончить тяжелый разговор.

— Против этого я ничего не скажу, — и в упор посмотрел на нее: — Решай сама. Но только помни, Валюша: я очень люблю тебя.

 

14

Во вторник, едва Виктор появился в конторе, ему передали: вызывает Рождественков. «Началось», — поморщился Лобунько, уже зная, что разговор будет о воскресных событиях на озере.

Александр Петрович что-то писал, при появлении Виктора он хмуро кивнул головой, не отрываясь от работы.

— Вы меня вызывали? — разрывая нудное молчание, спросил Виктор.

— Да, да! — вскинул недовольное лицо Рождественков. — Но вы же видите, что я пишу, что я занят, наконец!

Но едва Виктор повернулся к двери, чтобы уйти, Александр Петрович остановил его:

— Куда же вы? Подождать можно и здесь. Вот стул, садитесь.

Виктор сел, решив быть как можно спокойней, и окинул взглядом кабинет Рождественкова. Это была небольшая комната с одним окном, но заботливая рука председателя постройкома немало постаралась для приведения ее в надлежащий вид: здесь было все, что требовалось для оформления кабинета руководящего деятеля — от большого настольного календаря до мягкого дивана.

В кабинете царила тишина, лишь было слышно равномерное постукивание настольных часов да тоненькое поскрипывание пера. Наконец, Рождественков бросил ручку в специальный кувшинчик для карандашей.

— Так вот, Лобунько, наказывать вас будем, — оказал Рождественков. — Вас и этого Чередника. Нас пока что не касается, что вы подрались с ним на глазах у подчиненных, хотя и этот факт — далеко не в вашу пользу. Нас интересует: почему вы допустили пьянку, когда имели относительно этого строжайший наказ?

— Ходить за кем-то по пятам, следить, чтобы он не поднес бутылку ко рту — считаю для себя совершенно не обязательным, — сказал Виктор.

— Но вы поставлены, да и мы вместе с вами, перед совершившимся фактом! — торопливо заметил Рождественков. — Пьянка — была? Была! Кто там был из ответственных? Вы! Я же не был там, парторг строительства тоже не был. Значит, отвечать — вам…

«Ловок же он, однако», — подумал Виктор и нетерпеливо поднял руку, желая остановить Александра Петровича.

— Подождите, — сказал он. — Я попытаюсь даже согласиться с этой вашей позицией. Я только вот на что обращу внимание… Вы работаете на стройке, как я знаю, уже около четырех лет.

— Да, да, — охотно согласился Рождественков. — Самый старый из руководства стройкой — это я… Еще при Никитине я был председателем постройкома.

— Логично ли будет, — с острой усмешкой глянул на него Виктор, — сваливать все промахи и ошибки по воспитанию молодых рабочих на меня, не проработавшего еще и полмесяца? Ведь то, что Чередник и Киселев, да и многие другие пьют — ваша ошибка! Они мне, если уж говорить прямо, достались от вас и прежнего воспитателя такими, какие они сейчас. А что я мог сделать с ними за эти полмесяца?

— Эге-ге, — перебил Александр Петрович и встал, хитро прищурив глаза. — От тяжелого наследства отказываетесь? Все грехи на предшественников, так? Этого, Лобунько, от вас никто не ожидал, тем более я.

— Нет, нет, я не отказываюсь, — горячился Виктор, тоже вставая. — Я говорю лишь о том, что странно не учитывать такое положение…

— Нет, Лобунько, на это скидки не будет! — с завидным спокойствием прервал Александр Петрович. — На очередном заседании постройкома поставлю вопрос о вас. И, поймите, это не личное мое желание, сейчас, после перестройки работы профсоюзных организаций, нам даны большие полномочия, и глупы мы будем, если эти полномочия останутся лишь на бумаге. Лучше перегнуть, чем не дотянуть — вот как я понимаю свои задачи в настоящий момент, товарищ Лобунько. Если я и неправ, меня поправят вышестоящие организации, это тоже не мешает вам уяснить.

Возмущенный Виктор ушел от Рождественкова к парторгу, но Астахова на стройке не было. Лобунько решил поговорить с ним вечером.

С парторгом, руководившим каждым шагом Виктора, установились с первых же дней хорошие товарищеские отношения, потому и сейчас, в трудную минуту, Лобунько не мог обойтись без совета Астахова.

— Виктор Тарасович, идите сюда! — крикнул из окошка второго этажа Дворца Леня Жучков, махнув белым бумажным листом.

Ах, да… К Лене надо обязательно подняться. Вечером в воскресенье Николай Груздев передал Виктору записку от секретаря райкома комсомола для Жучкова. В ней была просьба сообщить о количестве желающих учиться в вечерней школе.

У Лени Виктор узнал, что в школу никто не записался.

— А у Нади?

— Надя тоже не записывала, — тихо ответил Жучков.

— Не записывала… тоже… — и укоряюще покачал головой. — Если ты забыл или некогда, поручил бы другому, у кого память получше и дел поменьше.

— Во вторник список будет, — заверил Леня.

Через несколько дней, направляясь к Жучкову, Виктор встретил на лестнице начальника строительства Дудку. Виктор поздоровался, Василий Лукьяныч задумчиво кивнул головой, но, спустившись, окликнул его.

Виктор подошел.

— Здравствуйте, Лобунько! — подал руку Дудка. Виктор удивился: впервые начальник строительства приветствовал его таким образом.

— Что же, поздравить вас? — сказал Дудка. — Вчера и сегодня только о вас молодежь и говорит. Довольны они, вижу, что довольны. И работают сегодня неплохо, даже Чередник норму перекрыл.

— А Рождественков вон ругает, наказывать собирается, — невесело ответил Виктор.

— Что же, и это надо, — неопределенно засмеялся Дудка. — Он вас ругать, а вы — его. Учитесь сдачи давать, Лобунько. Задирайтесь побольше. Это полезно. Ну, ладно…

И пошел болезненной, сгорбленной походкой.

«Вот и разберись, — недоумевал Виктор. — Один бьет, другой хвалит. Задираться побольше? И сдачи давать! Хорошо сказано. А чем же болен Василий Лукьяныч? Болен, а от зари до зари на стройке… Так, так, значит, Чередник перекрыл норму? Чем это объяснить? Чтобы доказать свою полную независимость? Сам, мол, что хочу, то и делаю. Так даже лучше. Наконец, задумался над своим поведением. Хотя — вряд ли».

Он прошел по прохладному, резко пахнущему красками коридору, и вскоре отыскал комнату, где работали Леня и Володя Горелов. В дверях остановился, наблюдая за ними. Некоторое время друзья сосредоточенно примеривали раму к окну, потом Володя что-то тихо сказал.

— Ну вот еще выдумал! — прикрикнул на него со злостью Леня. — А в эту щель ветерочек будет задувать? Ты брось мне…

Володя виновато вздохнул:

— А я просто так. Ты уж сразу кричать.

— Ладно, ладно, знаю… — перебил его Леня. — Из-за таких вот, как ты, и бракуют работу. — Давай-ка снимать раму.

— Ну, передовики, здравствуйте! — шагнул Виктор в комнату. — Леня! Где списки?

— Вот, — достал из кармана бумажный лист Леня и улыбнулся своей чуть наивной улыбкой. — Всего сорок три человека.

— Так… Так… — стал просматривать списки Виктор. — Ого! А тебя почему нет? Так ты, Леня, говоришь, в строительном занимаешься?

— На вечернем отделении, — кивнул Леня. — Второй год нынче.

— Ну, а еще кто из наших там учится? — с любопытством глянул на Леню Виктор. Теплое, радостное чувство вызвал у него этот улыбающийся крепыш. Виктор привык думать о Жучкове как о комсорге, баянисте и хорошем плотнике, но что Леня студент — это было неожиданностью.

— Многие в прошлый год записывались, — отозвался Леня и помялся. — Да только бросили еще до снега. Трудно пришлось. Володька тоже записывался, — он неодобрительно глянул на Горелова, — да бросил. Кишка тонка.

— Ладно, — буркнул покрасневший Володя. — И так все уши пропел.

— Не всякий, конечно, принимает решение раз и навсегда, — пристально посмотрел на Володю Виктор. — Иные сначала берутся горячо, даже других агитируют, а как первая трудность — сами в кусты.

— Но я же от политкружка не отказываюсь? — жалобно скривил губы Володя.

— Ну что ж, великое тебе спасибо за это, — насмешливо заметил Виктор. — Ты же комсомолец, член бюро. Не хватало, чтоб ты еще и в политкружок не пошел.

Виктор стал читать списки дальше.

— Постой, постой! А Надя тоже, по примеру Володи Горелова, только в политкружке будет заниматься? А в школу? У нее ведь только семь классов!

— Не знаю… — ответил Леня. — Не хочет она почему-то в школу.

— Странно, — поморщился Виктор. — Некомсомольцы в школу пойдут, а Надя… Где она сейчас работает?

— Лестницу на третий этаж штукатурит, — отозвался Леня.

— Ну ладно, Леня, — свернул списки Виктор. — Вечером сегодня я еще с каждым в отдельности поговорю, а сейчас — пойду к Наде.

После его ухода Леня и Володя долго молча возились над подгонкой рамы. Леня удивленно поглядывал на Горелова: тот сейчас хмурил брови, о чем-то размышляя.

— Ты чего, Володька, дуешься? — не вытерпел Леня.

Володя молча пожал плечами.

А перед самым концом работы сумрачно посмотрел на Леню:

— А если я снова пойду учиться, а? Документы мои там ведь, в техникуме.

— Поздно хватился, — равнодушно заметил Леня, не глядя на него. — Уже все группы укомплектованы, — и помолчав, так же нехотя добавил: — Да и не выдержишь ты, сбежишь снова. Без танцев прожить не сможешь, я знаю.

— Один ты можешь, — обозлился Володя, с силой бросив топор на пол. — И танцы мне пришивать нечего.

— Осторожней с топором, пол покарябаешь, — поднял глаза Леня. — А с техникумом — как хочешь. Я тебе уже не верю. Кстати, Леночка, говорят, тоже в техникум к нам поступает на третий курс. Торопись, а то неучем останешься.

— Лена?!

— Ну, конечно, чего ты глаза таращишь.

Володя растерянно смотрел на Жучкова, потом торопливо бросился к раме.

— Давай быстрей ее подгоним, Леня, да и вниз, — засуетился он и продолжил уже без всякого перехода: — Надо воспитателю сказать, пусть он поговорит в техникуме обо мне. Как ты думаешь, могут принять, да? Документы же мои там еще с прошлого года.

— В том-то и дело, что документы там с прошлого года, а ты тоже с прошлого года туда не ходишь. А вообще-то, — в глазах Лени блеснула хитринка, — кто его знает, может, и примут. Учтут твою уважительную причину. Эту самую Леночку, и — примут.

— А ну тебя! — отмахнулся Володя. — Думаешь, я из-за нее поступаю, да?

В таком духе они продолжали разговор до тех пор, пока Кучерский ударами в рельсу не возвестил о конце рабочего дня. Услышав этот сигнал, Володя бросился разыскивать воспитателя.

…Виктор нашел Надю сразу же, едва поднялся на лестничную площадку третьего этажа. В сером, замасленном белыми пятнами пиджаке и поношенной черной юбке, она стояла на деревянной стремянке почти у самого потолка и ловкими движениями наносила раствор на стену.

— В гости к нам? — весело крикнула она, увидев Виктора.

— В гости, — улыбнулся Виктор.

— Глодать кости, — ввернула Рая Краснопольская, но Надя прикрикнула на нее:

— Ты, Райка, помолчи, — и быстро спустилась вниз, приказав Рае: — Иди-ка, затирай.

Сама же, приблизившись к Виктору легкой непринужденной походкой, поглядела на него радостным взглядом.

— Здравствуйте, — кивнула она, останавливаясь шагах в трех. — А я как знала, что вы придете сегодня к нам, девчатам покою не давала: чтоб не меньше чем полторы нормы было сегодня, — и с явной гордостью улыбнулась, понизив голос: — Сделали… Полторы нормы будет.

Рая, как видно, чутко прислушивалась к их беседе:

— От тебя, как от черта, не отвяжешься, если пристанешь, — бросила она с высоты. — Руки аж отваливаются. Хоть бы вы, товарищ воспитатель, подействовали на нее: даже пообедать ладом не дает!

— Ну-ну, отощала, — весело повернулась к ней Надя.

— Что ж, за хорошую работу только похвалишь, ничего не скажешь, — заговорил Виктор. — А вот… впрочем, об этом я тебе, Надя, по секрету скажу. Идем в коридор.

А когда поднялись на третий этаж и медленно пошли по коридору, строго сказал:

— Что это ты, Надя, надумала? Нехорошо ведь получается… Почему не хочешь учиться?

Надя покраснела и опустила голову, ответив тихим дрожащим голосом:

— Знаете, Виктор… Тарасович, не могу я идти в школу. Только вы меня не спрашивайте — почему, все равно не скажу. Когда-нибудь, если выйдет по-моему, я вам все расскажу, а сейчас… не могу об этом говорить…

Виктор сказал после некоторого раздумья:

— Странно все это, Надя. Почти половина ваших девчат идет в школу, а ты…

— Понимаю… — вздохнула Надя. — Все понимаю, но только… — и остановилась, беспомощно глядя в глаза Виктору: — Только… Не до того мне сейчас.

— Нет, тут что-то не так, — глядя на нее, задумчиво проговорил Виктор, но тут же, словно сбросив оцепенение, громко сказал: — Ну, хорошо! Мы еще вернемся к этому разговору.

Они молча прошли в дверь и опустились на лестничную площадку третьего этажа.

Виктор кивнул Наде головой и пошел вниз.

Белокурая молоденькая секретарша едва не налетела на него, когда он выходил на улицу.

— Вас на заседание постройкома! — сказала она. — Рождественков просил к пяти часам. Еще Череднику надо сказать.

И прошмыгнула мимо Виктора в дверь.

«Так! — мрачно подумал Виктор. — Вот и продолжение воскресной истории. Оперативно действует председатель постройкома».

— Товарищ воспитатель!

Володя Горелов торопливо бежал к нему по двору, перепрыгивая через горы битого кирпича и доски.

— Я… знаете… — переводя дыхание, заговорил он. — В списках там отметить меня надо. В техникуме буду учиться…

— Но сейчас уже поздно, — думая о предстоящем заседании постройкома, рассеянно сказал Лобунько. — Что же раньше думал?

— Так ведь… — запнулся Володя и замолчал, со страхом чувствуя, что воспитатель может его не понять, а ему надо, обязательно надо учиться нынче в техникуме.

— Хотя подожди, Володя, — стараясь не думать о новой встрече с Рождественковым, сказал Виктор. — Документы твои в техникуме?

— Там, в техникуме! — с жаром подхватил Володя. — Я их с прошлого года так и не брал.

— Хорошо, — сказал Виктор и, помедлив, добавил: — В понедельник отпросись и съезди в город в техникум. А если будет заминка — скажи мне. Я через райком комсомола попытаюсь подействовать.

— Ладно! — радостно сверкнул глазами Володя. — Спасибо!

Володя, сорвавшись с места, бегом кинулся к выходу со строительного двора.

 

15

Они встретились у дверей научно-исследовательского института.

— Ты?! — изумленно воскликнул Игорь Бобылев, узнав Валю: — Как ты здесь оказалась?

Волнуясь, Валя долго не отводила взгляда от лица Игоря, бессознательно отметив, что светлая мягкая шляпа и серый макинтош красиво оттеняют его смуглые, матовые щеки и лоб, подчеркивают черноту глаз.

— Ну, что же молчишь? — нетерпеливо спросил Игорь. — Ты одна или с Валерой?

— Конечно, с ним…

Игорь нахмурился и, глянув на широкие окна института, передернул плечами:

— Чего ты приехала? Очередная глупость, — и криво усмехнулся: — Вот уж радости-то будет моей мамаше.

— А разве… она здесь? — изумилась Валя.

— Где же ей быть, — поморщился он: — Ты же не забыла, что это моя родина… Или… — метнул он на нее быстрый взгляд: — Да, да… Это бывшая родина, сейчас, к сожалению… Вот уже с неделю, как мамаша в Башкирии.

Валя грустно усмехнулась.

— Что ж, Игорь, прогулка для меня слишком дальняя, чтобы ограничиться уличным разговором в пять минут. Что сейчас будем делать? Ты ведь где-то живешь?

Со вспыхнувшей болью Валя подумала, что им уже не найти ничего общего, что было просто бессмысленно — ехать за тысячи километров…

— А ты похорошела, Вальчик… — окидывая ее цепким взглядом, рассмеялся он: — Бюст, талия и все прочие подробности.

— Брось ты, пожалуйста, Игорь! — отмахнулась она, не обращая внимания на его циничные слова. Ведь ей надо решить самое главное — как жить дальше, и поэтому не стоит обращать внимания на пустяки.

— Вот тебе адрес, — черкнул он карандашом в блокноте и подал ей листок: — Я задержусь, есть срочная работа, мамуська тебя встретит, я брякну ей по телефону.

— Так она же… в Башкирии? — усмехнулась Валя, но он добродушно перебил ее:

— Ладно, ладно. Кстати, черкни-ка и мне свой адрес. Ну, где ты остановилась.

…Мать Игоря, придерживая на пышной груди отвороты тяжелого шелкового халата, провела Валю через две добротно обставленные комнаты в третью — небольшую, с глухой стеной, наполовину скрытой ковром, высокой кроватью, сверкавшей при свете настольной лампы холодным блеском никеля. У второй стены стояла широкая низкая тахта.

— Ждите здесь, — сухо кивнула женщина и вышла. Что сказал Игорь матери, Валя не знала, но такой прием дал ей ясно понять: она здесь чужая.

Окно было скрыто тяжелой портьерой, в комнате царил полумрак. На столе среди разных безделушек и бумаг лежал раскрытый альбом и на нем несколько фотографий.

Любопытство потянуло Валю к ним. Да, это были фотографии женщин, среди них чаще всего встречались две девушки. Одна, вероятно, была очень близка Игорю, она так нежно прижималась к нему.

Через некоторое время вошла мать Игоря. Увидев Валю за столом, она подозрительно глянула темными, как у сына, глазами и, помедлив, спросила:

— А вы, собственно… Какое-нибудь у вас неотложное дело к Игорьку?

— Неотложное, — сказала Валя. — Я его жена.

— Жена? Но он не женат.

Валя вспыхнула.

— Разве вы не знаете, что он женат, что у него сын?

Но женщина, пожав плечами, холодно произнесла:

— Простите, его связи — это его связи. Неволить юношу или мужчину в этом вопросе — не женское дело…

Мать Игоря вышла.

Снова нудное ожиданье в тишине, в которой самым сильным звуком казался стук собственного сердца. Уйти… Бежать! Не ждать ни секунды!

Но где-то глубоко в тайниках души еще теплилась надежда на Игоря. Может быть, все изменится, когда он появится. Ну пусть — не все, но самое главное, может быть, он решит как отец ее ребенка…

Восемь… Девять часов… Десять.

Валя уже собралась уходить, ее измучило ожидание, она начала беспокоиться за Валерика, еще не привыкшего, конечно, к бабушке и тете Оле.

…Игорь вошел сияющий как ни в чем не бывало.

— Заждалась? — мягко спросил он, присаживаясь к Вале. — Понимаешь, трудненько приходится на новом месте, часто до полуночи не вырвешься, да иначе и нельзя — лодырей долго в институте на хороших окладах не держат. Чуть проштрафился и — в забой каким-нибудь мастеришком, силикоз получать.

Нет, его гладкое, смуглое лицо ничем не было удручено.

Пристально взглянув на нее, он умолк. И лишь спустя минуту, сказал:

— Ты пришла спросить…

— Не пришла, а приехала, — колко перебила она.

— Да, да… приехала спросить: муж ли я тебе и жена ли ты мне, так ведь? Подожди, подожди, не перебивай, мой разговор недолгий. Нет, ты не жена мне, бери развод, если нужно, а остальное мы уже, кажется, решили, когда я уезжал от тебя. Я ошибся, знаю. Ты тоже ошиблась. Каждый из нас должен расплачиваться за общую ошибку. Я уже расплачиваюсь — и собственным карманом, кстати, ловко ты с меня сейчас тянешь половину зарплаты за прошлые месяцы, и тем, что решил вообще долгое время не жениться. Как видишь, и мне не легко. Теперь говори ты.

— Ты забываешь одно, Игорь, — сказала она, — о нашем Валерике, о твоем и моем сыне. Я приехала искать не мужа, а отца ребенку.

— Ну, это уже софистика, — скривился Игорь: — Как ты найдешь отца своему ребенку, если не найдешь себе мужа? А как муж я тебе уже все сказал. Материально я его обеспечиваю неплохо, что еще надо?

— Отца, Игорь, надо! Пойми это. Неужели ты не в состоянии понять, что никакие деньги не заменят ему тебя.

Они стояли шагах в пяти друг от друга. Взгляд Игоря скользнул по ее статной фигуре. Он знал каждый изгиб этого упругого тела, оттолкнувшего когда-то его своей знакомостью. Но теперь…

— Слушай, Валюнчик, может принести чаю? — спросил он. — Все равно уже поздно ехать, переночуешь у нас…

— Нет, Игорь, я поеду… Скажи мне еще вот что… Зачем ты писал ласковое письмо, из которого мне стало ясно, что тебе скучно без нас — без Валерика и без меня?

— Ты опять за свое, — проведя языком по сухим губам, пожал он плечами. — Впечатление минуты, конечно. Оно-то нас и губит. Так будешь ночевать?

Она буквально оцепенела. Неужели так и расходятся люди, которые совсем недавно были близки, у которых есть ребенок? Неужели не найдет она тех слов, на которые бы откликнулся Игорь… Но она должна найти эти слова — там в поселке ее ждет Валерка, отец которого — вот он, рядом…

Валя шагнула к мужу.

— Игорь… Неужели уже ничего нельзя изменить? Тебя ведь ждет твой родной сын, почему он должен расти сиротой при живом отце?

— Или оставайся ночевать, или уходи к черту! — вспыхнул он. — Нудишь, как назойливая муха, а толку…

Это было уже слишком. Валя не помня себя бросилась из комнаты.

Внизу, в темном коридоре подъезда, с какой-то резкой болью вспомнила плачущего сына и острая жалость к нему, маленькому, беззащитному, пронзила ее сердце.

Выбравшись на улицу, она не сразу ощутила морось дождя. Лишь позднее почувствовала на плечах и спине холод промокшего платья.

«Где же остановка?» — огляделась она и посмотрела на часы. Половина двенадцатого. И сразу заторопилась, зная, что может опоздать на автобус.

Лишь в первом часу ночи выбралась, промокшая, замерзшая под усилившимся дождем, к автостанции, и не сразу поняла, когда уборщица в зале ответила, что до шести утра автобусы на линию не выйдут. Денег на такси не было.

— Что же делать? — недоуменно спросила она. — Ведь мне… там же сын мой!

— Где, в автобусе? — с состраданием глянула уборщица. — А-а, дома. Ну, дома не пропадет, кто-нибудь там присмотрит.

Валя мучительно раздумывала, как поступить. О возвращении к Игорю не могло быть и речи. Остается одно: ждать утра здесь…

— Сейчас я буду закрывать зал-то, — предупредила ее уборщица.

— Но… как же я? — беспомощно смотрела на нее Валя.

Женское сердце — жалостливое, на свой риск уборщица оставила ее в зале, предупредив, чтобы начальству, не дай бог, на глаза утром не попадалась.

Оставшись одна в пустом, холодном зале, Валя предалась невеселым, горьким размышлениям.

 

16

Заседание постройкома шло в большой комнате. Начальник строительства Дудка что-то писал, изредка окидывая взглядом присутствующих.

Возле Рождественкова сидели Кучерский, бригадир каменщиков Шпортько, плановик Нина Арнольдовна, чуть поодаль, склонив голову, сидел Астахов. И совсем неожиданно для Лобунько было здесь присутствие Коли Зарудного, устроившегося рядом с парторгом.

Виктор прошел и сел на свободный стул.

— Еще Владимир Ильич Ленин, — продолжал Рождественков, — в свое время говорил, что профсоюзы — это школа коммунизма. Это сказано было давно, с тех пор победоносно построен социализм, мы начали осуществлять постепенное построение и самого коммунизма. И знаменитый ленинский лозунг, что профсоюзы — это школа хозяйствования, в которой рабочие сами учатся коммунистическому отношению к труду, что это — школа коммунизма, — эти его слова очень и очень важны для нас, профсоюзных работников, сейчас, в период перехода к новому обществу…

— Давай-ка, Рождественков, по существу, — мягко заметил Дудка, поглядывая на часы. — Лозунгами нас не агитируй. К вопросу сегодняшней повестки переходи.

Александр Петрович лишь на миг смутился, но тут же торопливо кивнул:

— Хорошо. Так вот, товарищи, — он умолк, подыскивая фразу, метнув молниеносный взгляд на парторга и поспешно заговорил: — Сегодня у нас вопрос о социалистическом соревновании, ну и… — взгляд его на секунду скользнул по Виктору. — Ну и еще кое-какие назревшие вопросы. По итогам работы в июле месяце, как вы знаете, лучшие показатели у строительного участка Усневича. План выполнен на 114,3 процента, производительность труда и экономия — в норме.

«Где же Усневич?» — подумали многие, обводя взглядом комнату, но спросил об этом Астахов:

— А куда же подевался Усневич?

Рождественков глянул на парторга.

— У него, видите ли, дома не совсем хорошо. Жена, кажется, или детишки заболели. Но он пока нам и не нужен сегодня, мы об отстающих будем говорить.

— Разрешите мне? — вдруг встал Коля Зарудный.

— Ну, ну. Пожалуйста, — нетерпеливо кивнул ему Рождественков. — Только покороче, не будем затягивать заседание.

— Я очень коротко скажу, — добродушно усмехнулся Зарудный и отвернулся от Рождественкова. — Вы, товарищи, знаете, что я еще только месяц как избран в члены постройкома взамен выбывшего воспитателя. На втором заседании присутствую, может быть, не все еще порядки знаю. Но только удивляюсь вот чему, — он повернулся к Рождественкову. — Почему это итоги соревнования обсуждают всего десять человек? Разве нельзя на такое заседание пригласить всех желающих, и уж в обязательном порядке — бригадиров? А здесь что? Один Шпортько, ну и я, вроде для соблюдения демократии — от рабочих.

Дудка, подняв голову при первых словах Зарудного, улыбнулся и поглядел на парторга. Тот с любопытством посматривал на молодого рабочего.

— Вот и получается, что мы соревнуемся, — продолжал Зарудный, — а итоги подводят без нас.

— А где же их подводить? — нехотя рассмеялся Александр Петрович. — На стройке, под открытым небом?

Но тот перебил:

— Не под открытым небом, а вместе с теми, кто соревнуется! А то распределят: кому первое место, кому последнее, а почему у Усневича — первое место, а у кого-то там — последнее? До этого постройкому, видно, и дела нет! А кроме того, — разошелся тихоня Коля Зарудный, — присуждают первое место Усневичу, а его нет! А если мне хочется знать, как он добился этого места, куда идти? Домой к Усневичу?

— А если у человека в семье больные, что же, нельзя ему и пораньше уехать? — сердито вставил Кучерский. — Тебе хорошо, ты еще холостяк.

— Я не против, пусть едет, — спокойно согласился Зарудный. — Значит, заседание надо было перенести на другой день. Вот и все.

Он сел под общее молчание.

— Итоги мы вывешиваем для… — начал было Рождественков, но Дудка неожиданно перебил его:

— Извини, Александр Петрович, я слово скажу, — и неторопливо махнув рукой в сторону Зарудного, с усмешкой заметил Рождественкову: — Хорошее, нужное и полезное дело предлагает Зарудный. Я бы на вашем месте, Александр Петрович, и не пытался с ним спорить, а поблагодарил бы за такую мысль. Заседание, конечно, надо перенести и провести его так, как предлагает товарищ.

— Что ж, хорошо, — покраснев, кивнул Рождественков. — Но у нас есть еще другие вопросы. Их мы сегодня можем разобрать.

«Ну, теперь моя очередь», — подумал Виктор, внезапно ощутив, как кровь отлила от головы.

— Чередник здесь? — спросил Рождественков. — Кучерский, посмотрите-ка в коридоре.

Кучерский вскоре вернулся, с ним зашел и Чередник.

— Ага, вот и сам именинник, — обрадовался Рождественков, оживляясь. — Проходи, проходи поближе, Чередник.

Чередник вяло усмехнулся:

— Мне и так слышно будет, — и сел недалеко от Виктора.

— Все вы, товарищи, знаете, — кашлянув, заговорил Александр Петрович, — какая борьба ведется с пьянством и хулиганством. Настало время дать решительный отпор этим злейшим и вредным пережиткам прошлого…

Астахов поднял на него выразительный взгляд, и Рождественков, пожевав губами, настороженно стрельнул еще раз глазами в сторону парторга, и заторопился:

— В общем лекцию читать не буду об этом, а прямо к делу. Вот он перед вами — знаменитый наш пьяница и дебошир, — белая рука Рождественкова рассекла воздух по направлению к Череднику. — С великим трудом добился я, чтобы нам дали машины для поездки за город, думал: молодежь отдохнет, сил наберется, работа пойдет живее и лучше. И что же получилось? Этот уважаемый комсомолец… Чередник… Кстати, — с нотками негодования в голосе обратился он к Астахову, — до сих пор не пойму, как наша комсомольская организация мирится с пребыванием в ее рядах такого человека, как Чередник? Или, например, Киселев? Их нужно попросту гнать из комсомола, таково мое твердое мнение, и я думаю, все присутствующие разделят его. Не думаю, чтобы кто-нибудь стал защищать пьяниц и дебоширов, и тем более странно отношение Лобунько, который мирится с такими прискорбными фактами. Более того, он даже сам устраивает драку со своими воспитанниками! Это уж, простите, никак не на пользу авторитету воспитателя. Был такой случай, помнится, в практике нашего замечательного педагога Макаренко, когда он ударил одного воспитанника, жулика кажется. Но то был Макаренко, непревзойденный психолог, а не наш Виктор Лобунько… Да и время не то было: борьба, разруха, голод, тысячи беспризорных. А мы уже к коммунизму семимильными шагами идем, и вдруг — кулачный бой. Я обязательно сообщу о таком прискорбном случае в райком комсомола, который направил нам, вероятно, без достаточной проверки, товарища Лобунько. А перед руководством строительства ставлю вопрос о наказании в административном порядке и Чередника, и Киселева, и Лобунько.

Долго в этот вечер шло заседание постройкома. Совершенно неожиданно разговор коснулся всей воспитательной работы в общежитиях. Рождественков настаивал на замене воспитателя более опытным человеком. Парторг возразил ему, заметив, что Лобунько еще не успел освоиться в новой обстановке, надо помочь ему и работа у него пойдет. Против этого выступил прораб строительства Кучерский. С ним вступил в спор бригадир каменщиков Шпортько, один из старейших коммунистов стройки.

Время шло, а о голосовании за предложение председателя постройкома не могло быть и речи: вопрос оказался очень спорным.

Наконец, Рождественков устало произнес:

— Я сожалею, Степан Ильич, что мы не пришли к единому мнению. Ну, а поскольку время позднее, — он глянул на часы, — прервем заседание. И все-таки считаю вопрос открытым. Это в отношении воспитателя и воспитательной работы в общежитиях. Что же касается Чередника и Киселева, тут, я думаю, спору быть не должно. Таких разгильдяев нужно крепко наказывать. С этим, конечно, все согласятся.

— Нет, не все, — встал Виктор. — Знаете, товарищ Рождественков, проще всего мне было бы согласиться. Но не лучше ли в корень, в основу этого вопроса посмотреть? Не мы ли в какой-то мере виноваты, что они такие? Мы хоть раз по-настоящему поинтересовались, как они проводят время, как живут, как деньги тратят? Чуткости нам не хватает! Я не говорю о тех, кто и без посторонней помощи сами находят свою дорогу, хоть и трудно — да учатся, и тяжело — да находят силу воли миновать это тяжелое. А как быть с теми, кто уже познакомился с бутылкой и с теми, которые вот-вот схватятся за это зелье? Агитацией вообще? Нет уж, если мы говорим о будущем нашем, о молодежи, так давайте создадим такие условия для рабочих, чтобы их и к ресторану-то не тянуло.

Александр Петрович развел руками, усмехаясь:

— Да это уж ваш предшественник так работал.

— Вот видите, уже и предшественник в ход пошел, мол, он по штату обязан этим заниматься. А фактически дело в том, что мы не знаем человека, и борясь за него, считаем, что главное — поругать.

Рождественков, сурово нахмурив лоб, сдержанно усмехнулся:

— Ну что ж, товарищи, давайте кончать заседание.

* * *

Возвращались с заседания постройкома в одиннадцатом часу. В серых сумерках накрапывал мелкий дождь, зябкими порывами налетал холодный ветер. Говорить никому не хотелось, лишь Рождественков, идущий с Дудкой впереди, что-то неутомимо доказывал начальнику стройки, но Виктор не слушал его, все еще раздумывая о закончившемся заседании. Рядом молча шагал Астахов. Вероятно, и он любил размышлять вот так, на ходу, в движенье; до трамвайной остановки перебросились лишь парой незначительных фраз.

В полупустом трамвае сели рядом.

— Сердишься на Рождественкова? — неожиданно спросил Астахов, покосившись на Виктора.

Лобунько, пожав плечами, покраснел. Да, он был сердит на председателя постройкома за его въедливость и упорство, с которым тот вытащил обсуждение случая на озере.

— Не нужно, Лобунько, — махнул рукой Астахов. — Вредного в этом ничего нет, наоборот, о воспитательной работе в общежитиях давно уже надо было поговорить, правда, не с таким уклоном, как поставил вопрос Александр Петрович. У него уж такой стиль работы: каждого нового человека обязательно пропустить через свою мясорубку. Кто мягкотелый — тех он чуть ли не на побегушках у себя использует, а костистых — признает, даже прислушивается к их мнению. А как человек он не злопамятный, особо-то ты на него и не злись. Мне, кажется, что вы с ним сработаетесь. По всему видно, определил он тебя как изрядного ершика.

Замаскированная похвала сейчас, после такого сумбурного заседания, была особенно приятна Виктору.

— А о Череднике подумай, — сказал после молчанья Астахов. — Киселеву он случайный товарищ, надо заняться им серьезно. С наскоку этого, конечно, не сделаешь, но надо найти какую-то определенную линию отношения к нему и — выдерживать ее. Главное в этом, сам знаешь, должна быть — тревога за человеческую судьбу.

Дождь все усиливался, по стеклам трамвайных окон плыли водяные струйки. Входившие на остановках пассажиры отряхивали одежду. Вышел, помахав рукой на прощанье, Рождественков, потом Дудка; встал, подавая руку и Астахов:

— Ну, до завтра…

Теперь, когда Виктор остался один, он дал волю таившимся весь день мыслям о Вале. Да, она уехала к Игорю. Что происходит там, за двадцать километров отсюда, что сказал ей Игорь?

И Виктор все больше склонялся к мысли, что они, конечно, снова будут вместе — Игорь и Валя… Да и как иначе: у них — сын, ради одного него может произойти примирение.

Обиды на Валю не было. Укорить ее можно лишь в том, что она не сообщила сразу ему, Виктору, об истинной цели приезда.

Виктор вздохнул: дело, конечно, не в одном Валерке. Уходят же от нелюбимого мужа женщины с детьми к тому, без которого им невозможно жить.

Подходя к дому, Виктор постарался унять лихорадочное волнение: сейчас все решится.

…Дверь открыла бабушка. По ее молчанию, по торопливости движений, когда она собирала ужин, он понял: что-то случилось…

— Понимаешь, Виталька, — заговорила бабушка, поглядывая на него, — Валюши-то все еще нет из города. Ты не встретил ее?

Как ни готовил себя Виктор к уходу Вали, но сейчас он буквально застыл с ложкой в руке. Да, так оно и есть, они помирились.

— А… они приезжали? — глухо спросил он.

— Я ж тебе говорю — нет ее… — вздохнула бабушка. — Мальчонку-то едва укачали, не привык еще к нам-то…

«И не привыкнет, — машинально отметил Виктор, проглатывая ложку борща, ставшего сразу безвкусным. — Осталась Валя там, это ясно, завтра и Валерика заберут…»

Есть не хотелось, и Виктор осторожно прошел в свою комнату. Только недавно здесь была Валя, не верилось, что ее уже нет. Он прислушался и уловил тихое посапывание Валерика… Да, да, это он, ее сынишка, ее и… Игоря, который смело войдет завтра сюда и уверенно, по-отцовски, возьмет малыша на руки. А рядом будет прятать глаза от счастья Валя, и его, Виктора, укоризненный взгляд лишь заставит ее слегка покраснеть.

Виктор лег на диван. Постепенно его охватывало полудремотное состояние. Неожиданно он ясно увидел, как по дороге на горку бежит со всех ног плачущий Валерка, стараясь скрыться от странного существа, похожего и на автомашину, и на громадный, с высокими щупальцами-глазами, танк. И малыш спотыкается, громко зовет Валю, но вокруг никого нет, а Виктор сам потрясен видом неземного чудовища, что-то цепко сковало его самого по рукам и ногам… А чудовище вот-вот сомнет Валерку, Виктор мечется, стараясь стряхнуть это невидимое, цепкое… и… кажется, ему это удается…

— Мама! — уже наяву слышен плач Валерика, а затем доносится монотонный голос бабушки, укачивающей малыша. Тревожное ощущение сна еще настолько живо в Викторе, что ему непременно хочется потрогать, погладить живого Валерку, и он встает с дивана и включает свет.

— Дайте, бабуся, я покачаю, — протягивает он руки.

— На, если пойдет к тебе, — соглашается бабушка.

Вопреки ожиданию, Валерик затихает, поглядывая снизу на Виктора. Вскоре ребенок задремал. От сонного Валерика веяло теплом и покоем.

— Ну, клади его на койку-то, да и ложись, — позевывая, говорит бабушка, но Виктору не хочется тревожить сон малыша, он ходит по комнате осторожными, мягкими шагами и на ходу отвечает полушепотом:

— Спи, бабуся, я побуду с ним… Иди, иди, — добавляет он, а когда бабушка уходит, долго всматривается в чистое, нежное лицо спящего мальчика. Темнеют в знакомом игоревском изломе брови, застывшие серыми шнурочками.

«Да, ему дал жизнь Игорь, — закусил губу Виктор. — И поэтому Валя тянется к нему.

Как неопытная нянька, он еще не мог отличить крепкий сон от чуткого забытья, и потому все ходил и ходил с Валериком по комнате, пока в дверях не появилась бабушка.

— Ну, ну, привыкай, привыкай, — улыбалась она. — Я уже выспаться успела; правда, и сна-то мне надо, как места сороке на колу, а ты все ходишь. Давай-ка, приляг, время-то к утру.

Но Валерка не желал расставаться с сильными руками дяди, на которых спалось так спокойно, и раскричался у бабушки.

— Ишь ты, родню почуял, — ворчала та, передавая малыша Виктору. — Ты уложи его на койке-то, потом и сам приляг тихонечко.

Сон подкрался к Виктору незаметно, крепкий сон на утренней зорьке. Он очнулся не сразу, даже когда ощутил, как кто-то осторожно погладил его волосы и потом забрал Валерку; пригретый малышом бок остывал, и вот это-то, пожалуй, и заставило встрепенуться Виктора: неужели малыш упал?!

Открыв глаза, увидел: Валя стоит рядом с ребенком на руках. «Уже… уезжает?!» — взвихрилось в голове, а взгляд искал Игоря. Но его почему-то не было.

— Ты… приехала? — вопросительно глянул он на нее, уже на что-то надеясь, и от этого взбудораживаясь еще больше.

— Да, — качнула, она головой, и ее обычно свежее, яркое лицо сейчас показалось ему осунувшимся и серым.

— Долго же ты не приезжала, — сказал он, стараясь как-нибудь угадать по ее голосу, что же произошло там.

— Опоздала на автобус. Там, на автостанции, и ночевала, — усмехнулась она, задетая его сухим, бесстрастным тоном.

Он вскочил, откинув одеяло, встал рядом, не решаясь при Валерке притронуться к ней.

— А я… я черт знает, что подумал… Значит, правда, что вы… — он умолк, боясь обидеть ее своей радостью, но она, засмеявшись устало, докончила сама:

— Правда. Но об этом не надо, Витя.

Конечно же, он знал это и, торопливо одевшись, постарался отвлечь ее от горьких раздумий, ласково попросив у нее Валерку:

— Ты умойся, отдохни, а я с ним побуду. Знаешь, он даже к бабушке не шел ночью, а только ко мне. Валерик, пойдем?

Нет, теперь Валерик не желал идти на руки к дяде, и Виктор вздохнул:

— Ночью не шел от меня, а теперь…

— За одну ночь разве привыкнет ребенок? — укорила Валя. — Знаешь, сколько времени для этого надо? Много…

 

17

С северо-востока на город накатывалась тяжелая сентябрьская гроза.

Проливной дождь загнал Виктора в подъезд крыла здания Дворца культуры. Лобунько чуть не столкнулся с Чередником, направляющимся на улицу. И вот уже они стоят у открытой двери, наблюдая, как бьются о кучи мусора, кирпича, о доски тяжелые капли дождя.

Встреча неожиданна и для Виктора, и для Чередника, и потому оба молчат. Но и разойтись вот так просто, безмолвно, не могут: словно какими-то невидимыми нитями связало их недавнее заседание постройкома.

— На обед, Михаил? — спросил Виктор, и как ни натянуто прозвучали эти слова, Михаил с готовностью откликнулся:

— Ну да… Да вот дождик задержал, ребята успели проскочить, а я малость задержался.

— Где сегодня работаешь?

— Полы настилаем. Долго еще нам придется с ними возиться.

Мало-помалу разговор завязался, Чередник постепенно разговорился, стал рассказывать о делах в своей бригаде. А вот уже и удары о рельсу возвестили о конце обеденного перерыва.

— Вот, черт, так та не успел пообедать, — беззлобно заметил Чередник.

А дождь все лил и лил, и на территории строительства было пустынно, все спрятались в здании.

— Знаешь что, Михаил, — сказал Виктор. — Мне вечером надо об одном деле с тобой поговорить. Интересное дело, сам увидишь.

— Все дела на первый взгляд интересны, а копнешься поглубже — ерунда, — махнул рукой Чередник.

— Нет, все-таки ты не уходи из общежития, — настаивал Виктор. Он уже решил взвалить на его плечи хлопотливую обязанность библиотекаря общежития. Сейчас ее выполнял Николай Груздев.

— Ну ладно, — равнодушно согласился Чередник. — Все равно сегодня слякоть, идти никуда не захочется. А что ж за дело?

— Потом, потом, Михаил, — засмеялся Виктор, решив, что ожидание только возбудит интерес Чередника. — Одно скажу, что по душе тебе придется оно, понял?

Чередник кивнул головой. Но после работы подошел Петро Киселев, мрачный, опухший после перепоя.

— Ну, пойдем, Мишка, раздавим полбанки?

— Не хочется, Петро. Да и воспитатель хочет о чем-то поговорить со мной.

— На черта он тебе загнулся? — презрительно скривился Петро. — Еще раз морду набить хочет, да?

— Ну-ну, ладно, — вспыхнул Чередник, и помолчав, кивнул: — Ну, пошли, что ли.

В общежитие они пришли поздно вечером пьяные, шумливые. Увидев Виктора, Киселев двинулся к нему, держа руку в кармане, но Чередник рывком остановил его. Петро как-то сразу сник, пьяно мотая головой. Друзья прошли мимо. Виктор уловил из бессвязного бормотанья Киселева:

— Они… судить, но… мы раньше… на веки-вечные осудим их… Пусть тогда… судят…

И ребята вскоре затихли в своей комнате. А Виктор прошел в красный уголок, и мысли — одна другой мрачнее и безрадостнее — охватили его.

Неужели он снова ошибся, поверив в Чередника? Чем объяснить сегодняшнюю пьянку Михаила. И что делать с ним, а заодно и с Киселевым? Передать это дело широкой огласке? Но это уже не ново для них, они только еще больше отдалятся от всех и — Виктор в этом был уверен — круто пойдут по наклонной вниз, и, кто знает, где они будут через год, два?

Молчать? Нет, молчать тоже нельзя. Что же делать?

Мучительны раздумья, очень мучительны.

В общежитии все затихло. Виктор вздохнул: надо и домой направляться.

Два шага с крыльца — и он в моросящей массе дождя-буса. Капли, прильнув к щекам, ползли по коже, оставляя после себя неприятный след.

Дорожка едва угадывалась в темноте. Настороженно шепталась под дождем листва берез и — ни звука больше: так плотно поглотил этот шелестящий мелкий дождь обычно шумную вечернюю жизнь пригорода.

Виктор невольно вздрогнул, заметив на перекрестке неясную фигуру человека. Вот он двинулся навстречу Лобунько. Луч фонарика в руке Виктора блеснул, вырвав из тьмы серые падающие дождинки.

— Жучков?! Ты что, бессонницей страдаешь?

— Да нет, Виктор Тарасович, мне… странно это показалось, — Леня указал рукой в сторону Дворца. — Машина там стоит, и люди что-то грузят. Я сначала подумал, что наши, а теперь вот что-то сомнение взяло. Разве наши работают ночью? Может быть, кто-нибудь… Но ведь там же сторож?

— Ну-ка, пойдем, посмотрим.

Они быстро зашагали к темнеющей невдалеке громаде Дворца. Чем ближе подходили ко входу на территорию стройки, тем тревожней билось сердце Виктора.

— Совсем недавно, — вполголоса рассказывал Жучков, — так же вот ночью кто-то вывез три тонны цемента. Сторож уснул, его связали, так что не пикнешь, а сами орудовали. Так и не нашли никого. И главное, ведь знают эти ворюги, когда на стройку поступают особо дефицитные материалы, вот что интересно. Будто кто из своих им об этом сообщает.

«Вполне возможно», — подумал Виктор, вглядываясь в темноту: где же машина?

— Вот здесь стояла, — шепнул Леня. Оба затихли. Слышно, как где-то льется с крыши вода да шумит дождь.

— Никого уже нет, — сказал Жучков. — Посветите-ка сюда. Ага, вот след машины. Крышки колес старые, хитры же черти, к утру и остатки следа размоет.

Сторожа они нашли крепко спящим в своей будочке.

— Да он же пьяный! — воскликнул Леня, уловив характерный запах водки. — Никита Александрович, ну-ка, вставай!

Выяснилось, что перед тем, как стемнело, двое пьяных устроились недалеко от ворот на траве, чтобы распить литр водки. Один из них пришел за стаканом к Никите Александровичу.

— Ну и меня, старика, пригласил, мол, в такую погоду это очень пользительно. Я подумал, прикинул, да и согрешил, старый дурень. Их еще сюда пригласил. А вот как уснул, ей-богу не помню. Вроде все в тумане стало. Что же они увезли-то? — забеспокоился он, приподнимаясь. — Пойдемте-ка, посмотрим вместе.

Неизвестные выкрали много листов высококачественного шифера. Вероятно, здесь была не одна машина.

— Пойдем, Леня, надо в милицию заявить, — двинулся к выходу Виктор, но тут же остановился: — Кстати, Никита Александрович, когда привезли этот шифер на стройку?

— Да денька три-четыре, пожалуй.

«Да, конечно, кто-то из своих принимал участие в краже: оперативно действовали, — подумал Виктор. — Но кто?»

— Да, Никита Александрович, неприятности у вас будут завтра большие… Что ж, Леня, пойдем в отделение милиции.

Молча двинулись по шоссе к трамвайной остановке, думая о происшествии. А дождь становился все сильней, по лицу хлестко ударяли холодные водяные капли. Недалеко от женского общежития, едва вошли в лес, сверху ударил сплошной поток крупных дождевых струй.

— Бежим к общежитию! — крикнул Виктор.

Когда бежали, Виктор заметил в окне комендантской комнаты свет.

— Идем к Илье Антоновичу, обогреемся, — сказал он Лене. — Все равно спешить теперь некуда, в такой ливень любые следы в две минуты замоет.

Дверь в комнату коменданта оказалась незамкнутой. Илью Антоновича они застали врасплох: сидя на корточках возле таза, он мыл сапог. Другой сапог, облепленный грязью, измазанный в белой глине, стоял у порога.

Илья Антонович быстро вскочил, уронив сапог в таз, но, узнав Виктора и Леню, облегченно рассмеялся.

— Фу ты… А я думал… кто другой…

— Дождь захватил, вот в гости и зашли, — сказал Виктор, а, поглядев на грязный комендантский сапог, с улыбкой добавил: — Вы где-то тоже бродили по грязи, видно?

— Да так… с огорода картошку кто-то у меня роет, вот и попроведал, — равнодушно пояснил Илья Антонович, снова принимаясь за сапог. И тут же спохватился: — Что ж это я, проходите, проходите… Может, Ленке сказать, чтобы чайку согрела, аль чего покрепче? Мы это мигом, у нас задержки не будет…

— Нет, нет, мы на минутку, Илья Антонович, — запротестовал Виктор, — мимоходом, как говорится.

— Уж не зазноба ли где поблизости завелась? — лукаво прищурился Илья Антонович. — Так в таком-то виде.

Но Виктор перебил его:

— В милицию мы идем, кража на стройке. Шифер увезли.

— В милицию?! — застыл Илья Антонович и сразу напряженно-жестким стал его взгляд, — И… поймали их? Кто же это?

— Нет еще, дождь следы замыл. Ну, да там разберутся, не такие дела раскрывали.

А Леня почему-то не отводил хмурый взгляд с вымазанного в белой глине комендантского сапога.

— Так, так… — проговорил Илья Антонович, а перехватив Ленин взгляд, снова ожил: — Ну, обогревайтесь, а я… Жалко Ленку будить, сам решил помыть сапожишки-то, утром присохнет грязь, — и, оставив первый сапог недомытым, сунул в таз второй, торопливо оскабливая беловато-желтые пятна глины.

— Пойдемте, Виктор Тарасович, — тронул за рукав Леня. — Нам надо спешить.

— Куда же вы? — привстал Илья Антонович. — Я сейчас кончу, и мы чайком побалуемся. А то ведь дождь-то осенний, холоднющий, всякая хворь может пристать.

— Нет, нам и действительно пора. Может, успеют на дороге где-нибудь этих ворюг перехватить, — сказал Виктор, а открыв дверь, обернулся: — Спокойной ночи!

И вдруг его поразил взгляд Ильи Антоновича — злобный, колючий, ненавидящий. Он быстро захлопнул дверь и зашагал к Лене, ожидающему его у входа. Тот пристально посмотрел на Виктора.

— Вы ничего не заметили?

— Нет. А что?

— Комендантский огород вот он, рядом, там белой глины нет. А на сапогах Ильи Антоновича… Эх, не нравится мне этот старик, давно не нравится. Не он ли был сегодня на стройке?

Виктору вспомнился взгляд Ильи Антоновича — злобный, цепкий.

* * *

Потух свет в комнате коменданта. Но Илья Антонович и не думал спать. Вот он, осторожно ступая, появился в коридоре, прошел к выходу и, сойдя с крыльца, стал в тени, прислушиваясь, зорко поглядывая на дорожку, ведущую от трамвайной остановки, где отделение милиции. Туда ушли они, и кто знает, о чем идет сейчас там разговор.

«М-да, пронадеялся на этого слюнтяя Киселева, думал, что стоит лишь подтолкнуть его и — дело будет сделано, а теперь вот»…

Илья Антонович хмуро покусывает губы. Не случайно о грязных сапогах, знать-то, заговорил этот воспитатель, да и Ленька Жучков глаз с них не спускал. Догадываются? Или выследили, когда шел обратно? Все может быть. Остается одно: ждать, хоть до рассвета. Придут — значит, бежать отсюда, а не придут…

Да, этот Лобунько не должен долго работать здесь, да и вообще… Эх, дрянцо оказался Петька, только водку жрать. Ну, ничего, припру я тебя к стенке, будешь делать то, что заставлю, будешь, милый. Пусть только утрясется эта история с шифером. А с сыном Тараса я… сам встречусь. Сам, иначе плохо дело будет. Хорошо бы сегодня, под дождичек — но…»

Илья Антонович прощупывает глазами, насколько может, каждое темное пятно по дорожке: не идет ли кто?

Барабанит по крыше дождь, шумно катится по сточным трубам вода. Темны окна уснувшего общежития.

А Илья Антонович ждет…

 

18

Пробужденье наступило внезапно. Михаил Чередник открыл глаза, неподвижно прислушался, соображая, где он. В темноте не было видно стен и потолка, но по дыханию множества человек Михаил понял: он в общежитии. А память была уже в мучительном напряжении: что они вчера с Киселевым делали, где были, с кем встречались. И основное, тревожащее сильнее всего — не нашумели ли они где, все ли было хорошо?

Но то, что делали вчера, трудно припомнить, и досадливое чувство все сильнее начинает мучить Михаила. На кой черт надо было опять так напиваться? Ведь тысячу раз давал себе слово не напиваться до бесчувствия, а вот опять…

Тяжело, беспокойно заворочался Михаил в кровати. Рука потянулась к тумбочке за папиросами, но брюк на месте не оказалось. Где же они? М-да, вот это здорово, он, оказывается, и спит-то нераздетый. Утром каждый, кто посмелей, с ухмылочкой будет посматривать: здорово, де, вчера ты набрался, даже раздеться сил не хватило. А Груздев, конечно, при всех прочитает нотацию, да еще с усмешкой будет покрикивать:

— А ты не отворачивайся, все же видят, что ты опух… Или стыд появился у трезвого-то?

Стыд? Да, когда Михаил впервые напился и нашумел в общежитии, он назавтра и многие следующие дни притих, совестливо сторонился товарищей.

Вероятно, долго бы угнетало его такое состояние, если бы не подружился он с бесшабашным, резковатым Петром Киселевым.

— Ну, выпьем, что-ли? — сказал Петро как-то раз в субботу.

— Не хочется, Петро, — нахмурился Михаил, уже зная, что после этого опять на совести будет неспокойно. Но Киселев был настойчив, и Михаил уступил, правда, он пытался пить немного.

В воскресенье друзья снова выпили, и, странное дело, в понедельник Михаил уже не так болезненно переносил насмешливые взгляды ребят. Потом они все чаще выпивали с Петром, и отношение Михаила к ребятам, к Груздеву, знавшему о пьянках, изменилось, их мнение уже все меньше стало занимать его: «Подумаешь, — успокаивал он себя, — каждый занимается чем ему угодно. И никому до этого никакого дела нет».

А на стройке за ним и Петром Киселевым все больше укреплялась слава пьяниц и дебоширов, и теперь Михаил зачастую пил, злобно усмехаясь: «Уж коль есть мнение, что я пьяница — почему не пить?»

И все-таки в тайниках его души жило горькое недовольство собой, страх перед будущим; и он делался мрачным, злым, посылал к черту Петра, если тот приставал с разговорами о выпивке, но, помучавшись с неделю и видя, что для других он все тот же пьяница Михаил Чередник, снова напивался до бессознания.

Так вот и вчера. Нет, вчера было, пожалуй, не совсем так. Не хотелось Михаилу выпивать, но Киселев ловко поддел его, напомнив об ударе воспитателя тогда, на озере.

Михаил приподнялся, нашел папиросы, закурил. Но внезапное раздражение не проходило. На кого же была злость? На Петра? А что ж на него злиться, своя голова на плечах.

Серые безрадостные мысли не дают покоя Череднику.

«Ну его к черту, думать об этом, — решает, наконец, устало Михаил. — Завтра все прояснится. Завтра, завтра». А сам уже знает, что завтрашний день сулит ему, пожалуй, только одни неприятности. Что ж, надо быть готовым к ним, не обращать на них особенного внимания. Да, да, и воспитатель… Что он скажет Михаилу завтра? Конечно, постарается посмотреть презрительно, дескать, а я-то о вас лучше думал, и все прочее в этом же духе».

Решив так, Михаил почувствовал облегченье: все пойдет по давно известному пути, а это не так уж страшно.

Он встал, закурил новую папиросу и вышел в коридор. Свежий сырой воздух из приоткрытой двери приятно опахнул его, Михаил вышел на крыльцо, а вскоре, продрогнув, вернулся в комнату освеженный, лег на койку, и, стараясь ни о чем не думать, незаметно уснул.

 

19

Илья Антонович вздрогнул. Ему показалось, что где-то в общежитии стукнула дверь. Да, да, по коридору к выходу кто-то тихо подходит. Скрипнула дверь, кто-то остановился на крыльце.

«Надька Шеховцова, — облегченно вздохнул Илья Антонович, выглянув в коридор. — Бессонницей, видно, страдает… Годы, конечно, такие подошли, любовь, вздохи, улыбочки».

Со стороны старой котельной что в десяти-пятнадцати шагах от общежития послышался, приглушенный смех, тихие голоса. И вот уже шаги приближаются. Илья Антонович пристально смотрит в окно, но узнает идущих тогда, когда они подходят к освещенному крыльцу и заговаривают с Надей.

«Ленка?! Моя Ленка с этим… Володькой Гореловым! — изумляется Илья Антонович. — А я-то думал, что она спит. Ах, шельма! Ну, я тебе задам сейчас. Узнаешь, как по ночам таскаться».

И уже не в силах сдержать раздражения, вышел на крыльцо.

— Ленка! Марш домой, — крикнул он и язвительно бросил Горелову: — А тебе, кавалер, еще штаны не на что покупать, вот и сидел бы дома.

Лена с детства приучена беспрекословно подчиняться отцу, но сейчас, когда еще так свежи нежные слова Володи, грубый окрик отца резанул ее, вызвал острое чувство неприязни. Она мельком глянула на Илью Антоновича, но упрямо осталась стоять на месте. В голове вертелось настойчивое, злое: «Не пойду! Сейчас — не пойду! Пусть хоть что, а — не пойду».

— Илья Антонович, — вступилась Надя. — Можно ведь им еще немного постоять, в этом плохого ничего нет.

Но тот прервал ее:

— По котельным таскаться — ничего нет плохого? Ты бы помолчала, комсомольский секретарь. Вот натаскаешь своих ребят, тогда и командуй, — и повернулся к дочери: — Ну, пойдешь? А то закрою дверь и — хоть на улице ночуй.

Лена опустила голову, по щекам ее текли слезы. Ох, как ей было стыдно сейчас перед Володей за отца… И это — после тех взволнованных, горячих слов, что говорила она Володе и он ей.

Она вдруг сорвалась с места и бросилась по коридору к своей комнате.

— Ну вот, так-то лучше, — усмехнулся Илья Антонович, тоже шагнув в коридор.

Несколько минут Надя и Володя стояли молча. Наконец Володя тихо спросил:

— А где же Леня Жучков? — спросил потому, что они пришли сюда вечером вдвоем с Леней. Ну, а к кому шел Леня, это Володя прекрасно знал.

— Ушел… Давно уже… — также тихо ответила Надя.

«Да, я поняла, зачем приходил Леня, но, что поделаешь, сердцу не прикажешь… И не обижайся, Леня, что так холодно встретила тебя, иначе — не могла… Ты догадался почему и даже спросил, что думаю о том, другом, любит ли он меня. И тут я обманула тебя, ответив, что возможно и — да, а зачем я это сделала — и сама не знаю. Вероятно, потому, что мне очень хочется, чтобы он любил меня…»

— Что же он так рано ушел? — допытывался Володя Горелов.

— Не знаю. Так надо было, наверное.

«Эх, Володя, Володя, бесполезна твоя простодушная хитрость. Если Леня найдет в себе мужество, он сам расскажет обо всем, а я… Зачем мне все это?»

— Ну, я пошел, — шагнул в темноту Володя. — А то как бы дождь снова не разошелся. До свидания.

— До свидания, Володя.

И вот Надя одна со своими думами. Шелестит листва, темной громадой стоит хмурый осенний лес, а за ним, где-то далеко в центре города, около театров, сейчас еще оживленно, люди заходят в трамваи, в троллейбусы, и где-то там едет сейчас, наверное, Виктор. Едет и даже не подозревает, что здесь вот, на самой окраине этого большого города, думает о нем Надя…

 

20

Рассказав дежурному о краже шифера на стройке, Виктор и Леня задержались в отделении милиции: дружинники привели пьяного подростка в костюме, густо вывоженном в грязи. На щеках паренька алели ссадины, разбитые губы припухли.

— Устроил драку возле кинотеатра, — доложил один из дружинников. — По-хорошему уговаривали ребята его: иди домой, проспись, завтра стыдно будет не только на улицу, а и родителям-то показаться, так нет — ругается, машет руками и больше ничего.

Паренек плюхнулся на скамью.

Дежурный невесело усмехнулся.

— Ладно, оставьте. Знаю я его: беспризорщина, отец лет шесть назад бросил мать, а она вместо ума-то за водку схватилась. Двое у нее ребят, совсем отбились от рук, пьют не хуже матери.

— А где же отец-то? — не выдержал Виктор.

— Где же ему быть, здесь. Женился, новым семейством обзавелся, аккуратненький, чистенький ходит, в нашем доме живет, а они вот, — кивнул он на паренька, — до хорошей жизни не дойдут, если никто не вмешается.

— Но… разве никому до этого дела нет? — недоуменно спросил Виктор; офицер, задержав на нем внимательный взгляд, вздохнул:

— Есть-то есть, общественность за это сейчас крепко взялась, да… Только семейное-то воспитание никак этим не заменишь да и не все сразу делается.

Уже в трамвае, распрощавшись с Леней, снова вспомнил Виктор того паренька с распухшими губами. И почему-то рядом с ним вырос образ Валерки.

Вспомнилось, как пасмурна была сегодня все утро Валя, равнодушна, безразлична даже к ребенку, стараясь быть побольше в одиночестве. Нет, нельзя оставлять в таком положении человека одного, нужно мягко, но настойчиво переключить ее внимание.

Но… С чего же начинать, как ее отвлечь, как войти в ее мир?

Мысли об этом долго занимали Виктора. На следующий день, возвращаясь домой рано, Виктор на остановке вышел из трамвая.

Перед закрытием в универмаге покупателей не было, и молоденькая продавщица отдела детских игрушек с любопытством посмотрела на невысокого, плотного юношу в полосатой вискозной рубашке, слегка помятой после дождя.

— Что-нибудь из игрушек, — попросил он.

— А все-таки? — улыбнулась девушка и кивнула на полки: — Вот товар, выбирайте. Вам сыну или дочери?

— Сыну, — слегка смутился Виктор. — Два года ему.

Он и не представлял, какое это удовольствие — выбирать игрушки ребенку, заранее представляя, как обрадуется тот прыгающему лягушонку или цветастому, улыбающемуся клоуну, как деловито посадит на заводную машину курносого медвежонка, резинового слоника, а может быть, и забавного Ваньку-встаньку, который никак не хочет лечь на бок.

Попросив тщательно завернуть игрушки. Виктор заторопился на автобус.

Валерик, конечно, уже спал. Безмолвно лежала и Валя. Осторожно сложив игрушки в углу, Виктор написал на свертке: «Это — Валерику», ведь он и завтра не увидит ни ребенка, ни Валю, надо быть на стройке с самого раннего утра.

Уснул он с теплым чувством, зная, что подарок, вероятно, понравится Валерику и Вале.

 

21

Кража шифера, наверное, занимала бы долго в этот день мысли Виктора, будь Лобунько посвободнее, но едва он приехал на стройку, как оказался втянутым в решение многих строительных вопросов. Рая Краснопольская, увидев его из окна второго этажа, подбежала к Виктору и с обидой пожаловалась на этих «лежебок», которые кладут в раствор много песку и от этого штукатурка «плохо вяжется».

— Вчерашняя, вон, уже потрескалась, — шумела девушка, указывая рукой на второй этаж. — А им хоть кол на голове теши — никакого внимания.

Пришлось пойти на растворный узел. Оказывается, Кучерский велел класть в раствор побольше песку и глины. С Кучерским встречаться не хотелось, Виктор решил рассказать обо всем начальнику строительства, взяв предварительно с «лежебок» слово, что они будут засыпать положенную норму извести.

— Еще кто пожалуется — проверю, и — к Дудке… — уверил он «лежебок». — Он найдет, что сказать вам.

Хотя «лежебоки» и поругивались, но упоминание о начальнике строительства на них подействовало.

— Черт с ним, пусть Кучерский сам досыпает песок, — ворчал пожилой мужчина с острым рябым лицом, добавляя в мешалку порцию извести. — Давай, ребята, по инструкции.

Тут подошел незнакомый Виктору паренек в форме ФЗО и, краснея, рассказал, что он уже с неделю утрами сидит без работы.

— В общежитии живете? — поинтересовался Виктор.

Вихрецов смущенно отвел глаза.

— Сейчас нет. Я перед вашим приходом перебрался в Михеевку…

— На квартиру?

— Нет… женился, — все больше смущаясь, признался паренек. — А до этого полтора года в общежитии был… Плотником я работаю.

Пришлось и о нем поговорить с десятником Вальковым, причем Виктор в разговоре с ним делал особенный упор на «семейную» струнку.

— Парень-молодожен, ему сейчас хозяйством обзаводиться надо, деньги нужны, а вы ему — колышки размечать даете, да и то — с обеда. Стыдно ему будет перед молодой женой, если меньше ее в получку принесет, так ведь?

Неторопливый, медлительный Вальков, почесывая нос, благодушно согласился:

— Знать-то, надо ему хорошую работенку подыскать, пусть перед бабой-то не унизится. Все женаты, все знаем, как потрафлять жинкам надо с молодости-то. А вы, знать-то, воспитатель ихний будете? Ну, будем знакомы, — Вальков лодочкой подал крупную, мясистую ладонь. — Люблю таких людей, которые умственным трудом занимаются. А мне вот сызмальства… Может, закурите? Ну, если особо не налегаете на табачок, так это тоже… с умственной стороны… Да, умственный человек, он все, так сказать, знает. А я вот прошел три, так сказать, класса, а больше — способностев не хватило, так сказать… Мне мамаша…

Деваться некуда, пришлось Виктору выслушать историю ученья Валькова, которую тот, памятуя, что перед ним «умственный человек», старался пересыпать выражениями позаковыристей, вроде — «ученые лаврияды», «подобаемое мучегонительство», «злонамеренное событие»…

Одним словом, расстались они хорошими товарищами, и Вальков заверил, что этот Вихрецов в следующую получку «войдет в дом к жене с радостью, оттого, что в кармане что-то есть».

Виктор был доволен достигнутым и, увидев Вихрецова, издали наблюдающего за беседующими, подозвал его к себе.

— Обещал Вальков хорошей работой обеспечить, смотри, не подведи.

— Спасибо. А кого же он на колышки пошлет? — в раздумье произнес Вихрецов. — Там ведь просто труба — не заработки. Ну что ж, ладно, пойду.

И пошел к Валькову.

А Виктору вдруг стало не по себе. Как это он, воспитатель, не подумал, что поступил неверно? Ведь прав Вихрецов: кого-то же на эти самые «колышки» пошлет Вальков завтра. И положение, в сущности, не изменится.

Виктор направился к Валькову, который что-то рассказывал Вихрецову.

— А что это за «колышки», товарищ Вальков? — спросил он, подходя.

Тот настороженно обернулся, но узнав Виктора, приветливо кивнул головой:

— А-а, это вы. Сейчас, сейчас все будет сделано. Я вот объясню Вихрецову завтрашнюю работу. Уж на этом-то он заработает. И себе, и теще хватит…

— Но все-таки: что это за «колышки»? — переспросил Виктор.

— А это… Ну, как сказать… — недоумевающе глянул на него Вальков. — Это стесывать колышки, значит… Очень, к примеру сказать, невыгодная работа. Да вы не беспокойтесь, я переведу Вихрецова.

— Как же ее, эту работу, сделать выгодной? — допытывался Виктор.

— Слышал я, — неуверенно ответил Вальков, — в соседнем строительно-монтажном управлении ребята какое-то приспособление, так сказать, придумали.

— А что, Вихрецов… Как тебя звать-то? Василий? Ну так вот, Василий, как бы ты посмотрел, если тебя на денек к соседям откомандировать, приглядеться, а?

Вихрецов нерешительно посмотрел на Валькова:

— Что ж, я не против. Только как же — в рабочее время? Мне же деньги не заплатят.

— Я договорюсь с начальством, — уверенно заявил Виктор, подумав, что Дудка, вероятно, одобрит эту идею.

Но поговорить с начальством Виктору пришлось лишь после обеда: на стройку неожиданно приехал секретарь райкома комсомола Довженко. Виктор в это время разговаривал с бригадиром каменщиков Шпортько и Леней Жучковым о комплексных бригадах. Леня слушал его с явной неохотой.

— Пустое это дело, — махнул он рукой. — Ничего у нас не выйдет.

— Как это не выйдет? — удивился Роман Шпортько. — Не понимаю я тебя, Леня.

— А что говорить-то, Роман Михайлович? — горячо, с обидой, сказал Леня. — Разве у нас пробьешь стену? Будет так же, как с коммунистическими бригадами: опозорились и все. Читал я об этих бригадах, да и газета есть у меня…

— И это говорит комсомольский вожак! — нахмурился Шпортько. — Ишь ты, в каком он, видите ли, бюрократическом окружении живет, что все его старания забивают, ходу ему не дают. А ты, если тысячу раз не удавалось дело, а ты уверен, что оно — стоящее, так в тысячу первый раз дерись за него, дерись и увидишь, что своего добьешься. Да с коллективом, с товарищами все обсуди. Ты с людьми-то, к слову сказать, говорил об этих комплексных бригадах, а?

Леня покраснел и молча отвел глаза.

— Ну, вот видишь? А я ведь тоже, признаться, плохо знаю, что это за комплексные бригады, объясни-ка, может, и вправду они нам подойдут.

Леня, сначала неохотно, потом все больше увлекаясь, начал рассказывать о комплексных бригадах, потом вытащил из кармана спецовки даже газету:

— Вот, если что я не так сказал, — и на внимательный взгляд Шпортько простодушно сознался: — Хотел парторгу или Дудке показать.

— Эх, Леня, Леня… Рано ты свой коллектив-то начал обходить… А ты бы перед тем, как идти, скажем, к Дудке, по-комсомольски, душа в душу поговорил с ребятами, растолковал им это дело, да так, чтоб живинку в душе задеть — думаешь, хуже так-то было бы, а?

— Да что вы, Роман Михайлович, на меня так…

Леня отвернулся и вдруг воскликнул:

— Смотрите-ка! Довженко!

Действительно, по двору стройки шел, присматриваясь к группам работающих, секретарь райкома комсомола Довженко. Вот он подошел к Вихрецову, что-то спросил у него, тот указал рукой на подъезд, куда совсем недавно прошли Виктор с Леней.

— Вас, видно, нужно ему, — предположил Шпортько, обращаясь к Виктору. — А может, и тебя, Леня. Давайте-ка, встречайте начальство, а я тем временем газетку почитаю, да и за дело.

Но Леня сослался на срочную работу и ушел. Виктор спустился вниз. Довженко он нашел еще в вестибюле. Тот разговаривал с Чередником, не перестававшим прибивать плинтуса. Увидев Виктора, Чередник густо покраснел и наклонил голову, делая вид, что примеряет планку.

— Ага! — блеснул глазами Довженко, пожимая Виктору руку. — На ловца, как говорится, и зверь бежит. Ты-то мне, Лобунько, и нужен. Не забыл наш разговор о вечере отдыха?

— Нет, конечно, — улыбнулся Виктор, радуясь встрече с Довженко. Дня три назад они долго говорили в райкоме комсомола о культурно-массовой работе в общежитиях. Тогда-то и договорились, что комсомольцы стройки примут участие в вечере молодежи механического завода.

— Ну так вот, в райкоме решили отдать поселок Михеевку вам и механическому заводу. Комсоргом у них Вася Скосырев, не знаешь? Вам надо познакомиться. Я с ним уже говорил утром по телефону, он согласен. Одним словом — действуйте в поселке совместно и чем быстрее — тем лучше. А на стройке как дела?

— Не блестящие, — отвел взгляд Виктор, словно это была его личная вина перед Довженко.

— Знаю, — сказал Довженко и вдруг вспомнил: — Да, вот что! Я нигде не заметил у вас ни Доски показателей соревнования, ни молний или «Боевых листков». Неужели не о чем рассказывать? Есть, конечно. Почему же никто этим не займется?

— Да все как-то… — покраснел Виктор. — С общежитиями пока занят сильно. Там есть газеты, — и подумав, что Довженко поймет это, как желание выгородиться, торопливо добавил: — В ближайшие дни займемся. Надо с парторгом и Рождественковым поговорить.

— Поговори, поговори, пожалуйста, — согласился Довженко и неожиданно добавил: — Знаешь, что я подумал? Если бы ты сказал, что на стройке дела идут неплохо, я бы тебя сразу уличил. Знаешь как? Не угадаешь!

— Из разговора с рабочими? — неуверенно сказал Виктор.

— Э-э, нет! — отмахнулся Довженко, — гораздо проще… По внешнему облику стройки! Понял?

— Не совсем…

— Чутье, Лобунько, такое выработалось. Я ведь часто на стройках бываю — и на хороших, и на плохих. Вот и заметил, что даже внешне плохая стройка от хорошей отличается. С трудом, например, разыщешь «Доску показателей», не говоря уже, скажем, о лозунгах и плакатах. Кстати, у вас ведь и художник неплохой есть. Этот, как его, — он повернулся к Череднику, возившемуся над подгонкой плинтуса. — Чередник, как фамилия твоего друга, ну того, который стенгазету оформлял?

— Киселев, — буркнул Михаил, не отрываясь от работы.

— Да, да, Киселев. Вот его и привлечь выпускать «Молнии». Он где работает сейчас?

— Он… сегодня не на работе, — тихо сказал Чередник, кинув быстрый взгляд на Виктора.

— В отпуск, что ли, пошел? Ну тогда…

— Пьянствовал он вчера, — зло сказал Виктор. — И вообще… Комсомольского билета лишится, наверное. Прогульщик, лодырь, пьяница….

Довженко нахмурился:

— Хм… А парень, как я знаю, способный, — и помолчав, тихо добавил: — Из комсомола не торопитесь гнать, лучше помогите человеку на ноги стать, больше вашей заслуги будет. Не в этом задача, Лобунько, чтобы отмахнуться от лодыря, пьяницы, вора — дескать, с тобой коммунизм не построишь, а в том, чтобы воспитать из них строителей общества будущего. Отмахиваемся же мы от них зачастую знаешь почему? Да потому, что не всегда знаем, как вызвать и укрепить в нем те новые черты характера, без которых человек будущего просто немыслим. Воспитывать нового человека — это не педагогическая работа в пансионе благородных девиц… Это творчество, творчество высшего порядка, вбирающее в себя постоянно новейшие достижения психологии. — Довженко умолк, вприщур поглядывая на Виктора, и тут же добавил:

— Сумеешь сделать так, что душа каждого из них будет для тебя ясна как на ладони — считай, что первую половину своей воспитательной задачи выполнил. А вот когда почувствуешь, что ты сознательно, изо дня в день, сможешь направлять каждого из этих вот людей туда, куда захочешь — тогда я первый признаю, что ты стал настоящим воспитателем. Ну, ладно, — Довженко взглянул на часы: — Я ведь попутно к вам, в институте меня ждут. Хотел тебе вот о чем напомнить… Ты читал во вчерашней газете о комсомольских постах на некоторых стройках? Мы через недельку собираем специальное совещание в райкоме. А сейчас вам вот что надо сделать, как мне кажется… Создайте своего рода штаб, куда бы стекались к концу каждого дня все сведения о тех, кто тормозит работу. А на следующее утро во время наряда на работу — кратенькая информация дежурного штаба.

Разговаривая, они медленно двинулись по территории стройки, Довженко то и дело кивал на приветствия ребят, иногда останавливался с кем-нибудь, и Виктор невольно подумал, что у секретаря райкома очень много знакомых на стройке.

— Ну, желаю успеха! — прощаясь, оказал Довженко.

«Успеха, успеха», — мысленно повторил Виктор, глядя, как секретарь райкома крупно, размашисто шагает к воротам стройки, и вспомнил Михаила Чередника. На душе стало невесело: только хотел доверить человеку интересное дело, а он напился пьяным.

«И все-таки еще попробую! — с какой-то упрямой настойчивостью решил Виктор: — Уж если начал — доведу до какого-то конца: или втяну Чередника в нормальную жизнь стройки, или… Что ж, и на это надо решиться».

Михаил привычными движениями прибивал плинтуса к полу.

«Ну, теперь будет, — зло усмехнулся Чередник. — Этот Лобунько постарается наделать шуму. Не сдобровать нам с Петькой. А-а, черт с ним. Были бы руки — работа везде найдется… Вот только билет бы комсомольский не отобрали».

— Михаил!

Чередник обернулся, да так и застыл, напряженно глядя на Виктора. Он почему-то никак не ожидал увидеть Лобунько именно сейчас, когда думал о нем. Но тут же взял себя в руки, мгновенно подумав: «Ну вот, начинается…»

— Видишь ли, вечером поговорить нам не удастся, — спокойно, почти равнодушно сказал Виктор, и этот тон удивил Чередника, ждавшего презрительных, полных негодования фраз. — Давай будем говорить коротко… Есть у тебя желание быть библиотекарем в мужском общежитии?

— Библиотекарем?!

Всего ожидал Михаил, но к этому он не был готов. Он растерянно смотрел на Виктора.

— Ну да, — подтвердил Виктор, уловив замешательство во взгляде Чередника. — Коменданту трудновато, работы у него и без этого хватает, да и к тому же заведовать библиотекой нужно человеку, любящему книги, а Груздев — ты сам это знаешь — не очень-то жалует их. Подумай, и если согласен, принимай библиотеку. Ну, а если не хочешь — неволить не буду. Хорошенько подумай, позднее скажешь мне, ладно? А вечером или завтра днем мы с тобой обсудим, с чего начать.

— Там… видно будет, — только и нашелся ответить Чередник, но его хмурый вид не обманул Виктора. Лобунько понял, что его предложение чем-то задело Чередника.

«Будешь, будешь работать, — радостно дрогнуло сердце Виктора, но он тут же упрекнул себя: — Рано, рано радоваться. Это лишь начало, что дальше будет — вот о чем надо подумать».

Виктор поднялся на второй этаж, чтобы поговорить с Леней Жучковым и Надей о сегодняшнем вечере. А Михаил Чередник долго еще обеспокоенно размышлял о том, что ему сказал Виктор, но все больше приходил к мысли, что в этом предложении вовсе нет никакого подвоха со стороны воспитателя, как подумалось сначала. Но… значит, простил Лобунько вчерашнюю пьянку?

Михаил усмехнулся. Нет, не таков Лобунько, чтобы пойти на это. В чем же тогда дело?

Впрочем, теперь, когда стало ясно, что воспитатель ничего плохого не замышляет, уже не очень-то и хотелось доискиваться причины. Михаил стал думать о той интересной работе, что предложил ему Лобунько.

Вернувшись в общежитие после работы, увидел, что Петро Киселев, помятый, припухший, все еще валялся на койке. Но Михаил ничего не рассказал своему товарищу о разговоре с воспитателем, заранее представляя кислую гримасу на лице Петра.

— Башка трещит, Мишка, — пожаловался тот. — И денег — фью!.. Опохмелиться бы…

Михаил после раздумья молча протянул Петру двадцатипятирублевую бумажку.

— О, вот это здорово! — глаза Киселева заблестели. Он вскочил с койки и, торопливо одеваясь, бросил Михаилу: — Ты живей умывайся, да и пойдем.

— Не пойду я, — поморщился Михаил. — Некогда… Да и не хочу…

— Брось, Мишка, — махнул рукой Петро. — От водки еще никто не отказывался.

— Нет, нет, не пойду, — перебил Чередник. — А ты иди…

Да, ему не хотелось, чтобы Петро был в общежитии сейчас, когда вот-вот зайдет воспитатель и заговорит с ним, Чередником, о библиотеке. Потому и отдал последние деньги, не оставив себе ни копейки, хотя получка — только послезавтра.

«Как-нибудь обойдусь», — решил он, когда Петро скрылся за дверью, и облегченно вздохнул, подумав, что ему и действительно не хочется идти сегодня с Киселевым выпивать.

 

22

Первым увидел игрушки Валерик. Он радостно вскрикнул, сполз с койки, бросился к ним. Малыш уже так наскучался без своих мишек, машин, кубиков, оставшихся там, в родном городе, что не обращал сейчас на мать никакого внимания.

А она привстала на постели, удивленно глядя в угол, и сразу поняла: игрушки привез Виктор. Да, да, он вернулся поздно ночью, а сейчас, наверное, уехал снова, но и занятый своей работой, отнимающей у него так много времени, он не забыл о Валерике… Теплое чувство благодарности охватило Валю; постепенно вырастало какое-то странное ощущение: будто Виктор здесь, в доме; казалось, он сейчас войдет из соседней комнаты и добродушно улыбнется ей, кивнет на Валерика и тепло скажет: «Видишь, как он рад? Это я о нем позаботился, не только ради тебя, но и ради самого малышки… Ты ведь словно забыла о нем, Валерке, тебе важнее кажется сейчас собственное горе…»

Это так явственно пронеслось в голове Вали, что она испуганно оглянулась и вскочила с постели, торопливо одевая платье. Затем Валя присела на пол, устланный домоткаными разноцветными половиками, и, рассматривая игрушки, начала забавлять ими Валерика.

— Мое! — сердито крикнул малыш, когда она шутя забрала у него коричневоглазого мишку.

— Нет, наше! — засмеялась Валя, и ей было приятно это «наше». Это значит, и Валерика, и Вали, и Виктора…

Нет, она еще ничего не решила для себя, и сейчас, возясь безмятежно с сыном, ей и не хотелось ни о чем думать, что-то решать. Хотелось вот так бездумно отсечь все заботы, пусть все идет так, как сейчас, разве это плохо?

— Ага, проснулась? — вошла в комнату бабушка. — О-о, что нашему Лерочке купили! Смотри-ка, и Ванька-встанька есть?

— Вот! — подал ей Валерик слоника.

— Ага, ага… — закивала бабушка. — Теперь Валерик пойдет кушать? А то слоник убежит обратно в магазин и мишку увезет на машине…

Обычно Валерка ел неохотно. Сейчас он торопливо сложил игрушки в угол, встал и потянул мать умываться.

После завтрака, пока сын возился с игрушками, Валя вымыла посуду, прибрала в комнатах, но ей сегодня так удивительно хотелось что-то делать, быть в движении, что она долго спрашивала бабушку:

— Ну что еще есть? Шить? Ой, не люблю сидеть… Что-то бы такое… А вода есть?

— Тяжело ведь, доченька, ведра-то у нас, как бадьи, двенадцать, чать, литров входит. Ольга-то привышная, вечером натаскает.

— Нет, нет… Я пойду, вы за Валеркой приглядите…

День был свежим или так показалось ей, не выходившей сутки из дому. Земля подстыла и мягко позвякивала под ногами. Недавний ветер нанес из рощи, замыкавшей улицу, сухих опавших листьев, они зашуршали, когда Валя переходила через канаву. Стылый воздух приятно холодил щеки и губы, и хотелось дышать и дышать…

Водоразборная колонка была в самом конце улицы, и пока Валя три раза принесла воды, в теле с непривычки растеклась усталая истома. Но в разгоряченной крови бродило ощущенье свежей силы, и Валя совсем по-новому, с веселым блеском в глазах, смотрела теперь и на бабушку и на Валерку, радуясь тому, что они с нею рядом, что с ними так спокойно и легко.

Перед вечером она вышла с Валеркой погулять. Большинство встречных мужчин и женщин, как заметила Валя, шли к автобусной остановке. По отрывкам разговоров нетрудно было понять, что это уезжали на смену заводские рабочие.

«Надо и мне устраиваться на работу! Что и как будет дальше — неизвестно, но это-то нужно решить в первую очередь… Вот только — куда?» — подумала Валя и решила посоветоваться с Виктором.

Он приехал сегодня намного раньше обычного.

— И так десять часов работал, устал, — с улыбкой пояснил он бабушке, которая еще не ждала его и лишь начала готовить ужин. — Труд-то у нас, воспитателей, ненормированный, можно и до двенадцати часов выгонять, если туго придется.

— Не выдумывай, — качнула головой бабушка, хлопоча у плиты. И так весь украинский-то жирок сошел. Совсем заморышем стал.

— Ну, уж на заморыша-то я, пожалуй, не похож, — засмеялся Виктор, шутливо пощупывая мускулы рук, а сам нет-нет да и глянет на стоявшую с Валеркой на руках посвежевшую Валю.

После ужина, вернувшись в свою комнату, он услышал приглушенный, дрожащий голос Вали:

— Знаешь, Витя, я… мне бы поговорить, посоветоваться с тобой надо… Нет, нет, — торопливо, почти испуганно, добавила она, заметив, вероятно, набежавшую тень на его лицо: — Просто я хочу устраиваться на работу. Но куда? Ведь и о Валерике надо подумать, в детсадик с трех лет принимают, а в ясли мне не хочется.

Ну, об этом Виктор может поговорить с бабушкой. Но вот куда на работу? Ведь нет у нее никакой специальности.

— Я и думаю, — перебила Валя немного смущенно, — пойти… учеником токаря. В школе нас знакомили в общих чертах с токарным делом; пожалуй, я справлюсь. Только как на все это ты…

— Посмотрю? — догадался Виктор и засмеялся: — С самой что ни на есть положительной стороны! Честное слово, Валюша. И даже скажу, что удобнее всего тебе устраиваться на завод горного машиностроения, он самый близкий к поселку.

Этот вечер для Виктора начался очень счастливо. Уже нередки стали минуты, в которые и он и Валя, охваченные вновь проснувшейся симпатией друг к другу, говорили о чем-то пустячном, незначительном, но таком понятном и близком обоим, что сердце билось гулко и горячо, и тогда их разговор то и дело перемежался недомолвками, мгновенными жаркими взглядами.

Но это было чувство двух, о Валерке, занятом своими игрушками, они в такие моменты забывали. И неожиданно…

Да, то, что сказал Виктор, наблюдая за увлекшимся мальчуганом, было неожиданным для обоих.

— Эх, Валерка, Валерка, — сожалеюще произнес он, — почему бы тебе не родиться годика… на три-четыре позже? Уж тогда-то бы…

И словно опомнился, глянув на побледневшую Валю, бросился к ней, но она, горько усмехнувшись, отвела его руки. А он, не находя слов, стоял перед ней, растерянный, неловкий, не зная, как снять все то, что только что сказал.

— А я… — тяжело произнесла она закаменевшими губами. — Я знала, что все это… Так и будет… Но так скоро… так скоро…

И, не сдержав рыданий, уткнулась в подушку, комкая ее нервными пальцами.

— Мама! — с плачем вскочил Валерка, и она, не подымая головы, притянула к себе сына, судорожно обняла его, шепча сквозь всхлипыванья:

— Да, сынок, одни мы… Одни на всем свете, чужие для всех, сынулька мой родной. Для всех, для всех. А чем, чем мы виноваты?

Виктор, не в силах сглотнуть горьковатую спазму, сдавившую горло, почти бегом бросился на улицу. Едва холодный ветер сбил, притушил его возбуждение, в голове завихрились негодующие мысли: «Иди, иди, успокой ее, сумей успокоить! Какой же ты негодяй! Разве это выстраданные тобой слова, что ты болтаешь их? Есть ли в них хоть капля твоей истинной души? Вздор! Так докажи, докажи ей, что это — вздор! Ты обязан сделать это, понимаешь?»

Валя уже не плакала, она лежала на койке и устало смотрела в одну точку, о чем-то думая. Рядом притих малыш.

— Прости меня, Валя, — сказал Виктор. — Я никогда, никогда не думал этого о Валерике, поверь мне… Понимаешь, поверь! Те слова даже не были в моем сознании, в моих мыслях, они просто подвернулись на язык…

Она прикрыла глаза, слезы мокрыми ручейками потекли по щекам. И лишь после долгого молчанья она сдавленно прошептала:

— Ты ведь ни при чем, Виктор. Во всем виновата я, и просто лживым будет, если я прощу тебя в том, в чем твоей вины нет… Я это хорошо чувствую, но от этого ведь не легче…

Он осторожно, боясь испугать Валерку, склоняясь, прикоснулся губами к ее мокрым закрытым глазам и мучительно вздохнул, почти уронив бессильно голову к ее горячему лбу.

— Поверь, поверь, Валюша! Ведь своему сердцу не соврешь, а ты знаешь, что у меня сейчас на сердце? Ты знаешь, знаешь, Валюшка! Разве ты сомневаешься в том, что я очень и очень тебя люблю? Сомневаешься, да?

Валя покачала головой:

— Нет… Но ты еще не любишь его, Валерку… Я не в праве требовать этого, но как мне хочется, чтобы его кто-то любил больше даже, чем меня… А это, может быть, только… материнское желание…

— Я буду понимаешь, Валюша, буду его любить, но… Ты должна верить в меня… И ты увидишь, что не простая жалость будет у меня к нему, пусть это станет моей… отцовской клятвой и тебе и ему… Давай забудем о том, что было, а, Валюша?

Она слабо улыбнулась и вздохнула:

— Давай попробуем… — но ее близкие, большие глаза смотрели на него печально, и в этих глазах он читал такой укор себе, что невольно до крови закусил губу: да, в тайне души она была глубоко обижена им и долго еще придется ждать ему полного ее доверия…

Все-таки остаток вечера прошел спокойно и тихо, а перед сном Валя даже сказала ему:

— Знаешь, я уже завтра хочу поехать устраиваться на завод, ладно? Время тянуть, мне кажется, не к чему…

— Подожди-ка, — вспомнил он: — Но ведь наши ребята завтра идут на молодежный вечер в Михеевку, мне надо быть там… Что, если и ты со мной пойдешь, а?

— А Валерка? — тревожно спросила она. — Ты забываешь, что он еще не привык к бабушке… Нет уж, после на вечера будем ходить, когда… окончательно освоимся — и он, и я…

* * *

В отделе кадров завода горного машиностроения Вале повезло: оформление ее на работу прошло быстро. Правда, инспектор отдела, худосочный, впалогрудый мужчина с недовольным, сердитым лицом, хмуро проговорил:

— Где это видано, чтобы до двадцати лет человек не имел трудовой книжки? Как на дойную корову на государство насели, богатое, дескать, прокормит, а сами палец о палец не ударят, да еще и кричат: «В магазинах шляп хороших нет!»

Но Валя простила ему необоснованную воркотню за оперативность, с какой инспектор оформил ее, вплоть до назначения в цех.

— В шестой комбайновый, к начальнику цеха Давиду Григорьевичу Курневу. Иди в цех, там найдешь его, он объяснит, как дальше будешь…

Валя вышла из проходной на заводской двор. Впрочем, громадная территория, просматривавшаяся в одном направлении насквозь до второй проходной и забора, мало соответствовала скромному и привычному названию «двор». Скорее, это был своеобразный городок, основу которого составляли выстроившиеся в ряд вдоль шоссе высокие сильно остекленные по стенам и крыше, громады цеховых зданий. Всюду по территории Валя видела и меньшие помещения, предназначенные, вероятно, для вспомогательных служб.

Время было послеобеденное, по территории сновали кургузые автокары, машины-самосвалы, по узким колеям ползли на канатах небольшие вагонетки, откуда-то методично долетал гул многотонных ударов железа о железо, дребезжала дисковая пила, а когда открывались ворота какого-нибудь цеха, мимо которого проходила Валя, в уши ударял мощный рокот множества станков, скрежет металла, обрабатываемого на больших скоростях, лязг сбрасываемых деталей и десятки других непостоянных звуков, характерных в рабочее время для большого завода. В воздухе плыл ядовитый дым, вероятно, из вытяжных труб литейки. Солнце просвечивало сквозь плотные растрепанные клубы его раскаленным дожелта шаром, иногда приобретавшим свою яркую расплывчатость — когда редели ядовитые-дымовые космы, приоткрывая чистую синь, небес.

В шестом цехе малолюдно. Рабочих почти не видно из-за больших, причудливых конфигураций станков. Лишь насыщенное гуденье воздуха, прерываемое лязгом железа, ясно дает знать: рабочий день в разгаре.

Каморка начальника цеха — на той стороне от дверей, и Валя, проходя по свободному коридору между работающими станками, с любопытством приглядывалась к тем, кто орудовал возле этих сложных машин. Ее порадовало, что в цехе много девчат, она уже, откровенно говоря, соскучилась по веселому, неунывному девчачьему обществу.

Грузный, пожилой мужчина в простой спецовке, кивком ответивший Вале на приветствие, смиренно упрашивал кого-то подкинуть заготовок. Окончив разговор, вытер вспотевший лоб коричневым платком и совсем другим — уверенным, зычным голосом сказал:

— Ах, снабженцы, чертовы души… Не могу за всю жизнь научиться договариваться с ними, обязательно сорвусь на полный разворот, а они и рады: легче отказать в материалах. Вот и воспитываю в себе этакий… джентльменский подход… Ну, ну, что там у тебя, дочка? — безо всякого перехода протянул он руку к бумажке, зажатой в ее пальцах. И это обыденное, простое обращение его сразу настроило Валю на дружелюбный лад.

Курнев просмотрел ее документы и неожиданно спросил:

— Комсомолка?

— Да… Вернее, теперь уже… механически выбыла… — покраснела Валя и достала из сумочки комсомольский билет: — Вот… За год почти не платила взносы…

Полистав билет, Давид Григорьевич поморщился:

— И что за легкомысленный народ, вы, молодежь?.. Раньше, в первые-то годы нашей власти, кровью жертвовали, жизнь отдавали вот за такую книжечку, за то, чтоб зваться комсомольцем, а вы… Ну как это можно целый год не встречаться с подругами, друзьями в своей организации? Смотри, Бобылева, у нас ребятки зубастые, живо за такие дела к ответу потянут… Взгрел бы и я, да… Рита! Уфимцева! — неожиданно крикнул он, постучав в окно, выходившее в цех. — Ну-ка, зайди сюда…

В каморку влетела нахмурившаяся, сердитая девушка и сразу же заговорила:

— Ну сколько раз, Давид Григорьевич, говорила я вам, что таким образом вызывать к себе человека просто некультурно и невежливо! Как на вас после этого посторонние посмотрят? Скажут…

— Ну, ну, ладно, знаю, что скажут, выучил уж наизусть от тебя, — миролюбиво успокоил девушку Курнев: — А в отношении этого человека, — он кивнул на Валю, — ты просто ошибаешься, комсомольский секретарь. Она уже теперь не посторонняя, а наш рабочий, будущий токарь. Ты лучше познакомься с ней и разберись с ее делом. А я пройду тем временем по цеху.

Валя протянула Уфимцевой комсомольский билет.

Рита его развернула, долго смотрела на него, потом вздохнула, перевела взгляд на Валю и быстро спросила: — Замуж вышли, Бобылева?

— Да, — вспыхнула Валя. — Но сейчас уже… нет… В общем, если нельзя, так я и не настаиваю, я ведь виновата…

— Невозможного, Валя, — называя ее по имени, уверенно перебила Рита, — попросту говоря, — нет! Но разговору и в группе и в райкоме комсомола будет много. Во всяком случае, я буду добиваться, чтобы из комсомола не исключали, а дали бы взыскание, хорошо?

Это было сказано так участливо, что Валя с внезапной симпатией глянула на Риту, кивнув головой:

— Да, конечно…

— А теперь пойдем по цеху, посмотрим на наших ребят, а по пути ты мне и о себе расскажешь, ладно? Я сегодня во вторую смену, пришла специально пораньше, чтоб комсомольскими делами заняться.

Из проходной завода Валя вышла вечером. Рита ей очень понравилась, и Валя решила по-настоящему подружиться с этой чуткой и тактичной девушкой.

«Все будет хорошо, все будет хорошо», — шагая по бульвару к автостанции, возбужденно повторяла Валя.

Она так ушла в свои мысли, что на одном из переходов вблизи автостанции едва не попала под машину.

— Эй ты, раззява чертова! — крикнул, открывая дверцу машины, молодой мужчина в темной шляпе. — Прет под машину, будто фары у нее вылезли…

— Постой, постой, Костя! — сказал кто-то с заднего сиденья. — Это ж мой Валюнчик! Иди сюда, Валя!

Приоткрылась задняя дверца, и Валя увидела Игоря, сидевшего рядом с какой-то женщиной.

— Ну, садись, садись быстрей! — заторопил он ее, и Валя, ошеломленная, растерянная, села с Игорем, и лишь когда машина снова плавно понеслась вперед, подумала: «Куда ж я еду?» Мимо проносились ярко освещенные высокие дома центральной части города, а ведь ей осталось пройти до автостанции не более двух кварталов.

— Ну? — сжал ее руку в полутьме Игорь, и на нее повеяло перегорелым спиртным запахом. — Рада встрече? Я, признаться, доволен. Мы ехали от одной девчушки, ее не оказалось дома, едва компания не расстроилась, а тут ты… Ведь ты не откажешься провести с нами вечер? Да, Валюнчик?

— Куда мы едем? — насторожилась она. — Брось, Игорь, эти шутки. Мне надо домой.

— Глупости, — засмеялся Игорь. — Дом не коза, побывал в неделю два раза и — достаточно! Зато вечерок-то, вечерок обещает быть…

— Остановите машину! — подалась к шоферу Валя.

— Езжай, езжай! — махнул рукой Игорь, видя, что «Волга» замедлила ход. — Мы тут сами разберемся.

И он зашептал Вале, сжимая ее руки:

— Ты знаешь кто это нас везет? О-о… Самого директора института сын. У них своя «Волга», а в комнатах!.. Закачаешься. Да не дуйся ты на меня как мышь на крупу. Я тебя лучше с ним познакомлю, его… примадонна сегодня — фью! — куда-то улизнула. Надоели они друг другу. А ты… ты многого можешь добиться, Валюнчик, только не будь безмозглым ершишкой.

— Ты пьян!.. — отшатнулась от него Валя, вырывая руки. — Но даже от пьяного я такого не слышала от тебя раньше… Давай по-доброму договоримся: отпусти меня домой и…

Но они уже приехали. Игорь крепко держал ее за руку.

— Пойдем, ну я прошу тебя! — уже умолял он. — Можешь побыть с десяток минут и уезжай, никто держать не будет.

Сквозь раздраженье пробилось женское любопытство: как же теперь проводит время Игорь?

Заметив ее нерешительность, он почти силой повлек Валю в подъезд многоэтажного дома. «К чему, к чему?» — подумала она, когда Игорь снимал в передней с нее пальто.

— Сюда, сюда… — почти угодливо шептал он, подталкивая ее к освещенной двери. Она шагнула в комнату и, пораженная, остановилась. У стола, заставленного закусками и бутылками, рассаживались двое смеющихся мужчин и… та самая девушка, с которой так любил фотографироваться Игорь. Валя мгновенно узнала ее. Но не от этого застыла на месте Валя. На койке у стены пьяно, неестественно замерла полураздетая женщина.

…Торопливо одеваясь, Валя слышала, как о чем-то зашумели мужчины в комнате. Потом вышел Игорь и, увидев ее в пальто, метнулся к двери, но — поздно: она успела юркнуть на лестницу и помчалась по ступенькам вниз. Все же он нагнал ее у подъезда.

— Куда же ты? — хрипло заговорил он, поворачивая ее к себе, но звонкий удар заставил его отпрянуть назад.

— Подлец ты, мерзавец! — крикнула она. — Я все теперь поняла, хорошо поняла!

И почти бегом, не оглядываясь, бросилась к углу квартала.

Игорь потер горевшую щеку, усмехнулся и не спеша вошел в подъезд.

 

23

У Василия Лукьяныча вечером дел по горло: надо продумать и решить множество вопросов, чтобы люди с утра знали, что делать.

А тут еще подошел Лобунько с Вихрецовым. Воспитатель заговорил о посылке группы молодых рабочих на соседнюю стройку.

— Только на один-два дня, — сказал он, настороженно глядя на Дудку.

— Зачем? — спросил тот.

— Пусть поучатся тому, что есть хорошего у соседей. Вихрецов говорит, что там сделали какую-то машину для механической обработки колышков, а мы до сих пор их руками обтесываем. Я уже говорил об этом с парторгом.

— А деньги им кто же будет платить? — строго глянул на Виктора начальник строительства.

— Стройка, — невозмутимо ответил Лобунько. — Какие-то фонды должны быть у нас для ознакомления с передовыми методами труда, так ведь?

Дудка уже сообразил, что предложение дельное, и рассмеялся:

— Хозяйственник из вас, Лобунько, плохой. А если фондов нет? И все же стоит подумать. Завтра с утра приходите сюда с парторгом, обсудим. Вы, кстати, куда сейчас? Может, попозже зайдете, мы прикинем конкретно, кого и на сколько дней послать.

— Я в Михеевку.

Дудка удивленно вскинул брови:

— Зачем?

— Там сегодня вечер проводят комсомольцы механического завода, приглашают нашу молодежь. А на следующий вечер мы пригласим их к себе.

Дудка лишь молча кивнул головой, заканчивая разговор, а сам с теплотой подумал: «Надо с воспитателем сойтись поближе, поддержать его. Видно, он человек дела, а не слова. По душе, наверно, пришлась ему работа».

Но Виктор даже не задумался об этом, потому что каждый день на очереди оказывались десятки больших и маленьких дел и о себе подумать было, откровенно говоря, некогда. Вот и с этим молодежным вечером… Когда в общежитиях стало известно о приглашении комсомольцев механического завода, многие ребята заволновались.

— Зачем же мы пойдем к кому-то? Ведь можем и сами такой вечер провести.

— Можете не расстраиваться: следующий вечер должны организовать мы, — успокаивал Виктор, — смотрите, чтоб не ударить лицом в грязь.

Ребята выбрали комиссию по проведению молодежного вечера, работа в которой сейчас шла, как знал Виктор, вовсю.

Совершенно иначе отнеслись к приглашению девушки.

— Вот уж потанцуем, — обрадовалась Рая Краснопольская. — Ребята с механического не то что наши сундуки.

— А я слышал, у них там, кроме танцев, много интересного будет, — загадочно произнес Виктор.

— А что, что? — встрепенулись девчата.

— Придете — увидите, — ответил воспитатель. — Но не забывайте, что они к нам придут, как говорится, с ответным визитом… Чтобы стыдно не было.

Так и у девчат была создана своя комиссия. Леня Жучков предложил провести этот вечер снова у шефов, в институте и назвать его фестивалем строителей. Предложение горячо поддержали, так как это было очень необычно и открывало большой простор для выдумки.

…В мужском общежитии, куда пришел сейчас Виктор, было необычно весело и оживленно. Это оказалось очень интересно — всем общежитием идти в гости. Ребята наглаживали брюки и рубашки, в комнатах запахло недорогими духами, возле зеркал образовались веселые очереди: всем хотелось побриться побыстрее. А оттого, что все шли в одно место, словно что-то объединяло, сближало ребят. Володя Горелов битых полчаса терзал Леню, повязывая ему галстук.

— Ну и шеища у тебя, Лешка, — беззлобно посмеивался он. — Два галстука связать — и то мало будет. Ни за что из тебя интеллигента не получится.

— Ладно, ладно, — отмахивался Леня. — Вот возьму да отобью у тебя Ленку, узнаешь, какой из меня интеллигент. Да, а она идет в Михеевку?

— Не знаю, — пожал плечами Володя. — Я говорил ей вчера, да она отца боится. Вообще-то пообещала. А-а, скучать не буду, найду с кем потанцевать.

— Ну и хлюст ты, — неодобрительно глянул на него Леня. — Девчонка к тебе всем сердцем, а ты…

— Давай, давай, — заторопил Володя. — Ждать нас никто не будет.

Вскоре в комнатах опустело. Нарядные, празднично настроенные ребята собрались возле крыльца общежития, поджидая запоздавших.

 

24

Лена с завистью следила за тем, как девчата, вернувшись со стройки, шумно умывались, готовясь идти на вечер в Михеевку. Как же быть ей, ведь она не работает на стройке? Да и отец. Уж что-то очень странно он посматривает на нее в последнее время.

Лена даже поежилась, вспомнив внимательный острый взгляд отца. Но пойти на вечер так хочется! Там будет, конечно, Володя. Как же быть? Вот если бы Надя Шеховцова при отце пригласила ее, тогда отцу неудобно было бы отказать. Надо пойти к Наде, сказать ей, чтобы она так и сделала.

Лена бросила недочищенную картошку в таз и, как была с ножом в руках, бросилась разыскивать Надю.

— Ты куда? — крикнула ей вдогонку мать.

— Я сейчас, — нетерпеливо махнула ей рукой Лена.

Надя уже умылась и в одной рубашке расчесывала перед зеркалом черные, волнистые волосы. «Какая она красивая», — с легкой завистью подумала Лена, когда Надя повернула к ней румяное, свежее после мытья лицо.

— Ты ко мне? — спросила она Лену.

Лена слегка смутилась, но храбро попросила Надю о помощи.

— Хорошо, Лена, я сейчас приду к вам, — кивнула понятливая Надя, а когда Леночка выбежала из комнаты, бессильно опустилась на кровать. Как все просто и хорошо получается у других, а у нее… Может быть, решиться сегодня сказать ему, ведь он, Виктор, будет там…

И едва подумав об этом, снова горько созналась себе: нет, не нужно, свое сердце не обманешь, а оно ясно подсказывает — тот человек холоден к тебе…

…Лена торопливо чистила одну картофелину за другой и ждала, когда появится Надя. Отца в комнате не было, он возился у стайки. Хоть бы удалось Наде сказать ему что-то такое, чтобы он сразу же согласился. Разве ему не все равно, ведь он сам-то ходит куда угодно.

Наконец появилась Надя. В темно-синем платье она была хороша какой-то строгой, печальной красотой. «А что же я одену?» — вдруг подумала Лена, но вспомнив, что отец еще не отпустил ее, заторопилась дочистить картофелину, кивнув Наде:

— Проходи, Надя. Я сейчас.

— Куда это ты сейчас? — насторожилась мать, но Лена дернула плечом, она знала, что все равно будет так, как скажет отец.

Илья Антонович встретил их ленивым возгласом:

— Что, комсомолия, на вечер вырядились? Всем михеевским ребятам головы вскружите.

— Ага, на вечер, — кивнула Надя и торопливо добавила: — Илья Антонович, отпустите с нами Лену, не сидеть же ей одной дома, а?

Илья Антонович глянул на дочь:

— Ленку? Это еще зачем? Чтоб в подоле мне принесла комсомоленка? Рано еще по вечерам-то разбегивать…

— Ну, пап, пойду я, а? — шагнула к нему Лена, вдруг лихорадочно решив, что все ее надежды рухнули и на вечере ей не быть.

— Нет! — отрезал Илья Антонович и кивнул Наде, втыкая вилы в навоз: — Посторонись-ка, секретарша, назем сейчас выкидывать буду, как бы ненароком платьице не обгадить. А ты марш домой! — глянул он на Ленку.

— Нет, я пойду на вечер! — вдруг крикнула Лена. — Пойду, ясно? Пойду!

Илья Антонович изумленно выпрямился:

— Это что еще за фокусы? Ремешка захотела?

Но Лена уже не слушала его, она бросилась к общежитию, на ходу лихорадочно шепча:

— Пойду, все равно пойду, пусть хоть что будет… Все равно пойду…

— Ты куда? — крикнула мать, когда Лена торопливо переодевалась в новое сиреневое платье. Лена ничего не ответила, она спешила уйти до прихода отца. «Пусть будет, что будет», — думала она.

Едва она захлопнула за собой дверь, как столкнулась с отцом. От неожиданности Лена отступила назад, все больше бледнея.

— Я тебе что сказал? — надвигался на нее Илья Антонович. — Марш домой!

— Не пойду! — выкрикнула она, отступая к стене.

— Ах, не пойдешь? Да я тебе… — рука его потянулась к ее голове, суженные глаза застыли в холодном блеске.

— Не тронь! — вскрикнула Лена. И предчувствуя, что сейчас случится что-то страшное, уже не помня себя, крикнула: — Володя!

Вздрогнул Илья Антонович и замер на миг, а она, словно ждала этого мгновенья, бросилась мимо отца по коридору к выходу. Слезы текли по ее лицу, так тяжело было на сердце от происшедшего, но впереди была встреча с Володей, и чем дальше уходила Лена от общежития, тем спокойнее становились ее шаги.

 

25

Когда Виктор зашел к коменданту Николаю Груздеву, там шел спор: нужно ли сегодня, если все уходят на вечер, оставлять дежурного в общежитии.

— Что же, я стенами буду командовать, что ли? — возмущался Михаил Чередник, которому предстояло сегодня дежурить, но увидев входившего воспитателя, смутился и махнул рукой: — А, ладно, продежурю.

Виктор подумал, что сегодня и действительно незачем дежурить, пусть комендант останется в общежитии. Едва вышел Чередник, Лобунько сказал это Николаю Груздеву.

Николай махнул рукой:

— Нет, пусть продежурит, — и хитро улыбнулся: — Сам же, Виктор Тарасович, говорил: надо быть последовательным. Сказал что-нибудь — не отступай ни на шаг. Так ведь?

В ответ на эту маленькую хитрость Виктор рассмеялся:

— Ну и догматик ты. Сам подумай: все будут в Михеевке веселиться, а Чередник — мух считать, что ли? Отпусти его, но так, чтобы он не заметил, что ты нарушаешь свое же слово. Ну, ладно, я пошел. А ты не забудь о Череднике.

В комнатах было пусто, ребята уже ушли, лишь Михаил Чередник в красном уголке читал книгу.

«Интересно, пошел в Михеевку Киселев? — подумал Виктор. — Как бы там не напился».

— Слушай, Михаил, — сказал он Череднику. — А Киселев с ребятами ушел? Хм… Напрасно… Боюсь, как бы он опять не сорвался.

Чередник покраснел и хмуро уткнулся взглядом в книгу. «Ага, чувствуешь, в чей огород камешки», — усмехнулся Виктор, а вслух сказал:

— Мне кажется, что хорошо он не кончит, если сам не поймет, куда катится, или… товарищи не подскажут ему это.

Чередник молчал. Виктор прошел к окну и стал смотреть на дорогу, ведущую в Михеевку.

От двери послышался кашель. В комнату вошел Николай Груздев.

— Виктор Тарасович, — оживленно заговорил он: — Мне кажется, что Череднику тоже можно пойти в Михеевку. За дежурного побуду я.

— Что ж, решайте сами, — как можно равнодушнее ответил он и добавил: — А если Михаилу можно идти, то тогда вместе и пойдем.

Всю дорогу они разговаривали о разных пустяках, словно условились не затрагивать того, что волновало обоих. Лишь перед клубом Виктор вновь напомнил Череднику:

— Ты, Михаил, проследи сегодня, чтобы Киселев не напился. А то нехорошо может получиться.

 

26

Но Киселева в Михеевке не было. Его встретил по дороге со стройки Илья Антонович и, между прочим, словно невзначай, обронил:

— А что тебе делать в Михеевке-то? Давай, Петро, шагай ко мне, соорудим закусочку, лучше нашего все едино не справят они вечерок-то, — радушно пригласил он, заметив, как при упоминании о водке настороженно блеснули глаза Киселева.

— Да мне неудобно как-то, — замялся Петро. — Получку все еще не дали, а…

— А-а, брось-ка об этом, — махнул рукой Илья Антонович. — Когда-нибудь рассчитаемся. Идем!

Позднее, в квартире, когда Киселев уже выпил стопки три водки, Илья Антонович заговорил, масляно улыбаясь:

— Вишь ли, Петро, всем ты парень хорош, а вот только жизнь не с того конца понимаешь. Работаешь, гнешь спину с утра до ночи, а — вижу я — на лишнюю стопочку деньжат все едино не заработаешь.

— А что поделаешь, Илья Антонович? — пожал плечами раскрасневшийся Петро.

— Эхе-хе, — усмехнулся Крапива. — Много можно сделать такому хлопцу, как ты. — И подумав, доверительно склонился к Петру: — Мне вот, к примеру, позарез надо листика четыре-пять фанеры, а где ее взять? Сумел бы ты достать — вот тебе и деньжата.

— Ну, воровать-то я не умею, — равнодушно отмахнулся Петро, не поняв, к чему клонит разговор комендант.

— А это и не воровать, — возразил Илья Антонович. — Ведь как говорится: если от многого взять немножко — это не кража, а просто дележка, хе-хе… Ну-ка, дай я налью тебе.

Петро снова выпил, и пока он закусывал, Илья Антонович, то добродушно посмеиваясь, то вздыхая и хмурясь, говорил все о том же — о пяти листах фанеры. Он намекнул, что и раньше всегда привечал Петра, знать-то, помнит он это, а уж за то, что сделает Петр — отблагодарит хорошо…

Опьяневшему Киселеву и действительно стало неудобно, он махнул рукой:

— Ладно, Илья Антонович, как-нибудь попробую… Только опасно это все…

— Опасно? А как же люди целехонькими машинами стройматериалы воруют, а? Помнишь, шифер-то из-под носа у сторожа стибрили?

— Ну, — протянул Петро. — То опытные люди, да и не в одиночку, конечно.

Илья Антонович пристально, изучающе глянул на него:

— Хм… Хочешь, я тебя с… такими же орлами сведу. Только… там законы суровые, сам понимаешь… Ты пей, не стесняйся.

Петро приподнял голову, долго, долго смотрел на усмехающегося Илью Антоновича, потом выпил подряд две стопки, о чем-то подумал и снова посмотрел на Крапиву.

— Все понятно… — проговорил он, наконец. И неожиданно вскочил с искаженным злобой лицом, выхватив финку: — Ах, ты, сволочь, однако! Да я тебя… А я еще гадал, за что ты меня поишь! Н-ну, стерва, берегись!

— Спокойно, хлопец, — привстал Илья Антонович, и Петро оторопело шагнул к стене: в руке Крапивы блеснул пистолет. — Эта маленькая собачка взлает — и кусаться больше не будешь. В общежитии почти никого нет, концы я сумею спрятать. И учти — просто так я тебя отсюда не выпущу, не на дурака нарвался.

Киселев бросил на стол финку и пьяно расхохотался.

— Крепко, старый сыч, обошел. — И плюхнувшись на стул, мрачно махнул рукой: — Ладно, говори… Давай водки…

Пьянка продолжалась почти до полуночи.

 

27

Лена пришла на вечер, когда началась игра в ручеек. В зале поселкового клуба одна за другой звенели старые революционные и современные песни, которые так полюбились молодежи. «Ох, и весело будет здесь сегодня», — подумала Лена, подымаясь на крыльцо, и вдруг снова с удивительной ясностью вспомнила холодный, застывший взгляд отца, его жилистую руку, тянувшуюся к ней, и девушке снова стало страшно и тоскливо. Нет, нет, она не пойдет больше домой, она все расскажет Володе, и они вместе что-нибудь придумают. А может быть… они решат… быть всегда вместе… Володя не даст ее в обиду.

Игривая песня о Гандзе встретила Леночку, едва она переступила порог сверкающего огнями зала. Лена возбужденно оглядывалась вокруг: где же Володя.

— Лена! — совсем неожиданно окликнул он ее.

Девушка вздрогнула.

— А я… пришла… — шагнув ему навстречу, сказала она, и больше не нашлась, что сказать.

Но он и не хотел от нее слов, он взял ее за руку. Они пошли туда, где играли в ручеек.

— Отпустил-таки тебя Илья Антонович? — ласково спросил Володя, когда они встали за последней парой. — А я уже боялся, что…

— Я сама ушла… И больше не пойду туда, пусть хоть что делает.

— Не пойдешь?! Но где же ты будешь жить?

Лена покраснела, метнув на Володю быстрый взгляд, сердце от волнения забилось гулко-гулко. Но она не знала, как начать разговор? Они прошли в угол, где было мало народа.

— Знаешь, Володя, я ведь уже не вернусь домой, — тихо заговорила Лена. — Мне просто нельзя туда идти.

Она торопливо и сбивчиво стала рассказывать о том, как ей хотелось идти сегодня на вечер, потому что… ну, Володя знает — почему… Ведь они так редко бывают вместе, и это очень плохо, так ведь?

Он ответил, что конечно плохо, но они могут и чаще видеться, вот, например, если она поступит работать на стройку. Она, конечно, пойдет на стройку, заверила Лена, но дело сейчас не в этом… Ей уже сегодня нельзя идти домой, как он этого не поймет?

— Но куда же ты пойдешь? — спросил он, стремясь внести ясность в разговор.

— Я не знаю… — упавшим голосом ответила Лена, так и не решаясь сказать ему то, что думала. Ну, как он недогадлив…

— Лена, — снова наклонился к ней Володя. — Ты серьезно все это? Может, обойдется как-нибудь, а то ведь трудно тебе будет.

— Не стыдно тебе, Володя, — помолчав, с дрожью в голосе, прошептала Лена. — Я думала, что ты обрадуешься, когда узнаешь, что я всегда хочу быть с тобой, а ты…

— Со мной?! Но ведь я… — и не договорил, вдруг поняв, о чем ему хочет сказать Лена. Он растерянно посмотрел на нее:

— Но ведь я… в общежитии, как же нам?

— Не знаю, — качнула она головой: — Может быть, на квартиру к кому-нибудь?..

— Да, да, — горячо подхватил он, — завтра же пойдем искать квартиру. А сегодня… Сегодня ты можешь у наших техничек в общежитии ночевать, правда?

Помолчав, Володя в раздумье произнес:

— Только надо сказать об этом воспитателю. Нет, нет, не обо всем, а вот об этом, чтобы ночевать тебе сегодня у техничек.

— А завтра я пойду устраиваться на стройку. Мы будем и на работе вместе, да?

Володя молча пожал ей руку: да, Леночка, конечно так!

Начались танцы.

— Смотри-ка, Виктор Тарасович опять с Надей Шеховцовой. Весь вечер они сегодня вместе, — сказал Володя, глядя на танцующих Лобунько и Надю. — У бедного Лени Жучкова кошки, наверное, на душе скребут.

И действительно, Виктор весь вечер был с Надей. Если случалось во время игры в ручеек кто-то забирал руку Виктора, уводя его от Нади, то не проходило и трех-четырех минут, как девушка снова была рядом. Возбужденная, взволнованная, с ярко блестевшими темными глазами, она была очень хороша. Видел это и Виктор, но замечал он со все растущим беспокойством и другое: радостный смех Нади, ее взгляды — все это предназначалось только ему. «Нет, нет, Наденька, так нельзя, — думал он. — Разве я забуду Валю?»

И на какие-то минуты чуждым, совсем ненужным стало все вокруг: задорная песня, веселые лица окружающих, теплая ладонь Нади в его руке. Но таким откровенным счастьем светятся глаза девушки, устремленные на Виктора, что ему становится просто жаль обидеть ее своим равнодушием. Он смеется вместе с нею, ласково смотрит на нее.

Но позже попросил:

— Надя, потанцуй с кем-нибудь другим, ладно?

Вздрогнула, словно от удара, Надя, резко повернулась и быстро пошла от него. Вот она уже скрылась за входной дверью.

Долго она не появлялась, и Виктор забеспокоился. Он вышел на улицу. Холодный, порывистый ветер мгновенно охватил Виктора. Где же Надя?

Вот она — около угла здания, где ветер мечется, слово шальной.

— Надя! — позвал Виктор, беря ее за руку. — Ты с ума сошла, на таком ветру после жары быстро воспаление легких схватишь. Пошли, пошли в клуб.

— Не надо, Виктор Тарасович. Я сама знаю, что все это глупо, но… Нет, нет, я не то даже и говорю, простите… Вы идите. Я сейчас. Мне надо побыть одной…

Но пришла она в клуб нескоро, и лицо ее было припухшим и печальным.

 

28

«Ну, вот и прошел выходной день», — подумал Виктор, наблюдая, как гаснут на горизонте последние отблески заката. Виктор вышел на улицу, чтобы освежить голову после решения сложной математической задачи. Валя сегодня почему-то задержалась на заводе. А они оба так ждали этого вечера. То был единственный вечер в неделю, который они проводили вместе. Валя уходила на работу очень рано, и Виктор подолгу играл с Валериком, занимался хозяйственными делами, добросовестно проводил два часа за учебниками, а к обеду ехал в общежития. Он вздыхал, зная, что возвратится домой не раньше двенадцати, и уставшая за день Валя уже будет спать. Успокаивало лишь то, что она была с ним нежна и ласкова в те немногие свободные вечера, когда они вместе, хотя все еще не сказала ему окончательного «да».

«Почему же так долго нет ее? — вздыхает Виктор. — Может быть, что-нибудь по комсомольской линии у них сегодня? Но она бы сказала…»

А на улице — тишина. Холодно мерцают далеко-далеко в стороне города огни, временами налетает ветер, гоня с шелестом сухую листву, и доносятся невесть откуда звуки радио. Подрагивают голые ветки рябины, зябко жмутся друг к другу. Мысли Виктора незаметно переносятся в лесопарк. Хочется быть среди ребят, все ли хорошо у них?

Становится холодно. Зябко поеживаясь. Виктор возвращается в теплую комнату, где бабушка, присев поближе к печи, занялась вязаньем — вечным занятием всех бабушек.

— Знать-то, Виталька, на звездах гадал? — встречает она Виктора, тепло поглядывая на него. — Гадай не гадай, а пора бы жениться-то. Вот только невесту где найти? — с лукавинкой добавляет она.

— Невесту-то мы найдем… — улыбается тетя Оля, держа на руках Валерку. — Отец-то и эти годы уже председателем колхоза был, да и ты уже был у него.

Так, с шутки, начинается разговор об отце Виктора. Хмурится лицо Ольги: бабушка в первый раз со времени приезда Виктора рассказывает о последних днях жизни Тараса. Ольга с укором посматривает на мать: к чему бередить старое? Но та, вздохнув, произносит:

— Надо ведь знать тебе, Виталька, как убили твоего отца.

…Кое-кто из Злоказово до сих пор хранит воспоминанье о той далекой осени, когда в местной школе появилась новая учительница. Ее толстые косы цвета спелой ржи заслонили белый свет не одному поселковому парню, хотя и не до любви было: по ночам нередко гремели кулацкие выстрелы. Поговаривали, что в налетах на дома активистов участвует Илья Крапива. Он-то и стал ухаживать за Марией. Она жила у меня на квартире. Стоило появиться ей где-нибудь одной, как вскоре рядом вырастал он…

Мария уже подумывала об отъезде обратно на Украину, к родным, но в это время вернулся из армии твой отец. Мария его избегала: после ухаживаний Ильи она в каждом парне видела своего недоброжелателя.

Тарас пожил дома несколько дней и уехал в город к другу, с которым служил вместе в армии.

Илья, не ходивший все эти дни к нам, пришел вечером злой, насмешливый.

— Ну, Марья, решайся — замуж или нет!

— Ни за кого я не собираюсь выходить замуж…

— Врешь! — глаза Ильи злобно сверкнули. — Если в доме, где живет незамужняя баба, появился мужик — быть свадьбе… На Тараса метишь? Думаешь — не вижу?

— Полно-те, Илья, напраслину на девушку-то возводить, — вступилась я в разговор. — Она и к Тарасу-то, как к тебе.

— Молчи, сводня! Меня учить не надо, я…

Дверь открылась и вошел Тарас.

— Ну, мама, все в порядке, — радостно заговорил он, но увидев стоящего посреди комнаты Илью, удивленно оглянулся на Марию и меня.

— Это… что?

Я обо всем рассказала Тарасу, и он выгнал ухажера.

Дверь, прихлопнутая в сердцах Ильей, затрещала. Тарас выскочил за ним следом, послышалась приглушенная возня, затем резкое:

— Ой!

Маруся выскочила во двор. По саду, удаляясь, затихал топот бегущего человека. Тарас силился подняться с земли… «Ножом?!» — подумала Маруся и бросилась к Тарасу.

Потом, когда болел Тарас, она много бессонных ночей провела у его койки, помогала мне во всем как родная. Я уже тогда поняла: они полюбили друг друга.

После выздоровления Тарас отправился вместе с пятью коммунистами поселка в деревни — организовывать колхозы. В одной из деревенек он и осел, оставшись работать председателем артели. По окончании учебного года в школе туда приехала и Маруся. Они поженились. Да недолгим было их счастье: Тараса убили. Беременная Маруся уехала на родину.

И лишь через много лет, когда вернулись из заключения бывшие участники банды, что орудовала здесь, стало известно: Тараса убил Илья Крапива вместе со своими сообщниками.

Тягостная тишина повисла в комнате, когда бабушка умолкла.

— А где же сейчас этот самый… Крапива? — мрачно спросил Виктор.

— А кто его знает, — ответила тетя Оля. — Всякое болтают: и скрылся он, и в Сибири помер, а толком-то никто ничего не скажет.

— Крапива, Крапива… — задумчиво повторял Виктор. Что-то знакомое чудилось в этой фамилии. И вдруг…

— Крапива?! — вырвалось у него. — Илья Антонович?!

— Ну да, — кивнула тетя Оля. — Отца у него Антоном звали, живодер первейший был.

Она еще что-то говорила, но для Виктора все окружающее сейчас было словно в тумане.

Бледный, осунувшийся, приехал он на стройку. Хотелось сразу же пойти в женское общежитие, чтобы посмотреть его, приглядеться повнимательней к этому затаившемуся убийце, который ни разу ничем не выдал себя.

«Неужели он не догадывается, что я — сын Тараса?» — Эти мысли были до того мучительны, что Виктор уже через десяток минут ушел со стройки в женское общежитие.

Илья Антонович встретил его как обычно:

— А-а, здоровеньки булы, начальство… В гости, значит? По девчачьи души?

Виктор молча кивнул, а сам все смотрел и смотрел, как Илья Антонович ловко раскладывает сосновые чурбаки. Тот раза два покосился на Виктора и, наконец, выпрямился, утирая пот с лица и шеи:

— Что, аль дело есть до меня? Опять, знать-то, жалобы девчачьи?

Виктор тихо мотнул головой:

— Нет… — и вдруг решился: — Илья Антонович, вы… знали Тараса Лобунько? — и замер, стараясь уловить растерянность или волнение у коменданта.

— Кого? — прищурился тот.

— Лобунько Тараса Платоновича.

— Это что — отец что ли ваш будет? — равнодушно справился Илья Антонович, ощупывая заскорузлым пальцем лезвие топора, и уже заинтересованно спросил: — Письмо из дому, знать-то, получили?

Нет, не уловил, не почувствовал фальши Виктор в голосе Ильи Антоновича. И все же, словно магнитом притягивало его к этому пожилому кряжистому человеку. Не знал Виктор, каким усилием тушил Крапива волнение, продолжайся этот разговор еще десяток минут, и кто знает, может быть, он бы себя чем-то выдал. Но во двор торопливо вбежала секретарша начальника строительства и еще от ворот крикнула:

— Лобунько! Рождественков к себе вызывает.

Этот голос словно встряхнул Виктора. Он вздрогнул и досадливо подумал: «Что это я, как во сне. Ведь ясно же, что глупо таким образом узнавать у человека, не он ли совершил убийство. Тут надо другими путями».

Виктор, не прощаясь, пошел к воротам, лишь через десяток шагов он услышал, как звонко и торопливо застучал комендантский топор.

Рождественков был на территории стройки и разговор с ним занял очень немного времени.

— Здравствуй, здравствуй, Виктор Тарасович! — поспешил он навстречу, едва завидев воспитателя. Да, умел Александр Петрович ладить с теми, кто был сильнее, авторитетнее его. Понял он, что с воспитателем жить лучше в мире и дружбе: орешек не по его зубам. И уже всячески искал этой дружбы с Лобунько Александр Петрович: охотно поддерживал любые предложения воспитателя, шел навстречу и тогда, когда кому-то из молодых рабочих требовалась путевка в дом отдыха или на курорт, и тот обращался к Лобунько, в общежитиях появились новые скатерти, шторы, переоборудовали красные уголки.

Рождественков подошел, доверительно протягивая руку:

— А я для нашей молодежи подарочек, подарочек припас. Никто и не угадает — что.

— Баян, наверное? — улыбнулся Виктор.

— Э-э, берите выше. Не угадаете. Телевизоры! Два телевизора для красных уголков. За такой подарочек, конечно, можно было поблагодарить председателя постройкома.

— Так вот, молодежный бог, — засмеялся Александр Петрович. — Могу и о намеченной покупке сообщить. Дело-то к зиме подвигается. Партию лыжных комплектов решили мы на заседании купить для молодых рабочих. Одобряете?

— Да это просто замечательно! — воскликнул Виктор. — Ну, Александр Петрович, на руках вас ребята будут носить.

— Два раза подбросят, один раз поймают? — сдержанно улыбнулся Рождественков. — Ну, ну… Мы люди не гордые, отряхнемся и — дальше зашагаем в ногу со временем, дорогой Виктор Тарасович, как того требует настоящий момент. Кстати, к телевизорам-то подставочки нужно соорудить. Что-нибудь этакое… красивое. Ребятам скажите, они сделают…

И сразу Виктор вспомнил об ажурной подставке, сделанной Киселевым. «Попросить его разве? Откажется. И все-таки попрошу. Замечательную подставку сделал он к приемнику. А если согласится, еще что-нибудь попрошу, смотришь — и втянется наш Киселев в общие деда…»

С Киселевым Виктор решил переговорить вечером в общежитии, тем более, что время до конца рабочего дня ушло у него на оформление документов для покупки телевизоров, поездку в универмаг. Когда телевизоры были доставлены в общежития, уже начало смеркаться.

Виктор торопился с выгрузкой, решив, что Киселев, по своему обыкновению, уйдет в Михеевку.

Петро оказался в общежитии. К просьбе воспитателя он отнесся равнодушно.

— Не хочется, нет настроения, — коротко ответил он.

— Но ты же такую замечательную подставку изготовил для приемника! — убеждал его Виктор. — На всей стройке ни один рабочий такой не сделает. Подумай, Петро.

— Нет, ни к чему мне это, — хмуро мотнул головой Киселев, и, помолчав, добавил: — Не хочу я, вот и все! Напрасно время тратите.

Поздно ночью, подходя к своему дому, Виктор вспомнил, что так и не зашел к парторгу стройки Степану Ильичу Астахову посоветоваться, как быть дальше, если Крапива и действительно окажется скрывавшимся до сих пор убийцей отца и многих других колхозных активистов. Лобунько уже сознавал, что поступил опрометчиво, заведя с Крапивой разговор об отце. Как бы Илья Антонович не скрылся.

На следующее утро Виктор проснулся с одной мыслью: прежде всего — к Степану Ильичу…

Астахов выслушал его молча и задумался.

— Может быть, мне обратиться в милицию? — спросил Виктор.

— Подожди, — сказал Степан Ильич. — Я посоветуюсь в обкоме партии. Теперь вот что… Шифер исчез бесследно, следов не нашли. Я был уже у начальника городского отдела милиции, он придерживается той версии, что воры, раз им дважды все сошло с рук, попытаются вскоре еще совершить кражу и, вероятно, более крупную. Просит он создать из смелых, честных ребят небольшую дружину в помощь милиции. Дежурить им придется ночами по три-четыре человека, чуть что — телефон под руками — вызывать милицейский наряд. Но, предупредил он, никакого шума не создавать, отбор комсомольцев произведем с вами самый строгий.

Долго сидели они, обсуждая кандидатуры десяти комсомольских «троек», зная, что ошибись они хоть в одном человеке, вся работа пойдет впустую.

— Ну, ладно, — сказал, наконец, Степан Ильич. — Предупреди их, чтобы вечером после работы пришли сюда, да и сам приходи. Да, кстати, — вспомнил он, когда Виктор собрался уходить, — ехал я сюда и видел в трамвае Довженко, секретаря райкома комсомола. Он просил напомнить тебе насчет комсомольских постов.

— Мы уже обсудили с ребятами это. Завтра у входа вывесим плакат, где укажем — кто дежурит и где он работает, чтобы знали, куда обращаться, если заметят непорядки.

Астахов спросил, кто завтра начнет дежурство.

— Надо бы кого-нибудь из проверенных ребят, — заметил он. — Жучкова или Шеховцову, например…

Виктор ответил, что можно и их, но не лучше ли чтобы в борьбу с непорядками включились не только активисты. И для начала хочется, чтобы дежурство открыл Михаил Передник.

— Чередник?! А, пожалуй, это действительно хорошая идея. Одобряю, — протянул руку Степан Ильич. — Мне это определенно нравится. А как он — согласится?

 

29

Чередник, узнав о своем дежурстве на стройке, спросил у Виктора:

— Плакат уже готов? Нет? Можно попросить Киселева, он напишет.

Но Петр, выслушав их, презрительно усмехнулся:

— Поищите других, мне эта мазня ни к чему.

— Не стыдно тебе, Петро, — вспыхнул было Чередник, но Виктор остановил его:

— Не надо, Михаил. Найдем кого-нибудь или сами напишем. Тут и дела-то на десять минут.

Плакат написал Николай Груздев. Назавтра этот плакат красовался уже у входа в ворота строительства. Яркий, написанный крупными буквами, он сразу привлекал внимание.

«Комсомольский пост строительства Дворца культуры металлургов работает на первом этаже, центральный вход».

Разные мысли вызывало это у рабочих. Пожилые ворчали: опять, де, комсомольцы что-то выдумали, спокойно поработать не дают; некоторые удивлялись: смотри-ка, Чередник в гору пошел, за ум взялся.

Кто-то даже сказал Кучерскому, который задерживал выдачу наряда бригаде монтажников:

— Смотри, Кучерский, Череднику пожалуемся, взбучку получишь.

Тот криво усмехнулся:

— В штатном расписании такой начальник не значится.

А вот и Чередник подходит к воротам. Еще с утра он почувствовал необычайное возбуждение. Сегодня он дежурит по стройке, он вправе вмешиваться во все непорядки, добиваться, чтобы их устранили.

— Здравствуй, Михаил, — подошел Леня Жучков. — Ну, держись! В первый день, ясное дело, крепкий бой придется выдержать. Не задирайся только напрасно, а обдумай все. Самые крупные нарушения записывай, — так велел воспитатель. Завтра при всех начальнику о них будешь докладывать.

И оттого, что первый человек, заговоривший с ним сегодня, беспокоился за его дежурство, Чередник подумал, что он, в сущности, не одинок, и ощутил, как в тайниках души вырастало какое-то новое приятное чувство оттого, что ему доверено быть первым на одном из ответственных участков. С горячей признательностью и теплотой подумал вдруг Михаил о Викторе Лобунько — первом человеке, поверившем в него. «Он, конечно, сейчас появится», — радостно подумал Михаил, но Леня перебил его мысли:

— Пошли. Наряд я уже получил.

Уже с неделю они работали с Леней, Чередник сам попросил, чтобы их разъединили с Киселевым, чувствуя, как все больше вырастает в нем неприязнь к тому и чувствуя, что между ними вот-вот вспыхнет ссора.

Шагая по двору стройки с Леней Жучковым. Чередник то и дело останавливался. Кто-то оставил ящик с остатками вчерашнего раствора, возле растворомешалки из-за неисправности крана натекла глубокая лужа воды; и всюду — куда ни глянь — горки строительного мусора.

Вчера Михаил не замечал этого. Но сегодня глаза придирчиво окинули двор стройки и подумалось: «Какой у нас кавардак во дворе».

— Леня, — позвал он Жучкова, и когда тот остановился, махнул рукой на двор: — Хотя бы воскресник провели, никто бы не отказался…

Леня усмехнулся:

— Да все считают это мелочью, а ведь, пожалуй, с этой мелочи-то все неполадки и начинаются. Знаешь что, а ты завтра на утреннем наряде внеси предложение, а я кое с кем из ребят поговорю, они поддержат. Воскресник обязательно проведем.

Работа в этот день у них шла удивительно споро, несмотря на то, что Чередника то и дело отрывали по делам дежурства. Напрасно опасался Виктор, да и Леня Жучков, что к дежурному комсомольского поста пойдут немногие. Нет, молодежь быстро поверила в силу этого поста. Почти все жаловались на нерасторопность прораба и десятников, на нехватку стройматериалов.

— Ведь нам достаточно возят цемента, почему же в растворе один песок? — возмущалась Рая Краснопольская.

Перед самым обедом пришел Роман Михайлович Шпортько:

— Ну-ка, запиши мое предложение, Михаил.

Чередник признательно глянул на старого каменщика. Он уже заметил, что из пожилых рабочих никто не был, словно они не доверяли ему.

Предложение Шпортько было незначительным, но Роман Михайлович знал, как важно для молодого дежурного, что к нему обращается один из старейших бригадиров стройки. Уже одно это придавало молодежному начинанию определенное значение и вес в глазах пожилых строителей.

Очень взволновало Михаила Чередника посещение Володи Горелова, работающего сейчас с Киселевым.

Володя пришел, когда уже начался обеденный перерыв.

— Здравствуй, Леня, — хмуро сказал он Жучкову, потом добавил: — Привет, Михаил.

— Что это ты со мной второй раз сегодня здороваешься? — обернулся Жучков. — Утром-то виделись, забыл?

— Второй, второй… — вдруг озлился Володя. — Подсунули мне этого Киселева! На черта он мне нужен, такой работяга. Лучше один буду работать.

— А что? — спросил Леня.

— Очковтиратель он, вот что, — зло бросил Володя. — Заставить бы его самого по тому полу ходить, когда Дворец сдадут. Видно, что доска качается, надо середину снять, так он чурочки под другой конец насует и прибивает половицы. Сказал ему, так еще и огрызается: «А тебе что, премию надо за этот Дворец? Сойдет за милую душу, да и норму, смотришь, выполним». Неужели он и раньше так работал?

Чередник густо покраснел. Ведь он был напарником Киселева долгое время, и подозрение Володи как-то относилось и к нему.

— Раньше этого не было. Что сейчас с Петром случилось? — пожал плечами Михаил. — Надо пойти посмотреть, что он там наделал.

Все трое поднялись на второй этаж, где работали Горелов и Киселев.

— Вот, смотри, — оторвал Володя топором половицу.

И действительно, на перекладине лежали крупные щепки, досочки, прибитые гвоздями.

— М-да… Через месяц такая половица начнет «петь» под ногами, — заметил Леня Жучков. — А еще где он положил щепы?

Володя указал на половицы, под которыми была натолкана щепа, Леня отметил их мелком.

— Завтра надо доложить начальнику строительства, — сказал он Череднику. Тот молча кивнул головой, а сам с неожиданной жалостью подумал: «Эх, Петро, Петро, что тебя заставило пойти на такое дело? Лучше уж норму не выполнить».

Он решил обязательно поговорить с Киселевым, и едва закончился обеденный перерыв, снова пришел сюда. Петро еще не приступал к работе, он сидел и курил, глядя себе под ноги. Горелова не было.

— Петро, — позвал Чередник. Киселев неохотно откликнулся:

— Чего тебе?

— Слушай, я вот о чем хочу сказать тебе, — Михаил подошел к оторванной Гореловым половице и кивнул на щепу: — Ты видел это?

— Что мне видеть-то? Моя работа, — равнодушно ответил Киселев.

— Ну, и что ты думаешь? По головке за это погладят? — сердито посмотрел на него Черед-ник. — Ведь это…

— Знаешь что? — вскочил Киселев. — Отвяжись ты к чертовой матери от меня! «Думаешь, думаешь…» Да мне уж надоело обо всем этом думать! Махну на другую стройку, а здесь пятки лизать начальству, как некоторые, не буду.

— Дурак ты, — возмутился Михаил. — Не будь ты моим товарищем, я бы по-другому с тобой поговорил.

— Ладно, ладно, — махнул рукой Киселев. — Надоело мне это все… Иди, докладывай Дудке, пусть меры принимает.

— Доложу я об этом завтра, и не Дудке, а всем расскажу, как ты очковтирательством занимаешься.

— Ладно. Общественником стал ты… а я… что ж…

Напряженная тишина, наступившая вслед за этим, все больше разъединяла их. «Посмотрим, как ты завтра перед всеми заговоришь», — подумал Чередник, тяжело вздохнув.

Не знал Михаил, что события развернутся совсем по-иному.

 

30

В обеденный перерыв бригадир каменщиков Роман Михайлович Шпортько прошел к парторгу стройки. Вскоре туда же отправился и начальник строительства Василий Лукьяныч Дудка. Они о чем-то совещались. И странно — хотя в кабинете парторга не было никого из посторонних, вскоре почти всюду разнеслась весть: Шпортько организует комплексную бригаду из молодежи.

Удивляясь, говорили многие пожилые рабочие:

— Рехнулся Роман-то, что ли? Передовая его бригада сейчас, заработок, пожалуй, самый высокий у него, что еще надо старине?

— Хлебнет горюшка с этими несмышленышами, да карман потощает у него, снова за ум возьмется. Из лучшей бригады, где люди уже сработались, захотел покомандовать какой-то сборной командой.

И действительно, бригада Шпортько была ведущей на строительстве Дворца. Редкий каменщик не выполнял в ней по полторы-две нормы. Люди подобрались там опытные, умелые, выстроившие на своем веку не один дворец. Уходить из такой бригады не пожелал бы любой каменщик, а тут — бригадир сам, добровольно, оставляет ее.

— Видно, захотелось поменять сокола на ворону, — ехидно посмеивались старички. — Нет уж, видно болтовня одна это, знать, не лишился ума Роман-то.

Но к вечеру слухи подтвердились. Передавали, что Роман Михайлович оставляет за себя бригадиром медлительного и рассудительного каменщика Никиту Мохрачева, и будто бы даже заявил:

— Невелика трудность командовать такими орлами, справишься, Мохрачев. А я со своими молодыми орлятами скоро на соревнование тебя вызову, смотри, как бы вам не осрамиться.

К концу дня начали вызывать в контору молодых рабочих, и разговор действительно шел о комплексной бригаде.

А Мохрачев говорил своему напарнику:

— Эх, и к чему Роман затеял это дело. Знаю я что такое комплексная бригада. Там каждый должен уметь и раствор готовить, и класть кирпичи, и плотницкое дело неплохо знать, да и полутерком и кельмой уметь орудовать. А эти ребятишки-то, которых Роман собирает в бригаду, хоть бы одному-то делу по-настоящему обучились.

Не знал Никита Мохрачев, что все это крепко обдумал и учел Роман Михайлович, прежде чем пойти к парторгу. Не случайно и собрал он вечером всех молодых рабочих, кто пожелал работать в комплексной бригаде.

— Вот что, ребятки, позориться нам ни к чему, а потому слушайте. Придется на часик-другой оставаться после работы, или — кому в школу надо — в обеденный перерыв и набивать руку на каменщицких, плотницких и других работах. Словом, если ты каменщик — учись на маляра, плотник — на каменщика, ну а раствор все должны уметь делать.

В бригаде было без малого сорок человек. Ребята молчали, еще не зная, как отнестись к предложению Романа Михайловича.

— Ну как, хлопцы, согласны? — спросил Шпортько. — Можно, конечно, и во время работы этому обучаться, когда наша бригада станет комплексной, но это большая морока, да и на выработках будет сказываться.

— Ну и пусть пока мы не будем выполнять нормы, — вдруг бросил Володя Горелов. — На кой же нам обеда лишаться, да еще после работы. Живым словом ни с кем не перекинешься.

— Экий ты орел, — усмехнулся Роман Михайлович. — Поболтать-то языком и в рабочее время сумеешь, знаю я тебя. А обед — штука немудреная, как-нибудь приспособимся.

Но Горелова поддержали многие ребята. Им не хотелось жертвовать обеденным перерывом.

— Что ж, делайте, как думаете, — обрезал рассерженный Роман Михайлович. — А те, кто решится на то, что я сказал, с утра пусть подойдут ко мне, я с десятниками поговорю, учить будем людей.

Но сам понимал, что учиться должны все члены бригады. Потому-то, идя с работы, зашел в общежитие и разыскал Виктора.

— Поговори-ка с ними, тебе сподручней, — попросил он его. — Особенно с этим кучерявым-то, Гореловым. Для них же польза будет. Да и дело такое, что нельзя нашей комплексной бригаде с первых дней срывать план, — плохой пример другим будет. А если не обучим заранее ребят — может статься, и сорвем его.

Но Горелова в общежитии не было.

— Где же у нас Володя? — спросил Виктор у Лени Жучкова.

— Ну, как же… разве забыли? — глянул на воспитателя Леня: — Его тройка сегодня дежурит.

— Ах, да, — вспомнил Виктор. — Вот что, Леня, ты помоги Коле Зарудному оформить стенгазету, а я к девушкам пойду. Там у них бытовой совет сегодня должен заседать.

Но не так-то просто уйти из общежития. Сначала Виктора останавливает Михаил Чередник, просит посмотреть черновой план мероприятий библиотеки на октябрь и ноябрь. Хоть Виктор и торопится, Михаилу отказать он не в силах. В красном уголке, где стоят два огромных библиотечных шкафа, Виктора и Михаила окружают ребята, все они незаметно включаются в обсуждение плана, горячо доказывая, что конференцию читателей надо проводить совсем не по этой, а вот по той книге, что надо вывесить не только плакат «Книжные новинки», а и вообще весь список книг, имеющихся в библиотеке, потому что в шкафах не сразу найдешь то, что нужно.

Потом у Кирилла Козликова находится личный вопрос к воспитателю, касающийся оставшейся в селе семьи.

В женское общежитие Виктор приходит поздно: многие девчата ушли в кино, кое-кто спит. Но в красном уголке горит свет. Ну конечно ж, там Надя!

— Почему ты не отдыхаешь? — качает головой Виктор, подходя к ней.

— Да вот, — Надя смущенно кивает на лист стенгазеты. — Редактор наша спать захотела, я и решила сама заметки начисто переписать. Все равно долго не усну.

— Заседание было?

— Хорошо прошло. Кое-кому досталось, в том числе и мне.

— Тебе?! За что?

Надя невесело усмехается:

— За то, что в последнее время частенько лежу на койке и о чем-то раздумываю.

Виктор чувствует, что невольно краснеет. Он отводит взгляд и склоняется над стенгазетой.

— Помогите отредактировать вот эти заметки, — говорит тихо девушка, придвигая к нему стопку исписанных листов. После короткого раздумья он молча достает свою авторучку и вчитывается в первую заметку.

В комнате устанавливается чуткая тишина…

 

31

Глухой октябрьский вечер. Шумят в темноте опавшие листья. Холодно.

Беспокойно встает с постели Илья Антонович Крапива. Сна нет. Чувствует матерый Илько — игра окончена, если он сегодня не уберет Лобунько.

Но чего же ждать? Еще полчаса — и уедет воспитатель домой, в Злоказово. А может быть, он уже сидит где-нибудь у следователя и рассказывает… А там, потянут за ниточку, клубок начнет разматываться и — темнота, та самая вечная темнота, в которую канули от руки Илько многие…

Торопливо одевается Илья Крапива. Нн-но… Что это?! Легкий стук в окно. Один… два… четыре. Условный стук.

И вот уже легкой, кошачьей походкой идет в темном коридоре человек за Ильей Антоновичем к изолятору.

— Давай собирайся, машины уже на подходе, — негромко говорит он Крапиве. — План такой… Помнишь, ты сказывал о том парнюге из общежития? Ну так вот, он прикинется пьяным и упадет около ворот стройки. Сторож, конечно, услышит его и обязательно выйдет. А там наши его возьмут, свяжут как полагается, а если брыкаться начнет, так и… Ясно?

— Ну, ну… — кивает Крапива. — Только… и у меня дельце есть… Убрать одного тут надо, где — покажу…

— Это после, когда дело провернем…

* * *

Безмолвный стоит новый Дворец. В его массивную громаду бьется хлесткий ветер, треплет маленькие флажки на невидимых в темноте башенных кранах и портиках здания. Вдруг вспыхнули, стали ясно различимы контуры кранов, зияющие окна верхнего этажа, темноватая поверхность крыши. Это со стороны лесопарка идет грузовая машина. Впрочем, по этой дороге вечерами часто проходят автомашины. Но эта что-то очень уж поздно. Времени пять минут второго.

Володя Горелов внимательно наблюдает за машиной, и, видя, что она продолжает идти по дороге возле самого Дворца, лихорадочно крутит ручку телефона. Этого достаточно: там, в милиции, узнают, что «гости» прибыли…

Но машина, не выключая света, проезжает мимо Дворца.

Володя понимает, что поднял ложную тревогу и до крови кусает губы. Вот это скандал!

Вскоре Володя стоит в будке сторожа перед офицером милиции и виновато говорит:

— Думал, что сюда, а она… мимо. Извините, конечно.

— М-да, — неодобрительно произносит офицер, но неожиданно все меняется.

— Товарищ майор! — входит в будку сержант. — Появились. От развилки дорог, где мы, согласно плану, оставили Артемьева и Козина, звонят, что недалеко остановились две грузовые машины, идущие без света. Три человека от этих машин направляются сюда, ко Дворцу.

— Действуйте! — быстро приказывает майор, и снова безмолвен Дворец.

 

32

В общежитии давно уже все стихло. Спят, разметавшись на койках, ребята. Вот у стены громко захрапел Володя Жуков, и Петро Киселев знает, что через минуту с соседней от Жукова койки послышится сердитый сонный голос Николая Зарудного:

— Слышь, Володька, опять свою песню за вел? Перестань.

Храп прекращается, но ненадолго.

Спят ребята. А Петро не может уснуть. Словно из каленых прутьев подушка под головой, скомканное одеяло лежит в ногах, но все равно жарко.

«Как они, черти, спокойно так отхрапывают, — морщится Петро, прислушиваясь к ровному дыханью ребят. — Хоть бы часа четыре поспать, а то опять перед рассветом сморит…»

Петро, мысленно ругаясь, поднимается на койке.

Стараясь ни о чем не думать, сидит Киселев пять, десять, двадцать минут. Он надеется сразу после долгого бодрствования упасть на подушку и, пока она не накалилась, уснуть. Ухо чутко улавливает храп Володьки Жукова, и теперь началось напряженное ожидание, когда же Зарудный зашумит на него: «Перестань!»

Так и есть.

— Слышь, Володька, перестань.

«Ни черта мне не уснуть! — зло решает Петро и, найдя папиросы, одевается. — В коридоре с этими новыми порядками курить нельзя. Покурю в красном уголке, там теплее».

В красном уголке свет. Киселев открывает дверь и невольно делает движение назад: там сидит и что-то пишет Николай Груздев. Петро захлопнул дверь и зашагал по коридору.

Вновь потекли мысли обо всем, связанном с комендантом и воспитателем. И это неприятные, тревожные мысли. Чувствует Петро, что так дальше продолжаться не может, что ему необходимо — это пронизывает все яснее, настойчивее все мысли — искать и найти какой-то спасительный выход. Но где он, этот выход?..

Долго курит Петро, а сна все нет.

«Эх, Михаила бы уговорить хотя бы на целину поехать, вдвоем-то веселей, да и в обиду себя не дали бы, — вздыхает Петро, но тут же хмурится: — Куда уж там. В гору пошел он, поручения разные, дурень безмозглый, выполняет и рад. А ты наберись смелости да скажи, как я: «Нет, не буду! Не нужна мне эта игра в ручейки».

И тут Петро вспоминает о подставках для телевизоров.

«А что если сделать эти подставки и… на глазах у воспитателя подарить их кому-нибудь, — родилась вдруг озорная мысль, но Петро тут же отогнал ее: — Ерунда это. Ему не досадишь, он такой твердолобый. А материал, тот что лежит в котельной Дворца, подошел бы. Надо будет забрать его, а то вчера полдня там Жучков крутился, как бы не раскопал…»

Тонкие дубовые жалины Петро сэкономил на работе и припрятал в котельной. Вынести их он всегда сможет, только сторож Никита Александрович позволит ли забрать поздно вечером. Сторож явно благоволит к Петру, потому что начал строиться в Михеевке, а о талантах Киселева он знает и, конечно, со временем обратится за помощью.

«Эх, черт, да я их сейчас вынесу, заховаю где-нибудь в степи, лучше и не придумаешь, — внезапно решил Киселев. — Жучков их не увидит как своих ушей».

Холодный ветер враз забрался под пиджачок, охватил разгоряченную голову и шею, и Петро заколебался: «На кой я буду возиться с жалинами ночью, да еще в такую холодину?» Но до Дворца недалеко, и Петро смело двинулся под порывы хлесткого ветра. Неожиданно он видит перед собой человека, вышедшего из-за аллеи, преградив ему дорогу. Петро отскакивает назад, на ходу выхватывая нож, но слышится негромкий знакомый голос:

— Петро… Киселев!

Это Илья Антонович Крапива, но почему он здесь в такой поздний час? Хотя это не так уж и странно для такого человека, как Крапива.

А тот быстро подходит и прямо говорит:

— Полчаса раздумываю, как вызвать тебя. Пошли!

И на ходу кратко поясняет, зачем нужен Петр.

Неприязненное чувство охватывает Киселева. Он с холодной злостью вспоминает о том вечере, когда согласился на предложение Крапивы. Где-то в глубине сознания колет ядовитая мысль: через полчаса ты будешь, озираясь, как волк, нагружать чем-то машину тут вот, на том месте, где ты работаешь, а куда, зачем, для чего, для кого все это делается — ты и понятия не имеешь, ты — как глупая овца… На какой черт тебе все это?»

— Стой! — тихо командует Илья Антонович, когда в темноте рядом вырастает огороженная дощатым забором громада Дворца. Оба замерли, прислушиваясь и зорко поглядывая по сторонам. Тишина. Только сильней, казалось, засвистел ветер в ажурных сплетениях башенных кранов. Неожиданно Петром овладевает дикое желание ударить ножом выдвинувшегося вперед Илью Антоновича и бежать, бежать отсюда, пока воровство еще не совершено. Словно поняв его мысли, Крапива отодвигается в сторону:

— Иди!

Петро машинально оглядывается и вздрагивает: в нескольких шагах безмолвно стоят три человека. «Это и есть… те самые… — мелькает в голове. — Эх, живоглоты, сейчас бы на вас милицию…»

Вспыхивает мысль: «В будке у Никиты Александровича есть телефон…» Но Киселев не подумал о многом, например о том, что до будки ему не дадут добраться, что милиция может быть здесь только через десять-пятнадцать минут, что наконец эти четверо настигнут его и в будке — все заслонила от него дерзкая, злорадная мысль: «Я вам покажу, ворюги подлые…» В этом решении словно слились и недавнее желание разделаться с Ильей Антоновичем, втянувшим его в темное дело, и отвращение к воровству и к этим четверым…

— Подожди, парень, — сказал кто-то сзади. К Петру подходит здоровый, высокий мужчина: — Если вздумаешь нас продать, запомни — этого не минуешь… — холодно блеснуло перед лицом Петра узкое лезвие ножа. — Уразумел? Иди!

Презрение и угроза, сквозившие в голосе высокого мужчины, всколыхнули в Петре кипучую ярость. Не помня себя, он ударил мужчину финкой — подарком Ильи Антоновича и стремительно бросился к воротам стройки. Сзади послышался топот: пустились в погоню опомнившийся Крапива и те двое. На счастье Петра, ворота открыты. Петро бросился к подъезду котельной.

Тихо, легко ступая, спустился он по бетонной лестнице в подвал. И вдруг… Ему почудилось, что впереди кто-то есть. Петро замер, потом на секунду бросил луч фонаря вниз. И быстрее кошки рванулся вверх: там, внизу, шагах в трех-четырех — человек. Петро не знал, что именно там-то, около милиционера, и было его спасение. В мыслях его сейчас одно: вверх… вверх… вверх… Вот уже второй этаж, лестницы здесь крутые, не то что в центральном подъезде.

Ну что ж, здесь можно лицом к лицу встретить того, кто гонится за ним. Петро берет финку в правую руку, встает спиной к перилам площадки, зная, что сзади теперь на него никто не нападет и включает фонарик. Вовремя! Илья Антонович, ослепленный, встал в нескольких шагах, и Петро хрипло крикнул, гася свет:

— Ну, гадина, давай посчитаемся!

Эти секунды, пока он кричал в темноте, и решили исход дела. Страшный удар чем-то твердым в висок бросил Петра на перила, Илья Антонович с налету перекинул его вниз… А лестницы здесь крутые, идут вниз до самой котельной…

— Сволочь… — прошептал Илья Антонович и потушил фонарик. И неожиданно снизу в глаза Крапиве ударил пучок света.

— Руки вверх!

Свет вспыхивает сверху и справа, и слева, Илья Антонович понял, что это все… Стрелять в них бесполезно, их много. Пощады теперь не будет.

Одинокий выстрел гулко раздался в коридорах Дворца.

 

33

Володя Горелов был героем дня. С утра его вызвали в милицию для свидетельских показаний, вернулся он перед самым обедом. У растворомешалки ребята из комплексной бригады, собранные Романом Михайловичем, учились делать раствор. Володя, чувствуя на себе взгляды многих глаз, подошел чуть небрежной походкой.

— Ого, вот и наш Горелов! — тепло глянул на него Роман Михайлович. — Давайте-ка, ребята, пятиминутный перекур. А Володя тем временем расскажет, как тут все это было ночью. Толком-то никто ведь не знает.

— Давай, Володька, шпарь! — засмеялся Леня Жучков.

Володя снисходительно пожал плечами: конечно, если вам интересно, я не против.

Само собой разумеется, что во время его рассказа тревога, поднятая им, Володей, пришлась как раз во время, и о том, как майор благодарил его, Володя рассказал очень обстоятельно. Но никто, конечно, этого не заметил, мрачные события сегодняшней ночи взволновали ребят: ведь все это происходило вот здесь, в этом самом дворе.

— Жаль Киселева, — тихо сказал Кирилл Козликов. — Говорят, в тяжелом состоянии увезли его в больницу.

И снова молчание. Для многих, в том числе и для самого Володи, еще не совсем ясна роль Петра в этих событиях. Как он оказался здесь, за что его сбросил с лестницы Крапива? Может быть… Впрочем, все может быть, гадать тут ни к чему.

— Ну, а тому бандюге, коменданту-то, туда и дорога. За счет государства захотел ручки погреть. Знать-то, и шифер он с этой компанией увез, кто же больше, — заговорил опять Кирилл.

Мало-помалу завязался оживленный разговор. Но Володя не принимал в нем участия. Зачем? Он и так знает гораздо больше, чем все ребята. К тому же Володю все утро занимали совсем другие мысли, Как ему дальше быть с Леночкой? Что ни говори, а отец ее оказался бандюгой. И правильно ли будет относиться к ней по-прежнему, к ней, дочери Ильи Крапивы?

Этого Володя никак не мог решить. Да, Леночка ушла от отца еще раньше, она и сейчас продолжает жить у Лиды, уборщицы мужского общежития, но… все-таки она дочь Крапивы! Володе казалось, что его чувства к Леночке сейчас совсем не те, что были раньше, у него было такое ощущение, что Лена в чем-то провинилась перед ним и не только перед ним, а и перед многими людьми.

Он знал, что сегодня Лена первый день вышла работать вместе с бригадой Нади Шеховцовой, и ему вдруг захотелось узнать, как она себя чувствует и как относятся к ней девчата из бригады.

— Ты куда, Володя? — окликнул его Роман Михайлович, когда Горелов медленно пошел к подъезду. — Сейчас начнем занятия.

— Я сейчас, — бросил Володя, не останавливаясь. Откровенно говоря, ему не очень-то хотелось участвовать в этих занятиях, он не любил к чему-либо готовиться заранее, привыкнув к мысли, что все образуется само собой.

Бригада Нади Шеховцовой занималась штукатуркой потолка в будущей библиотеке. А вот и Лена… Она внимательно смотрит, как Надя набрасывает раствор на вафельную от дранок поверхность потолка.

— Ну-ка, теперь ты попробуй, — услышал Володя, подходя к девушкам. — Это ведь самые трудные штукатурные работы — потолочные-то.

Лена взяла в руки мастерок, набрала раствору. Быстрый взмах рукой — раствор медленно падает на помост.

— А ты немного сбоку его бросай, — сказала Надя. — Вот так…

Энергичный, короткий взмах — и серое тесто раствора прилепилось к потолку. Надя быстро выравнивает его и, когда вновь оборачивается к ящику с раствором, вдруг замечает Володю. Она радостно улыбается, застыв с мастерком в руке.

— Здравствуй, Володя! — и оглядывается на Лену. Конечно, Надя знает, что Володя пришел к Леночке, поэтому она поспешно произносит:

— Пойду-ка посмотрю, как девочки в других комнатах работают.

О всех событиях последней ночи Лена узнала на работе. В первый момент ей не поверилось, что отец способен на такое, но Рая Краснопольская, уже разузнавшая где-то все, словно не замечая Лены, возбужденно закончила рассказ:

— А этот паразит-то, Крапива, там на лестнице и застрелился.

Девчата украдкой разглядывали Лену, и она, чувствуя это, молча отошла в сторону, едва сдерживая подступившие слезы.

— Знаете что, девчата, — тихо сказала Надя. — Вы ее не очень-то задевайте, ей и без этого тяжело, ведь все-таки отец.

— Подумаешь — отец! Да такого отца… — начала было Рая Краснопольская, но Надя прикрикнула:

— Замолчи, Райка! Если еще заикнешься об этом, узнаешь у меня. Помочь человеку надо, а она как сорока.

Надя подошла к Леночке, о чем-то тихо заговорила с ней, потом увела грустную девушку на свое рабочее место, начала рассказывать ей о тонкостях работы штукатура. Надя по себе знала, что лучшее лекарство от тоски и горя — дело.

Но тут появился Володя Горелов. «Что ж, пусть поговорят, — решила Надя, уходя в соседнюю комнату. — Они ведь дружат…»

А Володя уход Нади истолковал совсем по-другому, он решил, что девчата попросту избегают общения с Леной, и он, придя сюда, выглядит по меньшей мере смешно и глупо. Он стоял насупившийся, молчаливый, поглядывая в окно.

— Володя, — услышал он тихий, дрожащий голос Лены, но не обернулся, все еще не зная, как ему держаться с Леной.

— Что же ты молчишь, Володя? — снова сказала она, и это прозвучало с такой горестью, что Володя невольно обернулся. Ему стало жаль девушку, но он прикрыл эту жалость грубоватой фразой:

— Ну!

Лена печально усмехнулась, подумав, что и ее Володя сейчас чужой, он не поймет, как тяжело на сердце. А как хочется, чтобы именно он-то до конца, искренне понял: она-то ведь ни в чем не виновата.

— Зачем же ты пришел? — тихо спросила она, чувствуя, как к горлу подступает какой-то горький комок и она вот-вот расплачется. — И нукать на меня нечего, я этого не заслужила.

— Вон ты как! — зло сказал Володя. — Если так, то…

— Да, да, уходи… — перебила она его. — Уходи, пожалуйста, если ты пришел только грубить. И вообще…

— Подумаешь — уходи! — скривился Володя и, презрительно пожав плечами, добавил: — Можно сделать такое одолжение… Если вам так хочется.

И быстро вышел из комнаты.

Когда вернулась Надя, она увидела, что Лена, навалившись на подоконник, горько плакала.

 

34

Выйдя из подъезда, Володя остановился. Был обеденный перерыв. Опустела территория стройки, лишь возле конторы строительства да около растворомешалки, где занималась комплексная бригада Шпортько, были рабочие. Но идти к ребятам не хотелось, Володя стороной пошел к выходу со стройдвора.

— Горелов! — услышал он голос Романа Михайловича, но все так же невозмутимо продолжал путь.

Роман Михайлович покачал головой: увиливает что-то парень от занятий. А того не поймет, что для его же пользы все делается.

Но долго раздумывать о Володе было некогда. Сегодня на занятия собрались почти все ребята. В то время, когда они готовили песок и цемент для завалки в растворомешалку, Шпортько уже начал приглядываться к каждому, отмечая про себя, кто быстро схватил его объяснение и сейчас уверенно выполняет задание, а кто оглядывается по сторонам, словно ища поддержки.

Да, разные люди собрались в бригаду. Любо смотреть, как спокойно, неторопливо и точно действует Коля Зарудный, заправляя растворомешалку, регулируя подачу воды, песка и цемента. Внимательно приглядывается к его работе Леня Жучков, и когда настает его очередь, он действует не менее уверенно, и раствор у Лени получается также чистый, полноценный.

Но вот к растворомешалке становится Кирилл Козликов. Он беспокойно прислушивается к репликам столпившихся ребят, сначала дает очень много воды, потом, спохватившись, торопливо нагружает песок и цемент. В результате замес получается бракованный.

«Растерялся парень, — отмечает Роман Михайлович. — Надо почаще давать ему самостоятельные задания, чтобы привыкал работать без оглядки, надеясь только на себя».

Решив, что ребятам еще хватит времени пообедать в институтской столовой, где обслуживали очень быстро, Роман Михайлович распускает их. Но тут подходит парторг и воспитатель, ребята окружают их.

— Ну, Роман Михайлович, — здоровается со Шпортько Степан Ильич, — доволен своими орлятами?

— Пока еще нет, — улыбается в усы Шпортько. — Посмотрим, как дальше дела пойдут. От них все зависит, от орлят.

— Ну, они не подведут, — подхватывает Степан Ильич. — Правда, Жучков?

Леня смущенно пожимает плечами:

— Кто его знает.

— Ну нет, — покачивает головой Астахов. — Такой ответ мне просто не нравится. Надо открыто, решительно заявить: да, уж если мы пошли в комплексную молодежную бригаду, то даем твердое слово — не уроним ее чести! Разве это не так, Жучков?

Леня ловит на себе веселые взгляды ребят и улыбается:

— Конечно, так!

— А где же наш герой, Горелов? — вспоминает Степан Ильич, оглядывая ребят.

— Ушел куда-то, — говорит Роман Михайлович.

— Почему же — ушел? А все другие занимаются, — хмурится Степан Ильич. — Нет уж, Роман Михайлович, давайте так договоримся: один за всех, все — за одного в ответе, требования общие для всех и для каждого в отдельности. По секрету сказать, думка у меня есть одна относительно вашей бригады, и хотя рановато говорить об этом, но утаивать от вас не буду, чтобы вы заранее ориентировались в своих действиях на это. Думаю, что у вас есть все данные, чтобы вступить в соревнование за звание бригады коммунистического труда. Но крепко подумать вам об этом придется. Тут уж никакая мелочь не должна оставаться вне вашего внимания. Коллектив у вас должен быть по-настоящему крепким, честным и чистым во всех отношениях.

Степан Ильич сразу уловил, какой живой огонек интереса вспыхнул в глазах ребят. Да, они уже слышали о коммунистических бригадах. Но эти бригады были где-то, никто на стройке еще не видел рабочих, добившихся такого высокого звания. А вот сейчас парторг говорил о том, что они — и Леня Жучков, и Коля Зарудный, и Василий Вихрецов, и Михаил Чередник и все другие из комплексной бригады — будут вскоре соревноваться за это звание. Необычные чувства волновали ребят, с удивительной ясностью все осознали: коммунистические бригады — это не кто-то, ведь они сами могут быть одной из этих бригад.

Неожиданно прозвучал звонкий удар: обеденный перерыв окончен; но никто из ребят пи слова не сказал о несостоявшемся обеде.

— Роман Михайлович, — сказал Астахов, задерживая Шпортько. — Вот Лобунько настаивает, чтобы всю вашу новую бригаду завтра с обеда направить к соседям, в строительно-монтажное управление. Пришлось нам с начальником стройки бой сейчас выдержать, все-таки сорок человек отрываем от работы. Как ты на это смотришь?

Вскоре договорились, что лучше, конечно, побывать в передовом стройуправлении всей бригаде, но для этого надо продумать весь ход экскурсии, чтобы она принесла больше пользы.

— Да, кстати, неплохо бы ребятам понаведаться в больницу к Киселеву, — сказал парторг Виктору. — Организуй, пожалуйста, это. Адрес я вам дам, — и помолчав, добавил: — Парень-то, оказывается, вел себя с этими ворюгами, как мне сообщили в милиции, просто самоотверженно. Это можете и всем ребятам говорить, чтобы не было кривотолков. Ты что хотел, Вихрецов? — неожиданно спросил он паренька, робко ожидавшего, когда парторг освободится. — Да ты подходи, подходи ближе, если что ко мне есть…

Вихрецов подошел, смущенно глянув на Лобунько и Романа Михайловича:

— Да у меня… Может, вечером я зайду?

— Смотри, конечно, — согласился Степан Ильич: — А если Лобунько и Романа Михайловича стесняешься, то напрасно. Что я не додумаю, они помогут.

— Плохо дома у меня, Степан Ильич, — хмуро сказал Вихрецов. — Хоть беги.

— С женой плохо? — насторожился Астахов, зная, что Василий Вихрецов только весной женился.

— Нет, не с ней, — покачал головой Вихрецов. — С родителями ее никак не могу поладить.

Оказалось, что родители жены Василия, люди зажиточные, очень крутого нрава, никак не могут примириться с тем, что их дочь Настенька вышла замуж за простого плотника.

— С работы придешь и, если Настеньки нет, даже на стол чашки с супом не поставят. Примак, говорят, ты, а примак — это все равно что батрак…

— Так прямо и заявляют? — нахмурился Степан Ильич.

— А что мне на них наговаривать-то, родня как-никак они мне, — вздохнул Василий.

Вихрецов замолчал, а Степан Ильич задумался, как помочь человеку. Сказать ему, что квартир у стройки сейчас нет? А он пришел за помощью, уверенный, что партийная организация не оставит его в беде.

— Н-да, Вихрецов, — качнул головой Степан Ильич. — Квартирный вопрос — это очень больное место во всех организациях. Как же быть нам с тобой? У ее родителей нельзя тебе оставаться. Разве найти частную квартиру? Дороговато, конечно, будет.

— Степан Ильич, — вмешался Лобунько, — а мне кажется, что Вихрецову один выход — строить свой дом. Ссуду ему дадут, а построить ребята наши помогут. После работы устроим несколько воскресников, знаете, какая ему помощь будет?

— Хм… Верно это, конечно, — согласился Степан Ильич. — Мы даже некоторыми стройматериалами поможем. Но… Сможете ли вы договориться, Лобунько, на этот счет с ребятами?

— Сможет, — вступил в разговор Шпортько. — Он ведь, Вихрецов-то, из моей бригады, вот мы своих орлят и организуем на это дело. Еще какой дом отгрохаем. Верно, Василий? — улыбнулся он Вихрецову. Но тот ошеломленно смотрел то на Астахова, то на Романа Михайловича и Лобунько, не в силах что-либо сказать. Разве мог он подумать, что его просьбу примут так близко к сердцу?

— Я… я… не знаю. — Растерянно заговорил он. — Это ведь… Но как же так?

— А это делается просто, Вихрецов, — рассмеялся Степан Ильич. — Пиши заявление начальнику строительства в отношении денежной ссуды и материалов, дальше Роман Михайлович расскажет тебе, как быть. Впрочем, давай-ка пойдем сейчас ко мне, напишем заявление и отдадим его Василию Лукьянычу.

Виктор и Роман Михайлович, продолжая разговор, вошли в центральный подъезд Дворца.

— Начинает что-то Горелов меня беспокоить, — сказал Шпортько перед тем, как им разойтись. — Словно какая муха укусила Володю после того, как он прославился в ночном событии. Даже Миша Чередник, от которого я, грешным делом, ожидал, что он будет выбрыкиваться, и тот ни одного занятия не пропускает, а Горелов почему-то увиливает. Надо сразу же выяснить, в чем дело.

— Да, конечно, — согласился Виктор, шагнув на лестницу. — Я поговорю с ним, Роман Михайлович.

— Давай, давай… А потом уж и я примусь за него.

Володя Горелов настилал пол в одной из комнат.

— Здравствуй, Володя, — окликнул его воспитатель. — Мне поговорить с тобой надо.

Тот молча снял несколько тонких стружек с доски и лишь тогда разогнулся.

— Слушаю вас… — избегая взгляда Лобунько, сказал он.

— Давай-ка присядем вот на этот обрубок да поговорим толком. Вопрос у меня к тебе серьезный.

— А кто же норму за меня выполнять будет? — пожал плечами Володя.

— Но ты же, насколько я знаю, равнодушен к выполнению нормы? Так мне передали. Твои это слова или на тебя наговорили?

— Ах, вон вы о чем! — недовольно протянул Володя. — А я думал, и вправду что-нибудь серьезное.

— А ты думал, мы о твоем геройском подвиге будем говорить? — неожиданно вспылил Виктор. — Нет уж, изволь узнать: случай героев не рождает, они воспитывают свой характер годами и десятилетиями. А ты? Так, как ты, смелые, решительные люди себя не ведут. Чем, например, ты можешь объяснить свой отказ учиться в свободное время каменщицкому делу? Только говори откровенно, вопрос поставлен серьезно.

Володя молчал, сосредоточенно глядя на кучку свежих стружек. Наконец, он отвел пасмурный взгляд к окну.

— Не знаю, — хрипло сказал он. — Просто как-то так получилось… Все ребята молчали, а я один сказал, я же знал, что многим неохота оставаться здесь после работы. И потом, я учусь в техникуме, некоторые ребята в вечерней школе. Когда же нам уроки учить?

— За учебу, Володя, я тебя только хвалю: молодец! Но разве нельзя эти полмесяца, пока вы учитесь в комплексной бригаде, уплотнить свое время, прожить, как говорится, с особым напряжением эти дни?

Володя пожал плечами:

— Что ж, пусть будет по-вашему. Мне не тяжело побывать на этих занятиях.

Но когда собралась вся комплексная бригада, Володи снова не было среди ребят.

 

35

На рассвете начался первый осенний снегопад. Словно солью посыпал землю снежок, но ветер тут же сбивал его с бугров и пригорков в низины и канавы, плотно накрывая все еще зеленые травы, вихрясь над землей — хлесткий, сырой и холодный, сковывая крепостью цемента мерзлую грязь, наращивая на темных лужах грязноватый хрусталь хрупкого льда.

В конторе в это утро сразу же разгорелся спор. Никита Мохрачев наотрез отказался со своей бригадой работать на ветру, на восточной стене здания.

— Раньше надо было думать, — горячо доказывал он Дудке и Кучерскому. — Когда тепло стояло, делали кладку за ветром, а теперь, когда и нос-то высунуть на улицу неохота, додумались морозить людей. Переводите, где теплее, иначе бригада не выйдет на работу.

Начальник строительства неодобрительно посмотрел на Мохрачева.

— Кто же тогда станет вести кладку в декабре? А ведь там похлеще достанется: придется класть портики, а они со всех сторон открыты ветрам, и на такой высоте ветер-то ой-ой как жгуч, — сказал Дудка Мохрачеву.

Тот помялся, переглядываясь с каменщиками из своей бригады.

— Н-ну, тогда, Василий Лукьяныч, — тихо заговорил он, с мягкой улыбкой посматривая на Дудку, — неплохо бы нам, так сказать… расценочки подзавысить, пока мы эту стену кладем, а? Все-таки людям повеселей будет работать-то.

— Расценочки, значит, завысить, — помолчав, мрачно произнес Дудка, не глядя на Мохрачева и неожиданно обернулся к Шпортько: — Роман Михайлович, ты не думаешь идти в старую бригаду?

— В старую?! Н-нет. А зачем? — удивился Шпортько.

— Плохого ты себе заместителя оставил, вот что, — сдвинул брови начальник строительства. — Деньгу, видишь ли, захотелось Мохрачеву урвать у государства, так я тебя понял, Мохрачев?

— Ну зачем же урвать? — беспокойно засмеялся тот. — Я ведь… о поощрении, так сказать, беспокоился… и все наши со мной согласны.

Но Дудка, уже не слушая его, о чем-то тихо говорил со Шпортько.

До слуха Мохрачева донесся голос Романа Михайловича:

— Ну, человек-то восемь хорошо уже кладут, можно поручиться.

— Ладно, Мохрачев, занимайтесь обкладкой колодцев, — махнул рукой Дудка и встал. — А на восточную стену пойдет Роман Михайлович Шпортько и кто пожелает из его новой бригады. Неволить не хочу, пусть сами вызываются.

В бессмысленной улыбке застыло лицо Мохрачева. Опомнившись, он зорко глянул в сторону ребят. Почти одновременно встали и подошли к Шпортько Михаил Чередник и Коля Зарудный, затем Леня Жучков, Василий Вихрецов. Вскоре вся бригада сгрудилась возле бригадира. Последним, оглянувшись по сторонам, присоединился к ребятам Володя Горелов. И можно было понять его замешательство: вызывали каменщиков, а он был всего лишь на двух занятиях. Но разве отстанешь от своей бригады у всех на виду?

— Ну, пошли, ребята. — И Роман Михайлович, поплотнее натянув на голову шапку, первым шагнул в дверь. Порыв ветра ворвался в комнату, зашелестел бумагами на столах, невольно напомнив тем, кто еще сидел здесь, в тепле, о бушующей на улице непогоде.

Низко плыли над Дворцом косматые тучи. На сером фоне крупными линиями вырисовывались стальные сплетения взметнувшихся ввысь башенных кранов. С необузданной злостью взвихривал ветер кучи песка, высохшую известь, мелкие щепки, клочки грязной бумаги.

Приходилось идти, прикрыв глаза рукавицами, вполуоборот, стараясь не наткнуться на товарища. Из глаз текли слезы, а холодный, леденящий ветер безжалостно просачивался сквозь плотную материю спецовок, обжигая своим дыханием.

Вот кто-то впереди бросился к подъезду, и это было словно сигналом для остальных. Запыхавшиеся, но вмиг встряхнувшие навалившуюся было скованность, все вбежали в подъезд.

— А вы знаете, — ни к кому, собственно, не обращаясь, сказал Кирилл Козликов, вытирая слезы со щек, — есть, говорят, такие люди, что и зимой в проруби купаются. Я в журнале «Огонек» читал. Вот что значит закалка!

— Ну, с твоим жиром, — кивнул Чередник на тощую фигуру Кирилла, — при любой закалке за две минуты кожа к костям примерзнет.

Ребята от души расхохотались, а Кирилл совершенно серьезно убеждал:

— Нет, я серьезно! Невосприимчивость к холоду вырабатывается постепенно, в результате тренировок.

— Роман Михайлович идет! — сказал кто-то, и Кирилл умолк, так и не изложив свою теорию «невосприимчивости к холоду».

Шпортько заранее распределил, кому из ребят где работать. И конечно, на самый трудный участок — вести кладку стены наверху, под порывами ледяного ветра — выбрал тех, в ком был крепко уверен. И хотя все знали, что им предстоит самая трудная работа, ребята с откровенной завистью поглядывали на них. Василий Вихрецов с явной обидой хмуро сказал Роману Михайловичу:

— Что ж, а мы, выходит, хуже? Нас на побегушках можно, а им — самое главное?

— Ну-ну, не ерепенься, — остановил его Шпортько. — Ты-то, к примеру, тоже будешь все время наверху, пойдешь в подсобники к Зарудному и Жучкову, раствор им будешь подавать, кирпичи, а при случае и подменишь кого-нибудь из них. И еще трое пойдут, — он посмотрел на ребят: — ты вот, Чередник, Сальщиков и… — взгляд его упал на Володю Горелова, тот шагнул вперед, но Шпортько остановил его: — Нет, нет, Горелов, из тебя подменного не выйдет, испортишь все дело.

Самолюбие Горелова было задето крепко. «Хм, подумаешь, подносчик раствора». Нет, такая работа явно не радовала Володю. Уж никак не считал он себя хуже, например, Кирилла Козликова. Однако Кириллу доверили быть каменщиком, а ему вручили носилки, в числе так называемых «остальных».

Никак не мог примириться с этим Володя, решив, что завтра же заявит Роману Михайловичу о своем уходе из бригады. А сейчас… Что ж, сейчас надо брать носилки и идти к штабелю кирпича, подносчики уже все направились туда.

Восемь каменщиков и четыре подсобника во главе с Романом Михайловичем шли тем временем на третий этаж. В коридорах было холодно. Остро пахло красками, свежей древесиной, откуда-то тянуло резким запахом горелого карбида. Но едва вступили на лестничную площадку третьего этажа, мгновенно исчезли все запахи: в открытую дверь неудержимо хлынул поток холодного воздуха. Казалось, там, наверху, кто-то нагнетает его мощным компрессором.

— М-да, — поежился Чередник, обернувшись к Зарудному. — Ветерок сегодня отменный. Как бы без носов не возвратиться.

— Ерунда, — ответил Николай. — Это с непривычки так кажется. Если бы еще морозец градусов на тридцать, тогда, конечно, при таком ветре нечего нос высовывать.

Но на помосте, под открытым небом, где ветер свирепствовал особенно раздольно, Зарудный, потирая нос и щеки, крикнул Череднику:

— А ветерок-то, и верно… солидный!

Михаил молча кивнул ему, глядя вдаль, на открывшийся с высоты вид на окрестности. Серым жгутом вьется, разрезая лесопарк, лента шоссе, скрываясь в глубине лесов, охваченных осенним увяданием. Белыми островками лежит на низинах снег, чернеют тропинки и грунтовые дороги. В институтском городке густо дымят трубы котельных, ветер пригибает дым к земле, разрывая его на клочья.

А влево бесчисленными домиками раскинулась Михеевка. Чуть видимый поселок кажется из-за нависшего над ним дыма большой морской эскадрой, затаившейся на горизонте.

Ветер жжет лицо, стоять без движения нельзя, и Михаил спускается с помостков, досадуя, что так долго нет кирпичей и раствора.

Вот пришла первая пара подносчиков. Роман Михайлович отправил их к Козликову и вздохнул: нет, не успеют они обеспечить каменщиков материалами. Как же быть? Шпортько все чаще стал поглядывать в сторону двух башенных кранов, орудующих у центрального подъезда: там поднимали какие-то лепные украшения. Вот бы один кран сюда.

Прошло полчаса, ребята напряженно работали вдоль всего участка стены. От горячего раствора валил белесый пар, но Шпортько предупредил, чтобы, не дай бог, не вздумали греть в нем лицо и руки, если дорого здоровье.

Неожиданно Чередник крикнул:

— Роман Михайлович! Кран к нам идет!

Да, кран медленно разворачивался, вытягивая сюда стальную руку. На канате покачивалась вместительная корзина с кирпичом.

— Ну, держись, ребята! — радостно улыбнулся Шпортько.

Он шел по помосту вдоль стены, внимательно приглядываясь к движениям молодых каменщиков.

— Подожди-ка, подожди, Кирилл, — остановился он возле Козликова. — Ты не просто втыкай кирпич в раствор, а прилаживай его так, чтобы крепче держался. Вот, посмотри-ка.

Ловко швырнув мастерком раза три на уложенные кирпичи, он разровнял раствор и быстро втиснул впритык один за другим два кирпича. Они легли ровно, даже подстукивать их не надо было. А морозный ветер мгновенно высушил тонкую полоску раствора, серым шнурком легшую между кирпичами.

Козликов внимательно наблюдал за руками Романа Михайловича, не забывая в то же время тереть рукавицей покрасневшие уши. Очень уж легкая фуражка была на голове у парня.

— Замерзли? — передавая мастерок Кириллу, неожиданно спросил Шпортько.

— Кто? Ах, уши… Да так, немножко, — как-то виновато улыбнулся Кирилл.

— Завтра потеплей одевайся, а сейчас… — Роман Михайлович снял с шеи теплый шерстяной шарф: — На-ка… Бери, бери! — прикрикнул он на отступившего в растерянности Кирилла.

С тех пор, как башенный кран стал поднимать на площадку кирпичи и раствор, убыстрились движения каменщиков. Они знали, что за подносчиками теперь задержки не будет, и результат работы зависит только от них. Да и чем быстрее движешься, тем меньше чувствуется ветер, срывающий с теплого раствора мелкие капли, бросающий их в лицо и на одежду.

Володя Горелов и маленький подвижный Эмиль Саттаров подносили кирпичи и раствор Роману Михайловичу. Надо сказать, что ребятам вначале доставалось крепко: не успеешь оглянуться — кирпича уже нет. И, казалось, совсем не торопясь ведет кладку Шпортько, а участок стены, возводимый им, рос неимоверно быстро.

«Все равно завалим материалом!» — твердо решил Володя, поторапливая своего товарища.

Но запас материала создался лишь тогда, когда Роман Михайлович вновь пошел вдоль стены, поправляя ошибки каменщиков.

— Отдохните, Горелов, — остановил их Шпортько, вернувшись. — Сбегайте вниз, погрейтесь…

Повеселевший Эмиль Саттаров словно только и ждал этого. Он сразу рванулся к лестнице. Но Володя не уходил с помоста. Он с интересом присматривался к тому, как кладет кирпичи Роман Михайлович. Когда каменщик потребовал еще кирпичей, Горелов принес их. Сначала Роман Михайлович не заметил этого, но пристальнее глянув на расторопного подсобника, удивился:

— Так это ты, Горелов? А где Саттаров?

— Греется, наверное. Ничего, я пока свободен, пусть отдохнет.

Вскоре Роман Михайлович ушел вниз, чтоб узнать, как идут дела на растворомешалке. И тут Володя не утерпел: мастерок очутился в его руках.

Первый кирпич он долго перекладывал с места на место, все ему казалось, что не там, где следует, положен, но дальше стал действовать с большей смелостью. Когда же отошел чуть-чуть в сторону посмотреть на свою работу — едва не закусил губу от досады: кирпичи лежали криво. Володя принялся подправлять их, но подошел Роман Михайлович и остановил его:

— Постой… Плохо, конечно. — И окинув Горелова внимательным взглядом, добавил: — Хорошо, что два ряда всего положил, заровняем как-нибудь. Ну-ка, становись, я тебе подскажу, в чем дело.

До обеда Володя ни разу не сбегал погреться вниз. Он торопил Саттарова, стараясь сделать запас кирпичей и раствора, а едва выпадало свободное время, просил у Шпортько мастерок. Новая профессия ему явно нравилась.

Постепенно направлялись дела и у других ребят. Удивил всех Кирилл Козликов. Он вел кладку так быстро и точно, что Шпортько даже подозрительно спросил:

— Работал раньше каменщиком?

Кирилл смущенно улыбнулся, польщенный признанием бригадира:

— Да нет же… Как все ребята, так и я…

— Что же, талант в тебе есть, коли так, — похвалил Роман Михайлович: — Глазомер хороший, да и рука легкая. Где бросишь кирпич — вроде и на месте он. Другие месяцами до этого доходят. Мастер из тебя настоящий выйдет.

Перед самым обедом повалил густой снег. И хотя ветер немного утих, вести кладку не было никакой возможности: снежные хлопья слепили глаза, а растаяв, ручейками текли по лицу. Одежда становилась заскорузлой.

А снег все валил и валил…

— Кончай работу! — приказал Шпортько, едва различая стоящего метрах в трех Кирилла Козликова. А сам перед уходом прошел вдоль выросшей стены, и довольная улыбка тронула его усы: даже на глазок определил он, что сделана почти половина бригадной нормы.

«Что ж, начало хорошее!» — удовлетворенно подумал старый каменщик.

Едва спустились вниз, прозвучал сигнал на обед. Володя Горелов замедлил шаги, он знал: сейчас пойдут на перерыв девчата из бригады Нади Шеховцовой, а вместе с ними — Лена. Володя старательно внушал себе, что ему безразлично — встретит ли он ее, но ноги шли все медленней и неохотней. Сквозь снеговую завесу он скорее угадал, чем увидел, что идут Надя и Лена. Конечно, они пройдут по этой тропинке. Они по ней и прошли, молча, не оглянувшись на бредущего Володю. Не узнали? Нет, они узнали его, но не остановились, и Володя с грустью понял: ссора с Леночкой продолжается. А он, живущий впечатлениями момента, уже не чувствовал против нее предубеждения, ему хотелось рассказать ей о сегодняшнем дне, о том, что он начал под руководством Романа Михайловича работать каменщиком.

Но падающий снег затушевывал белой вязью темные девичьи фигуры, и вскоре Володя потерял их из виду.

 

36

Лена с Надей шли в контору: девчата передали, что Лену ждет мать, которую девушка не видела с того самого вечера, когда ушла из дому.

В конторе тепло, уборщица заботливо натопила железную печку, и просто не верится, что за стеной бушует снегопад. Лена огляделась, ища мать, но ее не было.

— Где же она? — тихо спросила девушка у Нади, но ответил стоящий рядом пожилой рабочий:

— Там, у ворот, мать ждет тебя. Звали мы ее сюда — не хочет идти.

— Ты подожди, — попросила Лена Надю. — Я сбегаю.

За воротами, облепленная снегом, стояла женщина. С ее губ шел легкий парок дыхания, мокрым было покрасневшее лицо, но она не спешила уходить отсюда, взгляд ее то и дело скользил по фигурам идущих на обед девчат.

— Мама! — тихо окликнула Лена, подходя к женщине.

Сдвинулась с места Ольга Васильевна, но тут же остановилась. Лена бросилась к ней и, обняв, ощутила, как плечи матери подрагивают от плача.

— Ну, перестань, — уговаривала девушка, закусив губу, чтобы самой не расплакаться. — Народ ведь смотрит. Почему ты в контору не пошла, стоишь на холоду, разве можно так?

— Эх, доченька, глаз теперь на народ не кажи, прославил нас… сам-то. Стыда на старости лет сколько…

— Ладно, мама, я вечером приду, вчера еще хотела, да как-то… Поздно уж было.

Мать жалостливо смотрела в лицо дочери.

— Совсем приходи. А Лена? Одной-то мне боязливо как-то. Что уж у чужих-то людей жить.

Возвращаясь в контору, Лена неожиданно столкнулась у крыльца с Володей. Она уступила ему дорогу, но он шагнул к ней.

— Мне поговорить с тобой надо, Лена, — сказал он.

— Говори, — пожала плечами она. — Я слушаю.

— Нет, не сейчас, а… Ты вечером выйдешь в коридор?

Лена отрицательно качнула головой:

— Нет. Я сегодня ухожу домой.

— Но как же, Лена? — горячо заговорил Володя. — Ведь мне обязательно надо сказать тебе, что… Я сам себя не пойму, Лена. Зачем мы ссоримся? Лена…

— А ты… приходи к нам вечером, — тихо сказала Лена. — Там и поговорим. Туда, в женское общежитие приходи.

— Леночка! — радостно подался к ней Володя, но она взбежала на крыльцо.

Нади на прежнем месте не было. Она стояла рядом с Лобунько, помогая укреплять ему свежий номер стенной газеты. Увидев Лену, Надя кивнула: сейчас идем. Но сама о чем-то снова заговорила с Виктором, с грустной нежностью глядя на него. Вот он весело рассмеялся, что-то сказал ей, Надя ласково улыбнулась, не спуская с него взгляда.

«О чем это они?» — подумала Лена, беспокойно посмотрев на настенные часы: как бы не опоздать с обедом.

А Виктор сегодня удивительно ласков с Надей, и ей просто не хочется уходить от него. Возле вывешенной ими стенгазеты уже столпились рабочие, а Надя все еще стоит около Виктора.

— Спасибо, Надюша! — весело кивнул ей он, отряхивая руки от извести. — Кстати, ты билет уже взяла?

— Какой билет? — удивленно смотрит она.

— Так ведь сегодня в театр идем. Билеты у Лени Жучкова. Леня, Леня! — окликает он проходившего Жучкова. — Ты что же это девчатам билеты не продаешь? Вот Наде билет, может, два, Надя, нужно? Подруга пойдет или…

— Нет, один, — перебивает его девушка, но, глянув на Лену, торопливо поправляется: — Два, Леня, дай. Лена со мной пойдет. А вы, Виктор Тарасович?

— Жаль, Надюша, не могу. Уж сегодня-то я бы с радостью пошел.

— Только сегодня? — замечает она. — Почему же?

— О, это секрет! — отвечает он. Как сказать девушке, что женишься, когда знаешь, что она очень неравнодушна к тебе? Собственно, сегодня именины Виктора, не свадьба, но вчера наконец-то он услышал от Вали долгожданное «да». Он вчера приехал рано домой и после ужина весело играл с Валеркой, а Валя смотрела на них и неожиданно сказала:

— А ведь ты будешь хорошим отцом.

Он обернулся к ней и, встретив ее ласкающий взгляд, решился.

— Но Валеркина мама не признает меня отцом, не так ли? — и постарался, чтобы эти слова прозвучали как можно шутливее.

— А ты ведь этого не знаешь, — смутилась она, и он встрепенулся от радости: неужели?!

— Завтра, завтра, — торопливо сказала Валя, освобождаясь из его объятий. — Завтра твой день рождения, вот и… обо всем мы поговорим, хорошо?

Вот почему так радостно сегодня Виктору, вот почему хочется ему со всеми быть ласковым и веселым.

— Знаешь что, Леня, — говорит он. — Не съездить ли до театра к Киселеву в больницу? Степан Ильич узнал, что к нему уже можно наведываться.

— Просто свинство с нашей стороны, что никто там еще не был, — подхватила и Надя.

Решили, что сегодня поедет несколько человек, а в воскресенье — все желающие.

* * *

Киселев очнулся от странной тишины, возникшей, как ему казалось, вот только что, секунду назад. Было утро. Синеватый свет на потолке и стенах все более бледнел, хлопнула дверь, донесся приглушенный, едва уловимый телефонный звонок. А может быть, звонка и не было, Петро не чувствовал твердой уверенности, что слышал его.

Рядом кто-то зашелестел бумагой, Петро скосил глаза и увидел женщину в белом халате. Дальше еще койка, и еще, и еще. Петро понял: он в больнице. Ему захотелось встать. Он силился совладать с непослушным телом, приказывая себе: «Сейчас я встану! Раз, два. Считаю до пяти. Три… четыре». Стены завертелись, стремительно понеслись куда-то, Петро оперся на локоть и огромным усилием воли сел на койке, ощущая непомерную свинцовую тяжесть в забинтованной голове.

— Что вы делаете? — бросилась к нему сестра. — Сейчас же ложитесь!

Она уложила его на койку, но теперь он уже знал, что ничего опасного с ним не случилось, и это успокоило его.

К вечеру, когда в окна палаты ударило первой крупкой снега и сразу потемнело, сделалось сумрачно, неуютно в комнате, Петра охватили невеселые мысли. Он вспомнил о ребятах, оставшихся на стройке, представил, как весело и уютно сейчас в общежитии, а он вот лежит здесь, никому ненужный. И вообще в жизни не от кого ему ждать теплого, участливого слова. Тетка, с радостью спихнувшая его в школу фабрично-заводского обучения, ни одного письма не написала ему. А кто еще? Была где-то сестра, но след ее давно уже затерялся для Петра. Один он в жизни.

Тяжело на душе у Петра. К чувству одиночества все сильнее примешивается глухая неприязнь к бандюге Крапиве. Видно, кто-то помешал Илье Антоновичу добить его, знал Петро, что не упустил бы тот его живым. Интересно, что он сейчас клевещет у следователя на него, Киселева? Извернуться постарается. Крепко сжимает зубы Петро.

Заснул он поздно ночью. А когда проснулся, был уже день, на улице бушевал снегопад. Петр решил не думать о своих делах, попросил у соседа книгу и терпеливо вчитывался в сложную историю жизни девушки, окончившуюся, конечно, счастливо.

— Ерунда, — сказал он соседу, захлопнув книгу.

— Почему же? Все окончилось очень хорошо, — возразил тот.

— В том-то и дело, — усмехнулся Петро. — В книгах все очень просто, а в жизни… И так бывает, «кто не мае щастя з ранку, тот не мае на останку».

— Ну уж, это мрачно выглядит, — возразил сосед. И не такая теперь у нас жизнь, чтобы человека ждало только одно плохое.

— Возможно, — из чувства вежливости согласился Петро.

Уже темнело, когда пришла сестра и включила свет.

— К вам, Киселев, сейчас посетители придут, — сказала она.

— Ко мне?! Хотя… — Петро усмехнулся: вероятно, это из милиции, наплел Крапива о нем.

И вот уже входят они… Но ведь… но ведь это Мишка Чередник?! С ним воспитатель, Надя Шеховцова, Леня Жучков, Коля Зарудный.

Петро немного успокаивается, тепло смотрит на товарищей, но в голове назойливо вертится: «А вдруг сейчас и те, из милиции, войдут?»

— Слушай, Миша, — спрашивает он, немного погодя. — Кто же еще пришел ко мне? Там есть кто еще?

— Вроде нет. А ты кого ждешь? — удивляется Михаил.

— Да так. — Облегченно вздыхает Петро и теперь лишь чувствует, что рад посещению товарищей. Несколько настораживает его только внимательный взгляд Лобунько, но Петро старается меньше с ним разговаривать, обращаясь с вопросами больше всего к Череднику или Наде.

— Тебя ведь тоже зачислили в комплексную бригаду, — замечает Михаил Чередник и, глядя на побледневшее от болезни лицо Петра, добавляет: — А что Крапива застрелился, ты знаешь?

— Застрелился?! Вон как…

И уже плохо слушает Михаила, думая, что уж теперь-то его появление ночью на стройке и вовсе покажется следствию загадочным. Был бы жив Крапива, правду можно было бы установить, как он ни вертись, а теперь… Скажут, выгораживаешь себя, на мертвого наговариваешь.

«Черт с ним! — решает Петро. — Поверят — хорошо, не поверят — плакаться не стану», — и замечает на себе удивленный взгляд Михаила.

— Ты не слушаешь меня? — говорит тот. — Я тебе о том, что парторг обещал завтра навестить тебя, а в воскресенье много ребят придет. Так что, давай выздоравливай.

Петро слабо улыбается, прощаясь с ребятами. Эта вымученная улыбка не может скрыть его настроение. Он все больше убеждает себя, что ему теперь совсем не по пути с этими ребятами, ему, над которым в любой час может прозвучать суровый голос правосудия, с ними — веселыми, беззаботными, свободными даже от малейших помыслов о преступлении.

 

37

Петро долго держал в руках областную молодежную газету, вглядываясь в знакомые лица ребят. В последние дни у ребят, посещающих его, только и разговоров, что о своей бригаде, о соревновании с мохрачевцами, о шефстве над школой. И все это сообщалось с задорным блеском в глазах, но сначала Петро усмехался над их горячностью, решив, что не пройдет и десяти дней, как от нее не останется и следа, но уже третья неделя близится к концу и вот — фотография… Петро забеспокоился.

Значит, думал он, по возвращении из больницы волей-неволей придется попасть вот в эту самую бригаду, которой так восторгаются ребята. Борьба за то, борьба за это, за третье и десятое. А Петру так хотелось сейчас покоя. И к чему они внесли его фамилию в списки бригады? Теперь не легко вырваться оттуда.

И вот — последнее: соревнование за бригаду коммунистического труда. Им-то что, пусть соревнуются. А ему…

Мысли об отъезде все чаще тревожат Петра, заманчивые, упорные мысли. Ему кажется, что там, на новом месте, все будет у него совсем по-другому.

«Люди живут всюду, — думает он, откидывая газету. — Пусть не все так, как хочется, но каждый сам свою жизнь обязан строить. Не удалось у меня здесь, надо попытать на другом месте. Там и начальство другое будет, да и я по-другому себя поведу, спокойнее мне же».

Петро уже не думает, он дремлет, успокоенный вечерней тишиной. И неожиданно открывает глаза.

— Спишь? — склоняется к нему Степан Ильич. — Я ненадолго. Врач сказал, что дня через три-четыре тебе выписываться. Сможешь сам-то добраться? А то ребята могут встретить.

— Доберусь, — говорит Петро и мысленно добавляет: «До общежития. А там — соберу вещи, расчет получу и…»

— Рождественков тебе бесплатную путевку в дом отдыха выхлопотал, — сказал Степан Ильич, поднимая брошенную Киселевым газету: — Отдохни, сил наберись, а там и работа не страшной покажется. Так ведь?

Вспыхивает лицо Петра.

— Зачем же… Ни к чему это, — бормочет он.

— Нужно, нужно, Киселев, — мягко прерывает Степан Ильич и кивает на снимок в газете: — Видал, какой твоя бригада взлет берет? Серьезные дела у вас сейчас начнутся, не забывай этого. Ну и подумай обо всем, не спеша подумай. Жизнь твоя только начинается и все — в твоих руках, все — от твоего желания и упорства зависит.

Недолго сидел в палате Степан Ильич, но после его ухода Петр не мог спокойно лежать. Он привстал, подоткнув под бок подушку, хмуро сдвинул брови, задумчиво глядя в окно на заснеженную вечернюю улицу. Как же ему быть? Понимал он, что вернуться на стройку — это значило быть совсем не таким, это… Одним словом, тогда его место там, в комплексной бригаде, начавшей соревнование за почетное право называться коммунистической. Нужно ли это ему? И как же быть с отъездом? Решать надо накрепко.

…Через три дня Петро приехал на трамвае в лесопарк. Он пошел к общежитию. Дорожка вспарывала снеговую равнину, искристую, радужную, вбегала в лес, разветвляясь там на узкие тропки. Крупными белыми латками лежит на деревьях снег. И всюду между деревьев — жилые дома. А вот и новая развилка: широкая тропинка, по которой шел Петро, разделялась надвое. Одна тропка вела через институтский городок, напрямик к мужскому общежитию, другая, вильнув меж деревьев, выводила к дороге на стройку.

Петро остановился. Уже отсюда был виден Дворец: заснеженные крыши левого крыла здания, ровная сетка строительных лесов у восточной стены, недвижимые ажурные сплетения башенных кранов. До обеда еще более полчаса. Петро вспомнил, что сейчас там все ребята. И вдруг захотелось увидеть их, посмотреть, как они работают, услышать веселые голоса девчат.

Едва он миновал ворота и вошел на территорию строительства, как увидел Лобунько, разговаривающего с Вальковым. Петро не особенно рад был этой встрече и хотел пройти незаметно мимо, но это не удалось.

— О-о, Киселев? Здравствуй, здравствуй! — шагнул к нему воспитатель. — Сегодня со Степаном Ильичом вспоминали тебя, да, признаться, и Рождественков побаивается, как бы путевка не пропала, ждет тебя не дождется. Ну, прежде всего пойдем к Астахову, это его просьба, — засмеялся Виктор, — доставить тебя, едва появившегося, живого или мертвого к нему. Идем?

Пока шли до конторы, Лобунько оживленно расспрашивал Петра о больнице, рассказывал последние новости на стройке, делая вид, что не замечает односложных, неохотных ответов паренька. Знал Виктор, что изменения, происшедшие на стройке за время болезни Киселева, насторожат его, все еще, видно, дорожащего своей забубенной независимостью, и поэтому умалчивал о том, что должно задеть самолюбие Петра.

Астахова в кабинете не оказалось. И Петро, решив, что все равно не миновать неприятного разговора, начал его тут же, не дожидаясь парторга.

— Знаете, со стройки уходить мне неохота, с ребятами сжился, а из той бригады вычеркните. Не пойду туда работать, переведите куда-нибудь.

Хмуро сдвинув брови, он стоял против Виктора, осунувшийся, с выступавшими скулами, и тому стало жаль этого неудачно начавшего свою жизнь паренька.

— Ладно, Петя, все это можно сделать, бригада ж добровольная. Но мне интересно: почему ты так решил?

Киселев передернул плечами, хотел сказать что-то, но промолчал.

Виктор положил ему руку на плечо.

— Это не только для меня будет интересно, Киселев, и чтобы тебе напрасно нервы не трепать, объясняя каждому, скажи мне откровенно и прямо. Если причины действительно серьезные, могу поручиться, что твой переход в другую бригаду обеспечу я сам.

Петро долго раздумывал, собираясь с мыслями.

— Видите ли, в той, коммунистической бригаде, — заговорил он наконец, — надо будет все делать по команде, как другие захотят. И чуть что — шпынять начнут: куда полез, ведь мы-то, как ангелочки на картинках, смирненькие, мы — пример, а ты… Э, да что там говорить?! Не умею я выразить словами это, а сердцем чувствую: не смогу и недели прожить в такой бригаде. И не потому, что… пить там, что-ли, надо мне, нет — проучили меня, а… посмотрю я сначала, что получится из той бригады. А сейчас — не могу. Спокойно хочу пожить. И путевку забирайте, не надо мне, я не обижусь, а только… Не хочу — и все.

Он замолчал, не выразив словами всех своих возбужденных мыслей, но Виктору и без того было ясно, что Киселеву и действительно еще рано быть в этой бригаде.

— Хорошо, Петро, я тебя понял и согласен с тобой. Дудке и Астахову объясню все сам. Доверяешь?

Киселев впервые слабо улыбнулся:

— Пожалуйста… А то, знаете, убеждать я не умею.

— А путевку в дом отдыха бери. Она тебе дается не за твое будущее, а в знак уважения коллектива к твоему смелому поступку тогда, ночью…

«Итак, началась работа с Киселевым, — подумал Лобунько, едва за Петром захлопнулась дверь. — И это будет, по существу, моим первым серьезным экзаменом».

 

38

Низко заревел заводской гудок, а минуту спустя, когда он умолк, в цехе начала устанавливаться непривычная тишина: один за другим, сделав последние обороты, застывали станки. Окончив уборку стружки, рабочие спешили к выходу, и вот уже на широком заводском дворе к проходной непрерывным, шумным потоком шли люди в промасленных фуфайках и шапках.

— Выключай, Валя! — махнула рукой Рита Уфимцева, но та, увлекшись, не расслышала ее, и лишь затихшее дрожанье воздуха в цехе, уже полупустом, заставило ее оглянуться на подругу и разъединить контакты электроподачи.

— Не жадничай, — серьезно заметила Рита, сметая стружки со станка. — А то на первых порах интерес-то да охоту собьешь, а когда настоящая работа начнется — тебе скучно покажется, вроде обыденщина какая.

— Ну уж, — только и сказала Валя, которой просто жаль было расставаться с успокаивающей мелодией, что напевал для нее станок. Едва включив его, она уже слышала, как он радостно пел ей: «Все, Валюшенька, хорошо. В твоей жизни начинается настоящее счастье».

Идти Вале по пути с Ритой. И они каждый день ходят вместе. Сейчас, когда снег в палисадниках уже подернулся синевой сумерек, а вокруг желтыми шариками вспыхнули электрические огни, подругам не хочется расставаться, Рита предлагает:

— Идем к нам? Отдохнем, телепередачу посмотрим, а?

— А Валерка? — напоминает Валя и вздыхает: — Нет уж, Рита, не сегодня. Вот будет у Виктора выходной, возьмем Валерку и — к вам на весь вечер, ладно? Только не сердись.

Конечно же, Рита не сердится на нее.

Приехав домой, Валя попросила бабушку:

— Бабуся, давайте делать пельмени, а? А то у меня опять получатся вареники.

Она знала, как любит Виктор сибирские пельмени, и позднее, вынося противень с ними в сенцы, тепло подумала, как Виктор будет рад, увидев свое любимое кушанье.

Валерик отказывался спать под разными предлогами и дождался-таки, когда приехал Виктор. Тот, умывшись, усадил малыша на колени, и Валя покачала головой: теперь сын будет ждать, когда спать его уложит сам папа.

Она вышла в сенцы за пельменями, вдруг ей показалось, что где-то возле их дома смолк, фыркнув, мотор автомашины. Вслед за этим она услышала громкие голоса и стук калитки. Валя выглянула и будто кто толкнул ее: она узнала в одном из двоих мужчин, направляющихся к крыльцу, Игоря. Да, это он, пьяно размахивая руками, говорит товарищу.

— Э-э, я только… свистну… — донеслось до нее: — Она за мной всюду. Это тогда испугалась. Глупая была, а теперь, небось, в одиночестве-то поумнела, рада будет…

«Зачем он, зачем?!» — тревожно бросилась в избу Валя, забыв про пельмени. Растерянная стала среди комнаты, глядя на дверь.

— Где ж пельмени-то? — спросила бабушка, но Валя не успела ответить: ввалился, пошатываясь, Игорь, следом вошел тот, в черной шляпе.

— Ну вот, я говорил, что найдем! — повернулся к спутнику Игорь, показывая на Валю. Потом шагнул к ней: — Поехали, Валюнчик, с нами, а? Костя все уши мне уж пропел: когда да когда я вас познакомлю. Вот и знакомьтесь…

— Уходите! — хрипло выдохнула побледневшая Валя. — Сейчас же уходите, слышите? Подлецы…

— Мы?! Значит, мы… — Игорь свел брови, с презрением глядя на нее, потом неторопливо замахнулся рукой: — Ты… осторожней. А то… Собак бьют — только учат.

Виктор, пристально следивший за движениями Игоря, встал и, весь напрягшись, подошел к тому.

— Что вам здесь нужно?

— Хе, защитник… — кивнул Игорь на Виктора, обращаясь к Косте: — Приголубила, видно. Да кто ты такой, чтобы я с тобой разговаривал? — повернулся он с усмешкой к Виктору.

— Я муж Валентины.

— Му-уж?! Ха, ха, ха… Подбираем то, что другие…

Все дальнейшее произошло настолько быстро, что Костя опомнился, когда Игорь лежал на полу.

— Ну? И тебе? — шагнул Виктор к Косте, но тот рассмеялся, блеснув золотым зубом:

— Мастерский удар, хвалю. Сам занимался боксом, знаю. — И совсем миролюбиво предложил: — Помогите-ка мне его в машину отнести.

Наблюдая за удаляющимися красными огоньками машины, Виктор не заметил, как подошла Валя.

— Одень, холодно ведь, — подала она шапку и пальто.

Он притянул ее к себе и засмеялся:

— Разве я могу замерзнуть? Со мною ты…

«Да, я теперь навсегда с тобою, — отдавшись крепкому объятию сильных рук, подумала она. — Со старым все кончено, надо начинать новую жизнь, милый Виталька. Новую, только новую».

А машины уже не было видно, она, мелькнув где-то вдали по улице красными точками задних фар, исчезла из виду…

#img_3.jpeg