Что ответить дарвинисту? Часть II

Рухленко Илья

8. Сочиняем альтернативную теорию биологии

 

 

В принципе, я категорически против выдумывания каких бы то ни было сценариев о том, как разворачивались биологические события даже 20.000 лет назад, не говоря уже о миллионах и миллиардах лет. Потому что с очень большой вероятностью это окажутся чистые спекуляции, не соответствующие тому, что там было на самом деле. Но если дарвинист просит выдумать какую-нибудь теорию – отказывать нельзя.

Многие верующие дарвинисты почему-то убеждены, что нельзя ограничиваться одной лишь критикой теории, даже если эта теория явно ошибочна. Нужно обязательно предложить альтернативу. И если альтернатива не предложена, то лучше уж ошибочная теория, чем никакая. Что и говорить, это весьма удивительная позиция. На мой взгляд, всё обстоит с точностью до наоборот. То есть, уж лучше никакой теории, чем ошибочная.

Допустим, лично я не знаю, каким образом установить на Земле всеобщий мир и справедливость. А вот кто-то утверждает, что мира и справедливости можно достичь, используя идеи социального дарвинизма. Или даже расизма, который тоже легко выводится из дарвиновских идей, примененных в отношении человечества. Действительно, если человечество эволюционировало из обезьян, в ходе длительного эволюционного процесса, то получается, что одни расы или народы неизбежно продвинулись в этом отношении дальше, чем другие (хотя бы в какой-то мере). В таком случае, наверное, мы должны сами помочь эволюции, дав возможность жить и оставлять детей только самым эволюционно продвинутым расам, народам или кастам? И когда именно такой порядок будет установлен, тогда и наступит всеобщая гармония и полная эволюционная справедливость.

И вот, допустим, я твердо уверен, что этот «кто-то» абсолютно не прав. То есть, я считаю, что идеи социал-дарвинизма и расизма несут страшные угрозы именно миру и справедливости. Но сам я не знаю, как же всё-таки можно достичь всеобщего мира и справедливости (каким-нибудь другим способом). Разве отсюда следует, что пока я этого не узнаю, лучше будет придерживаться идей социал-дарвинизма или расизма?

Понятно, что идея дарвиновской эволюции – не столь откровенно чудовищна, как, например, идеи расизма. Всё-таки здесь речь идет, во-первых, о далеком прошлом, которое уже не изменить, как бы ошибочно мы его себе не представляли. А во-вторых, речь, как правило, идёт о прошлом других биологических таксонов, каких-нибудь червяков или крокодилов, но не человека. Лишь иногда верующие дарвинисты шокируют нас рассуждениями о том, как «проституция сделала из обезьяны человека» (см. выше), или какими-нибудь другими подобными гадостями, высосанными из пальца. Тем не менее, дарвиновская теория всё-таки не такая безвредная, какой хочет казаться. Трудно оценить, сколько юношей и девушек, прочитав в школьном учебнике про «главный принцип живой природы» – выживание сильнейшего – перенесли этот принцип еще и на взаимоотношения между людьми, и начали его последовательно применять, постепенно к нему привыкая.

Итак, всё-таки, наверное, лучше не иметь вообще никакой теории, чем иметь теорию ошибочную. Но убедить в этом многих верующих дарвинистов крайне сложно. И причины этого достаточно понятны. Дарвинисты искренне убеждены, что придумать какую-нибудь альтернативу дарвиновской эволюции – практически невозможно. Поэтому они думают, что если поставить такую задачу креационисту, тот сразу же впадёт в ступор, и таким образом, проиграет дискуссию. А дарвинист сможет потом глубокомысленно порассуждать о том, что «креационисты ничего не делают для науки, а только паразитируют на её достижениях, критикуя слабые места научных теорий».

Чтобы не доставлять дарвинисту такого удовольствия – отказывать ему нельзя. Если дарвинист хочет, чтобы ему предоставили альтернативную научную теорию, то нужно предоставить ему альтернативную научную теорию.

Поэтому я сейчас набросаю примерную схему такой (альтернативной) теории.

Понятно (еще раз), что это будут, в основном, спекуляции, и это весьма удручает. Нас будет утешать лишь то, что спекуляций здесь будет всё же меньше, чем в вольных рассуждениях дарвинистов на тему «кто выжил, тот и есть самый приспособленный». Или про то, как «одни биологические таксоны эволюционировали, потому что имели такую возможность, а другие биологические таксоны не эволюционировали, потому что не имели такой возможности»…

И уж конечно, в предложенной нами теории не будет хотя бы откровенных глупостей. В отличие, например, от абсолютно диких (с химической точки зрения) сказках про абиогенез.

Как известно, имеющиеся на сегодняшний день факты лучше всего вписываются в рамки так называемой «концепции непрерывного творения». Понятно, что это тоже не самая лучшая концепция, поскольку всё-таки не все известные факты с ней совместимы. Тем не менее, это лучшее, что сегодня можно предложить в этой области. Любым другим биологическим теориям противоречит гораздо большее число фактов.

Итак, в рамках «концепции непрерывного творения», можно предположить, что какая-то разумная сила в ходе истории Земли периодически создавала всё новые таксоны живых существ, с характерными для этих таксонов признаками (и соответственно, генофондами).

Мы не знаем, каким конкретно образом это происходило. Можно предположить, что это происходило либо в результате создания с нуля («вброса» новых биологических таксонов), либо путем генетической модификации, то есть, создания новых биологических таксонов из уже имевшихся (старых) биологических таксонов.

Такое предположение немного напоминает идею Михаила Шермана об «универсальном геноме» (Sherman, 2007). Только у Шермана происходит одноразовый гипотетический вброс в биосферу «универсального генома всех многоклеточных животных» (в кембрийском периоде), а мы можем предположить, что такие вбросы происходили в истории Земли неоднократно: 1) время от времени, 2) периодически, 3) или даже сравнительно постоянно. И ранги создающихся новых таксонов могли варьировать от сравнительно высоких (например, типы, классы, отряды) до самых низких (семейства, роды или даже крупные виды).

Повторю еще раз пару абзацев, которые я уже писал выше по этому поводу:

…Эта (некая) сила могла взять, и смести все «фигуры» с шахматной доски (каким-нибудь глобальным катаклизмом, приводящим к массовому вымиранию). И начать новую «партию», создавая новые биологические таксоны целыми «пачками». Именно такой взгляд на эволюцию озвучивался в знаменитой теории катастроф, выдвинутой Жоржем Кювье и развитой его последователями. Именно так эта теория объясняла массовые вымирания целых (ныне ископаемых) фаун и флор и последующее становление новых.

Однако глобальные катастрофы в рамках концепции непрерывного творения совсем не обязательны. Создающая сила вполне могла заниматься и «штучной работой». То есть, периодически то один новый таксон создаст, то другой. Причем или мгновенно создаст (допустим, из какого-нибудь предыдущего таксона), или может долго «вытачивать» характерные признаки этого таксона. А палеонтологи потом обнаруживают и прослеживают в ископаемых останках соответствующие «эволюционные тенденции» и «явно направленную изменчивость» (см. выше). И ломают себе голову, что же эти (столь упорные) «эволюционные тенденции» могли означать?

Здесь хороша аналогия с тем, как трудится увлеченный садовник в своем саду. Он то копается там целыми днями напролет, что-то создавая и сильно переделывая. А то просто сидит и ничего не делает – просто любуется результатом. Или же периодически подправляет какие-то мелочи. Или, возможно, уделяет внимание какой-то отдельной посадке и т. п.

Вот такую модель развития живой природы и можно назвать «моделью непрерывного творения».

Продолжаем спекулировать.

Можно предположить, что первые представители «вброшенных» таксонов имели богатые, многовариантные генофонды, которые далее уже самостоятельно дробились. То есть, исходный многовариантный генофонд нового таксона сравнительно быстро разбивался на всё более «узкие» геномы, при этом порождая видовое разнообразие нового таксона. Отметим, что в палеонтологической летописи такие вещи потом будут выглядеть как быстрый «эволюционный расцвет таксона».

Впрочем, во многих случаях правильней будет предположить не самостоятельное дробление таксона, а тоже направляемое (контролируемое) какой-то разумной силой. Иначе затруднительно объяснить факты существования (у разных биологических видов) многих признаков, биологическое значение которых незначительно (или вообще непонятно), следовательно, не могло быть отобрано естественным отбором, но, тем не менее, это признаки «проработаны» настолько совершенно, что роль прямого разумного дизайна здесь достаточно очевидна. В первую очередь, это касается «эстетических» признаков большого круга живых существ.

Например, выше я уже упоминал птиц-шалашников, в том числе, разнообразие их брачных беседок (от вида к виду). Я предположил, что это разнообразие могло возникнуть вследствие самостоятельного (автоматического) «дрейфа» вокруг некоего (исходно запрограммированного в генофонде) паттерна «строительства брачных беседок». Но ничего не мешает предположить, что даже такого автоматического дрейфа в данном случае тоже не было. А было именно «поштучное» создание биологического разнообразия этого таксона. За счет направленных генетических модификаций исходного паттерна получилось наблюдаемое разнообразие уже внутри рамок этого таксона.

Под давлением ряда фактов, в рамках концепции непрерывного творения (биологических таксонов) вполне можно предположить не только запрограммированные «эволюционные расцветы таксонов», но и их закономерные угасания. Например, по следующему гипотетическому сценарию.

Постепенно, дробление нового таксона заходило всё дальше, порождая всё более мелкие «виды». Фаза «эволюционного расцвета» таксона сменялась фазой его эволюционного угасания. Возможные биологически целесообразные варианты геномов и морфотипов – исчерпывались, но геномы продолжали дробиться на все более мелкие группы, под действием чисто случайных (энтропийных) сил. Например, и так уже ставшие «мелкими» биологические виды, в результате случайных хромосомных перестроек могли дробиться еще более мелко, порождая «виды-двойники» или даже отдельные изолированные популяции, генетически несовместимые друг с другом. К такому же «измельчанию» могли приводить и другие виды изоляции популяций. Понятно, что у «мелкого вида» шансы вымереть (от любых причин) гораздо выше, чем у крупного.

Можно предположить, что генофонды биологических видов стареющего таксона постепенно обеднялись и деградировали еще и за счет дрейфа генов. А также из-за прямой деградации отдельных генов, вследствие постепенного накопления в этих генах слабо-вредных мутаций, которые очищающий отбор не замечает.

Понятно, что такие мелкие, да еще и деградировавшие, «осколки» прежде полноценных и «генетически здоровых» таксонов имели гораздо более высокие риски вымирания, чем первоначальные таксоны. Вот они и вымирали.

Получается, что каждый новый созданный таксон имеет определенное «время жизни». А так же собственный «онтогенез» – рождение (создание), расцвет, старение (дробление и деградация) и вымирание.

В связи с этим можно даже предположить, что периодический «вброс» в биосферу новых, свежих таксонов происходил не произвольно (по желанию), а это было вообще необходимо, чтобы жизнь на Земле не угасала вследствие постепенного вырождения.

Как уже говорилось, этот «вброс» мог осуществляться тремя возможными способами:

1) Созданием новых таксонов «с нуля».

2) Созданием новых таксонов с использованием некоторых предыдущих «наработок».

И наконец:

3) Путем прямой генетической модификации предыдущих (стареющих) таксонов – их исправлением, «ремонтом» и соответствующими изменениями, необходимыми для нового «стиля» таксона (то есть, нового таксона, с новым стилем дизайна, на основе старого таксона).

Итак, вполне можно представить себе развитие жизни на Земле, как смену создаваемых биологических таксонов, с разными стилями дизайна, последовательно населявших нашу планету. Причем эта смена могла производиться как «точечно» (в рамках отдельных таксонов низкого ранга), так и глобально, сразу целыми биомами. Действительно, вряд ли кто-то будет спорить, что дизайн каких-нибудь «динозавровых ландшафтов» резко отличается от дизайна «птице-млекопитающих ландшафтов» именно по своему стилю (в том числе, эстетическому).

Можно предположить, что такая (периодическая) смена стилей дизайна живых существ происходила без какой-либо особой необходимости. Просто вследствие свободного волеизъявления некоей создающей силы. Например, в целях разнообразия. Или можно предположить, что это делалось вследствие необходимости – замены стареющих биологических таксонов новыми таксонами, молодыми и «полными жизни». Или же справедливо и первое и второе – то есть, таксоны заменялись по необходимости, но стиль большинства заменяемых таксонов не повторялся уже в целях разнообразия.

Хотя в рамках концепции непрерывного творения, в периодических повторениях того или иного стиля дизайна тоже нет ничего удивительного. Современная теория эволюции такие вещи называет конвергенцией, и нередко такая конвергенция плохо объяснима с позиций чисто биологической целесообразности. Например, не очень понятно, зачем так нужна была именно «саблезубость»: 1) хищным зверозубым терапсидам; 2) некоторым травоядным динозаврам; 3) травоядным ископаемым млекопитающим диноцератам (при одновременной редукции верхних резцов); 4) некоторым линиям хищных ископаемых млекопитающих креодонтов (Machaeroides); 5) хищным сумчатым саблезубым тиграм (Thylacosmilus); 6) сразу нескольким линиям хищных плацентарных саблезубых кошек; 7) современным травоядным млекопитающим – мускусному оленю кабарге и водяному оленю (Рис. 28):

Рисунок 28. Саблезубые животные. Вверху слева – череп ископаемого сумчатого саблезубого тигра. Вверху по центру – череп ископаемого плацентарного саблезубого тигра. Внизу слева – череп современного травоядного мускусного оленя кабарги (Moschus moschiferus). Справа – фотография живого самца кабарги.

Особенно если учитывать тот факт, что все современные наземные хищные млекопитающие, представители семейств: псовых, кошачьих, куньих, медвежьих, гиеновых, виверровых, енотовых и др. (включая и сумчатых хищников) – все эти животные сегодня имеют клыки гораздо меньших размеров, чем озвученные выше саблезубые животные. Даже зубы разнообразных хищных рептилий и подавляющего числа хищных рыб – тоже не имеют такой длины, какую демонстрируют нам саблезубые животные. Все эти многочисленные примеры прозрачно намекают, что если бы саблезубые животные не выделывались, а имели зубы, аналогичные по размеру зубам всех существующих сегодня хищных животных, то такие зубы, скорее всего, являлись бы более эффективным средством для нанесения травм добыче (или друг другу).

В общем (еще раз) с позиций чисто биологической целесообразности, «саблезубые» клыки не очень понятны.

А вот в рамках представлений о стилях дизайна нет ничего удивительного в том, что отдельные (популярные?) стили дизайна могут повторяться в разных биологических таксонах (в том числе, и в самых неожиданных, например, у травоядных оленей). Несмотря на сравнительно меньшую эффективность подобных зубов в сравнении с «классическими».

Таким образом, в рамках концепции разумного дизайна, конвергенцию форм можно объяснять просто повторением определенного стиля дизайна. В то время как в рамках дарвинизма эту же конвергенцию приходится объяснять результатом эволюции в сходных условиях. Однако в некоторых наиболее тяжелых случаях (удивительно точной конвергенции) заранее ясно, что такого объяснения совершенно не достаточно.

Действительно, трудно представить, чтобы совершенно случайная эволюция, слепо «бродя» («методом случайного тыка») по практически безграничному пространству эволюционных возможностей… вдруг (чисто случайно) облекала два разных существа в практически одинаковую форму.

Самым известным примером такой потрясающей «конвергенции форм» является, наверное, знаменитый сумчатый волк в сравнении с волком обыкновенным. Можно сравнить между собой их черепа (Рис. 29):

Рисунок 29. Сравнение черепа обыкновенного волка Cani's lupus (зеленые прямоугольники) с черепом сумчатого волка Thylacinus cynocephalus (красные прямоугольники).

Очевидно, что сходство весьма впечатляет. Особенно бросается в глаза общее морфологическое сходство зубного ряда этих двух совершенно разных зверей. А ведь согласно современным представлениям, эволюционные линии сумчатых и плацентарных млекопитающих разделились друг от друга, как минимум, 160.000.000 лет назад.

И вот, спустя 160 млн. лет «случайного эволюционного поиска» в безграничном пространстве возможностей, эта «эволюция»… не нашла ничего более оригинального, чем повторить одну и ту же форму почти буквально!

Но может быть, «пространство эволюционных возможностей», на самом деле, совсем не безгранично? А наоборот, очень даже ограниченно? Допустим, именно такая форма черепа является самой эффективной для животного, ведущего хищный образ жизни? Вот поэтому естественный отбор и позаботился о том, чтобы череда совершенно случайных мутаций в конечном итоге «выстроилась» в почти одинаковые черепа?

Что же, давайте попробуем оценить, ограничено ли «пространство эволюционных возможностей» (для черепов хищных зверей), или же всё-таки не ограничено?

Для этого достаточно посмотреть на зубы другого (вымершего) сумчатого хищника – сумчатого льва (Рис. 30):

./

Рисунок 30. Слева одна из реконструкций головы сумчатого льва (Thylacoleo). Справа вверху его череп в профиль. Справа внизу череп (со скелетом) в анфас.

Итак, мы видим, что зубной ряд сумчатого льва радикальным образом отличается не только от зубов волка, но и вообще от зубов любого другого хищного млекопитающего. В первую очередь бросаются в глаза два единственных резца спереди. Что совершенно не характерно ни для одного современного представителя отряда хищных (зато немного напоминает грызунов). И конечно же, привлекают внимание абсолютно необычные, огромные хищные зубы в верхней и нижней челюсти сумчатого льва, которые наводят на стойкие ассоциации с режущими ножницами.

Сегодня считается, что зубы сумчатого льва были весьма эффективны для убийства жертв (Wroe et al., 2005). Тем не менее, эти зубы чрезвычайно сильно отличаются от зубов всех известных хищников. Этот факт наглядно показывает, что пространство эволюционных возможностей всё-таки может быть практически безграничным (при желании).

Тем не менее, мы имеем то, что имеем – поразительное сходство сумчатого волка с волком обыкновенным (вообще практически не родственников)… при разительном отличии сумчатого волка от сумчатого льва (эволюционных родственников).

Такие факты, безусловно, делают тезис о случайном характере эволюции очень уязвимым. Заставляя задумываться о существовании каких-то других формообразующих сил, не имеющих никакого отношения к естественному отбору более приспособленных.

А теперь давайте проведем общий анализ достоинств и недостатков теории непрерывного творения в сравнении дарвиновской теорией эволюции.

 

8.1. Факты, которые теория непрерывного творения объясняет

хуже

, чем дарвиновская теория эволюции

Таких фактов нет. Действительно, практически любые «эволюционные» факты, которые использует дарвиновская теория, могут с точно такой же эффективностью быть использованы и в рамках концепции непрерывного творения.

И только факты каких-либо эволюционных изменений, в которых было бы строго установлено, что эти изменения произошли именно под действием естественного отбора (случайных мутаций) – только такие факты объясняются в рамках дарвиновской теории лучше, чем в рамках теории непрерывного творения.

Но дело в том, что кроме примера с «эволюцией березовой пяденицы», строгих примеров эволюционных изменений в природе под действием именно естественного отбора – биологией пока не зафиксировано, несмотря на все старания, за последние 150 лет, прошедших со дня опубликования теории Дарвина. И это обстоятельство уже само по себе является наглядным показателем, насколько, на самом деле, «распространены» в природе дарвиновские механизмы эволюции. Более того, даже одинокая «эволюция березовой пяденицы», при ближайшем рассмотрении тоже оказывается не таким однозначным примером, как хотелось бы (см. выше).

Таким образом, фактов, которые объяснялись бы в рамках дарвиновской теории лучше, чем в рамках теории непрерывного творения – просто нет.

 

8.2. Факты, которые теория непрерывного творения объясняет

так же

хорошо, как и дарвиновская теория эволюции

Это все факты, которые говорят в пользу эволюции жизни на Земле. Во-первых, это факты, демонстрирующие последовательную смену фаун и флор. А во-вторых, это факты, свидетельствующие о происхождении организмов именно друг из друга.

К фактам первой категории (свидетельствующим в пользу последовательной смены организмов на Земле) относится, в первую очередь, огромный накопленный массив палеонтологических данных.

В рамках дарвиновской теории эволюции, эти факты интерпретируются, как постепенная эволюция (постепенное изменение организмов) под действием естественного отбора в ходе борьбы за существование.

В рамках концепции непрерывного творения эти факты интерпретируются, как постепенное создание разных биологических таксонов некоей разумной силой.

Точные мотивы, которыми руководствовалась эта сила при создании биологических таксонов, мы вряд ли уже сможем узнать, но по некоторым свойствам самих биологических таксонов можем догадываться об основных принципах, которые соблюдались при их создании. Это, во-первых, обеспечение надежного выживания (нередко адаптивный потенциал организмов существенно превышает те «вызовы среды», с которыми приходится сталкиваться этим организмам). Во-вторых, обеспечение максимального разнообразия разных биологических таксонов – их форм, образа жизни, поведения и т. п. И наконец, в значительном числе таксонов явно просматриваются эстетические мотивы.

Факты второй категории, свидетельствующие о происхождении разных биологических таксонов именно друг из друга (а не каким-нибудь иным способом) – это, в первую очередь, обширная группа молекулярно-генетических свидетельств.

Например, уже давно ставший знаменитым аргумент про «встроившиеся ретровирусы» на сегодняшний день может быть правдоподобно объяснён, наверное, только в рамках представлений об общем эволюционном предке. Действительно, если у двух разных биологических видов в одних и тех же участках ДНК имеются сходные вставки, весьма напоминающие определенный ретровирус, то проще всего предположить, что эти виды произошли от какого-то общего предка, который когда-то в прошлом «подцепил» эту вирусную инфекцию (встроившуюся в его ДНК и там оставшуюся).

Есть, конечно, и альтернативные объяснения, что это не вирусы «вставились» (в своё время) в геном общего предка, а наоборот, сами вирусы произошли как раз из таких участков геномов. Или даже были созданы из этих участков геномов (как «Ева из ребра Адама»). Однако на сегодняшний день такие (альтернативные) объяснения выглядят более спекулятивно, чем версия об эволюционном происхождении тех или иных организмов от общих предков, «зараженных» соответствующими вирусами.

Правда, дело осложняется тем, что в рамках представлений о естественной эволюции, до сих пор не очень понятно, откуда взялись сами вирусы. Ведь они же должны были откуда-то взяться, чтобы потом (через какое-то время) заразить того или иного «общего предка»? И вот сегодня каждая из имеющихся гипотез происхождения вирусов имеет свои недостатки. То есть, этот вопрос пока еще не ясен. Причем одна из имеющихся гипотез происхождения вирусов… как раз и предполагает, что вирусы – это именно «осколки» геномов каких-то организмов, которые каким-то образом отделились (от исходных геномов) и начали самостоятельную (паразитическую) жизнь.

В качестве слабого места этой гипотезы указывается то обстоятельство, что сам механизм подобного образования – не очень понятен и выглядит маловероятным в рамках естественного (само)возникновения вирусов. Ведь, несмотря на всю простоту своего строения, вирус, на самом деле, «прост» только в сравнении с живыми клетками. А сам по себе, вирус устроен весьма сложно – достаточно, чтобы глубоко засомневаться в возможности его самопроизвольного образования (самовыделения) из живой клетки, причем сразу в работоспособном состоянии. Так что (еще раз) в рамках естественного происхождения вирусов, не очень ясно (а точнее, совсем не ясно), как эти вирусы вообще возникли.

А вот концепция непрерывного творения совсем не ограничена рамками именно естественного (само)возникновения. Наоборот, она как раз предполагает (и даже постулирует) создание с помощью разумного планирования. Понятно, что с помощью разумного планирования создание вируса (из какого-то конкретного участка ДНК исходного животного) вполне возможно. Наверное, даже мы, люди, в скором времени тоже научимся это делать, несмотря на то, что открыли для себя ДНК (как информационную молекулу) только 60 лет назад. Тем не менее, мы (люди) уже успели искусственно собрать из отдельных нуклеотидов целую хромосому бактерии (Gibson et al., 2008). И даже хромосому дрожжей (Annaluru et al., 2014).

Столь же легко встраиваются в концепцию непрерывного творения огромное число свидетельств генетического родства организмов, которые следуют из установленных фактов постепенно убывающего молекулярно-генетического сходства (см. выше). На сегодняшний день такие факты проще всего объясняются именно через представление об общих предках, от которых потом расходились эволюционные «ветви» разных биологических таксонов. И если факты подобного «генетического родства» весьма неоднозначны для высших биологических таксонов (типов, классов, отделов), то на уровне разных биологических видов, родов, а в некоторых случаях, возможно, и семейств, факты генетического родства выглядят уже более убедительно (хотя и со многими исключениями).

Кроме того, в пользу происхождения одних таксонов из других свидетельствует еще и обширная группа биогеографических фактов. Например, высокая степень эндемичности (своеобразия) фаун и флор многих изолированных островов сама по себе как бы говорит нам о том, что это своеобразие появилось уже «на месте», то есть, возникло из имевшегося числа тех видов, которые так или иначе когда-то попали на этот остров. Наблюдения за разнообразием близких видов на разных островах Галапагосского архипелага когда-то натолкнули самого Дарвина на мысль о происхождении этих близких видов от какого-то общего предка, попавшего, в свою очередь, на эти острова с континента (Южной Америки). Этот аргумент не устарел и сейчас. Точно так же, в пользу происхождения одних таксонов из других, свидетельствуют и эндемичные виды, имеющиеся на самих континентах. Например, некоторые виды рыб, встречающиеся только в каком-нибудь одном озере (которое еще и образовалось сравнительно недавно) тоже как бы говорят нам, что эти виды рыб произошли из других, близких видов рыб, которые, действительно, плавают где-нибудь в соседних озерах.

В рамках дарвиновской теории эволюции, все эти виды произошли путем постепенной естественной эволюции их друг из друга, под давлением естественного отбора в ходе борьбы за существование. А так же в силу чисто случайных эволюционных причин – случайно закрепившихся нейтральных мутаций и столь же случайных дрейфа генов и эффекта основателя.

В рамках теории непрерывного творения, эти виды произошли путем последовательного создания одних биологических таксонов из других биологических таксонов. Некоей внешней силой, обладающей явными признаками разумности. И во многих случаях, еще и выраженным эстетическим чувством (Рис. 31):

.

Рисунок 31. Танец венценосных журавлей. Танцуют практически все виды журавлей, причем это совсем не обязательно брачное поведение. Журавли нередко «пускаются в пляс», кажется, без всяких причин. Понятно, что объяснять возникновение танцующих птиц через естественный отбор более приспособленных (в ходе беспощадной борьбы за выживание) можно только в том случае, если уверуешь в теорию Дарвина особенно сильно.

Как именно создавались одни живые существа из других, точно сказать невозможно. Но в принципе, понятно уже сейчас, что в таком предположении нет ничего удивительного. Мы уже давно привыкли к фактам искусственной генетической модификации организмов. И нам понятно, что если, например, генетически модифицировать какого-нибудь «общего предка» (всех) райских птиц разными способами, то можно получить соответствующее разнообразие видов райских птиц (если, конечно, делать это умеючи). При этом на молекулярно-генетическом уровне между созданными (таким способом) видами райских птиц будут просматриваться все те «родственные связи», которые сейчас и находит молекулярная биология. Даже «следы вирусных инфекций», которые успел накопить в своём геноме исходный «общий предок» (за время своего существования), соответственно, окажутся и в геномах новых созданных видов (если, конечно, не удалять эти следы специально в ходе генетической модификации).

Итак (еще раз) все факты, говорящие в пользу эволюции жизни на Земле, укладываются в теорию непрерывного творения так же хорошо, как и в дарвиновскую теорию эволюции.

 

8.3. Факты, которые теория непрерывного творения объясняет лучше, чем дарвиновская теория эволюции

Таких фактов много, поэтому разобьём их на несколько групп:

1. Факты, свидетельствующие о резкой неравномерности темпов «эволюции».

1.1. В первую очередь, это, конечно, знаменитый «кембрийский взрыв», когда в промежутке от О до 30 млн. лет на Земле вдруг «решили» одновременно появиться все основные типы билатеральных животных (около двенадцати). То есть, подавляющее большинство высших таксонов современной фауны появилось именно путем «кембрийского взрыва». И с тех пор, вот уже на протяжении полумиллиарда (!) лет, структура высших таксонов почти не изменяется. Причем проблема не только в том, что новые типы больше не появлялись после кембрийского взрыва, а еще и в том, что они не появлялись и до кембрийского взрыва, на протяжении, как минимум, двух миллиардов лет. То есть, сначала было 2 млрд. лет относительного «эволюционного застоя», потом (вдруг) за период от О до 30 млн. лет появляются почти все известные типы билатеральных животных. И после этого короткого бурного периода, опять наступает длительное «эволюционное затишье».

Понятно, что такая взрывообразная «эволюция» крупнейших биологических таксонов больше всего напоминает именно акт творения.

А вот чтобы объяснить этот поразительный феномен не актом творения, а результатом естественной эволюции – тут уже надо напрягать воображение. Действительно, трудно понять, почему именно в предполагаемом промежутке истории, да еще и в таком коротком (от О до 30 млн. лет) скорость «эволюции» вдруг подскочила в десятки (если не в сотни) раз, дружно породив целый букет основных типов животных, а потом упала обратно. Совершенно ясно, что для объяснения подобного чуда необходимо вводить дополнительные предположения о каких-то особых условиях, которые возникли именно в этот период, а потом куда-то «рассосались». По принципу:

– Карлсон был, но уже улетел (С)

То есть, чтобы объяснить кембрийский взрыв в рамках именно естественной эволюции, необходимо вводить те самые дополнительные сущности (об «особых условиях»), которые так не любил старик Оккам. Причем, что это за «особые условия» конкретно (ускоряющие воображаемую эволюцию сразу в десятки и сотни раз) пока остаётся предметом чисто теоретических рассуждений, не подтвержденных ничем более существенным. Другими словами, гаданием на кофейной гуще. В качестве возможных причин ускорения эволюции, например, называют: 1) повышение содержания кислорода в морской воде, 2) повышение содержания кальция (которое позволило организмам строить скелеты), 3) первое в истории Земли появление хищников, которое резко «подстегнуло» эволюцию (в том числе, на создание тех же скелетов и панцирей) и многие другие предположения.

Эти гадания на кофейной гуще серьезно осложняются тем, что кембрийские таксоны «вываливаются» в палеонтологическую летопись сразу «в готовом виде».

Во-первых, они «вываливаются» как бы из ниоткуда – практически, ни для одного высшего таксона, возникшего в раннем кембрии, нельзя уверенно назвать их докембрийских предков. А для некоторых кембрийских таксонов нельзя назвать даже предполагаемого предка. Потому что те, кто мог хотя бы претендовать на эту роль, в докембрийской палеонтологической летописи полностью отсутствуют.

Во-вторых, раннекембрийские животные «вваливаются» в палеонтологическую летопись с уже готовыми органами. И даже с целыми системами готовых органов. В том числе, самого сложного строения, которое мало чем отличается (или вообще не отличается) от строения этих же органов у современных высокоорганизованных животных, относящихся к этим же таксономическим группам.

Например, раннекембрийские животные «вваливаются» в палеонтологическую летопись с уже готовыми глазами совершенного строения.

До недавнего времени было известно, что некоторые группы древних членистоногих из вымершего класса трилобиты (Trilobita) имели глаза достаточно совершенного строения. Причем устройство глаз трилобитов в некоторых случаях отличалось оригинальностью (отличалось от глаз современных членистоногих).

Однако недавнее открытие отпечатков глаз животного из раннего кембрия (Lee et al., 2011) удивило биологов тем, что у этого «зверя» оказались типичные для современных членистоногих глаза такой степени совершенства, которая ничуть не хуже, чем у сегодня живущих высших членистоногих. Глаза этого животного имели специфическую «зону яркости», и были более совершенны, чем глаза кембрийских трилобитов (Lee et al., 2011).

Чрезвычайно совершенными оказались глаза другого раннекембрийского членистоногого хищника, знаменитого аномалокариса (Anomalocaris). Глаза этого животного были настолько совершенны, что по остроте зрения они конкурируют с глазами наиболее зорких современных членистоногих (Paterson et al., 2011):

…Их сохранившиеся визуальные поверхности состоят, по меньшей мере, из 16000 шестиугольно упакованных омматидиальных линз (в одном глазу), конкурируя с наиболее зоркими сложными глазами современных членистоногих.

Наконец, недавняя находка еще одного раннекембрийского животного (Cindarella eucalla) опять показала аналогичную картину – строение и степень развития глаз этого древнейшего членистоногого является вполне типичным для современных членистоногих (Zhao et al., 2013):

…Образец представляет собой старейшее микроанатомическое доказательство, подтверждающее возникновение высокоразвитого зрения в раннем кембрии, свыше 2000 омматидиев в каждом глазу.

Таким образом получается, что совершенные фасеточные глаза современного типа были весьма распространены уже у самых первых (из обнаруженных) членистоногих животных.

Более того, примерно то же самое относится и к глазам других типов. В частности, к камерным глазам позвоночных животных. Действительно, глаза были обнаружены уже у древнейшего найденного позвоночного животного Haikouichthys. Которое, в свою очередь… (правильно догадались!) было найдено тоже в раннем кембрии. Получается, что кембрийский взрыв породил сразу и одновременно глаза разных стилей дизайна – фасеточные глаза членистоногих и камерные глаза позвоночных (Zhao et al., 2013).

Точно так же обстоят дела и со сложной нервной системой и мозгом.

Как оказалось после сравнительно недавних ископаемых находок (Ма et al., 2012; Tanaka et al., 2013), строение и степень развития нервной системы и мозга (!) у древнейших животных периода кембрийского взрыва… тоже мало чем отличается от аналогичных органов высокоразвитых современных таксонов членистоногих животных (высших раков и хелицеровых). Причем в раннем кембрии в «готовом виде» появляются (опять) сразу оба основных типа мозга, характерных для современных хелицеровых и жвалоносных членистоногих (Tanaka et al., 2013).

Наконец, дальнейшее изучение одной из только что озвученных ископаемых окаменелостей привело к тому, что у этого раннекембрийского животного (Fuxianhuia protensa) обнаружилось уже и полностью «готовое» сердце, и весьма развитая система кровеносных сосудов (особенно, в районе головного мозга). То есть, обнаружилась вполне «готовая» сердечно-сосудистая система, соответствующая современным членистоногим (Ма et al., 2014).

Понятно, что всё это «богатство» требует наличия сотен (если не тысяч) соответствующих генов, со сложнейшей системой регуляции их совместной работы. Непонятно, откуда такое «эволюционное богатство» вдруг взялось, да еще и сразу в таких объемах.

В общем, давайте повторим еще раз. Конечно, если биология скатится до уровня астрологии, предполагая, что в начале кембрийского периода все эти типы животных дружно возникли потому, что «так сложились звезды» (т. е. создались какие-то «особые условия»), тогда мы, конечно, сумеем «объяснить» кембрийский взрыв в рамках представлений о естественной эволюции. Вообще, предположения о «каких-то особых условиях» способны объяснить что угодно в рамках чего угодно (задним числом).

Но нельзя не признать, что больше всего кембрийский взрыв напоминает именно акт творения. Соответственно, этот факт укладывается в теорию непрерывного творения лучше.

1.2. Удивительно, но точно такая же ситуация складывается не только в отношении кембрийского взрыва… но и в отношении возникновения большей части всех биологических таксонов, которые когда-либо обнаруживались в палеонтологической летописи. Да, именно так. Большинство классов, отрядов, семейств, родов и даже видов (!) живых существ «вваливаются» в палеонтологическую летопись сразу «в готовом виде» будто бы из ниоткуда. То есть, демонстрируют тот же самый сценарий внезапного появления, что и новые типы животных кембрийского периода. Единственным отличием от кембрийского взрыва здесь является то, что в раннем кембрии вдруг дружно «вывалился из сингулярности» сразу десяток типов животных. А в более поздние периоды времени биологические таксоны «вываливались» в палеонтологическую летопись уже не так массово, но так же внезапно.

Затем, после своего внезапного «выхода на сцену», биологические таксоны существуют какое-то время, практически не изменяясь. А потом снова исчезают из палеонтологической летописи (раньше или позже).

Понятно, что подобный сценарий «эволюции» биологического таксона просто «тютелька в тютельку» совпадает с тем сценарием, который можно было бы себе представить в рамках именно теории непрерывного творения.

Например, недавно была опубликована статья о самой древней находке членистоногих в янтаре (Schmidt et al., 2012). Это открытие «удревнило» подобные находки сразу на 100 млн. лет. В окаменевших каплях янтаря возрастом 230 млн. лет было обнаружено два вида древнейших (микроскопических) клещей.

И вот эти «древнейшие из древних» клещей продемонстрировали… вполне современное строение тела. За что и были отнесены к современному надсемейству галловых клещей (Eriophyoidea). Примечательно, что это надсемейство является одной из самых специализированных групп в рамках всего таксона Асаriformes.

Более того, один из найденных видов древнейших клещиков (Ampezzoa triassica) строением тела и характером восковых выделений вообще оказался очень похож на современный вид галлового клеща Cymeda zealandica (Schmidt et al., 2012).

Но и это еще не всё. Второй найденный вид галлового клеща (Triasacarus fedelei) морфологически серьезно отличается от первого. А это означает, что клещи обсуждаемой группы были достаточно разнообразны уже в триасовом периоде (Schmidt et al., 2012).

Что и говорить, весьма поучительная история в контексте нашего обсуждения – вот ученые находят самых древних представителей членистоногих в куске янтаря возрастом 230 млн. лет… А эти «древние представители» демонстрируют не только современную морфологию, но еще и принадлежат к одной из самых специализированных групп в рамках своего таксона.

Практически такая же история произошла еще и с находкой древнейших сенокосцев каменноугольного периода. Конкретно, было найдено два вида сенокосцев возрастом более 300 млн. лет, которые… тоже оказались обладателями поразительно современной морфологии (Garwood et al., 2011). За что и были отнесены к современным (ныне существующим) группам сенокосцев. Причем эти группы оказались еще и разными – это ныне существующие подотряды Dyspnoi и Eupnoi. А это означает, что сенокосцы групп Dyspnoi и Eupnoi были такими, какими они выглядят сейчас уже в каменноугольном периоде.

Еще пример. Давайте посмотрим вот на эту фотографию (Рис. 32):

./

Рисунок 32. Жук из современного семейства мягкотелок (Cantharidae) использует столь же современное «химическое оружие»… но 100 миллионов лет назад (Poinar et al., 2007).

Здесь запечатлен жук из семейства мягкотелок (Cantharidae) как раз в тот момент, когда он защищался от какого-то нападавшего на него хищника. Жук защищался, выбрасывая из брюшка струю специального отпугивающего вещества. В этот момент его и застигла та самая роковая капля смолы, в которую он с тех пор погружен (Poinar et al., 2007).

Возраст этого янтаря около 100 млн. лет. Получается, что мы находим кусочек янтаря возрастом 100 млн. лет… и видим там уже вполне современное насекомое (из современного семейства), которое использует столь же современный способ химической защиты (используемый другими современными жуками из этого же семейства). Если я не ошибаюсь, это самая древняя находка подобного жука. Таким образом, мы имеем сразу (с первого же появления) представителя семейства жуков мягкотелок практически «в готовом виде», да еще и демонстрирующего нам «уже готовые» (полностью современные) способы химической защиты.

Это и есть то самое «выпадение из сингулярности» сразу в «готовом виде», о котором я говорил чуть выше. В данном случае напрашивается предположение, что этот жук был просто создан (тем или иным способом), а не постепенно эволюционировал через целую кучу переходных форм, которых в геологической летописи просто нет.

Именно такой сценарий внезапного появления новых таксонов является (еще раз) самым распространенным в палеонтологии. То есть, имеется множество разных биологических таксонов – не обязательно современных, но с вполне узнаваемыми (характерными) признаками и чертами, которые были свойственны этим группам организмов. Эти биологические группы внезапно появляются (в палеонтологической летописи), существуют какое-то время без существенных изменений (а то и вообще без всяких изменений), а потом вымирают (постепенно и незаметно, или же резко и массово).

Понятно, что эти (разные) линии организмов, если начать их сравнивать друг с другом, будут демонстрировать большую или меньшую степень близости. Это просто неизбежное следствие, которое вытекает из сравнения любых объектов с любыми объектами. Какие-то объекты неизбежно окажутся более похожими друг на друга, чем другие. Например, если мы начнем сравнивать автобусы, троллейбусы, трактора, легковые автомобили, мотоциклы и мотороллеры, то неизбежно придем к выводу, что морфологически, троллейбусы и автобусы ближе друг к другу (а мотоциклы и мотороллеры между собой), по сравнению, например, с тракторами. И вот на степени такого сходства, энтузиасты дарвиновской теории пытаются соединить похожие биологические таксоны пунктирными (воображаемыми) линиями эволюционного родства. По принципу:

– А от кого бы мог произойти этот биологический таксон, если бы дарвиновская эволюция была правдой?

Что из этого получается, я уже писал выше. Повторюсь еще раз. Такое «художественное пририсовывание» эволюционных предков и потомков – по степени спекулятивности ничуть не лучше, чем объединение вышеупомянутых мной куниц, кустарниковых собак и медведей в одну эволюционную цепочку (см. выше).

Однажды, в качестве одного из свидетельств эволюции, мне привели следующие биологические группы из разных геологических эпох:

…Bunodidae и Pseudoniscidae (оба из силура) – сегменты опистосомы соединены свободно. Bellinuridae (средний девон – верхний карбон) – сегменты соединены плотно, но в единый щит ещё не срастаются. Paleolimulidae (карбон – пермь) – сегменты срастаются за исключением последнего, аксис опистосомы имеет отчётливую кольчатость. Limulidae (триас – ныне) – все сегменты опистосомы слиты, кольчатость аксиса видна слабо.

Здесь речь идет о разных группах мечехвостов (начиная с самых древних), которые последовательно сменяли друг друга в ископаемых отложениях. Очевидно, что в данном случае, при желании, можно провести воображаемые линии от предков к потомкам, причем в этой (воображаемо-эволюционной) цепочке будут прослеживаться определенные эволюционные тенденции – например, от свободного соединения сегментов до их полного слияния.

Но ведь точно так же можно провести «предково-потомковые» линии и в цепочке «куница – кустарниковая собака – медведь». И в этой цепочке тоже были бы ясно видны «эволюционные тенденции». Например, в сторону постепенного увеличения размеров тела. Или постепенного уменьшения длины хвоста…

Так переходили ли на самом деле Bunodidae в Bellinuridae (a после этого в Paleolimulidae, и затем в Limulidae)?

Или же это были просто разные группы мечехвостов, каждая из которых имела свои характерные черты. Причем эти характерные признаки были пронесены (каждой из этих групп мечехвостов) через всё время их существования?

Определенной подсказкой, которая могла бы помочь ответить на данный вопрос (конкретно в этом случае), возможно, является тот факт, что представители последней озвученной группы (Limulidae) – практически не изменились со времен триаса вплоть до наших дней (около 200 млн. лет). Поэтому современные мечехвосты являются одним из самых известных сегодня примеров «живых ископаемых».

Возникает вопрос – а чего это мечехвосты, постепенно изменявшиеся (в нашем воображении) с силура по триас (примерно 200 млн. лет), после этого вдруг решили вообще перестать изменяться (тоже примерно 200 млн. лет)?

Может быть потому, что на самом деле, это была не постепенная эволюция (ранних групп мечехвостов в более поздние). А это были просто разные группы мечехвостов, каждая со своими характерными признаками. Которые существовали определенное время (сохраняя свои признаки), а потом исчезали.

Интересно, сегодня вообще есть кто-нибудь на Земле, кто сможет дать твердый ответ, как же здесь обстояло дело на самом деле?

Только в некоторых, редких случаях палеонтология всё-таки находит ряды постепенных изменений организмов, более подробные, чем «куница-собака-медведь». В этих случаях появление биологических таксонов уже не кажется внезапным, а выглядит именно постепенным изменением одного таксона в другой. То есть, именно так, как это и должно было бы выглядеть, если бы дарвиновская эволюция была правдой.

Однако установленные случаи таких (подробных) рядов форм, постепенно переходящих друг в друга, являются весьма редкими. А сами изменяющиеся таксоны при этом весьма мелкие (обычно не выходят за пределы биологических родов). Поэтому возникает вопрос – а точно ли это эволюция? Или же здесь мы наблюдаем просто случайный «дрейф и блуждание» каких-нибудь легко изменяемых признаков внутри диапазона тех значений, которые были характерны для созданного (базового) таксона уже изначально? Если это так, то подобная «эволюция» должна заканчиваться примерно там же, где и начиналась.

Ну а в большинстве случаев мы наблюдаем эволюцию именно по сценарию внезапного появления новых таксонов. Причем чем крупнее ранг новых таксонов, тем «внезапней» их появление, и тем труднее подобрать им каких-нибудь «эволюционных предков», которые выглядели бы достаточно убедительно для того, чтобы против них не протестовала хотя бы некоторая часть специалистов по этому таксону.

Если какой-нибудь дарвинист воспротивится подобному сценарию эволюции, и начнет говорить, что про «внезапный характер появления новых таксонов» – Вы сами всё придумали, то в этом случае просто давите его авторитетом Стивена Гулда и Нильса Элдриджа. Эти палеонтологи в своё время как раз и подчеркнули именно «внезапный» характер эволюции. И даже предложили специальную «теорию прерывистого равновесия», которая была призвана объяснить, почему же новые биологические таксоны обычно появляются в палеонтологической летописи столь внезапно. В рамках данной теории они постулировали, что виды изменяются не равномерно, а скачкообразно. То есть, долгое время биологический вид существует в «стационарном состоянии», почти не изменяясь. А вот изменяется биологический вид бурно – быстро эволюционирует за очень короткий (по геологическим меркам) период времени. Что и создаёт ощущение творения (внезапного появления) нового таксона. Из-за того, что за столь короткий период эволюционных изменений соответствующие переходные формы просто не успевают отложиться среди ископаемых останков в подавляющем большинстве случаев.

Поскольку научный авторитет Гулда и Элдриджа достаточно высок, я думаю, Вам без труда удастся задавить этим авторитетом дарвиниста, заставив его признать внезапный характер появления новых биологических таксонов в большинстве случае.

Понятно, что «теория прерывистого равновесия» и «теория непрерывного творения» являются, по сути, близнецами-братьями. Только теория непрерывного творения полагает, что появление нового таксона в палеонтологической летописи выглядит таким похожим на творение именно потому, что это событие и было творением на самом деле.

Итак (еще раз), столь распространенное в палеонтологии появление нового таксона по «внезапному сценарию» вписывается в концепцию непрерывного творения просто идеально.

С другой стороны, следует признать, что даже очень постепенная эволюция биологического таксона, тем не менее, тоже не будет противоречить теории непрерывного творения. Ведь мы не знаем характер той разумной силы, которая творила разные таксоны. Соответственно, не можем делать и предположения о том, с какой скоростью (и каким способом) эта сила должна была работать. Данное обстоятельство, в общем-то, не слишком красит нашу теорию непрерывного творения. Потому что делает её трудно проверяемой. Практически, эта теория является столь же «всеобъясняющей», как и дарвиновская теория эволюции, которая, как известно, может объяснить задним числом вообще что угодно.

1.3 Наконец, третью наблюдаемую неравномерность темпов эволюции можно художественно назвать «парадоксом слонов». В рамках дарвиновской теории, быстрее эволюционировать должны такие организмы, у которых, во-первых, быстрее сменяются поколения, а во-вторых, которые имеют популяции с большой численностью особей. Но палеонтологические факты показывают, что всё обстоит с точностью до наоборот. То есть, например, хоботные являлись (и являются) одними из самых больших и медленно размножающихся животных Земли. Тем не менее, они эволюционировали очень быстро – разные формы «слонов» сменяли друг друга в течение кайнозойской эры, как в калейдоскопе. А вот мелкие животные с огромной численностью популяций и высокой скоростью смены поколений, наоборот, эволюционировали медленно.

Пожалуй, лучше приведу прямую цитату профессионального палеонтолога (Расницын, 2002):

Согласно синтетической теории эволюционный процесс управляется в основном теми же факторами и механизмами, которыми оперирует генетика популяций. В этом случае и скорость макроэволюции должна подчиняться тем же закономерностям, что скорость изменения частот генов в генетике популяций, т. е. определяться мощностью потока адаптивно компетентных генетических вариаций, протекающих через эволюционирующую совокупность («Основное уравнение эволюции: скорость эволюции в пределах некоей популяции равна числу мутаций, возникающих в единицу времени, умноженному на долю фиксируемых мутаций»; Вилсон, 1985). Следовательно, скорость должна быть тем выше, чем выше частота мутаций и скорость смены поколений, чем больше размер популяций и мобилизационный резерв изменчивости.

Палеонтологический материал не позволяет прямо оценить большинство перечисленных параметров, используемых в генетике популяций. Некоторые из них, коррелирующие с другими признаками (размеры, таксономическая принадлежность), все же могут быть косвенно оценены у ископаемых. В частности, если генетический подход к эволюции справедлив, то ее скорость у млекопитающих, обладающих сравнительно медленной сменой поколений и небольшими популяциями (в связи с относительно крупными размерами особи), должна быть минимальной, особенно у наиболее крупных из них, у одноклеточных – максимальной, а у беспозвоночных – в среднем промежуточной. В действительности же, как показывают многочисленные палеонтологические данные, эти соотношения имеют обратный характер (Расницын, 1987). При этом различия весьма велики даже на уровне вида, таксономической категории, которая считается наиболее сравнимой в разных группах. Так, возраст (в миллионах лет) полусовременной фауны (в которой половина видов современные, половина – вымершие) у крупных млекопитающих (хоботные и копытные) 0.2, у мелких 0.5, у птиц и рыб 0.7, у насекомых 3–7, у моллюсков 3.5–5, у диатомовых водорослей – 15.

Понятно, что озвученные факты находятся в очень серьезном диссонансе с ожиданиями дарвиновской теории эволюции.

И столь же понятно, что в теорию непрерывного творения эти же факты вписываются лучше. Потому что теория непрерывного творения вовсе не требует, чтобы более крупные животные изменялись медленнее мелких.

2. Факты, свидетельствующие о несводимости происхождения биологических таксонов к какой-либо одной группе эволюционных предков.

Это очень важные факты, которые, с одной стороны, вступают в серьезное противоречие с дарвиновской теорией эволюции, но с другой стороны, полностью ожидаемы в рамках концепции непрерывного творения. То есть, эта группа фактов серьезно склоняет чашу весов в пользу именно теории непрерывного творения.

Сюда относятся все те многочисленные филогенетические конфликты, о которых я уже много говорил выше. Действительно, дарвиновская теория эволюции требует, чтобы гены в линии организмов-потомков были унаследованы именно от организмов-предков, а не от какого-нибудь «постороннего дяди» (т. е. от совершенно независимого таксона). Это чуть ли не обязательное требование дарвиновской теории. Потому что в рамках этой теории, у конкретной эволюционной линии организмов может быть только какой-то один эволюционный предок, а не много.

Поэтому обнаружение многочисленных фактов, когда организмы одной эволюционной линии имеют гены, сходные с генами организмов из совершенно другой эволюционной линии (включая самые неожиданные и далекие) – сразу же ставит дарвиновскую теорию в ступор. И заставляет объявлять каждый такой факт очередным филогенетическим конфликтом.

Поскольку таких фактов обнаружено уже много (см. выше), и с каждым годом обнаруживается всё больше и больше, то биологи, конечно, пытаются как-то объяснять филогенетические конфликты в рамках своего любимого учения. Как известно, существует три варианта подобных «объяснений». Это: 1) «генетическая конвергенция», 2) «горизонтальный перенос генов», и 3) «нам требуются будущие исследования».

Однако подобные объяснения являются, как минимум, весьма спекулятивными, а в некоторых особо «тяжких» случаях выглядят уже как откровенные попытки спасти принятую теорию от разгрома любой ценой, даже с помощью самых невероятных допущений.

Действительно, для того чтобы объяснить, например, установленное множественное сходство между генетическим механизмом эхолокации летучих мышей и дельфинов (!) через некую «генетическую конвергенцию»… Для этого нужно как следует изнасиловать теорию вероятностей.

Но я уже достаточно говорил на эту тему выше, поэтому повторяться не буду.

А вот в рамках теории непрерывного творения, все подобные факты отнюдь не являются никакими «конфликтами». Наоборот, такие факты в свете этой теории настолько ожидаемы, насколько вообще можно чего-нибудь ожидать в рамках теоретических рассуждений. Действительно, если биологические таксоны создавала некая разумная сила, то этой разумной силе ничто не мешало использовать «технические разработки», созданные в рамках одного биологического таксона – для какого-нибудь другого таксона. Особенно, если требовалось решать примерно одинаковые задачи. Например, почему бы не использовать сходные механизмы высшей нервной деятельности в двух независимых, но при этом, высокоразвитых таксонах животных – членистоногих и позвоночных (см. выше). Или, почему бы не использовать сходный генетический механизм, обеспечивающий эхолокацию, в тех группах животных, которых было решено наделить этой способностью? Даже если эти организмы совершенно не похожи друг на друга во всех остальных отношениях (летучие мыши и дельфины). И так далее.

Кстати, помните, в главе, посвященной быстрому накоплению молекулярно-генетических фактов, не вписывающихся в дарвиновскую теорию, я написал следующий абзац:

В общем, мы сейчас, похоже, наблюдаем крах аргумента про «генетику, уже доказавшую эволюцию», прямо в режиме реального времени. Если такие милые сюрпризы с массированной «генетической конвергенцией» продолжат стабильно обнаруживаться и в других молекулярно-генетических исследованиях, то разнообразным «народным просветителям», посвятившим долгие годы проповеди дарвинизма среди населения с помощью именно подобных «фактов генетического родства», наверное, придётся просто застрелиться от стыда.

Похоже, эти мои слова оказались в прямом смысле слова, пророческими. Массированная «генетическая конвергенция» действительно продолжает стабильно обнаруживаться. Причем этот процесс пошел так быстро, что я, честно говоря, уже устал добавлять такие факты в эту рукопись. Поэтому официально заявляю – то, что я сейчас озвучу – мои последние добавления на эту тему.

Итак, из самого последнего. Обнаружено, что генетические механизмы образования электрических органов у разных видов электрических рыб… правильно (!) опять сходные. Я даже не буду описывать этот пример своими словами. Просто приведу несколько характерных цитат из соответствующей научно-популярной заметки (Наймарк, 2014):

Цитата № 1:

Бесспорно установлено, что электроциты получились из мышечных клеток, которые увеличились в размерах, упорядочились по взаимному расположению и иннервации и избавились от необходимости сокращаться, утеряв ту или иную часть белкового сократительного аппарата. Однако у разных рыб электрические органы настолько разные, настолько различаются по особенностям размещения на теле и строению клеток, по специфике иннервации, что об их общем предке и речи нет.

И тем не менее, цитата № 2:

Оказалось, что в электрических органах на первый план вышли несколько определенных генов, сходных у всех исследованных видов; для этих генов единообразно изменился уровень экспрессии (повысился или понизился). Действительно, удивляет, что при резких различиях и самих электрических органов, и электроцитов всё же нашлись общие изменения, контролируемые общими генами – и те, и другие в достаточном числе. Эти гены вовлечены во все те метаболические пути, которые обслуживают параллельно возникшие свойства: суммацию возбуждения, дипольную сущность электроцитов, их крупные размеры и потерю сократительной способности.

И это несмотря на то, что, во-первых, электрические органы формировались независимо, а во-вторых, между некоторыми видами электрических рыб, которые исследовались в этой работе, согласно современным представлениям – не менее 200 млн. лет независимой эволюции, а между другими – 100 млн. лет эволюции (Gallant et al., 2014).

Цитата № 3:

Получается, что конвергентно возникшие сложные органы формировались за счет изменений в регуляции одних и тех же генов. Видимо, для построения сложной схемы, такой, как электрический орган, природа пользуется одними и теми же инструментами, в данном случае – генами.

Какая же всё-таки разумная у нас матушка природа! Прямо как мудрый генетик, занимающийся генной модификацией организмов. Наверное, пора начинать писать еще и слово «Природа» с большой буквы, как личное имя.

В общем, с точки зрения дарвиновской теории эволюции, мы опять наблюдаем очередной «удивительный случай». Который в рамках теории непрерывного творения совершенно не удивителен, а наоборот, прямо предсказывается этой теорией независимое применение сходных «технических» (генетических) решений для создания функционально сходных органов.

И последний недавний пример. Выше я уже говорил о том, что генетические, анатомические и поведенческие особенности, обеспечивающие пение птиц и человеческую речь, оказались неожиданно сходными. Но биологи продолжили исследования в этой области, и недавно выяснили, что даже на уровне экспрессии определенных генов – между разными группами певчих птиц имеется сходство. Несмотря на то, что согласно современным представлениям, способность к пению формировалась независимо в разных группах птиц. Более того, этот же набор специфических «певчих» генов, вовлеченный в организацию пения у птиц… опять оказался сходным с соответствующим набором генов, вовлеченных в организацию речи у людей (Pfenning et al., 2014). Причем экспрессия сходных генов обнаружилась в сходных отделах мозга (птиц и людей).

И это несмотря на то, что между птицами и людьми, согласно современным представлениям, никак не меньше 250 млн. лет совершенно независимой эволюции, от разных групп (очень древних) рептилий, которые явно не отличались речевым изобилием. Да что там говорить, даже у обезьян экспрессия соответствующих «генов речи» ничем не выделяется. А вот у людей и птиц – выделяется. То есть люди в этом отношении находятся генетически ближе к певчим птицам, чем к обезьянам.

В общем, в этом вопросе всё настолько ясно, что еще какие-нибудь комментарии, думаю, уже не требуются. Итак, многочисленные установленные факты использования одних и тех же «технических» (генетических) «наработок» в совершенно разных биологических таксонах – дают теории непрерывного творения решающее преимущество над теорией дарвиновской эволюции в полноте объяснений всего комплекса имеющихся биологических фактов.

Единственное, что еще следует отметить, так это то, что соответствующие (сходные) генетические комплексы практически всегда оказываются именно сходными, но не идентичными. Например, соответствующие гены – лишь сходны («гомологичны»), но не идентичны. Причем гены (часто) сходны тем меньше, чем дальше организмы находятся друг от друга на «эволюционном древе». Всё это можно интерпретировать точно так же, как это делается в рамках дарвиновской теории – что «непрерывное творение организмов» было растянуто на очень значительное (геологическое) время. Поэтому соответствующие гены уже успели измениться (под потоком нейтральных мутаций) настолько, насколько это было вообще возможно (чтобы возложенная на них функция еще могла выполняться).

Или можно предположить, что именно сходство, но не идентичность «технического решения» в разных биологических таксонах была заложена изначально. Подобно тому, как в автомобилях разных марок используются аналогичные, но не идентичные детали. Или сходные, но не идентичные технологии и технические решения. Такое предположение тоже вполне допустимо в рамках теории непрерывного творения. А вот в рамках дарвиновской теории эволюции, даже сходство (особенно множественное) генетических механизмов между очень удаленными таксонами – уже не имеет объяснений. Во всяком случае, выглядит очень странно.

3. Примерно так же обстоят дела и с биогеографическими фактами. Согласно дарвиновской теории эволюции, любой биологический таксон должен был произойти от какого-то общего предка. И поскольку этот «общий предок», в свою очередь, должен был обитать в каком-то конкретном регионе Земли, то и все линии его эволюционных потомков тоже должны быть приурочены примерно к этому же региону. Конечно, с поправками на «подвижность» этого биологического таксона, на прошедшее геологическое время, и еще на знаменитый «дрейф континентов», то есть на постепенное перемещение материков (за сотни миллионов лет).

В целом, биологические таксоны, действительно, обычно приурочены к определенным географическим регионам. Что используется верующими дарвинистами в качестве одного из «доказательств эволюции». Однако при этом дарвинисты «забывают» упомянуть о многочисленных исключениях из этого правила. И таких «исключений» в биогеографии никак не меньше, чем озвученных выше «филогенетических конфликтов» в генетике. А скорее, даже намного больше. Только в биогеографии подобные факты предпочитают называть не «филогенетическими конфликтами», а «биогеографическими загадками».

Итак «биогеографическая загадка» – это такой факт, в котором какой-нибудь отдельный биологический таксон (или таксоны) географически оказываются совсем не там, где это ожидается в рамках прогнозов теории эволюции. Нередко такие противоречия можно снять с помощью знаменитой концепции дрейфа континентов. Но при этом забывается, что у самой концепции дрейфа континентов дела обстоят тоже неважно. Эта теория всё время критикуется целым рядом специалистов-геологов за то, что многие геологические факты никак не хотят укладываться в эту теорию (см., например, Жирнов, 2011; Красилов, 2009; Антонов, 2007 (а, б); Караулов, 2005; Фролов, 2004; Udintsev, 1996; Белоусов, 1973 и др.). Причем критика этой концепции идет настолько резкая, что доходит до характеристик «мыльный пузырь» (Красилов, 2009) или даже до «эпидемии в геологии» (Караулов, 2005).

Но и без учета этих геологических «разборок», число биогеографических загадок всё равно продолжает впечатлять. То есть, даже если верить в блуждания материков по древним океанам, принимая все воображаемые сценарии этого дрейфа за чистую монету, то и в этом случае, всё равно остаются многочисленные биогеографические загадки. Их так много, что я специально сейчас не озвучиваю конкретные примеры. Думаю сделать это в отдельной книге, где посвящу подобным «загадкам» специальный раздел. Сейчас же просто скажу, что в некоторых случаях, если следовать биогеографическим фактам, континенты придётся отправить в (воображаемое) путешествие по древним океанам… в обратную сторону от той, которую предписывает нам теория дрейфа континентов. Или даже пустить эти континенты выписывать зигзаги по древним океанам. Особенно в этом деле потрясает Индия. Чтобы объяснить некоторые недавно открывшиеся биогеографические факты (и совместить их с более ранними данными), необходимо эту Индию отправить в кругосветное путешествие, с остановками: в Австралии, на Мадагаскаре, в Юго-Восточной Азии, в северной Европе (!) и в Центральной и Южной Америке.

Впрочем, давайте всё-таки озвучим пару конкретных примеров «биогеографических загадок», чтобы иметь более точное представление, о чем идет речь. Начнем с глобального примера.

Как известно, повышенная степень своеобразия флоры и фауны некоторых удаленных островов трактуется, как доказательство независимой эволюции этой флоры и фауны именно на этих удаленных островах. Например, флора Гавайских островов имеет много эндемичных (более нигде не встречающихся) видов и родов растений (из примерно 2500 видов растений, встречающихся на Гавайях, более 90 % являются эндемиками). Поэтому флора Гавайских островов была выделена в отдельную флористическую область. То есть, в случае флоры Гавайских островов, у нас всё обстоит именно по сценарию, предсказываемому в рамках теории эволюции.

Но дело в том, что на Земле существует такая область, которая отличается никак не меньшим, а наоборот, гораздо большим флористическим разнообразием, чем флора Гавайских островов, хотя эта область… никогда не отрывалась от континентов. То есть, мы имеем ничем не отграниченный (от континента) массив суши, однако флора этого массива суши выглядит… как самый уединенный остров из всех возможных. Этот знаменитый массив суши – Капская область. Она очень маленькая по размеру, но является территорией, наиболее богатой видами растений в мире. По современным данным, здесь насчитывается более 9000 видов растений.

Цитируем биологический энциклопедический словарь 1986 года издания:

Капское флористическое царство занимает южную оконечность Африки. Флора этого самого маленького флористического царства необычайно богата (ок. 7  тыс. видов), в ней насчитывают 7 эндемичных семейств, в т. ч. груббиевые (Grubbiaceae), роридуловые (Roridulaceae), бруниевые (Bruniaceae), и более 210 родов, в основном моно– или олиготипных. Большинство видов представлено ксерофильными и склерофильными кустарниками, реже невысокими деревьями. В сложной и не во всём ясной истории флоры Капского флористического царства интересны её связи с другими флорами Южного полушария, существующие с тех времён, когда Гондвана представляла собой единый материк или только начинала распадаться. Так, некоторые роды семейств рестиевых и протейных, развившиеся в австрало-азиатской части Гондваны, достигли Южной Африки прямой миграцией. Распределение же видов родов (Cimonia) (1 вид в Южной Африке, 16 – в Новой Каледонии), (Bulbinella) (5 видов в Южной Африке, б – в Новой Зеландии), (Tetraria) (38 видов в Южной Африке, 4 – в Австралии, 1 – на острове Калимантан) трудно или даже невозможно объяснить только дрейфом континентов. Для флоры царства характерны также роды, общие с тропической африканской флорой (молочай, алоэ и др.) и флорой Голарктики (эрика – более 450 видов, рута, каркас, падуб, маслина и др.).

То есть, как говорится, «всё смешалось в доме Облонских» (С). Мы имеем в Капском царстве, во-первых, огромное богатство видов растений, резко выделяющее эту область из соседних территорий, во-вторых, очень высокую степень своеобразия (по разным оценкам, от 70 до 90 % эндемиков, включая целые эндемичные семейства). И в-третьих, здесь произрастают отдельные виды и роды растений, характерные для частей света, чрезвычайно удаленных от южной Африки.

В общем, такой вот «остров чудес» прямо посреди… суши. При этом никакими особо суровыми географическими барьерами Капская область не отделена. В качестве чего-нибудь особенного, как-то выделяющего Капскую область, можно назвать только климат (более умеренного типа, чем вокруг). Но если считать, что подобные особенности климата способны порождать такое большое разнообразие видов, родов (и даже семейств) – тогда у нас чуть ли не в каждом уголке Земли, хоть сколько-нибудь отличающемся по климату от других закоуголков, должны наблюдаться сотни эндемичных видов и хотя бы несколько эндемичных родов. Поскольку таких уголков (с различающимся климатом) у нас на Земле сотни тысяч, то всё имеющееся разнообразие видов сосудистых растений, наверное, должно было бы перевалить миллионов за сто.

Кроме того, значительная часть своеобразных растений Капской области – это растения, приспособленные к засушливым условиям (разнообразные ксерофиты и суккуленты). В связи с этим, засушливый климат областей, окружающих Капскую область, кажется, не должен был сильно ограничивать распространение этих растений на окружающие территории в ходе их постепенной эволюции. Тем не менее, мы имеем то, что имеем.

Впрочем, для некоторых суккулентов, никакая биогеография – не указ. Давайте оценим, например, ареал распространения знаменитых листовых суккулентов семейства Aizoaceae, в простонародье именуемых «живыми камнями». Центр их разнообразия – именно Капская область (и разнообразие это весьма впечатляет, по разным оценкам от 1500 до 2500 видов), однако отдельные представители этого семейства (относящиеся даже к одному и тому же роду), каким-то образом очутились: в Австралии, на Тасмании, в Южной и Северной Америке. В общем, как говорится, «весь мир в кармане» (С).

А вот 70 % (как минимум) других видов Капской области (из 9000) почему-то «тусуются» только в Капской области, и нигде больше. Такая вот изолированная «Вселенная растений». В связи с этим не очень понятно, почему некоторые роды местных растений так «расшвыряло» по всему белому свету, в то время как растения сразу нескольких (эндемичных) семейств боятся ступить хотя бы немного за пределы Капской области. Как будто эти растения окружают многие сотни километров соленой океанской воды.

И вот теперь, после того, как мы познакомились с целым «островом» флоры, который изолированно «эволюционировал» прямо посреди… суши, давайте теперь сравним этот феномен с другим флористическим царством.

Это так называемое субантарктическое флористическое царство. В отличие от крошечного и предельно компактно расположенного Капского царства, это субантарктическое царство, наоборот, «разметано» по всей южной части Мирового океана, занимая, в том числе, изолированные острова. Конкретно, в это флористическое царство включена флора: 1) Новой Зеландии (и прилегающих островов), 2) крайний юг Южной Америки, 3) несколько субантарктических островов.

Казалось бы, что может быть общего между столь удаленными территориями? Но оказывается, очень много (общего). Включая целый ряд общих родов и даже биологических видов растений. Например, есть такой (субантарктический) остров Кергелен, на котором произрастают примерно 30 видов растений. Этот остров весьма уединен. Ближайшая суша от него – это Антарктида (на расстоянии 2000 км), остров Реюньон в Индийском океане (на расстоянии 3400 км), и наконец, Австралия (на расстоянии 4800 км). Однако флора острова Кергелен не хочет иметь ничего общего с озвученными участками суши. Флора острова Кергелен почему-то желает «дружить»… с флорой Огненной Земли. Но Огненная Земля – это самый юг Южной Америки, расположенный почти на другой стороне Земли от острова Кергелен, на расстоянии около 8000 км (проложенных через океан и еще кусок Антарктиды). Тем не менее, дружба между флорой Кергелена и Огненной Земли весьма впечатляет. Из 29 видов сосудистых растений острова Кергелен, 17 видов (!) общие с Огненной Землёй (Тахтаджян, 1978:210). То есть, более половины всех видов.

Следующей по степени близости к флоре Кергелена является флора Новой Зеландии (тоже находящаяся на огромном расстоянии от Кергелена), с которой остров Кергелен имеет 11 общих видов цветковых растений (Тахтаджян, 1978:210).

Такие удивительные вещи сейчас пытаются объяснять (в рамках «единственно верного учения») некими прошлыми связями между этими участками суши. Например, связями через воображаемый южный суперматерик (Гондвану), который существовал в южном полушарии много миллионов лет назад.

Но дело в том, что согласно современным представлениям, в рамках теории «дрейфа континентов» (не забываем, что у самой этой теории – большие проблемы с геологическими фактами)… материк Гондвана начал расползаться (на отдельные куски, которые потом стали дрейфовать вверх по океану)… уже в начале мелового периода. И интересующая нас (будущая) Огненная Земля 150 млн. лет назад уже была достаточно отделена от других массивов суши «расползающейся» Гондваны. В связи с этим получается одно из трех. Либо эволюция на субантарктических островах практически «заморозилась» с тех самых пор (т. е. на все последующие 150 млн. лет). Либо более половины общих видов флоры Кергелена и Огненной Земли получились в результате каких-то чудесных событий. Или же большая часть суши южного полушария погрузилась на дно морское отнюдь не 100 млн. лет назад, а совсем недавно. Поэтому общая флора острова Кергелен и Огненной Земли просто еще не успела никуда сэволюционировать. То есть, это такой своеобразный «привет» от знаменитой младоземельной (потопной) концепции.

Интересно, что самые первые остатки цветковых растений появляются в палеонтологической летописи примерно 140 млн. лет назад. Поэтому как то странно думать, что в это же время на территории (будущего) острова Кергелен (и будущей Огненной Земли) произрастало уже более десятка видов современных цветковых растений, из разных современных семейств.

Очевидно, что здесь необходим сценарий более поздней «телепортации» растений – уже через океанские воды. Причем «телепортации» весьма дружной, так как этот подвиг должна была совершить, по крайней мере, половина видов флоры Кергелена.

Но и в этом случае, если, например, предположить, что флора побережья Антарктиды (тогда еще достаточно теплой) «телепортировалась», с одной стороны, на Огненную Землю, а с другой стороны, на древнее плато Кергелен (которое тогда еще возвышалось над уровнем моря) – то всё равно это «великое переселение» должно было закончиться не позднее 20 млн. лет назад. Потому что считается, что плато Кергелен окончательно затонуло примерно 20 млн. лет назад. Отсюда следует, что флора острова Кергелен и флора Огненной Земли – просто перестали эволюционировать с тех самых пор и до настоящего времени.

То есть, нам все равно необходимо объяснять отсутствие эволюции у флоры, разделенной восемью тысячами километров, и хотя бы 20 миллионами лет времени. Причем делать это придётся в отношении более чем половины видов растений, общих между Кергеленом и Огненной Землей.

Мы должны предложить какие-то причины такой остановки эволюции. Что случилось с эволюцией флоры в районе субантарктических островов? Неужели у растений перестали происходить случайные мутации? Или экологические условия перестали изменяться? Но экологические условия, как раз таки, изменялись весьма сильно. Хотя бы потому, что раньше (будущая) Антарктида была покрыта буйной растительностью. А сейчас там ледовый щит толщиной 2 км.

Итак, что мы имеем в целом?

С одной стороны, мы имеем на одном маленьком участке суши (Капская область) такой мощный эволюционный «взрыв», что результаты этого «взрыва» приходится выделять в целое флористическое царство. Несмотря на то, что это царство сформировалось в условиях практического отсутствия какой-либо серьезной изоляции.

С другой стороны, мы имеем общие роды, и даже общие биологические виды между самыми уединенными островами, какие только можно себе представить на нашей Земле-матушке. Несмотря на то, что последние (воображаемые) связи между этими участками суши должны были оборваться уже много-много миллионов лет назад.

Что и говорить, весёленький контраст демонстрируют нам биогеографические факты.

Понятно, что для объяснения подобных парадоксов какие-то гипотезы предлагаются. Например, Капское царство в целом, предлагается считать «осколком» (остатком) некоей древней флоры, которая сохранилась только на этом пятачке Земли, и больше нигде. Но «осколком» чего (?) является эта флора, со столь удивительным разнообразием растений? Неужели райского сада?

И почему какой-нибудь другой «осколок древней флоры» (например, та же Огненная Земля, которая «дружит» аж с Кергеленом), не демонстрирует подобной степени дробления видов?

В рамках дарвиновской эволюции, такие контрасты трудно объяснимы (если вообще объяснимы). Потому что в рамках современной эволюционной теории, силы, приводившие к эволюции организмов в Капской области, совершенно идентичны эволюционным силам, действовавшим в области субантарктического царства. Эти силы давно известны (постулированы современной теорией эволюции): 1) случайные мутации, 2) дрейф генов, 3) эффект основателя и 4) естественный отбор.

Итак, какой из этих факторов был включен на 500 %-ную мощность в Капском флористическом царстве, и одновременно был отключен (до 5 %-ной мощности) в субантарктическом флористическом царстве? И самое главное, почему?

В рамках дарвиновской теории ответить на эти вопросы очень сложно. Впрочем, придумать задним числом хотя бы что-нибудь можно в любом случае. Поэтому речь здесь может идти не о «невозможности объяснения», а о «сложности объяснения» в сравнении с «легкостью объяснения» в рамках разных оцениваемых гипотез. Так вот, в рамках дарвиновской теории, феномен Капского флористического царства, «поделенный» на феномен субантарктического флористического царства – может быть объяснен только с помощью весьма длинного списка допущений, некоторые из которых выглядят, как откровенно притянутые за уши. С позиций теории непрерывного творения, в озвученной «биогеографической сумятице» разобраться тоже нелегко. Но всё же легче, чем под руководством «единственно верного учения». Например, Капское царство (с его резко повышенным биологическим разнообразием), действительно, похоже на остаток какого-то древнего «очага производства» биологических видов.

Кроме того, Капская область наглядно демонстрирует нам, насколько разнообразной могла быть (в принципе) флора и фауна Земли в некий исторический период в прошлом – десятки тысяч эндемичных видов на очень небольших географических площадях. Это, наверное, еще одна своеобразная «подсказка» для младоземельной концепции. Потому что одна из основных трудностей младоземельной концепции – суметь «уместить» все эти толпы видов растений и животных (как ископаемых, так и современных) в рамках единого периода времени на нашей маленькой планете. Так вот. Не знаю как животные, но 9000 видов растений Капской области наглядно демонстрируют, что компактно умещаться они умеют.

И наконец, загадка этого флористического царства в какой-то мере обесценивает «биогеографические доказательства эволюции» в целом. Например, почему бы в свете всего озвученного не предположить, что, допустим, флора Гавайских островов – это тоже остаток какой-нибудь древней флоры? А вовсе не результат эволюции в условиях островной изоляции? Например, в отношении значительной части уникальной флоры острова Новая Каледония – так и считается (что это реликты древних флор). Ну и как теперь отличить своеобразие жизни, получившееся в результате эволюции в условиях островной изоляции… от своеобразия жизни, сохранившегося в качестве «остатка райского сада»?

Можно привести и другие примеры необъяснимой остановки эволюции у некоторых биологических видов, эволюция которых почему-то «заморозилась» вообще намертво сразу на огромных территориях (Расницын, 2002):

Не менее показателен длительный (миллионы, десятки и возможно даже сотни миллионов лет) эволюционный стазис на видовом и родовом уровне, когда об обмене наследственной информацией не может быть и речи. Так, популяции четырех или пяти из тридцати австралийских видов бессяжковых насекомых (Protura) на видовом уровне неотличимы от популяций с далеких материков и островов – Калимантан, Япония, Южная Африка, Европа (Тихеп, 1967).

Бессяжковые нестойки к высыханию и не покидают почву, поэтому трансконтинентальные миграции для них практически исключены, и, объясняя их распространение, нам, очевидно, не избежать ссылок на дрейф континентов (тем более что для бессяжковых известен и классический «дрейфовый» ареал вида, охватывающий оба побережья Атлантического океана, у Delamarentulus tristani Silv., распространенного на Коста-Рике и в Западной Африке; Тихеп, 1963). Но из этого автоматически следует возраст вида у бессяжковых, оцениваемый многими десятками миллионов лет.

Следует отметить, что автор этой цитаты немного поскромничал, оценивая возможный возраст озвученных им биологических видов. На самом деле, с позиций пресловутой «теории дрейфа континентов», Австралия потеряла сухопутные связи с Африкой (и тем более, с будущей Европой и Японией) уже 150 миллионов лет назад.

То есть, если говорить прямо, присутствие сразу четырех или пяти видов бессяжковых насекомых там, где они сейчас присутствуют – в рамках дарвиновской теории эволюции объяснить невозможно. Только одна эта биогеографическая загадка (без каких-либо других столь же удивительных биогеографических чудес) – уже опровергает дарвиновскую теорию эволюции.

Еще один пример «биогеографической сумятицы». Как известно, в африканском озере Виктория сегодня плавает более 300 разных видов рыб, относящихся к семейству цихлид. Но дело в том, что согласно геологическим данным, всего примерно 15 тысяч лет назад на месте озера Виктория… располагалась обширная равнина, по которой ветер гнал зеленые «волны» трав, и скакали стада антилоп, буйволов и жирафов, убегая от гепардов, гиен и львов (Nagl et al., 2000; Verheyen et al., 2003). А это значит, что большинство имеющихся сейчас видов цихлид в озере Виктория каким-то образом успели возникнуть за последние 15 тысяч лет. Уже после того, как будущее озеро стало наполняться водой. Предполагается, что эти виды возникли из тех цихлид, которые существовали в окрестной речной сети (Nagl et al., 2000), или в окрестных озерах (Verheyen et al., 2003).

Конкретно, в работе (Nagl et al., 2000), на основании молекулярно-генетического анализа (разных видов цихлид озера Виктория и его окрестностей), был сделан вывод, что сегодняшние виды цихлид (которые сегодня плавают в озере Виктория), произошли не от единственного предка (как нередко считалось раньше), а от разных исходных линий (разных предковых популяций). Тем не менее, большинство видов цихлид озера Виктория, по заключению авторов работы (Nagl et al., 2000), всё-таки должно было образоваться именно «на месте». То есть, уже в самом озере Виктория. А это обстоятельство всё равно приводит нас к цифре – не более 15 тысяч лет для большинства видов цихлид этого озера.

В чуть более поздней (независимой) работе, проведенной на эту же тему, говорится уже не о 300, а о целых 500 видах цихлид озера Виктория (Verheyen et al., 2003). Авторы этой работы дополняют молекулярно-генетический материал, собранный в предыдущем исследовании (Nagl et al., 2000), собственным материалом по другим видам цихлид. И показывают, что основные генетические линии цихлид озера Виктория, возможно, возникли существенно раньше, чем 15000 лет назад – поскольку такие же линии цихлид присутствуют еще и в соседних африканских озерах, особенно, в озере Киву. Откалибровав (по своему) «молекулярно-генетические часы», авторы получили время разделения основных генетических линий цихлид – примерно 100 тысяч лет. Авторы предположили, что эти (уже разделившиеся) основные генетические линии цихлид сохранялись в озере Киву (и в некоторых других местных озерах). А потом (уже гораздо позже) эти линии проникли в озеро Виктория (которое вновь стало наполняться водой после своего высыхания примерно 15.000 лет назад).

В общем, авторы этого исследования дали основным генетическим линиям цихлид озера Виктория – не более 130 тысяч лет возраста (Verheyen et al., 2003).

Но дело в том, что сегодня в озере Киву обитает всего 15 видов цихлид. В то время как для озера Виктория сами авторы работы (Verheyen et al., 2003) называют цифру в 500 видов цихлид. В связи с этим становится трудно представить себе сценарий массового переселения рыб из озера Киву в озеро Виктория (всех 500 видов), которые (по этому сценарию) потом должны были еще и тотально вымереть в озере Киву (оставив только 15 современных видов). Гораздо проще предположить, что сотни видов цихлид озера Виктория образовались уже всё-таки на месте, в постепенно наполняющемся водой озере, возникнув из нескольких основных предковых линий, которые проникли в это озеро из речной сети, или из того же озера Киву. Во всяком случае, значительная часть сегодняшних 500 видов цихлид озера Виктория должна была эволюционировать на месте.

Но это значит, что нам всё-таки придётся признать фантастическую скорость образования новых видов конкретно в этом озере – сотни разных видов рыб всего за 15 тысяч лет.

Интересно, что авторы исследования (Verheyen et al., 2003) не нашли связи между морфологическим разнообразием цихлид с одной стороны, и генетическим «расстоянием» между этими же видами, с другой. Точно так же выяснилось, что степень генетических различий между разными видами никак не связана еще и с видовым богатством в рамках этих таксонов. Так, оказалось, что сотни морфологически и экологически разнообразных видов цихлид озера Виктория – генетически различаются между собой меньше, чем некоторые из 15 видов цихлид озера Киву между собой. Или 6 видов цихлид озера Альберт между собой (Verheyen et al., 2003). Отсюда следует, что критерий генетического «расстояния» вообще мало информативен для оценки скорости видообразования. С одной стороны, малые генетические изменения могут привести к образованию многих биологических видов, хорошо различающихся как морфологически, так и экологически. А с другой стороны, виды могут оставаться неизменными (и не разделяться на новые виды), несмотря на значительные (накопленные?) генетические изменения.

Но не будем отвлекаться. Давайте запомним темпы видообразования рыб – сотни разных видов за 15 тысяч лет.

А теперь посмотрим на привычную нам обыкновенную щуку (Esox lucius). Эта рыба имеет огромный ареал, простирающийся по всей северной части Евразии и еще по Северной Америке. На протяжении этого ареала разные популяции щуки существуют в весьма разных экологических условиях. Достаточно сказать, что южные границы щучьего ареала проходят (в Евразии) по югу Черного и Каспийского моря и по водоёмам пустынь Средней Азии, а на северных границах своего ареала щучьи популяции располагаются в водоёмах тундровой зоны (Рис. 33):

Рисунок 33. Общий (мировой) ареал обыкновенной щуки. В нижнем правом углу – уточненный ареал обитания щуки на территории России и сопредельных территорий. Маленькое пятнышко черного цвета в Африке приведено для сравнения. Это то самое озеро Виктория, которым и ограничен ареал тех трех сотен видов цихлид, которые обитают в этом озере (пояснения в тексте).

Щуки живут и в опресненных частях морей, и в воде с кислой реакцией, и в стоячих озёрах, и в текучих реках (хотя предпочитают стоячие и слабопроточные воды) и т. п.

Но на всем этом ареале… щука представлена одним (!) видом.

То есть, в данном случае мы имеем нулевые темпы эволюции (по сравнению с эволюцией цихлид озера Виктория).

Как можно объяснить столь чудовищное различие в темпах видообразования в этих двух случаях? Ведь согласно дарвиновской теории эволюции, силы, приводящие к изменению биологических таксонов, в обоих случаях одинаковы. Это: 1) случайные мутации, 2) дрейф генов, 3) эффект основателя, 4) естественный отбор. Какие из этих факторов работали с бешеной скоростью в случае африканских цихлид, и фактически стояли на месте в случае щуки? И самое главное, почему?

Скорость появления случайных мутаций – считается примерно постоянной для любых биологических таксонов.

Дрейф генов – тоже не зависит от специфики озвученных случаев, а зависит лишь от размера популяций. Понятно, что размер щучьих популяций (в самых разных озерах, озерцах, реках, речках, речушках, старицах и болотах Евразии и Северной Америки) колеблется никак не меньше, чем размер популяций африканских цихлид в озере Виктория.

Естественный отбор – зависит от разнообразия экологических условий. Понятно, что разнообразие экологических условий, в которых вынуждены существовать разные популяции щуки (на всем огромном ареале), выше, чем у цихлид, дружно «тусующихся» в одном озере (пусть даже и очень большом).

Кстати, щука обитает и в озере Байкал, которое тоже является огромным, да к тому же еще и самым глубоководным озером мира. Тем не менее, никаких 300 видов щук мы в этом озере почему-то не наблюдаем.

Точно так же не наблюдаем мы здесь и 300 видов окуней. А наблюдаем мы на Байкале только один вид окуня. Это всем известный речной окунь (Регса fluviatilis), который распространен по всей Евразии так же широко, как и щука.

Но может быть, в столь чудесной скорости эволюции цихлид виноват пресловутый половой отбор? Может быть, цихлиды – это просто такие рыбы, которым для успешного выживания очень важны чисто эстетические переживания? И поэтому они особо придирчивы к внешности своих половых партнеров, что и заставляет эволюцию двигаться в сторону то одних, то других эстетических вкусов этих рыб?

Нет. Половой отбор не может ускорить темпы самой эволюции (как таковой). Потому что он не ускоряет появление случайных мутаций.

В первую очередь, половой отбор не может ускорить темпы изменения самих половых предпочтений. Ведь в рамках дарвинизма, эти изменения – тоже результат случайных мутаций. Но случайные мутации, приводящие к изменению самих половых предпочтений – не могут «бежать впереди паровоза», то есть, опережать скорость обычного мутационного процесса сразу на несколько порядков. А если всё-таки вообразить, что могут, тогда необходимо озвучить причины подобного галопирования мутаций.

То же самое касается и появления новых признаков. Даже такие признаки, которые предпочитаются в ходе полового отбора, не могут появиться быстрее соответствующих мутаций. Допустим, какая-нибудь молодая самка цихлиды мечтает о самце, отличающемся от всех других особенно красивым крутым лбом. Но как бы эта самка не мечтала о таком красавце-мужчине, её мечтам не суждено будет сбыться до тех пор, пока не возникнет соответствующая случайная мутация. А чтобы после этого самец стал еще красивее (т. е. еще более крутолобым) – должна случиться уже следующая случайная мутация. И так далее. Но соответствующие случайные мутации могут возникать только «в порядке очередности», где очередь «движется» со средней скоростью… обычного мутационного процесса, примерно равного скорости мутационного процесса у тех же щук и окуней.

Наконец, половой отбор не ускоряет даже процесс закрепления любых признаков, кроме тех, которые прямо предпочитаются в ходе самого полового отбора (в данный момент времени).

Таким образом, единственное, что может сделать половой отбор в плане «ускорения эволюции» – это изолировать какую-то часть популяции рыб от другой части популяции этих же рыб, за счет соответствующей разницы в половых предпочтениях. А дальше можно предположить постепенное накопление различий между этими двумя (изолировавшимися) популяциями… в результате всё тех же: случайных мутаций, дрейфа генов и естественного отбора.

Однако одно озеро в лесотундре, отделенное от другого озера (где-нибудь в тайге) на расстояние в 200 км, наверное, изолирует одну популяцию щуки от другой популяции щуки ничуть не хуже (а скорее всего, гораздо лучше), чем пресловутый половой отбор. Следовательно, эволюция щук в этих изолированных озерах должна идти никак не меньшими темпами, чем эволюция африканских цихлид, воображаемо озабоченных половым отбором в пределах одного и того же озера.

Давайте еще раз вспомним, что щука – это вид, весьма пластичный в экологическом отношении. Совсем маленькие щучки питаются зоопланктоном, потом переходят к более крупной «мелочи», а заканчивают весьма серьёзной добычей, доходящей вплоть до уток. Ну а про всяческое разнообразие: в скорости течения, рН среды, солености и жесткости воды, водного грунта, степени развития водной растительности – я уже говорил выше. Таким образом, казалось бы, щука очень легко могла бы «эволюционно расщепиться» сразу на целую кучу разных видов. Однако не «расщепляется».

Точно так же щука могла бы (теоретически) легко изменить размеры, окраску и пропорции своего тела. Действительно, мы видим, что цихлиды озера Виктория демонстрируют заметное разнообразие в пропорциях тела (или отдельных частей этого тела, например, головы, лба, плавников). Так почему же мы не видим соответствующей эволюции у щук?

Почему нет разных видов щук с пропорциями тела, например, более близкими к судаку? Или к окуню? Или к ершу? Да хоть к знаменитой аквариумной рыбке скалярии? Ведь «луноликая» скалярия – это тоже хищник, и кстати, она тоже любит обитать среди зарослей водной растительности (точно так же, как и щука).

Ну так где же разнообразие видов щук? Почему «эволюция щук» и «эволюция цихлид озера Виктория» – настолько различны по результатам?

Дарвиновская теория эволюции не даёт ответа на этот вопрос. Верующим дарвинистам приходится выдумывать дополнительные сущности для объяснения этого парадокса. Например, часто используется такое «объяснение» – цихлиды, как биологический таксон в целом, исходно более экологически пластичны. И поэтому лучше эволюционируют, чем, например, щука. Или, допустим, какой-нибудь чир.

Или тот же окунь. Как известно, ареал обитания речного окуня (Perca fluviatilis) тоже огромен. Разнообразие экологических условий, в которых обитает этот вид – тоже вряд ли меньше, чем у щуки. А по рациону питания окунь даже более пластичен, чем щука. Тут и зоопланктон, и разнообразные донные беспозвоночные (начиная с самой мелочи и кончая речными раками), крупные водные насекомые и их личинки, и конечно, еще и хищничество в отношении разных рыб (и даже лягушек).

Таким образом, все вопросы, которые мы уже задали по поводу отсутствия эволюции у щук, можно с точностью повторить и в отношении окуня.

Понятно, что несмотря на высокую экологическую пластичность обоих видов, у щуки и окуня всё же имеются определенные экологические пределы, которые эти виды уже не переступают. Например, слишком низкие, или наоборот, слишком высокие температуры воды. Интересно, что же мешает окуню или щуке эволюционировать еще и в этом направлении (тоже), породив целую кучу разных близких видов по примеру цихлид озера Виктория?

А ведь помимо щуки и окуня, в самых разных водоемах Земли обитает еще целая куча видов рыб, которые не демонстрируют вообще никакой эволюции (за 15.000 лет), несмотря на: 1) громадные ареалы своего распространения, 2) с разнообразными экологическими условиями и 3) полной изоляцией между разными популяциями.

Чтобы далеко не ходить, можно отметить близкого родственника речного окуня – обыкновенного ерша (Gymnocephalus cernuus). Который распространен повсеместно на громадной территории. От Британских островов на западе, до бассейна реки Колымы на востоке. И от водоемов Скандинавии и бассейнов рек Северного Ледовитого океана (доходящих почти до самого Ледовитого океана) на севере, до Аральского моря на юге. Ерш обыкновенный – чрезвычайно экологически пластичный вид. Он живёт в стоячих озерах, текучих реках, опресненных заливах морей. Его можно найти как в пресных, так и в солоноватых водоёмах. На глубинах от 25 сантиметров до 85 метров. В равнинных и горных водоёмах. В водах, как бедных биогенными элементами, так и чрезвычайно ими насыщенных. Ерш переносит температуры от 0–2°С до 34.5 °С. Обычно держится в придонных горизонтах прибрежной зоны, или наоборот, на самой глубине, но может подниматься и в зону «открытой» воды. Очень пластичен в выборе корма. Его излюбленной пищей являются личинки комаров (хирономиды) или мелкие ракообразные (гаммариды), но ерш легко переключается и на другие виды корма, включающие любые другие формы донных организмов, зоопланктон или рыбную пищу, которая, в свою очередь, может состоять как из рыбной молоди, так и из рыбьей икры.

С возрастом, если позволит размер, ерши могут становиться почти «чистыми» хищниками.

В связи со столь впечатляющим размахом экологической пластичности, казалось бы, мы должны ожидать эволюции, как минимум, десятков видов ершей чуть ли не в каждой новой речке или озере? Но нет. Ерш обыкновенный представлен единственным видом на всем своём громадном ареале. А всего в роду ершей (Gymnocephalus) сегодня насчитывается… 5 видов. Причем в отличие от обыкновенного ерша, остальные четыре вида занимают очень ограниченные ареалы, вплоть до единственного озера. Как бы намекая нам – ну вот же она, начинающаяся «эволюция цихлид». Но нет. Эта «эволюция» заканчивается примерно там же, где и начинается – пятью видами ершей, среди которых ерш обыкновенный заполонил почти всю Евразию, при этом совершенно «позабыв» разделиться на соответствующее число видов. Ни за 15 тысяч лет. Ни даже за 50.

И в заключение нашего короткого обзора рыб, не желающих эволюционировать со скоростью цихлид озера Виктория, давайте упомянем еще одну рыбку. Весьма впечатляющий ареал демонстрирует трехиглая колюшка (Gasterosteus aculeatus). Эта небольшая рыбка обитает в самых разнообразных реках, озёрах и прибрежных морях Европы, Дальнего Востока, а также запада и востока Северной Америки. Такой вот кругосветный ареал. Про экологическую пластичность я уж и не говорю – трехиглая колюшка может жить и в море, и в пресной реке или озере, и в любых водоемах с промежуточной соленостью. Она может распадаться на несколько разных экологических форм (подобно речному окуню). Например, на форму, обитающую у дна, и форму, предпочитающую открытую толщу воды. Тем не менее, этот вид, на всём своём громадном ареале, почему-то не разделился не то что на 300 разных видов (за 15.000 лет), но даже хотя бы на 10.

И это (еще раз) только отдельные факты, выдернутые из целого ряда полностью аналогичных примеров – видов рыб с большими ареалами и множеством прекрасно изолированных популяций, но, тем не менее, не эволюционирующих вообще никак (за 15.000 лет).

Да что там 15.000 лет? В природе есть абсолютный рекордсмен такого рода, который просто издевается над теорией эволюции. Это знаменитый щитень летний (Triops cancriformis), который, как известно, полностью «забил» на какую-либо эволюцию, и существует вот уже… 230 миллионов лет (!) именно в качестве биологического вида Triops cancriformis… несмотря на то, что обитает в крайне изменчивых (эфемерных) местообитаниях – временных лужах (иногда в более долгоживущих водоемах). Да-да, именно так. Как бы невероятно это ни звучало, но панцири щитней и другие части их тел, которые были обнаружены в отложениях триасового периода – неотличимы от современных панцирей (и других частей тел) биологического вида щитень летний (Gore, 1986; Kelber, 1998).

Как известно, один из теоретиков эволюционной биологии, В. Грант, в своей монографии «Эволюционный процесс» написал, что виды, обитающие в непостоянных местообитаниях – просто не могут не изменяться со временем (Грант, 2008):

«…Брадителические, т. е. медленно эволюционирующие, животные встречаются в тех местообитаниях, которые оставались высокостабильными на протяжении геологической истории: в тропических лесах умеренно теплой зоны (опоссум), в больших тропических реках (крокодилы), в морях (Ostrea, Lingula, Litnulus) и в других столь же длительно существующих местообитаниях. И напротив, во временных озерах, на высоких горах, вулканических отложениях, в арктической тундре и тому подобных местообитаниях брадителические группы отсутствуют.

У популяции, обитающей в изменчивой среде, имеются три альтернативы: вымирание in situ, миграция или эволюция. В области, среда которой подвержена изменениям, брадителия невозможна. Для того чтобы оставаться в такой местности, популяция должна эволюционировать».

И правильно написал. Из постулатов современной теории эволюции этот вывод следует неизбежно. Действительно, не может оставаться эволюционно стабильным биологический вид, который: 1) регулярно попадает в разные экологические условия, 2) регулярно проходит через «бутылочные горлышки», и 3) регулярно образует новые популяции, в каких-нибудь удаленных лужах или чуть более долгоживущих водоемах.

Кроме того, следует вспомнить, сколько раз за эти 230 млн. лет экологические условия менялись еще и глобально. Моря отступали и наступали, климат «холодел» и «теплел». Даже континенты (предполагаемо) съезжались и разъезжались.

Однако щитень летний – это совершенно безграмотный товарищ. Он не читал Гранта, поэтому просто не знает, что обязан эволюционировать. Вот он и не эволюционирует вообще (уже 230 млн. лет).

Но вернемся обратно к удивительному объяснению верующих дарвинистов про «исходную пластичность» цихлид. Понятно, что какой-либо особой экологической пластичностью в сравнении со щуками, окунями, ершами или колюшками, цихлиды не обладают. Во всяком случае, эти способности не настолько выше, чтобы скорость их «эволюционного распада» на разные виды различалась на два порядка. Да и непонятно, каким образом эта (воображаемая) «повышенная экологическая пластичность» могла бы повлиять, например, на разнообразие пропорций тела? Неужели (допустим) растительноядность требует от рыбы какой-то особенной, конкретной формы тела, которая отличает эту рыбу от хищника? Нет, это не так. Иначе мы бы не имели нескольких тысяч разнообразных пропорций тела как у тех (растительноядных), так и у других (хищных).

В общем, из всего вышесказанного напрашивается предположение не о каких-то внешних (экологических) причинах, а о некоей внутренней особенности, свойственной таксону цихлид, которая и позволяет им «эволюционировать» гораздо легче и быстрее, чем другие таксоны.

Так может быть, где-нибудь в генах этого таксона просто заложены способности к образованию большого количества разных форм? То есть, здесь надо говорить об исходно запрограммированной способности цихлид образовывать большое число видов. Но если это так, тогда здесь следует говорить не об эволюции, а о псевдо-эволюции, то есть, о запрограммированной вариативности внутри конкретного семейства цихловых (которая доходит до видового, а может быть, и до родового уровня).

Впрочем, этот же факт можно попытаться объяснить и в рамках естественной эволюции. Можно предположить, что соответствующие мутации у цихлид были всё-таки случайными. Но только происходили гораздо чаще на каком-то определенном участке ДНК. Например, в районе, где находились гены, ответственные именно за окраску. И вот поэтому, мол, и получилось такое разнообразие окрасок цихлид озера Виктория.

Однако эти же цихлиды демонстрируют еще и разнообразие форм и пропорций тела. Хотя и не такое буйное, как разнообразие окрасок, оно всё же весьма впечатляет на фоне того «разнообразия», которое демонстрирует щука обыкновенная (по этому же поводу). Следовательно, нам придётся постулировать еще и другие «горячие участки ДНК» (помимо горячего участка по окраске), которые у цихлид были ответственны теперь уже за разные пропорции разных частей тела. Причем эти «горячие участки» снова (чисто случайно?) имелись только у цихлид, но почему-то напрочь отсутствовали у щук и окуней.

Не покажется ли нам (в конечном итоге), что такое теоретическое постулирование (ускоренной эволюции целой группы «горячих участков» в геноме цихлид, при одновременном отсутствии аналогичных участков в геномах щук и окуней) – выглядит несколько притянутым за уши? А на самом деле, неотличимо от той картины, которая наблюдалась бы в случае разумного дизайна этого биологического таксона? То есть, в случае сознательного внесения специальных генетических изменений (или особенностей) на строго определенных участках генома. В целях получения (в дальнейшем) автоматического биологического разнообразия по желаемому признаку.

То есть, не покажется ли нам, что щуки и окуни – эволюционно изменяться, видимо, не могут, потому что такая возможность в их геномах не запрограммирована. В то время как «эволюция цихлид» выглядит в точности так, будто она была специально запрограммирована в их геноме.

Причем цихлиды демонстрируют эту свою (загадочную) тягу к образованию очень большого разнообразия форм и видов одинаково замечательно как в Новом Свете (очень большое число видов), так и в Старом Свете (тоже очень большое число видов). Что является дополнительным подтверждением в пользу исходно заложенной в этом таксоне способности к подобным вещам. Эдакий «генетический конструктор рыб семейства цихловые», реализованный где-то внутри генофонда этого биологического семейства. Цихлиды вообще – одно из самых богатых видами семейств позвоночных животных.

Понятно, что гипотеза об исходно запрограммированной (внутренней) способности к образованию большого числа видов и форм – находится в русле теории непрерывного творения. Но никак не дарвинизма.

В рамках дарвиновской теории, никаких особенных преимуществ «в деле эволюции» цихлиды перед щуками иметь не должны (а также перед сигами, окунями, ершами и всеми прочими видами с огромными ареалами). Потому что в дарвиновской теории правят бал лишь: случайные мутации, дрейф генов и естественный отбор, отбирающий более приспособленных. А вот про «заранее запрограммированные способности» к образованию множества разных форм, в современном дарвинизме не упоминается.

Зато такая возможность чуть ли не предсказывается в рамках теории непрерывного творения. Где биологические таксоны эволюционируют либо потому, что их прямо изменяют, либо потому, что в новые (создаваемые) крупные таксоны заранее закладывается определенный потенциал для их будущего дробления на более мелкие таксоны. И те биологические таксоны, в которые был исходно заложен высокий потенциал будущей «псевдо-эволюции», соответственно, её и демонстрируют (цихлиды). А вот те таксоны, в которые этот потенциал не был исходно заложен (щуки, окуни и т. п.), соответственно, никакой «эволюции» не демонстрируют.

На всякий случай необходимо отметить теоретическую возможность еще одного, более радикального варианта, но тоже в рамках концепции непрерывного творения. Нельзя исключать, что и сам «распад» цихлид на разные роды или виды, хотя и был заранее предопределен (запрограммирован), но тоже происходил не произвольно, а направлялся соответствующей разумной силой. То есть, процесс формирования окончательного биологического разнообразия тоже мог корректироваться в той или иной мере. Если это действительно так, тогда можно говорить практически о «ручной лепке» (в переносном смысле, конечно) биологических видов в рамках разных таксономических групп.

И в ходе такого (управляемого) процесса вышло так, что какие-то биологические группы получили большее число видов, а какие-то – меньшее. Или даже не «вышло так», а так и было запланировано, чтобы какие-то семейства рыб поражали разнообразием форм, расцветок и поведения. А другие таксоны создавались в более «скромном» варианте. В связи с этим интересно, что цихлиды – это, в подавляющем большинстве, тропические рыбы. А как известно, именно тропики поражают нас особенным изобилием разнообразных красок и форм, причем не только рыб, но и целого ряда других биологических таксонов (например, птиц, бабочек, цветов и пр.). Так что разнообразие цихлид может быть вполне запланированным элементом, вносящим свой (определенный) вклад в общий тропический стиль дизайна (буйства красок и форм).

Итак, феномен образования сотен видов цихлид за 15.000 лет в озере Виктория, «поделённый» на феномен не образования никаких видов щук, окуней, ершей и колюшек на огромной территории Евразии и Северной Америки, может быть объяснен одним из нижеперечисленных способов:

1. Кто-то очень увлекся таксоном цихлид, и наделал (практически «вручную») целую кучу самых разных видов этих очаровательных созданий.

2. В районе озера Виктория примерно 10 тысяч лет назад кто-то потерял работающий прибор «Видообразователь- ПГЦ3495».

3. Весь таксон цихлид был изначально создан с большим (но всё же ограниченным) запасом вариативности, которая теперь и реализуется этим таксоном рыб почти везде, где только эти рыбы способны прижиться (цихлиды, вероятно, исходно создавались, как тропические животные).

Очевидно, что все эти варианты находятся точно в русле теории непрерывного творения.

А теперь давайте проанализируем некоторые биологические факты, установленные как раз в той области, о которой мы сейчас ведем речь, и посмотрим, насколько эти факты согласуются с нашими вариантами теории разумного творения. Сосредоточимся сразу на третьем варианте. То есть, на варианте исходно созданного большого запаса изменчивости («на все случаи жизни»), который был «запрятан» (запрограммирован) где-то в глубинах созданного генофонда семейства цихловых.

Начнём нашу историю с того, что уже хорошо знакомый нам Александр Марков в 2006 году написал очередную заметку с говорящим названием «Для видообразования не нужны барьеры», содержание которой резюмировал следующим образом (Марков, 2006):

«Описан бесспорный случай возникновения нового вида рыб в маленьком озере в Никарагуа. Открытие немецких ученых фактически поставило точку в давнем споре о возможности симпатрического видообразования – разделения одного исходного вида на два без помощи физико-географических барьеров»

В этой заметке Александр Марков рассказал читателям о том, что в сравнительно небольшом озере Апойо (диаметр около 5 км), в Никарагуа (Центральная Америка), возник новый вид цихлид (Amphilophus zaliosus) путем отделения от другого, предкового вида Amphilophus citrinellus. Поскольку озвученные виды цихлид разделились в пределах всего одного небольшого озера, то получается, что видообразование произошло здесь в отсутствие каких-либо географических барьеров. Такой путь образования новых видов на одной и той же территории называется симпатрическим. И поскольку Александр, видимо, симпатизирует этому пути видообразования, то он искренне порадовался по поводу того, что «описан бесспорный случай» и «истина торжествует».

А вот и наши «герои эволюционного фронта» собственной персоной (Рис. 34):

Рисунок 34. Вверху внешний вид двух обсуждаемых видов цихлид. Внизу их рацион питания. Взято из работы (Barluenga et al., 2006). Пояснения в тексте.

Как видно из рисунка, оба вида цихлид хорошо различаются и морфологически, и экологически – их рационы питания заметно разные. Например, в меню A. citrinellus значительную долю составляет растительная пища, в то время как в меню А. zaliosus она практически отсутствует. Кроме того, A. zaliosus предпочитает находиться в толще воды, в то время как А. citrinellus тяготеет к дну водоема.

В общем, различий хватает.

Интересно, что озвученным видам цихлид для разделения тоже хватило всего примерно 10.000 лет (Barluenga et al., 2006). Что весьма близко к обсуждаемым нами 15 тысячам лет эволюции цихлид озера Виктория. Само озеро Апойо образовалось тоже сравнительно недавно – около 20.000 лет назад, на месте жерла потухшего вулкана.

Понятно, что те верующие дарвинисты, которые почитывают научно-популярные заметки, тут же взяли на вооружение этот «явный пример видообразования» (то бишь, эволюции по их мнению). И сейчас используют «цихлид озера Апойо» в словесных баталиях с коварными креационистами едва ли не чаще, чем «эволюцию березовых пядениц», которая, видимо, уже успела надоесть за долгие годы её переписывания из одних литературных «доказательств эволюции» в другие.

Однако с 2006 года наука не стояла на месте. К настоящему времени биологи решили выделить в озере Апойо еще четыре (4) отдельных биологических вида, которых тоже отнесли всё к тому же комплексу Amphilophus sf. citrinellus. То есть, к комплексу видов, очень близких между собой, представляющих некие «вариации на тему» A. citrinellus. Поэтому сегодня можно сказать, что в озере Апойо плавают уже 6 видов из группы A. citrinellus. И таким образом, озеро Апойо в Никарагуа становится некоей «микрокопией» уже известного нам озера Виктория в Африке.

Более того, оказалось, что этот же вид цихлид (Amphilophus citrinellus) с великой готовностью «отпочковывает» от себя разные виды еще и в других никарагуанских озерах. Например, вид Amphilophus xiloaensis, относящийся к этому же комплексу видов (Amphilophus cf. citrinellus), является уже эндемиком озера Xiloa. И так далее. В общей сложности, сегодня официально признано уже 11 разных видов из этого же комплекса видов. Причем этот список почти наверняка будет пополняться и дальше – некоторые специалисты говорят, что в этом видовом комплексе «скрыты» еще десятки видов, которые ждут своего описания.

Таким образом, что мы наблюдаем? Мы наблюдаем, что некий «крупный вид», то есть, собственно, Amphilophus citrinellus в его наиболее широком понимании, буквально «рассыпается» на разные (более «мелкие») виды, в любых изолированных водоемах, которые хоть сколько-нибудь подходят для его обитания. Складывается ощущение, что внутри его генофонда скрыты десятки разных (возможных) вариантов. И поэтому этот комплекс видов, переполненный буквально «рвущимися» из него «двойниками», как бы двоится, троится, и даже «десятерится» прямо у нас на глазах.

Но почему с Amphilophus citrinellus происходят такие странные вещи? Почему этот вид так надирает всё время «отпочковывать» от себя новые виды? В то время, как например, ерша или щуку – не надирает? Ведь тот же ерш распространен в тысячу раз большем числе водоемов (с самыми разными экологическими условиями), чем обсуждаемая нами цихлида. Тем не менее, ерш обыкновенный – остаётся ершом обыкновенным на всем протяжении своего гигантского ареала. А вот Amphilophus citrinellus «рассыпает» вокруг себя новые виды буквально во все стороны. Это как понимать?

Причем в данном случае, например, половой отбор – уже точно не «катит» в качестве «ускорителя эволюции». Потому что, как мы только что видели выше, разные виды этого комплекса различаются между собой экологическими признаками, которые половой отбор отбирать не может. Различаются эти виды и анатомическими признаками. Понятно, что самка этой рыбы не будет заглядывать самцу в глотку, чтобы оценить строение его глоточных зубов (глотки разных видов этого комплекса цихлид тоже различаются). В общем, к появлению и закреплению подобных признаков половой отбор не может иметь никакого отношения. Как я уже говорил выше, половой отбор (теоретически) мог бы только изолировать разные части популяций, за счет, например, предпочтений к определенной окраске. И дальше, уже изолированные, эти части популяций могли начать эволюционировать независимо друг от друга (то есть, накапливать независимые случайные мутации и подвергаться независимым факторам естественного отбора), постепенно превращаясь в разные виды.

Но как я уже говорил выше, ерш обыкновенный, живущий в водоемах Британских островов, изолирован от популяций ерша обыкновенного, живущего где-нибудь в низовьях реки Колымы – ну никак не меньше, чем цихлиды Amphilophus cf. citrinellus, живущие в одном озере диаметром 5 км.

Так почему же (еще раз) цихлида Amphilophus citrinellus буквально «рассыпает» вокруг себя новые виды, а ерш обыкновенный – и не думает этого делать?

Объяснений этому факту в рамках дарвиновской теории – нет.

А вот в рамках приведенного выше объяснения, в русле концепции непрерывного творения, цихлиды просто созданы с таким (исходно заданным) большим запасом изменчивости (т. е. скрытым набором разных вариантов фенотипов). Вот они их и «рассыпают» повсюду. Что в Никарагуа (в Центральной Америке), что в Южной Америке, что в Африке.

Напротив, в генофонде обыкновенной щуки скрытые фенотипы уже не «двоятся» и не «троятся». Поэтому она и ведет себя в этом отношении соответствующим образом – что в Северной Америке, что по всей Евразии – щука представлена одним видом.

Понятно, что и щука, и окунь, и всё тот же ерш – тоже демонстрируют определенную степень полиморфизма. Причем сразу по целому ряду признаков. Было бы очень странно, если бы морфологические признаки этих видов вообще никак не колебались на таких огромных ареалах, и в столь разных экологических условиях. Но всё же размах этого полиморфизма существенно скромнее того разнообразия форм, который демонстрируют нам цихлиды. То есть, генофонды и щуки, и окуня, и ерша тоже обладают определенным (заданным?) запасом внутривидовой изменчивости, но этот запас гораздо меньше, чем у цихлид. И в результате получается то, что получается – один биологический таксон сохраняется в рамках единого биологического вида на территории всего северного полушария, а другой биологический таксон образует сотни видов в одном озере.

Но и это еще не всё. Сегодня установлены и такие факты, которые могут помочь нам сделать еще более точные заключения о том механизме, который приводит к «рассыпанию» на разные виды комплекса Amphilophus cf. citrinellus.

А именно в исследовании (Elmer et al., 2008) было установлено, что всё тот же Amphilophus cf. citrinellus «отпочковал» от себя (снова) новую морфо-экологическую форму еще в одном никарагуанском озере – озере Apoyeque (тоже вулканического происхождения). Это совсем молодое озеро. Но еще моложе популяции населяющих его рыб. На основании собственных исследований, авторы пришли к выводу, что популяции рыб населяют это озеро не более 100 лет.

Тем не менее, этих 100 лет вполне хватило на то, чтобы Amphilophus citrinellus «отпочковал» от себя новую форму, заметно отличающуюся от него как морфологически, так и экологически (Рис. 35):

Рисунок 35. Разные формы Amphilophus citrinellus, образовавшиеся в озере Apoyeque за последние 100 лет. Взято из оригинального исследования (Elmer et al., 2008).

Как видно из рисунка, эти формы рыб неплохо различаются между собой морфологически. Особенно толщиной губ и вытянутой, более узкой головой (у «губастой») формы. Кроме того, имеются и некоторые другие морфологические отличия, которые менее заметны, но были установлены авторами данной работы. Например, некоторые различия в форме тела, форме челюстей, глоточных зубов и т. п.

Возможно, озвученные особенности «губастой» формы имеют определенное экологическое значение. Можно допустить, что «губастая» форма предпочитает собирать корм из щелей скальной породы. И толстые губы смягчают соприкосновение с острыми краями камней. Еще можно допустить, что толстые губы помогают справляться с теми животными, у которых имеется достаточно прочный (или колючий) панцирь. Например, с насекомыми. И действительно, в желудках вскрытых рыбок «губастой» формы обнаружилось существенно больше водных насекомых и их личинок, а также донных ракообразных. Ну а рыбы второй, «тонкогубой» формы, наверное, предпочитают не лазить по щелям в поисках корма. Основным источником пищи для них служат «белые водоросли» (Oomycota). Кроме того, чуть-чуть выше доля улиток и рыбы.

Можно, конечно, верить, что все перечисленные различия успели и появиться, и закрепиться всего за 100 лет, за счет возникновения случайных мутаций (которых, кстати, авторы данной работы практически не обнаружили, из чего и сделали вывод о крайне малом времени попадания этих рыб в это озеро), и еще в результате какого-нибудь давления естественного отбора (неизвестной силы). Однако если допустить подобную скорость эволюции, тогда у нас ерши должны были бы уже давно разделиться на миллион разных видов. По два-три вида в каждом мелком озере, и по сотне – в крупных. Потому что и появление случайных мутаций, и действие естественного отбора – в отношении ершей ничем не отличается от действия этих же эволюционных факторов на цихлид. Отличие только в том, что ерш обыкновенный – это более экологически пластичный вид, чем Amphilophus cf. citrinellus, и следовательно (в рамках дарвинизма) имеет больше потенциальных возможностей для «дробления» на разные специализированные виды. Но тем не менее, почему-то не дробится. Несмотря на первоклассную географическую изоляцию.

А вот Amphilophus cf. citrinellus, не успев еще как следует прижиться в озере Apoyeque, уже начал разделяться на две разные формы, приобретя всего за 100 лет целый список морфологических и экологических различий, при практически незаметных генетических различиях. А это значит, что генетические различия сосредоточились на крайне ограниченных участках ДНК, которые по этой причине можно, наверное, назвать просто генетическими переключателями, которые и «переключают» обсуждаемые фенотипы из одной формы в другую.

В общем, больше всего эти факты укладываются в рамки той самой «эволюции по волшебству», о которой я уже писал выше. Когда за крайне короткие периоды времени из какого-нибудь биологического вида вдруг «выпирает» целый комплекс новых черт, о существовании которых (у этого вида) никто даже не подозревал. Давайте еще раз вспомним вышеупомянутых жуков зигограмм, которые все дружно полетели всего за 4 поколения (см. выше).

Вот, похоже, и здесь мы тоже наблюдаем примерно такой же случай. То есть, ту самую скрытую изменчивость, о которой я уже столько говорил выше, и которой геномы цихлид, видимо, «набиты» просто до отказа. А вот геномы щук и ершей – уже не очень («набиты» скрытой изменчивостью).

И действительно, давайте посмотрим, что делают со всё той же цихлидой Amphilophus citrinellus селекционеры-аквариумисты. Ведь эта цихлида – одна из популярных аквариумных рыбок. Дикую её форму Вы видели на рисунках выше. А вот она же, но уже после того, как побывала в «цепких лапах» селекционеров (Рис. 36):

./

Рисунок 36. Amphilophus citrinellus, над которой «поработали» селекционеры-аквариумисты.

Причем красную окраску тела ей вовсе не селекционеры придумали. Формы с такой (ярко-красной) окраской регулярно встречаются прямо в природных популяциях рыб этого вида. А вот «крутой лоб» – это уже так постарались селекционеры. То есть, видимо, нащупали еще одно место скрытой изменчивости (этого вида), с которым тоже можно «побаловаться». Стоит ли теперь говорить, что «крутолобые» цихлиды встречаются достаточно часто и среди других представителей этого семейства? Или и так уже можно догадаться?

Это такой своеобразный «ремейк» знаменитых гомологических рядов Вавилова. То есть, демонстрация заранее заданной вариативности, исходно «прошитой» в геномах конкретных биологических таксонов.

И наконец, последнее (еще немного к вопросу о гомологических рядах). У нашей (уже хорошо знакомой нам) цихлиды Amphilophus citrinellus есть еще один близкий родственник. Относящийся всё к тому же комплексу близких видов Amphilophus cf. citrinellus. Это Amphilophus labiatus. Это тоже популярная аквариумная рыбка. И в природе обитает там же, где все перечисленные выше виды этого комплекса.

Amphilophus labiatus тоже весьма похожа на Amphilophus citrinellus. Но отличается, в первую очередь, пухлыми губами. То есть, именно тем признаком, по которому у нас совсем недавно (чуть выше) пытались разделиться на две новые формы цихлиды озера Apoyeque.

Так вот, еще в одной сравнительно недавней научной работе (Colombo et al., 2013) биологи попытались понять причины многочисленных параллелизмов (схожестей), которые демонстрируют цихлиды водоемов Африки, и цихлиды американских водоемов. Биологи взяли для сравнения именно этот признак – толстые губы. И решили посмотреть, за счет чего же этот признак формируется у африканских цихлид, и за счет чего – у американских цихлид. В качестве биологических объектов для исследования из Америки авторы работы взяли наших знакомых «близнецов-братьев» Amphilophus citrinellus и A. labiatus. А из африканских цихлид они взяли тонкогубую Astatotilapia burton! и толстогубого Lobochilotes labiatus из озера Танганьика (Рис. 37):

./

Рисунок 37. Американские и африканские виды цихлид, исследовавшиеся в работе (Colombo et al., 2013). Рисунок взят из оригинальной работы.

И вот авторы работы посмотрели, какие конкретно гены (работающие в губах рыб), могут быть ответственны за формирование толстых губ (сравнив экспрессию 141 гена в губах толстогубых и тонкогубых видов рыб).

И оказалось, что за формирование толстых губ у африканских и у американских видов цихлид ответственен… один и тот же набор генов. То есть, толстые губы американского Amphilophus labiatus, и толстые губы африканского Lobochilotes labiatus формируются за счет примерно одинаковой работы одной и той же группы генов в количестве 6 штук. Из которых наиболее сильными кандидатами на основную роль в морфогенезе толстых губ оказались 3 конкретных гена (Actb, Cldn7 и Copb). Которые (правильно!) работают одинаково и у африканских, и у американских «губастиков» (Colombo et al., 2013).

Ну и кто бы сомневался? Действительно, в рамках представлений о заранее «прошитой» скрытой изменчивости в генофонде цихлид («генетическом конструкторе») по ряду определенных признаков (для которых в этом таксоне была заранее предусмотрена высокая возможная вариативность) – в рамках подобных представлений – только что озвученное открытие является настолько ожидаемым, что даже банально.

А вот в рамках дарвиновских представлений о развитии живой природы, такие генетические «параллелизмы» всегда вызывают ту или иную степень удивления. Ах, оказывается, какие бывают интересные совпадения! Ведь американские и африканские цихлиды эволюционируют независимо друг от друга вот уже 100 миллионов лет! Тем не менее, когда «эволюции» потребовалось сформировать толстые губы, на роль их «формирователей» были назначены… одни и те же гены. Хотя, если начать фантазировать, то способов, какими можно было бы, в принципе, защитить рот от повреждений панцирями беспозвоночных – можно было бы придумать десятки разных. Вот поэтому верующим дарвинистам и приходится писать, слегка недоумевая (Наймарк, 2012):

…По-видимому, для цихлид существует не так уж много способов сформировать конкретный признак, поэтому если возникает в нём необходимость, то в оборот берутся одни и те же гены.

Может быть и так. Но всё-таки это больше похоже на «генетический конструктор Лего», в котором одни и те же «повороты» конструктора приводят к одинаковым изменениям соответствующих признаков у разных видов.

Впрочем, для «одних и тех же генов» в количестве всего 3 штуки – простое совпадение в ходе случайной эволюции вполне себе можно теоретически представить. Но когда речь идет уже о 200 (!) совпадениях в многочисленных генах, да еще и в совершенно неродственных биологических таксонах (как, например, в обсуждавшемся выше генетическом механизме эхолокации у летучих мышей и дельфинов)… вот тогда дарвинизм впадает уже в полный ступор.

Итак (еще раз). Подобные «генетические параллелизмы» в рамках теории разумного замысла – крайне ожидаемы и даже предсказываются этой теорией. А вот в рамках дарвинизма – это всегда неожиданность. Начиная от «недоумений легкой степени», и кончая полным ступором.

В общем, давайте больше не будем ходить вокруг да около, а честно скажем – теория непрерывного творения объясняет озвученные факты лучше современного дарвинизма.

При этом и многие другие факты тоже начинают пониматься лучше, стоит только взглянуть на природу в рамках озвученной нами концепции непрерывного творения. Например, сравнительно недавно была выполнена интересная работа по сравнению состава флоры тропических лесов в трех независимых регионах Земли, разделенных между собой многими тысячами километров, причем это расстояние еще и залито водами Мирового Океана (Рис. 38):

.

Рисунок 38. Регионы, в которых проводилось исследование (Ricklefs & Renner, 2012). Красными кружками обозначены лесные массивы, подвергнутые анализу.

А именно исследовалось видовое разнообразие тех современных семейств древесных растений, которые сегодня представлены во всех трех исследованных регионах (Ricklefs & Renner, 2012).

Согласно современным представлениям теории «дрейфа континентов», между тремя регионами простираются не только многие тысячи километров географического расстояния, но еще и многие миллионы лет времени. Например, соответствующие регионы Америки и Африки, по представлениям этой теории, «разъехались» друг от друга уже примерно 100 млн. лет назад. А отмеченные участки в Юго-Восточной Азии – вообще непонятно, когда имели последнюю связь с американскими и африканскими тропическими лесами. Во всяком случае, судя по представлениям теории «дрейфа континентов» – это было так давно (не меньше 200 млн. лет назад), что современных семейств цветковых растений в то время еще не было даже в «эскизном проекте» (Рис. 39):

./

Рисунок 39. Примерно так выглядела Земля 200 млн. лет назад по представлениям теории «дрейфа континентов». Америка и Африка (и еще будущая Австралия с будущей Антарктидой) еще «слиты в неразрывном единстве» в один громадный континент (Гондвану). А вот будущая Азия уже «плавает» весьма далеко от всего этого единства.

Поэтому не очень понятно, каким образом во всех трех озвученных регионах оказалось немало представителей общих семейств растений. И таких «биогеографических загадок» получилось немало – от 27 до 44 семейств оказались общими для обсуждаемых географических регионов.

Но мы пока сделаем вид, что как бы верим, будто эти семейства всё-таки так или иначе сумели осуществить своё практически кругосветное путешествие (столь дружным составом), и прижиться в трех удаленных точках Земного шара. И вот после этого, по представлениям дарвиновской теории, эти семейства деревьев начали свою независимую эволюцию (друг от друга) во всех 3 регионах. В качестве дополнительного свидетельства, что эта эволюция была независимой, озвучивается тот факт, что среди представителей этих общих семейств деревьев – почти нет общих родов. Следовательно, эволюция действительно протекала независимо.

А теперь давайте узнаем, чем же закончилась эта независимая эволюция, для десятков разных семейств растений в трех независимых географических регионах?

Результаты весьма впечатляют. Оказалось, что сегодняшнее разнообразие видов в исследованных семействах оказалось сходным во всех регионах. То есть, если какое-то семейство богато видами, например, в Америке, то оно будет богато видами и в Африке, и в Юго-Восточной Азии. И наоборот, те семейства, которые не могут похвастаться большим видовым разнообразием – показывают такие же скромные результаты и в других регионах. Причем установленная связь оказалась весьма серьезной. Соответствующие коэффициенты корреляции варьируют от 0.4 (умеренная сила связи) до 0.8 (высокая сила связи). Причем эти коэффициенты корреляции почему-то оказались немного более высокими между тропической Америкой и Юго-Восточной Азией, чем между Америкой и Африкой (или между Африкой и Азией). Несмотря на то, что согласно существующим представлениям, Америка и Африка разделились между собой гораздо позже, чем Азия, которая была сильно удалена от будущей Африки и Америки уже тогда, когда еще и самих то цветковых растений практически не существовало.

Даже обилие растений оказалось сходным в разных регионах. То есть, если растения (из того или иного семейства) обильно представлены в растительных сообществах одного региона, то представители этого же семейства с достаточно высокой вероятностью будут обильны и в растительных сообществах других исследованных регионов.

Как можно объяснить этот полученный результат?

Наиболее простым и очевидным объяснением в данном случае является такое:

– В каждое семейство был заложен определенный потенциал видового разнообразия (характерный для этого семейства), который эти семейства и реализовали.

И с этим обстоятельством даже случайные факторы мало что смогли сделать. Несмотря на то, что за прошедшие десятки миллионов лет случайностей разного рода должно было произойти огромное количество, тем не менее, видовое разнообразие трех десятков семейств древесных растений тропического леса реализовалось весьма сходным образом сразу в трех удаленных географических регионах Земли.

Понятно, что такой факт исключительно хорошо ложится в рамки представлений о создании биологических таксонов с заранее запланированным примерным объемом их будущего биологического разнообразия.

Второй вариант объяснения примерно такой же. Возможно, обсуждаемые семейства древесных растений были созданы с заранее запланированным объемом биологического разнообразия, но при этом и сам процесс последующего «распада» этих семейств на более мелкие таксоны – тоже происходил не произвольно, а контролировался (в большей или меньшей степени) определенной силой. В этом случае роль случайности становится еще меньше. В результате и получился сходный стиль дизайна тропического леса. Но одновременно этот дизайн отличается своеобразием на уровне биологических родов и видов. Возможно, для того, чтобы разные географические регионы Земли не выглядели в этом отношении «выполненными по копирку».

И наконец, третий вариант объяснения – самый спекулятивный. Но именно его и озвучили авторы данной работы. Они предположили, что исследованные ими семейства растений находились в тесной экологической связи друг с другом (в растительных сообществах) все эти многие десятки миллионов лет. Поэтому эволюция этих семейств и протекла сходным образом на всех трех независимых территориях. И привела к сходным результатам во всех трех случаях, хотя и шла совершенно независимо (тоже во всех трех случаях).

Понятно, что подобное объяснение является самым слабым из всех озвученных. Но поскольку только его и можно «впихнуть» в рамки естественной теории эволюции, то авторы озвучивают именно его. Честно говоря, у меня отказывает воображение, как такое «совпадение» могло стабильно выдерживать проверку временем (независимой эволюцией) на протяжении сотни миллионов лет. Особенно учитывая тот факт, что в эту (воображаемую) согласованную эволюцию десятков семейств растений неизбежно должны были вмешиваться тоже десятки эндемичных семейств тропических растений. То есть, таких семейств, которые тоже произрастают в этих же растительных сообществах, следовательно, тоже эволюционно формировались здесь же, но являются уникальными для каждого отдельного (озвученного здесь) тропического региона. Естественно, эндемичные растения, которые присутствовали (и присутствуют) в этих же растительных сообществах, тоже должны были вносить свой вклад в воображаемую согласованную эволюцию «трансконтинентальных» семейств, причем вклад этот был каждый раз уникальный (особенный) для каждого изолированного региона.

Поэтому пусть сами авторы объясняют сомневающимся читателям, как такое могло случиться, чтобы десятки «трансконтинентальных» семейств тропических деревьев в ходе независимой эволюции в течение сотни миллионов лет… в итоге заимели сходное число видов во всех исследованных регионах, на фоне постоянного вмешательства в эту историю тоже десятков эндемичных семейств (развивавшихся в этих же растительных сообществах).

А я лишь отмечу, что например, в отношении тех самых цихлид, о которых мы уже говорили выше, аналогичные соотношения не выдерживаются. Цихлиды имеют более 1000 видов в Африке, еще многие сотни видов в Америке… но никак не более десятка видов во всей тропической Юго-Восточной Азии. Вот тебе и «согласованная эволюция».

Итак (подытожим), самая простая версия, объясняющая аналогичность видового разнообразия в десятках «трансконтинентальных» семейств растений трех географически удаленных регионов Земли (Америке, Африке и Юго-Восточной Азии) – исходно заложенный в эти семейства определенный внутренний потенциал их видового разнообразия, который потом реализовался сходным образом в трех независимых случаях естественным (или управляемым) образом.

 

8.4. Дискретность VS непрерывность

Озвученные выше факты, проблемные для современного дарвинизма, можно переформулировать и другим, более общим способом. Можно сказать, что живая природа в большом числе случаев демонстрирует нам явную дискретность («раздельность») биологических видов. В то время как в рамках современного дарвинизма, такое явление наблюдаться, в общем-то, не должно. По крайней мере, дискретность биологических видов должна наблюдаться существенно реже, чем плавные переходы между видами.

Потому что с точки зрения современной теории эволюции, само понятие биологический вид – достаточно иллюзорно. Это скорее, нечто кажущееся нам реальным на определенном промежутке времени. То есть, существующие сегодня «биологические виды» – это как бы «моментальный снимок» вечно идущего эволюционного процесса. Который мы как бы «поймали» своей «фотографией» в определенный момент. И наблюдаем мы этот эволюционный процесс в виде некоторых «групп организмов», обладающих определенной общностью, и называем эти группы – биологическими видами. Но стоит нам немного передвинуть «планку» времени, как мы увидим уже другие «группы организмов», и соответственно, выделим уже другие биологические виды.

С позиций современной теории эволюции, эволюционируют не виды, а отдельные (изолированные) популяции этих видов. Которые постепенно «уходят» друг от друга за счет совершенно естественных и автоматических процессов: 1) случайных мутаций, 2) естественного отбора, и 3) дрейфа генов. Эти автоматические процессы постепенно приводят к тому, что между разными изолированными популяциями постепенно накапливаются различия (морфологические, экологические, поведенческие, генетические). И в конце концов, уровень этих накопленных различий доходит до того, что соответствующий специалист по этому таксону опишет эти (столь далеко разошедшиеся) популяции – как разные биологические виды. То есть, биологический вид с точки зрения современной теории эволюции – это просто одна из популяций какого-то другого биологического вида (например, предыдущего, или соседнего), которая уже «ушла» (в деле накопления всяких различий) дальше, чем другие популяции этого же (предыдущего) вида.

Но в рамках подобного взгляда на эволюцию, мы должны наблюдать в природе не столько разные биологические виды, сколько непрерывную «кашу» из множества изолированных популяций, всё больше отличающихся между собой (или от какого-то принятого «эталона»), вплоть до различий такого ранга, который специалисты уже будут склоняться классифицировать, как другой биологический вид. И такая картина – плавных, непрерывных, постепенных переходов между разными биологическими видами, должна наблюдаться в подавляющем большинстве случаев. Такая картина сама по себе была бы мощнейшим свидетельством в пользу появления биологических видов именно по сценарию постепенной эволюции разных популяций.

Напротив, если бы во всех наблюдаемых случаях мы видели в природе совершенно явную дискретность биологических видов, где в каждом случае было бы ясно, что вот это – один биологический вид, а вот это – уже другой… такая картина явно опровергала бы тот сценарий эволюции, который предлагает современный дарвинизм.

Какую же из этих (возможных) картин мы наблюдаем в реальной живой природе?

К сожалению, реальность в данном случае (как всегда) сложнее простых теоретических схем. То, что мы видим в живой природе, наверное, можно охарактеризовать фразой «серединка на половинку». То есть, в живой природе мы видим как чрезвычайно многочисленные примеры явной дискретности видов, так и наверное не менее многочисленные примеры (казалось бы) «плавных переходов» между биологическими видами. Таким образом, в данной области, и сторонники, и противники дарвиновской эволюции могут «понадёргать» из живой природы огромное число примеров, как подтверждающих современный дарвинизм (с его сценарием постепенной эволюции разных популяций), так и примеры, которые ставят этот сценарий под большое сомнение. Или даже полностью опровергают его (см. например, ниже про бесполые и партеногенетические виды).

Чуть ниже я приведу целый ряд именно таких фактов – одни из которых будут просто (немного) больше свидетельствовать в пользу дискретности биологических видов, чем в пользу «плавных переходов между видами». Другие же примеры уже будут четко показывать, что биологические виды – это именно реальные, дискретные биологические объекты (а не иллюзорные сущности, выделяемые почти формально). Причем в некоторых случаях эти «сущности» оказываются настолько устойчивыми, что возникает острое желание считать биологические виды – неизменными.

С другой стороны, сторонники дарвиновской теории тоже могут много чего сказать в свою пользу (в этой области).

Во-первых, они могут отметить то обстоятельство, что реально наблюдаемая дискретность (многих) биологических видов – совсем не обязательно опровергает дарвиновский сценарий эволюции. Хотя бы потому, что в природе на разные популяции действует много разных внешних факторов. В том числе таких, которые могут легко нарушить (исходную?) «плавность переходов» между совокупностью разных эволюционирующих популяций. Например, сильно разыгравшиеся (в особо засушливый год) массовые лесные пожары могут уничтожить «серединку» в каком-нибудь плавном ряду (гипотетически эволюционирующих) популяций тех или иных растений. И в результате мы теперь, вместо плавного ряда этих популяций (непрерывно «переходящих» друг в друга) будем наблюдать только два «крайних» (сохранившихся) «куска» этого (прежде непрерывного) ряда, которые уже достаточно резко отличаются друг от друга, чтобы мы четко видели различия между ними, и назвали их разными биологическими видами.

Или другой сценарий – представители какой-нибудь отдельной популяции попадают в новый регион, свободный для расселения. И соответственно, эта популяция быстро расселяется по этому региону. Гораздо быстрее, чем разные представители этой (исходной) популяции начнут эволюционировать на этой территории (постепенно накапливая различия между собой). В результате мы станем наблюдать на всей этой территории – совершенно четкий (дискретный) биологический вид, хорошо отличающийся от других биологических видов на этой территории.

Можно придумать и другие похожие сценарии, каким образом из непрерывно эволюционирующих совокупностей популяций могут выделяться достаточно четкие «куски», чтобы нам это потом казалось именно дискретным биологическим видом. Таким образом, просто факт, что многие биологические виды действительно демонстрируют именно дискретность – еще не опровергает дарвиновский сценарий эволюции.

Кроме того, сторонники дарвиновской теории могут привести в свою пользу не менее многочисленные примеры, когда систематики (специалисты по самым разным биологическим таксонам) бесконечно путаются, сомневаются и вступают в оживленные дискуссии друг с другом – считать ли те или иные биологические совокупности – разными видами, или не считать? Можно ли ограничиться, например, уровнем подвида (в рамках единого биологического вида) или уже нельзя? Иногда такие дискуссии могут тянуться бесконечно. Дело дошло до того, что среди биологов довольно популярным стало такое шутливое определение биологического вида:

Биологический вид – это то, что считает видом специалист по данному таксону.

Причем в этой шутке, на самом деле, присутствует только малая доля шутки. Потому что выделение (или не выделение) биологических видов до сих пор так и происходит – преимущественно, методом экспертной оценки. Причем выводы, сделанные разными специалистами, нередко не совпадают друг с другом (что и порождает соответствующие дискуссии). Такая картина, уже сама по себе, красноречиво намекает на «неуловимость» (иллюзорность) понятия биологический вид. А эта «неуловимость», в свою очередь, свидетельствует в пользу именно эволюционного подхода к биологическому виду. Где разные биологические виды считаются чуть ли не формальными сущностями, выделяемыми лишь в качестве «моментальных снимков» – для того чтобы хоть как-то «запечатлеть» (формализовать) процесс постепенного накопления изменений в разных популяциях.

И теперь, если к этой картине добавить еще и тот факт, что многие биологические виды являются настолько близкими друг к другу, что разницу между ними способны увидеть только специалисты (причем одни специалисты могут считать, что этой разницы достаточно для разделения на разные виды, а другие – что недостаточно). И если сюда же добавить тот факт, что многие биологические виды, в свою очередь, сами изменчивы, и могут разделяться на разное число подвидов (в некоторых случаях число подвидов может достигать многих десятков). А в рамках подвидов, в свою очередь, могут «проглядывать» еще и разные варианты и расы… То вся эта картина в целом, кажется, как раз и выглядит именно так, будто мы пытаемся разделить на разные биологические группы – именно непрерывный процесс постепенного изменения (эволюции) всех живых существ Земли. Тем более что споры систематиков отнюдь не ограничиваются только рангом биологических видов. Совершенно аналогичные дискуссии идут между систематиками и по поводу того, относить ли какой-нибудь биологический вид – к тому или иному биологическому роду, или же следует относить его к другому биологическому роду (или вообще выделить этот вид в рамках нового биологического рода). И тому подобное.

Все такие факты (еще раз) говорят в пользу именно «непрерывности» биологических видов (так же как и более высоких таксономических рангов).

Наконец, в некоторых установленных случаях природа, казалось бы, предоставляет нам совершенно четкие иллюстрации именно непрерывной эволюции разных популяций, где на разных «концах» (непрерывного ряда популяций) дело доходит уже до ранга разных биологических видов. Это примеры так называемых «кольцевых ареалов».

«Кольцевые ареалы» – это когда имеется ясный ряд из географически сменяющих друг друга популяций (того или иного биологического вида) с постепенно усиливающимися различиями, которые идут по некоему «кольцу» (либо вокруг какого-нибудь географического препятствия, либо вообще вокруг Земли). И в конечной точке, где популяции вновь встречаются (допустим, после длительного процесса постепенного расширения ареала этого вида) – эти (конечные) популяции уже настолько отличаются друг от друга, что ведут себя уже как разные биологические виды. Например, представители этих (крайних) популяций уже не скрещиваются друг с другом. Хотя все соседние популяции (на всех других участках этого «кольца») могут свободно скрещиваться между собой. Таким образом, «кольцевые ареалы» – это как раз тот случай, который свидетельствует в пользу образования видов по сценарию, предлагаемому современной теорией эволюции – наилучшим образом.

Что могут возразить на всё это сторонники дискретности биологических видов? Допустим, сторонники раздельного создания биологических видов?

Интересно, но им тоже будет, что сказать.

Во-первых, какую-то часть бесконечных дискуссий систематиков (по поводу ранга тех или иных биологических групп) – можно объяснить просто тем, что мы еще недостаточно хорошо знакомы с теми биологическими объектами, которые пытаемся классифицировать. Действительно, если мы сами, попадая в некоторые страны, первое время путаемся в лицах окружающих людей (лица людей этой страны первое время кажутся нам одинаковыми)… то что уж тогда говорить о попытках систематиков разобраться в разнообразии каких-нибудь круглых червей? Или диатомовых водорослей? Понятно, что в этом случае существенная часть путаницы, и соответственно, дискуссий специалистов, которые пытаются разобраться в тех или иных биологических таксонах – может быть порождена просто недостаточным умением (пока) ориентироваться в этих таксонах.

Дело осложняется тем, что нередко, после того, как тот или иной специалист научится видеть какие-то различия между разными совокупностями одного и того же биологического вида – у этого специалиста возникает чувство, что увиденные им различия очень важны, и на основании этих различий надо непременно выделить наблюдаемые группы в разные биологические виды. Это приводит к тенденции к постепенному дроблению биологических видов (на виды всё меньшего «объема»), по мере погружения в изучение той или иной группы живых существ. И хорошо, если в этом случае вообще найдется какой-нибудь другой специалист по этому же таксону (специалистов по многим биологическим таксонам «в природе» вообще единицы), который попытается «отрезвить» первого специалиста. Например, напомнить ему, что таким образом можно и людей разделить сразу на несколько разных видов. Или даже соседей по лестничной площадке выделить уже в другие «виды». Потому что какие-то различия мы в любом случае обязательно найдем. Причем здесь я почти не шучу – лично был знаком с некоторыми систематиками (ботаниками), которые серьезно считали, что современного человека следовало бы разделить на несколько разных видов. Таким образом, путаница и дискуссии специалистов могут быть порождены еще и такими (во многом, субъективными) причинами.

Кроме того, в последнее время при выделении видов используются еще и молекулярно-генетические критерии. То есть, если теперь еще и генетики начинают «видеть резкие отличия» в генах разных популяций какого-нибудь вида, то только на этом основании эти популяции сегодня могут быть разделены на разные виды. Даже в том случае, если эти популяции мало чем различаются друг от друга во всех остальных отношениях. В результате, новые «скрытые виды» («cryptic species» или «sibling species») сегодня стали плодиться буквально «как грибы». Однако возникает вопрос, стоит ли считать такие «виды» – настоящими («хорошими») биологическими видами? Или не стоит.

Кроме того, некоторые, казалось бы, хорошие примеры «непрерывности видов», на самом деле, серьезно свидетельствуют о том, что механизм образования новых видов, возможно, вообще не дарвиновский. Может быть, этот механизм просто заранее запрограммирован в тех или иных биологических таксонах. Здесь хорошим примером являются те самые биологические таксоны, которые в настоящее время еще как бы «рассыпаются» на разные виды (см. выше). Именно такие таксоны создают впечатление иллюзорности границ вида. То есть, когда в никарагуанских озерах плавает некий (даже не знаю как назвать) комплекс (будущих биологических видов) под названием Amphilophus cf. citrinellus, который настолько переполнен этими «будущими видами», что норовит тут же «рассыпаться» на них в любом мало-мальски захудалом озере… то если не вдумываться, такой пример кажется нам подтверждением наших идей о видообразовании в рамках современного дарвинизма. А вот если изучить этот пример внимательно (см. выше), то мы увидим здесь явные намеки на появление биологических видов по механизму… заранее запрограммированного процесса.

И наконец, по поводу знаменитых «кольцевых ареалов», как это ни странно, но можно сказать больше всего.

Во-первых (и это самое главное) конкретные примеры таких «кольцевых ареалов» в природе являются крайней редкостью. Если мне не изменяет память, к сегодняшнему дню на всю живую природу (!) найдено аж целых пять штук эти самых «кольцевых ареалов». Что само по себе поразительно. Потому что если бы теория эволюции была права в том, что вся живая природа (которую мы наблюдаем сегодня) получилась именно путем постепенного накопления различий между разными популяциями… То наверное, мы должны были бы ожидать во много раз большей частоты встречаемости «кольцевых ареалов» в природе, чем та, которую мы реально наблюдаем (пять штук на всю живую природу к сегодняшнему дню).

Во-вторых, классические (известные из учебников) примеры «кольцевых ареалов»… уже подверглись пересмотру и критике в более поздних публикациях. Например, в работе (Liebers et al., 2004) критикуется самый знаменитый пример – «кольцевой ареал» серебристой чайки. А в отношении (тоже уже давно ставшего известным) «кольцевого ареала» большой синицы – интересная информация содержится в работах (Packert et al., 2005; Федоров и др., 2006). Например, в последней работе была показана свободная гибридизация тех самых «концевых популяций», которые, как считалось раньше, не скрещиваются друг с другом и таким образом ведут себя как разные виды (в соответствии с концепцией «кольцевого ареала»). А оказалось, вполне себе скрещиваются.

Таким образом, старые примеры «кольцевых ареалов» (из установленных пяти штук) уже, похоже, раскритикованы. А остальные, может быть, просто дожидаются своей очереди.

И тем не менее (несмотря на всё сказанное) вряд ли можно исчерпывающе объяснить (только озвученными причинами) огромное число примеров, когда не совсем ясно (или даже совсем неясно) – где следует «делать талию» (С). То есть, выделять или не выделять разные биологические виды. Таких примеров (еще раз) огромное количество. Поэтому на сегодняшний день, в споре «дискретность vs непрерывность» биологических видов – вряд ли можно уверенно принять чью-нибудь сторону.

Однако мы в этой книге ведь критикуем современный дарвинизм. Значит, должны приводить такие факты, которые не вписываются в сценарий дарвиновской эволюции. Поэтому я сейчас приведу целый ряд конкретных примеров, указывающих именно на дискретность биологических видов.

Некоторые из таких примеров вообще из ряда вон. То есть, вообще опровергают дарвиновский сценарий эволюции (по факту). Тем не менее, следует помнить, что и фактов «непрерывности биологических видов» (косвенно свидетельствующих в пользу возможности их свободного превращения друг в друга) при желании, тоже можно насобирать в живой природе сколько душе угодно.

Итак, в значительном числе случаев биологические виды хорошо сохраняют свои видовые признаки на всём ареале собственного распространения. Даже если этот ареал огромен, и включает тысячи идеально изолированных популяций. Именно в таких случаях (когда имеются огромные ареалы) факты наблюдаемой дискретности биологических видов (на таких громадных площадях) начинают серьезно «подтачивать» уверенность в дарвиновских сценариях видообразования.

Например, мы наблюдаем, что всё та же (уже много раз помянутая нами) обыкновенная щука остаётся обыкновенной щукой на всём протяжении своего ареала обитания. Невзирая на то, что этот ареал просто колоссален по площади (и очень изменчив по экологическим условиям). Никакого континуума популяций щук, в котором различия постепенно достигают ранга другого вида – мы почему-то не наблюдаем. А наблюдаем мы именно обыкновенную щуку – по всему её гигантскому ареалу. И еще, конечно, наблюдаем некоторые колебания внутривидовой изменчивости между разными популяциями этих щук, которые, тем не менее, не выходят за рамки внутривидовой изменчивости (иначе бы систематики разделили щуку на разные виды). Ну а весь род щук (Esox), в свою очередь, насчитывает менее десятка других видов, причем ареалы этих видов во много раз скромнее ареала распространения щуки обыкновенной.

То есть, в данном случае мы наблюдаем в природе картину, по сути, противоположную той, которую предсказывает современная теория эволюции.

Другой пример. Всем известный род Panthera включает в Старом Свете такие хорошо отличимые друг от друга виды, как тигр, леопард и лев. Предполагается, что все три перечисленных вида произошли от некоего общего предка, изолированные популяции которого постепенно всё накапливали и накапливали различия между собой. И в конце концов эти различия накопились до такой степени, что в некоторых древних популяциях «выкристаллизовались» три разных современных вида: тигр, леопард, лев.

Но если описанный сценарий верен, то мы должны и сейчас наблюдать аналогичные процессы, где разные изолированные популяции львов, леопардов и тигров образуют некий континуум (непрерывный переход), в котором различия между популяциями доходят до таких величин, когда уже не очень понятно, кто перед нами – тигр, лев, леопард или вообще какая-нибудь «неведомая зверушка».

Кто-нибудь наблюдает подобную картину в рамках этого рода? Нет. Несмотря на обширные ареалы, хорошо изолированные популяции и внутривидовую изменчивость, которая воплощается в известных географических вариациях у всех обсуждаемых видов, мы наблюдаем в природе картину противоположную – все три озвученных вида крупных кошек прекрасно различаются между собой на всем протяжении их ареалов. То есть, устойчиво сохраняют свои видовые признаки без каких-либо наблюдаемых «плавных переходов». А ведь ареал, например, льва (Panthera leo) был в недавнем прошлом просто огромен – он охватывал почти всё северное полушарие, проходя по Евразии и Северной Америке, и еще захватывал почти всю Африку. И на всём этом колоссальном пространстве лев разделялся только лишь на подвиды (по мнению большинства специалистов). Ареал обитания леопарда тоже до недавнего времени был громаден – хотя и не достигал Нового Света (в отличие от ареала льва), но занимал Африку и тянулся через всю Азию вплоть до Амура на севере и островов Индонезии на юге. В прошлом (до позднего плейстоцена) леопард был широко распространен еще и по всей Европе.

Интересно, что в Центральной и Южной Америке живет всем известный ягуар, то есть, еще один представитель рода Panthera, который, вроде бы, морфологически близок к леопарду, но при этом отличается от льва. Хотя как раз львы в Новом Свете обитали, а вот леопарды – нет. В связи с этим считается, что предки ягуаров (уже будучи похожими именно на ягуаров), постепенно «притопали» из Азии в Центральную и Южную Америку, совершив миграцию весьма впечатляющей протяженности – через Чукотку и Аляску, которые тогда (предполагаемо) были связаны друг с другом, образуя так называемую Берингию. Через эту же Берингию в Северную Америку (тоже предполагаемо) «притопал» еще и лев, освоившись там, и образовав американский подвид.

Вообще следует отметить, что эта удивительная страна Берингия была в своё время очень оживленным местом. Через неё шёл постоянный поток самых разных живых существ, мигрирующих туда и обратно (из Евразии в Северную Америку и наоборот). Львы, медведи, волки, лисы, лоси, лошади, верблюды, щуки, десятки видов растений и многие-многие другие – все они посчитали своим долгом мигрировать на расстояние в тысячи километров через этот северный сухопутный мост. В том числе, и такие биологические виды, которые сегодня встречаются только в теплом климате. Никак иначе (кроме как миграциями целых толп разных биологических видов и родов) высокую общность фауны и флоры Голарктики в рамках естественной эволюции просто не объяснить. Понятно, что по ходу маршрута этих «великих переселений», абсолютно все популяции многих видов – вымерли. Видимо, специально для того, чтобы полностью заметать следы своих «великих переселений». Например, современные представители семейства верблюдовых сегодня живут только в Африке и Азии (два вида верблюдов) и в Южной Америке (ламы и викуньи), хотя центром их происхождения считается Северная Америка. Где никаких верблюдовых сегодня не наблюдается, а наблюдаются лишь ископаемые останки неких древних (т. е. других) видов верблюдовых. И так далее.

Но давайте вернемся к нашему роду Panthera.

Итак, несмотря на все эти потрясающие миграции, и соответственно, целую кучу изолированных (и воображаемо эволюционирующих) популяций от Африки до Индонезии – лев, леопард и тигр продолжают хорошо отличаться друг от друга на всем протяжении своих ареалов.

Как такое может быть, если теория эволюции учит нас, что биологический вид – это всего лишь эфемерное (с точки зрения эволюции) понятие, а на самом деле, эволюционируют разные популяции?

Такое может быть только в том случае, если тот или иной биологический вид, воображаемо зародившись где-то в одной местности, потом очень быстро (быстрее, чем его популяции эволюционируют) распространится по всему ареалу, известному сегодня для этого вида.

Но если это так, то получается, что всё сегодняшнее распространение рода Panthera – это история сплошных грандиозных миграций и «великого переселения народов» (в сравнительно недавнем прошлом). Причем совершенно непонятно, почему только лишь одна исходная популяция (воображаемо эволюционировавшая, например, до современного леопарда) произвела затем такую огромную географическую экспансию? Куда делись (с её пути) все остальные (исконные) популяции воображаемо эволюционировавших крупных кошек (или других хищников) на такой огромной территории? Причем эволюционировавших прямо на месте, следовательно, более приспособленных (теоретически) к этому самому «месту». Или нам следует считать, что в то время, когда где-то в Азии появился современный леопард, на огромных территориях от Азии до Южной Африки и до Западной Европы – экологическая ниша этого высшего хищника просто пустовала? Пустовала настолько, что леопард сумел осуществить «марш-бросок» из Азии в Африку и Европу гораздо быстрее, чем сам (в свою очередь) разделился на пару десятков разных видов, в соответствии с единственно верным учением?

В принципе, такой сценарий еще не кажется невероятным в отношении только одного леопарда. Или даже всего рода Panthera. Действительно, бывает же такое, что абсолютно все изолированные популяции воображаемых «общих предков и потомков» в Северном полушарии вымирают в силу разных случайных причин, кроме трех конкретных популяций, которые в итоге и занимают всё северное полушарие в виде: льва, леопарда и тигра (при этом одинаково хорошо отличаясь друг от друга на громадных пространствах). То есть, такой сценарий «великих вымираний» и «великих переселений» еще можно предположить в отношении каких-то отдельных родов для объяснения наблюдаемой дискретности этих биологических видов.

Но когда точно такую же картину демонстрирует огромное число самых разных биологических видов (не только животных, но и растений), то поневоле возникает мысль – а чего это наблюдаемые сегодня биологические виды каждый раз так «мотало» и «швыряло» по свету, что мы теперь хорошо видим границы между разными видами… одновременно сумев обнаружить только пять (!) пресловутых «кольцевых ареалов» (с действительно «плавными переходами между популяциями») на всю живую природу. Причем половина из этих пяти установленных примеров уже раскритикована (см. выше).

Следует отметить, что помимо льва, леопарда и тигра, в Старом Свете сегодня обитает еще одна крупная кошка – снежный барс (Uncia uncia). Снежный барс тоже сохраняет свою видовую индивидуальность на всём ареале – никаких «полубарсов-полутигров» (или «полулеопардов») мы тоже нигде не наблюдаем.

Наконец, абсолютно такая же картина наблюдается в отношении еще одной крупной кошки – пумы (Puma concolor), уже в Северной Америке. Несмотря на то, что ареал пумы является крупнейшим из всех млекопитающих Нового Света, охватывая всю Южную Америку и большую часть Северной.

Или возьмем для примера медведей.

Предполагается, что разные виды медведей произошли от некоего общего предка, путем (конечно же!) постепенного накопления различий между разными популяциями этих медведей. И в результате получились (возьмем четыре современных вида) – бурый медведь (Ursus arctos), белый медведь (U. maritimus), черный американский медведь (U. americanus) и белогрудый (гималайский) медведь (U. thibetanus). Причем срок разделения медведей на белых и бурых методами молекулярной филогении еще совсем недавно оценивался всего примерно в 120 тысяч лет. И только недавно этот срок «удревнили» примерно до 600 тысяч лет. Видимо, специально «по просьбе трудящихся», потому что бурые и белые медведи экологически, морфологически и физиологически отличаются друг от друга слишком сильно, чтобы подобные различия могли возникнуть всего за 100 тысяч лет у таких крупных зверей в рамках единственно верного учения.

Итак, предположим, что изолированные популяции некоего «общего предка всех медведей», «размазанные» по огромной территории всей Голарктики, постепенно накапливали различия между собой. Всё накапливали и накапливали. И в конце концов, некоторые популяции стали белыми медведями, некоторые – бурыми, некоторые черными, а некоторые – белогрудыми. Но если так было на самом деле (а не только в нашем воображении, воспаленном идеями эволюции всего и вся), тогда мы и сейчас должны наблюдать примерно такой же размах изменчивости между разными популяциями озвученных видов медведей. Размах, доходящий до того, что для каких-то отдельных популяций будет уже не очень понятно – это всё еще бурый медведь, или уже белый (или уже черный). Ну и где же мы наблюдаем такую картину? На самом деле, бурый медведь – он и в Африке бурый… пардон, не в Африке, конечно. А, например, и в сибирской тайге, и в американских лесах. Где бурый медведь, кстати, сожительствует с американским черным медведем на больших территориях, но тем не менее, заметно от него отличается… зато схож с бурым мишкой из далекой России. В то время как черный американский медведь, кажется, больше похож на гималайского медведя. Ну а гималайский медведь (видимо, специально для того, чтобы еще раз подтвердить дискретность и устойчивость понятия биологический вид) на всём ареале своего современного распространения (от Ирана на западе до Дальнего Востока, Кореи и Вьетнама на востоке) обязательно имеет на груди хорошо заметное белое пятно характерной формы. За что и получил второе свое название (белогрудый медведь). Несмотря на то, что в целом окраска шерсти у медведей может серьезно варьировать даже в пределах одного вида.

Однако наиболее широко распространен по свету, конечно, бурый медведь. Он остаётся бурым медведем даже в пустыне Гоби! Интересно, почему изолированная гобийская популяция бурых медведей, оказавшаяся в столь экстравагантных (для бурого медведя) природных условиях, тем не менее, никуда не эволюционирует (во всяком случае, вплоть до той минуты, пока я пишу эти строки). Ведь специалисты относят эту популяцию к виду бурый медведь (Ursus arctos). Некоторые специалисты выделяют гобийского медведя в отдельный подвид – Ursus arctos gobiensis. Но при этом (по дружному согласию специалистов) гобийский медведь находится именно в рамках Ursus arctos (бурый медведь).

Итак, бурый медведь остаётся верным себе (бурым медведем) в достаточной степени, чтобы специалисты признавали его именно бурым медведем на всем протяжении громадного ареала обитания этого зверя. Невзирая на то, живет ли он в центрально-азиатской пустыне, или же где-нибудь на берегах острова Кадьяк, вблизи берегов Аляски.

Но стоит нам только взглянуть на белого медведя, как мы сразу же видим целый ряд четких признаков, как морфологических, так и физиологических (и конечно, экологических), по которым можно безошибочно разделить белого медведя и бурого. И это несмотря на то, что данные медведи (воображаемо) разошлись в ходе эволюции совсем недавно. И даже несмотря на то, что они могут свободно скрещиваться друг с другом, образуя плодовитое потомство. Причем северная граница распространения бурого медведя может подходить вплотную к границе распространения белого медведя на огромном протяжении их ареалов. Тем не менее, мы почему-то не наблюдаем никаких популяций «бело-бурых медведей» (или еще каких-нибудь не совсем «понятных» переходных популяций) на всем огромном ареале, где эти медведи могли бы соседствовать.

Таким образом, перечисленные факты можно, конечно, объяснять как угодно (задним числом), но против самого факта здесь уже не попрёшь – разные виды медведей демонстрируют вполне четкую видовую дискретность.

Понятно, что такая картина совсем не льёт мельницу на воду дарвинизма. Скорее уж, намекает на нечто противоположное дарвиновской концепции.

Другие примеры непонятного (в рамках дарвинизма) сохранения биологическим видом своей специфичности на гигантских географических пространствах.

Бабочка Hypolimnas misippus из семейства нимфалид – распространена в тропических областях Африки, Азии и Австралии. Понятно, что самки этого вида, живущие в Австралии, сегодня вряд ли выходят замуж за самцов, обитающих где-нибудь в Сьерра-Леоне (Западная Африка). То есть, в данном случае имеется просто замечательная географическая изоляция, которая, в рамках современного дарвинизма, должна приводить к постепенному накоплению различий между изолированными популяциями, и в итоге, к образованию новых видов. К сожалению, мы не знаем, как давно эти бабочки изолированно обитают в Африке, Азии и Австралии.

Но если сравнить этих бабочек с современным человеком, то сегодня считается, что современный человек возник в Африке примерно 200–150 тысяч лет назад, а потом достиг Австралии примерно 50 тысяч лет назад. Получается, что на путешествие в Австралию у современного человека ушло от 150 до 100 тысяч лет (а надо сказать, что современный человек – весьма мобильный биологический вид).

Если принять такие же цифры «достижения Австралии» и для озвученного нами вида бабочки Hypolimnas misippus, тогда, учитывая скорость смены поколений у этих бабочек (6–7 поколений в год, см. Atluri et al., 2013), за 100 тысяч лет у этих бабочек должно было смениться примерно столько же поколений, сколько поколений сменилось бы у людей более чем за 10 миллионов лет!

Даже если предположить, что эта бабочка попала в Австралию всего 20 тысяч лет назад, то даже за это время у неё сменилось столько же поколений, сколько бы сменилось у человека за 2.5 миллиона лет. Но за два с половиной миллиона лет (согласно современным эволюционным представлениям), какие-то древние линии тропических обезьян (австралопитеков?) успели превратиться в современного человека. То есть, приобрели массу морфологических отличий. На уровне разных биологических родов (как минимум). А вот бабочки Hypolimnas misippus за то же самое число поколений (предположительно) почему-то не соизволили разделиться хотя бы на три разных биологических вида (например, африканский, азиатский и австралийский).

Можно, конечно, предположить, что эти бабочки попали в Австралию из Африки (или наоборот) не 20.000 лет назад, а всего, допустим, 5 тысяч лет назад (что равносильно примерно 500 тысячам лет для человека). И по этой причине еще просто не успели разделиться на разные виды. Но такие предположения высказывать очень опасно. Особенно в присутствии коварных креационистов. Потому что, учитывая массовый характер полностью аналогичных примеров (дискретности многих современных видов на огромных ареалах) – нам придется предположить, что примерно половина той картины распределения жизни, которую мы наблюдаем сегодня – на самом деле, сложилась совсем недавно (в недавнем геологическом прошлом). То есть, эта картина не свидетельствует в пользу представлений о «миллиардах лет эволюции» (не свидетельствует от слова совсем), а указывает на гораздо меньшие периоды времени. Поэтому коварные креационисты, наслушавшись таких выводов (о совсем малом возрасте ареалов очень многих биологических видов) начнут говорить, что такая картина, скорее, свидетельствует в пользу младоземельной концепции. Или даже в пользу потопной версии (быстрое занятие биологическими видами территорий, освободившихся после некоей глобальной катастрофы в совсем недавнем геологическом прошлом). Причем вторая половина картины наблюдаемого биологического разнообразия (всякие там эндемики и виды с ограниченными ареалами), в принципе, тоже не противоречит этой версии.

На всякий случай, озвучу пару примеров упорного сохранения видовой специфичности еще и среди растений. Очень многие виды растений имеют ареалы огромной протяженности. Например, ареалы большого числа видов растений протягиваются через всю Евразию. Некоторые заходят еще и в Северную Америку. А отдельные биологические виды вообще являются растениями-космополитами, то есть, распространены чуть ли не по всему свету.

Давайте посмотрим, например, на ареалы некоторых видов из семейства орхидных, живущих в умеренных широтах северного полушария. Выбираю почти случайно, в пределах одного и того же рода растений. Род Башмачок (Cypripedium):

1. Вид Башмачок обыкновенный (Cypripedium calceolus). Ареал распространения – широко распространен в Евразии от Британских островов и Испании до Тихого Океана. И на всей этой территории – башмачок обыкновенный представлен одним и тем же видом.

2. Вид Башмачок крупноцветковый (Cypripedium macranthos). Ареал: Белоруссия, европейская часть России, Северный Казахстан, юг Сибири, Дальний Восток, Монголия, Китай (включая остров Тайвань), Корейский полуостров, юг Камчатки, Курильские острова, Япония.

Как видим, ареалы этих двух видов перекрываются на огромном протяжении. Тем не менее, оба этих вида сохраняют свои видовые признаки (и отличаются друг от друга) на всей этой громадной территории (Рис. 40):

./

Рисунок 40. Слева башмачок обыкновенный (Сурripediит calceolus), справа башмачок крупноцветковый (С. macranthos).

Или можно взять разных представителей рода Ятрышник (Orchis), которые встречаются по всей Европе, а многие виды распространены еще и в Азии (вплоть до Монголии и Тибета), а также в северо-западной Африке. При этом ареалы разных видов этого рода широко перекрываются. Тем не менее, вместо наблюдаемого «континуума свободно эволюционирующих популяций», специалисты как-то различают (друг от друга) конкретные виды на всем протяжении их естественных ареалов. Возможно, не без трудностей (различают). Но и идея «непрерывного континуума разных популяций» среди систематиков – тоже отнюдь не популярна. Хотя, казалось бы, в свете того механизма образования видов, который предлагается современной теорией эволюции – этой идеей (о «непрерывном континууме разных популяций») современная систематика должна быть буквально пропитана. Более того, должна быть популярной и мысль о бессмысленности (формального) выделения разных видов в этом континууме. Однако такие идеи почему-то почти не слышны. Неужели лишь потому, что систематики боятся потерять работу?

Ну а такой представитель семейства орхидных, как биологический вид Malaxis monophyllos, распространен вот на таких территориях: в Европе: Германия, Италия, Польша, Скандинавия, Украина, Россия; в Азии: Россия, Китай, Япония, Непал и даже Филиппины; в Северной Америке: южная Аляска, южная Канада, Новая Англия и регион Великих озер, изолированные популяции в Колорадо и Калифорнии.

То есть, мы опять видим распространение биологических видов на огромные территории с сохранением их видовой специфичности. Каким образом эта видовая специфичность поддерживается на столь большом географическом протяжении, если с точки зрения современной теории эволюции – биологический вид – лишь иллюзорная сущность, заключающаяся просто в значительном накоплении различий между разными популяциями, изолированными друг от друга, с течением времени?

Интересно, что семейство орхидных выделяется из других семейств растений огромным разнообразием видов (около 25000). Причем высокое число видов орхидей наблюдается во всех тропических регионах Земли (тропики Америки, Африки, Мадагаскара, Азии). Например, в одной только тропической Америке сосредоточено около 8000 видов орхидей. Хотя в высоких широтах орхидные распространены столь же широко (практически по всему миру), как и в тропических. Тем не менее, в высоких широтах число видов орхидей гораздо меньше.

Таким образом, мы видим в тропиках «распад» орхидных на очень большое число родов и видов, многие из которых имеют весьма скромный ареал распространения. Такая картина куда больше вписывается в видообразование по механизмам, предложенным современной теорией эволюции, чем северные виды орхидей с их громадными ареалами (у многих видов).

В связи с этим непонятно, почему так много видов орхидей в тропиках (в том числе, с очень ограниченными ареалами), и одновременно намного меньше видов в более высоких широтах при (одновременно) широком распространении многих из этих видов на огромные расстояния. Какая сила так «надирала» разнообразиться орхидеи в тропиках, в то время как в более высоких широтах – не надирала? И самое главное, почему? Или наоборот – если потрясающее воображение разнообразие видов орхидей в тропиках – это нормально с точки зрения теории эволюции, тогда какая же сила удерживает виды орхидных от такого же «распада» на громадных территориях Северного полушария?

В рамках концепции непрерывного творения, факты устойчивости биологических видов на огромных географических территориях могут быть объяснены довольно просто. Можно предположить, что биологический вид – это отнюдь не иллюзорный, а вполне реальный биологический объект. Причем многие такие объекты имеют серьезную степень «помехоустойчивости» («защиты от повреждений временем»). Что и позволяет им существовать на значительных территориях значительное время. После того как над ним соответствующим образом «поработают» (создадут).

В рамках же современного дарвинизма, сохранение единообразия у того или иного биологического вида на огромных территориях может быть объяснено (еще раз) только одним способом – если считать, что этот вид успел распространиться по всей обсуждаемой территории существенно быстрее, чем накапливаются различия в его изолированных популяциях. Поэтому в будущем, этот вид, конечно же, «развалится» на разные виды, но пока еще просто не успел.

В некоторых случаях такое объяснение (задним числом) вполне можно допустить. Например, в случае с орхидеями, мы не знаем точно, сколько времени эволюционировали тропические орхидеи, дробясь на 8000 видов в тропической Америке. Может быть, на это у них ушло 50 млн. лет? А вот орхидеи умеренных широт, может быть, распространились по всей той территории, которую они занимают, допустим, всего за 500 тысяч лет? Вот поэтому мы и не наблюдаем такого множества видов орхидей в высоких широтах? А вот если бы орхидеи в северных широтах «сидели бы на своих местах» те же 50 млн. лет, то может быть, у них бы тоже образовалось 8000 видов?

Что же, такое теоретическое допущение вполне возможно. Выше я уже говорил, что объяснения задним числом имеют такую специфическую особенность – они приводят к успеху практически всегда.

Тем не менее, некоторые биологические факты могут серьезно «подпортить кровь» даже таким объяснениям. Например, если мы возьмем такой род орхидей, как Calanthe (насчитывающий около 200 видов), то, во-первых, обнаружим, что этот род орхидей приурочен к тропическим областям Земли, с преимущественным разнообразием в Юго-Восточной Азии. Таким образом, в рамках эволюционных представлений, следует предположить, что место эволюционного происхождения этого рода – Юго-Восточная Азия. Тем не менее, это обстоятельство отнюдь не мешает разным видам этого рода быть распространенными в тропических и субтропических широтах чуть ли не всего Земного шара: в Китае, Индии, на Мадагаскаре, в Австралии, в Мексике, Центральной Америке, и даже на островах Карибского моря. Это обстоятельство как-то не вписывается в только что сделанное нами предположение, что тропические орхидеи «все 50 млн. лет сидели (эволюционируя) строго на своих местах».

А во-вторых, некоторые виды орхидей из этого рода широко разбросаны по самым разным островам и странам Тихого и Индийского океанов. То есть, эти виды имеют крайне разорванные ареалы (следовательно, представленные превосходно изолированными популяциями). И тем не менее, даже «сидя» на десятках удаленных друг от друга тропических островов (и еще где-нибудь в Индии и Малайзии), разные популяции этих видов почему-то не эволюционировали в разные виды, а сохраняют свои видовые признаки.

Давайте оценим, например, ареал тропической орхидеи Calanthe triplicata. Этот вид орхидеи найден: на острове Маврикий, на Мадагаскаре, на Сейшелах, в Ассаме (восточный штат Индии), в восточных Гималаях, в южной Индии, на острове Шри Ланка, в Бирме, Таиланде, Малайзии, Лаосе, Камбодже, южном Китае, Вьетнаме, на острове Борнео, на Яве, на Малых Зондских островах, на островах Молуккского архипелага, на Филиппинских островах, на Сулавеси, Суматре, архипелаге Бисмарка, в Новой Гвинее, на Соломоновых островах, на острове Норфолк, в восточной Австралии, на островах Фиджи, в Новой Каледонии, на островах Самоа, Вануату, островах Валлис и Футуна, на Маркизских островах (то есть, вообще в центре Тихого океана), на островах Санта-Круз, на Каролинских островах, на Марианских островах, на Тайвани и на островах Рюкю.

Причем этот вид орхидеи отнюдь не привязан к каким-нибудь приморским местообитаниям (для облегчения распространения через тысячи километров морской воды). Эта орхидея произрастает во влажных тенистых лесах. Причем эти леса обычно приурочены к возвышенностям (с высотой над уровнем моря от 500 до 1500 метров).

Ну и где же «эволюция в условиях изоляции» (в том числе, в условиях островной изоляции)? Видимо, этому виду орхидеи просто забыли сказать, что в рамках современной теории эволюции ему уже давно надо разделиться на сотню разных видов?

Наконец, в некоторых случаях озвученное выше объяснение про «50 млн. лет сидения на одном месте vs 500 тыс. лет распространения по всему Земному шару»… такое объяснение в некоторых случаях не подходит еще и по другой причине.

Дело в том, что в некоторых случаях мы точно знаем возраст того или иного биологического вида.

Например, в случае всё тех же цихлид озера Виктория – точно установлено, что им для образования сотен (!) биологических видов понадобилось вовсе не 50 млн. лет… а только 15 тысяч. В свете этого факта, рассуждения о том, что щукам, окуням, ершам, сигам и колюшкам «просто не хватило времени на видообразование» – звучат уже далеко не так убедительно (если не сказать – забавно).

Другой интересный пример. В северном полушарии живет такой вид жука – сибирский морщинник (Helophorus sibiricus). Ареал обитания этого вида столь же огромен, как и в случае уже обсуждавшихся выше видов. Этот жук широко распространен на большей части Голарктики. Его современный ареал начинается от северных частей Скандинавии, проходя по европейской части России, далее через всю Сибирь и Дальний Восток, и продолжается еще дальше, уже в Северную Америку, занимая там практически всю Аляску. В целом, распространение этого вида соответствует таежному биому в Евразии, но превышает его границы, заходя в зону тундры на севере, а на юге доходя до лесов и лугов северного Китая, Монголии и японского острова Хонсю (Fikacek et al., 2011).

Кроме того, было найдено немало ископаемых остатков этого вида из сравнительно недавнего прошлого. Эти находки показывают, что в сравнительно недавнем прошлом данный вид жука имел еще большее распространение (почти кругосветное) – от Британских островов до региона Великих Озер (восточная часть Северной Америки).

Получается, что на всей этой громадной территории данный вид жука сохраняет свои характерные видовые признаки. То есть, мы имеем еще один пример огромного географического распространения с сохранением видовой специфичности.

Однако это только «присказка». «Сказка» началась тогда, когда была сделана еще одна палеонтологическая находка, датируемая уже не сравнительно недавним прошлым, а ранним миоценом (то есть, примерный возраст 20 млн. лет). Обнаруженные ископаемые остатки оказались достаточно подробными, чтобы авторы соответствующей работы (Fikacek et al., 2011) смогли сделать уверенный вывод о принадлежности этих остатков… именно к современному виду жука Helophorus sibiricus. To есть оказалось, что этот вид вообще никак не изменился (морфологически) за последние 20 млн. лет!

Причем и место находки тоже оказалось близким к современному ареалу обитания этого вида (Рис. 41):

Рисунок 41. Распространение жука Helophorus sibiricus. Зеленым цветом показан современный ареал вида. Синими кружками – находки этого вида жука из верхнего плиоцена и плейстоцена. Красный кружок – обсуждаемая палеонтологическая находка этого вида – морфологически неотличимые от современного вида Н. sibiricus ископаемые остатки с примерным возрастом 20 млн. лет. Рисунок взят из работы (Fikacek et al., 2011).

Таким образом, в случае этого вида жука мы наблюдаем отсутствие какой-либо «эволюции изолированных популяций» на огромных географических пространствах, так же как и в предыдущих случаях. Но в этом конкретном случае мы уже не можем привлечь наше предыдущее «объяснение» этого факта – быстрым распространением этого вида по всему современному ареалу. Потому что оказалось, что этот вид жука остаётся неизменным не только на огромных географических пространствах, но еще и на протяжении огромных промежутков времени.

Таким образом, этот конкретный пример предельно наглядно опровергает (по факту) постулат современной теории эволюции, что биологические виды происходят путем постепенного накопления изменений в изолированных популяциях. И наоборот, ярко показывает – биологические виды могут прекраснейшим образом сохранять свою видовую специфичность, несмотря на любое прошедшее время и любое расстояние (между изолированными популяциями).

Следует особо подчеркнуть, что этот жучок живёт отнюдь не в экваториальном лесу Африки. Это обитатель наших северных широт. Следовательно, за прошедшие 20 млн. лет он должен был пройти сквозь «огонь, воду и медные трубы». А если точнее, то сразу через несколько глобальных ледниковых периодов (т. е. кардинальных изменений климата), связанных с этим резких изменений в составе и распространении растительности, многочисленные смены ареала и через многое другое. В общем, по идее (в рамках «единственно верного учения») популяции этого вида должны были за это время раздробиться на такое число разных видов, в которых мы бы неизбежно «заблудились». И выудить из этого «леса эволюционировавших популяций» именно этого жучка (именно с этой морфологией), было бы всё равно, что выудить иголку из стога с сеном.

Действительно, род (Helophorus), к которому принадлежит данный вид, сегодня насчитывает в своем составе почти 200 видов – 150 видов на территории Евразии и Северной Африки, более 40 видов в Северной Америке, еще несколько видов живут в Центральной Америке, тропической Африке и в северной Индии. Казалось бы, этот факт косвенно свидетельствует о том, что биологические виды могут свободно эволюционировать: изменяться, дробиться и разделяться, хотя бы в рамках рода. Однако, несмотря на столь впечатляющее видовое разнообразие внутри этого рода, конкретный вид (этого рода) морщинник сибирский (Н. sibiricus) – сохраняет свои видовые особенности на всем протяжении громадного ареала. И как мы теперь выяснили, еще и на огромных промежутках времени. Давайте еще раз прочувствуем всю «интригу» этой ситуации – палеонтологи нашли некоего ископаемого жучка возрастом 20 миллионов лет… и он оказался морфологически неотличим от современного жука, морщинника сибирского. Таким образом, этот героический жучок наглядно демонстрирует потрясающую устойчивость биологического вида не только в пространстве, но еще и во времени. Устойчивость настолько сильную, что это просто необъяснимо в рамках «единственно верного учения», где как известно, «всё течет, всё изменяется» (особенно среди куч изолированных популяций).

И всё бы хорошо, если бы такой жучок был один. Тогда его можно было бы списать на «очень удачное стечение эволюционных обстоятельств». Однако таких «жучков» в настоящее время палеонтология «накопала» уже достаточно много. Приведу соответствующую цитату (Расницын, 2002):

Известны и более прямые указания на большую древность некоторых видов. Так, в фауне эоценового балтийского янтаря (возраст не менее 40  млн. лет) сейчас известно несколько видов насекомых и около десятка видов клещей, на видовом уровне неотличимых от современных; более обычно персистирование на интервалах в 10–20 млн. лет (Zherikhin, 1999). Находки разнообразных плиоценовых галлов, неотличимых от галлов, вызываемых современными видами насекомых на тех же растениях, гораздо моложе (3–5 млн. лет), но они не менее важны, так как подтверждают широкое распространение не только морфологического, но и биохимического стазиса насекомых в течение миллионов лет (Zherikhin, 2002a). Многие из этих находок происходят из Северной Европы, так что речь идет о видах, переживших ледниковый период, но не изменившихся даже биохимически (поскольку морфологическая специфика галла обусловлена биохимическим воздействием насекомого – галлообразователя на ткани растения – хозяина). Таким образом, стазис длиной в миллионы лет осуществляется не только в отсутствие обмена генами, но и вопреки несомненным глубоким, возможно даже катастрофическим, изменениям условий.

Итак, некоторые виды насекомых и клещей, похоже, чихать хотели на теорию эволюции. И что-то мне подсказывает, что таких насекомых на самом деле, гораздо больше. Просто палеонтология – это такая наука, которая находит далеко не всех насекомых, существовавших когда-либо, и существующих до сих пор. Действительно, упомянутый в цитате балтийский янтарь возрастом 40 млн. лет сегодня является отнюдь не единственным источником ископаемых видов насекомых, которые… неотличимы от современных видов.

Но самым большим монстром в этом отношении является, конечно, уже упоминавшийся нами выше щитень летний (Triops cancriformis). Всё-таки 230 млн. лет вообще без всяких изменений, несмотря на обитание во временных водоемах – это уже абсолютная наглость с точки зрения единственно верного учения.

В связи с этим у меня есть предложение по щитню летнему. С одной стороны, пример щитня летнего (сам по себе, без каких-либо других примеров) уже хоронит теорию эволюции по факту. Потому что по факту отсутствуют какие-либо изменения биологического вида вот уже на протяжении 230 млн. лет, несмотря на бесчисленную смену экологических условий. С другой стороны, щитень, несмотря на свою полную безобидность для человека, имеет весьма устрашающую внешность, напоминающую личинку «чужого» (из одноименного фантастического фильма). Поэтому у меня есть предложение – назвать щитня летнего Чудовищем Теории Эволюции (сокращенно, ЧТЭ).

Действительно, при появлении ЧТЭ все постулаты современной теории эволюции сразу же куда-то деваются. Видимо, микроэволюционные факторы (случайные мутации, дрейф генов и естественный отбор, принятые в этой теории в качестве «двигателей эволюции») – просто шарахались от щитня летнего врассыпную (все эти 200 млн. лет) из-за его устрашающей внешности?

В лице ЧТЭ я дарю читателям поистине страшное оружие против верующих дарвинистов. Особенно против тех из них, которые разбираются в биологии. Для тех, кто хорошо понимает, что такое биологический вид, и чем биологический вид отличается, например, от биологического семейства, щитень летний – это как удар ядерной баллистической ракеты (по теории эволюции).

Попробую пояснить, почему это так.

Дело в том, что разные биологические виды отличаются друг от друга, как правило, мелкими морфологическими признаками, часто не имеющими какого-либо особенного биологического значения. Поэтому с чисто биологической точки зрения, эти признаки – нейтральны (для выживания).

Можете посоветовать верующему дарвинисту поизучать, какими конкретно признаками щитень летний (Triops cancriformis) отличается от других представителей рода Triops. Или, например, от щитня весеннего (Lepidurus apus). И после соответствующего изучения, пусть теперь дарвинист попробует придумать биологически целесообразные причины этих различий. Такой приём гарантировано поставит верующего дарвиниста в ступор.

Давайте посмотрим, в чем же состоят различия.

Вообще, в семействе щитней имеется два разных рода. Род Triops (к которому относится щитень летний), и род Lepidurus. И в роде Triops, и в роде Lepidurus насчитывается несколько разных видов. Итак, чем же щитень летний (Triops cancriformis) отличается от других видов щитней, например, от Triops granarius?

Открываем «Определитель пресноводных беспозвоночных России и сопредельных территорий» и читаем:

Ключ для определения видов

1(2) На сегментах аподуса отсутствуют дополнительные шипы, на дорсальной стороне тельсона имеется 1–4 крупных серединных шипа, располагающихся строго в ряд ……….. T. cancriformis Bosc, 101 (Табл. 7) Палеарктика.

2(1) На сегментах аподуса наряду с крупными основными имеются мелкие дополнительные шипы, на дорсальной стороне тельсона имеется не менее 5 мелких серединных шипиков, располагающихся в неровный ряд ……………… T. granarius (Lucas, 1864) (Tabl. 7) Забайкалье.

Как видим, различие между этими видами производится на основании весьма мелких морфологических признаков, которые вряд ли имеют большое биологическое значение. Я понимаю, что всякие там «аподусы» и «мелкие шипы на тельсоне», на слух звучат для неспециалиста весьма туманно. Поэтому привожу еще и соответствующий рисунок из этого же определителя, чтобы читатель сам смог оценить масштабы этой разницы, между вооружением тельсонов двух озвученных видов щитней (см. на рисунке 42 изображения 9 и 11–12):