ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ОДНОМ ТОМЕ

Сальгари Эмилио

ГОРОД ПРОКАЖЕННОГО КОРОЛЯ

(повесть)

 

 

Влиятельный сиамский чиновник Лакон-Тай впал в немилость императора Пра-Барда. Чтобы вернуть расположение властелина и спасти свою семью от страшной казни, он отправляется на поиски легендарного сокровища, скипетра Короля Прокажённых, спрятанного в джунглях Бангкока. Вместе с ним идут дочь, прекрасная Лэна-Пра, верный слуга Фэнг и европейский врач, молодой и отважный итальянец Роберто Галэно…

 

Вступление

…Дай мне руку, читатель!

Мы странствовали с тобою по дебрям Цейлона вслед за борцом за независимость, грозным и неукротимым Сандоканом.

Мы посетили с тобой волшебные острова южных морей, где было скрыто сокровище Голубых Гор. Мы бродили по прериям Дикого Запада в дни кровавой борьбы краснокожих с янки. А теперь…

Теперь, если хочешь, я поведу тебя в Край Чудес.

Мы унесемся в страну, куда и сейчас европеец проникает с большим трудом, да и то ограничиваясь посещением только берегов. Это Сиам, это тот край, где до наших дней население чтит белых слонов и воздает им божеские почести.

Там есть города, выстроенные, как прекрасная Венеция, на тысяче островков, на каналах; там есть горы, которые в недрах своих таят великие сокровища, и есть дебри, населенные загадочными племенами дикарей и дикими животными.

Там есть могучие потоки воды, которые кишат гавиалами и черепахами. И есть там еще нечто, что сейчас неведомо миру, но когда-нибудь, со временем, будет привлекать к себе тысячи и тысячи туристов: остатки нам неведомой и покуда не разгаданной древнейшей цивиливации, прах некогда гордых, но — увы! — погибших царств.

В этих дебрях Сиама, в почти недоступных человеку зарослях громоздятся развалины высоких башен фантастической архитектуры, крепостные стены, заросшие плющом, руины покинутых дворцов, в покоях которых теперь обитают только шумливые обезьяны да ядовитые змеи.

Окна и бойницы затканы седою паутиною — это работа огромных и страшных своим ядом пауков.

Там есть храмы.

И в полумгле человеческий глаз пугливо различает странные фантастические очертания огромных статуй.

Это боги древнего Сиама.

Исчезли бесследно те племена, которые поклонялись этим богам и унесли с собой тайну их культа. И с ними ушло из мира понимание таинственных письмен, покрывающих пьедесталы изображений и полуразрушенные стены храмов.

Не курится в этих покинутых храмах фимиам, не звучат песнопения жрецов, не вьётся по мраморному полу хоровод несущихся в пляске баядерок…

Но от этого полупризрачного, фантастического мира, кроме развалин, остался ещё целый цикл легенд.

Их свято хранит современный обитатель Сиама. И он ревниво молчит о «священных сагах», когда его допрашивает о них представитель белой расы.

— На что тебе, белый? — уклончиво отвечает сиамец европейцу на соответствующий вопрос. — Ведь ты чтишь других богов…

Вот в этот край легенд, быть может, более древних, чем легенды Цейлона и Индии, я и предлагаю тебе последовать за мною, читатель!

Но я не хочу вести тебя в современный Сиам. Я не поведу тебя в Бангкок наших дней, переполненный миссионерами, торгашами, французскими и японскими шпионами.

Я не поведу тебя в город, где теперь, как и у нас, чернь забавляется посещением кинематографа и напевает набившие всем оскомину мотивы дотащившихся сюда излюбленных мелодий репертуара шарманок…

Мы посетим Бангкок, каким он был приблизительно полвека тому назад, когда народ жил тут, как того требовали его собственные традиции, и когда жизнь была и пестрее, и, во всяком случае, оригинальнее, и интереснее, чем теперь…

 

Глава 1

ГОРЕ СИАМА

Это было во дни императора Пра-Барда первого, который вёл дружбу с европейцами, оставаясь в то же время типичным восточным владыкою и человеком, полным диких предрассудков и суеверий.

Быть может, даже в дни древности, когда в Сиаме зародился культ поклонения белому слону священных дебрей Сиама, в тело которого воплощается дух бога Ганэши, сотворённого прекрасною Парвати, божественною супругою неукротимого Шивы, никогда ещё в Сиаме не прилагалось столько забот для исполнения всех религиозных требований, для совершения всех церемоний, как в дни императора Пра-Барда.

В особых колоссальных палатах-храмах в этот период было собрано небывалое количество белых слонов, поиски и доставление которых в столицу государства стоили безумных денег.

И вот нечто странное стало приключаться с этими священными животными.

Однажды жалобный и тревожный гул гонга в главном храме поднял на ноги всё население страны. И люди испуганно переговаривались:

— Один из священных слонов покончил свои дни. Несчастье… Горе, горе Сиаму!

Прошло всего несколько дней, и опять над Бангкоком гудел тот же гонг, и опять смятение царствовало среди обитателей города, и опять испуганно твердили люди:

— Слышите? Опять гонг… Опять пресеклись дни одного из священных белых слонов!

— Что это? Или над нашею страною тяготеет проклятие? Горе, горе Сиаму!

Прошла неделя, и опять погиб один из слонов.

Трудно описать, что творилось в этот день с Сиамом!

Страх, тревога, печаль потоком разлились по всей стране. Словно призраки реяли они и над императорским дворцом, и над хижиной бедняка — и везде и всюду слышался один и тот же вопрос:

— Что же будет теперь с Сиамом?

Боги прогневались на Сиам. Их проклятие грозит стране. Смерть священных слонов — это только предвестье грядущих бед… Что-то будет, что будет?

И понятно, у всех на устах был еще другой вопрос:

— Но кто же повинен? На кого именно разгневались всемогущие боги? Кто отвечает за смерть белых слонов?

Одно имя знал весь народ:

— Лакон-Тай. Генералиссимус сиамских войск. Великий воитель, имя которого золотом вписано в историю Сиама.

Лакон-Тай был потомком одной из древнейших фамилий Сиама. Всю жизнь он служил родному краю.

Когда какой-нибудь враг вторгался в пределы Сиама, Лакон-Тай встречал его нападение. В дни мира Лакон-Тай являлся одним из влиятельнейших советников вот уже третьего императора Сиама, Пра-Барда, и народ называл его благоговейно «великим заступником бедняков», потому что Лакон-Тай отличался неподкупностью, суровой честностью и в то же время гуманностью.

Но за Лакон-Таем было одно прегрешение: вопреки традициям знатных сиамцев и самого императора, он в молодости не обзавелся гаремом, а женился на женщине из Европы. И поговаривали, что под влиянием своей жены он, по крайней мере втайне, перешел в христианство.

Очень может быть, что рука какого-нибудь неумолимого врага отняла у благородного Лакон-Тая радость его жизни: безумно любимая им женщина скончалась во время его отсутствия с загадочными симптомами отравления.

Лакон-Тай был безутешен, и, если бы почившая не оставила ему вместо себя ребенка, малютку-дочь, Лакон-Тай покончил бы самоубийством. Но он столь же страстно любил ребенка, как умершую жену, и всего себя посвятил воспитанию малютки.

Ее звали Лэна-Пра, и, когда она стала подрастать, весь Бангкок заговорил о ее красоте.

В самом деле, сиамским красавицам было чему позавидовать!

Лэна-Пра, или, как мы для краткости будем называть девушку, Лэна, была высокой, стройной красавицей с великолепными очами и тонкими, словно из бронзы изваянными чертами прекрасного лица. Только чуть бронзовый налет на ее атласной коже указывал, что в ее жилах, кроме крови ее матери, течет кровь детей Востока.

Лакон-Тай был очень богат: в его руках скопились колоссальные богатства его предков, да, кроме того, по обычаю ему доставалась известная доля военной добычи. А так как все походы, в которых участвовал он, заканчивались блестящими победами над врагами, то на долю Лакон-Тая достались огромные суммы.

Но сам он лично смотрел довольно равнодушно на груды золота и драгоценных камней: дороже всего на свете для него была его дочь, так живо напоминавшая ему его почившую супругу…

И вот, когда один за другим стали погибать священные белые слоны, глубокая печаль воцарилась в доме Лакон-Тая.

«Кто-нибудь, какой-нибудь свирепый и беспощадный враг губит слонов, чтобы этим погубить меня! — твердил про себя старый воин. — Покуда еще остается четверо слонов, император не выказывает особого гнева, но если…»

И опять загудел печально священный гонг в храме Ганэши, возвещая гибель священного животного. Это пал уже четвертый слон.

Тщетны были все меры, принятые Лакон-Таем для спасения трех еще уцелевших белых слонов: их окуривали, их натирали различными мазями, их переводили из одного помещения в другое. Целый отряд прислужников стерег их. Ни один стебель травы или пучок листьев, ни одно ведро воды не могло быть пронесено в стойла священных слонов, не подвергшись обследованию. В обязанности магутов, то есть погонщиков слонов, входило отведывать их пищу на тот случай, если кто-нибудь подмешает к ней отраву, и тем не менее двух слонов постигла та же участь, что четырех предшествующих: они пали в одну ночь. В живых оставался лишь один белый слон — и это был последний.

И вот несколько дней спустя в храме, где содержался этот последний слон, поднялась суета: у него проявились уже знакомые признаки близкой агонии. Он умирал…

— Горе, горе Сиаму! Гибель грозит нашей стране! Гнев богов обрушился на нас! — неслись испуганные возгласы.

В полдень того же дня Лакон-Тай, великий и всегда победоносный вождь, стоял на коленях, словно преступник, перед троном императора со склоненною головою и смертельно бледным лицом.

Зал был полон: у трона стояла стража, у стен — толпы царедворцев, за колоннами — все «талапоины», или жрецы храмов Ганэши.

Но казалось, это не люди, а призраки, безгласные тени: никто не смел пошевельнуться, никто не смел промолвить слово…

Был слышен только гневный голос Пра-Барда, глядевшего в упор на Лакон-Тая:

— Собака! Я доверил тебе величайшее сокровище моей страны — семерых священных слонов. Где они? Что сделал ты с ними?

— Боги судили…

— Замолчи, раб! — загремел гневно, почти яростно Пра-Бард. — Ты хочешь свалить на богов собственную вину. Покуда слонов оберегали другие, более тебя верные и честные люди, никто не мог жаловаться на гнев богов. Если умирал один «живой Ганэша», то только от дряхлости. Семь слонов погибло в семь недель! И среди них были совсем молодые!

— Я верно служил тебе, государь, на полях битв, защищая своей грудью нашу отчизну от сильных врагов! — промолвил тоном горького упрека опальный воин.

Взор императора Сиама как будто смягчился. Казалось, он несколько успокоился, вспомнив действительно оказанные стране великим вождем услуги.

— Да, ты служил мне и стране! — произнес император как бы в раздумье. — Но это было и прошло… Ведь народ, все мои приближенные теперь винят тебя. Ты не сберег моих слонов! И ты же сам знаешь, что уже несколько экспедиций, отправленных мною на поиски новых священных животных, остались безрезультатными, боги отвернулись от Сиама. Боги послали гибель семерым, быть может, последним в мире белым слонам! Теперь остается только один белый слон у царя Бирмы, но и это священное животное уже дряхло, и его дни сочтены… Кто же добудет для Сиама нового белого слона, в тело которого воплотилась душа Соммон-Кодома? Кто?

— Если бы ценою жизни своей, о государь, я мог заплатить за белого слона, я не задумался бы ни на минуту пожертвовать жизнью!

— Не торопись! Твоя жизнь не принадлежит уже тебе. У тебя есть уже другие заботы: ты — под судом! Великий совет решит завтра твою участь! — жестоко ответил Пра-Бард.

— Я не прошу милости и пощады себе, о повелитель! Но у меня есть дитя…

— Твоя дочь? Но ты разве не знаешь закона? Кто изменил долгу своему и причинил ущерб владыке своему, да будет тот предан позорной смерти. Если есть жены у него — да будут выведены на рынок они и проданы, а вырученные за них суммы должны поступить в кассу владыки, чтобы смягчить гнев его. Если есть у преступника сыновья и знали они умысел отца своего — смерть им, а если малолетки они — рабство им. И если есть дочери у преступника — да не будут проданы они на рынке, но обращены в рабство позорное и отданы на потеху черни и нечистых иностранцев…

Словно раненый зверь вскочил Лакон-Тай, но снова упал, простирая руки к изрекшему жестокий приговор владыке:

— Пощады, повелитель! Ни в чем не повинна пред тобою моя дочь, моя Лэна! Пощади!

Но император встал с трона и, не глядя на молившего о пощаде старика, прошел уже во внутренние покои и захлопнул двери.

Минуту спустя приемный зал гудел, словно рой потревоженных пчел, тысячами голосов: толпа царедворцев, слуг, жрецов, волнуясь, сновала по покою, но осторожно обходила все еще стоявшего на коленях перед троном старика, словно опасаясь прикосновением к его одеждам заразиться и навлечь на себя гнев владыки…

— Ступай в дом твой, — послышался властный голос начальника дворцовой стражи.

Лакон-Тай поднялся.

— Иди, в доме твоем будешь ты ожидать решения судьбы твоей. Так сказал властелин! — продолжал тот же начальник дворцовой стражи.

Лакон-Тай побрел к выходу. Но с каждым шагом его поступь делалась увереннее и тверже. Еще минута — он шел уже с высоко поднятой головой и с презрительно-гордым взором. И люди, попадавшиеся ему навстречу, те самые, которые еще так недавно пресмыкались перед почти всесильным «великим вождем», а теперь отшатнулись от впавшего в опалу несчастливца, не выдерживали его взоров и отворачивались пристыженно, давая ему дорогу.

— Да сбудется то, что суждено небожителями! — бормотал про себя Лакон-Тай. — Но ни дворцовые лизоблюды, ни чернь не увидят моей казни… Я — воин, и я никогда не боялся смерти. Так пусть же она придет на мой зов и избавит меня от позора! Трусы и рабы ждут моей казни, чтобы из зрелища устроить для себя потеху. Этого они не дождутся…

Вернувшись в свой дворец, опальный вождь долго бродил в задумчивости по роскошным комнатам и террасам богатого сада. С наступлением вечера, когда пробил час трапезы, Лакон-Тай позвал к себе дочь, красавицу Лэну-Пра.

— Мое дитя! — сказал он, лаская девушку. — На днях тебе исполнилось пятнадцать лет. Перед тобой — вся жизнь, и пусть будут милостивы к тебе всесильные боги, пусть твой жизненный путь будет усыпан лепестками роз…

Я же стар, и… не известно, что ждет меня? В мои годы нельзя быть уверенным в завтрашнем дне… Помни: если я умру, а ты останешься одинокой и, кто знает, может быть, к тебе подкрадется нужда — я схоронил в центральном пруду нашего сада фамильные драгоценности, хранящиеся в нашей семье веками, и значительную часть моей военной добычи. Когда понадобится, ты легко добудешь эти сокровища со дна пруда. Никто не подозревает, что золото и драгоценные камни лежат там…

— Зачем ты, отец, говоришь так? — с ласковым упреком отозвалась девушка. — Ты бодр и здоров. Ты — любимец нашего властелина. Народ обожает тебя. Вся армия боготворит… А ты словно собираешься покинуть этот мир!

Подавив невольный вздох, Лакон-Тай сказал дочери:

— Глупый живет сегодняшним днем. Мудрый думает и о том, что будет завтра… Не волнуйся же, дитя, и помни, что я доверил тебе большую и важную тайну. Пусть же не знает о сокровище нашей семьи никто в мире, кроме тебя и… и того, кому ты когда-нибудь отдашь свое сердце как твоему мужу… Клянешься ли?

— Клянусь! — глухим и печальным голосом ответила девушка.

В ту же ночь во дворце Лакон-Тая, победителя бирманцев и камбоджийцев, любимого всем народом вельможи, поднялась суматоха. Молодой паж Фэнг, который в обращении с ним старого господина подметил что-то странное, не мог заснуть, поминутно прислушиваясь к тому, что происходило в соседней комнате, в спальне вождя.

Заглянув в щелку, он увидел, что старик почему-то рассматривает свой великолепный боевой меч. Это очень удивило верного слугу.

«Неужели мой господин вновь собирается в поход?» — подумал он.

Около полуночи Фэнга словно что-то толкнуло.

— Господин! Ты спишь? — промолвил он тревожно.

Старик не отвечал.

Тогда паж вошел в спальню и при свете лампады с ужасом увидел, что Лакон-Тай лежит бездыханный. Тут же, возле его ложа, на полу валялся изящной работы золотой флакон.

Подняв и понюхав горлышко флакона, Фэнг воскликнул:

— Опиум! Мой господин отравился!

И бросился в комнату давно уже уснувшей Лэны-Пра.

— Госпожа! Несчастье! Пробудись, госпожа! — кричал он.

В мгновение ока весь дом был на ногах. Но единственным не потерявшим голову человеком оказалась Лэна-Пра.

— Послать гонца за… Нет, не нужно знахарей! Я знаю, в соседнем доме уже третью неделю живет европейский врач, к которому днем приходят сотни бедняков-больных. Позовите европейца.

Никому не пришло в голову ослушаться этого приказания, и через пять минут европейский врач вошел в спальню отравившегося старого вождя. А когда лучи солнца позолотили остроконечные верхушки причудливых крыш бесчисленных домов и храмов Бангкока, на веранде дворца Лакон-Тая можно было видеть трех человек: еще очень слабый, но словно чудом вырванный из когтей смерти Лакон-Тай, держа руку не отходившей ни на мгновенье от него дочери, тихим, но прочувствованным голосом благодарил спасшего его европейца.

— Ты вернул меня к жизни, о друг, — говорил старик, — и я дал тебе слово, что не возобновлю попытки самоубийства. Но едва ли на радость остался жить… Я поведал тебе все. Едва ли что-либо спасет меня от погибели. В лучшем случае, если император смилостивится, он на долгие годы сошлет меня в какую-нибудь глухую провинцию…

— Так что же? — отозвался врач. — Будто бы люди живут только в столице Сиама? Я дорого дал бы, чтобы иметь возможность проникнуть в глубь неведомого миру края, и, если ты пожелаешь, я охотно последую за тобой в изгнание…

При этих словах глаза молча слушавшей разговор девушки загорелись. Она посмотрела благодарным взором на врача, потом потупилась. И, словно почувствовав ее взгляд на своем лице, молодой европеец, в свою очередь, впился взглядом в лицо Лэны-Пра.

Ночью, когда ему приходилось возиться с долго не приходившим в себя старым вождем, Роберто Галэно — так звали европейского врача — не имел времени разглядеть девушку, ловко и толково помогавшую ему. Теперь он видел ее прекрасное лицо при ясном свете дня, на это лицо ложились золотые лучи солнца юга, и Роберто Галэно едва сдержал возглас восхищения.

Эта сцена была прервана появлением какого-то слуги, который доложил старому вождю о приходе посыльного из дворца.

— Введите гонца! — распорядился Лакон-Тай.

— Послание нашего великого повелителя, царя над царями, божественного и непобедимого! — возгласил гонец, державший над головой обернутый в желтый шелк ящичек.

Дрожащими руками взял этот ящичек Лакон-Тай: он не знал, что в нем заключалось… Как часто в таком ящике гонец повелителя приносил кому-нибудь кинжал, флакон с ядом или шелковый шнурок! Тот, кто получал такое послание, должен был через три часа, не позже, покончить с собой, и именно способом, указанным самим императором: вспороть себе живот по образцу японского «харакири», отравиться в присутствии того же гонца или удавиться…

Но, как ни взволнован был старый боец, кроме легкой бледности, проступившей на щеках, ничто не выдавало его чувств.

— Слава богам! — вздохом облегчения вырвалось восклицание из его груди. — Тут в самом деле послание моего повелителя ко мне, а не… — Он не докончил фразы и, сорвав восковые печати с лежавшего внутри шкатулки письма, вслух прочел его содержание:

«Пра-Бард Сомдеца Непобедимый, повелитель Сиама, своему военачальнику Лакон-Таю. Внимай!

Велики твои прегрешения, и велик гнев мой на тебя, Лакон-Тай, но чужд сердцу моему грех неблагодарности, и не ступит моя нога на стезю несправедливости во веки веков. Внимай!

По твоей вине погибли доверенные тебе священные белые слоны, и осиротел край наш, лишившись покровительства богов. И потому заслуживаешь ты великой казни, а дочь твоя — позорного рабства. Но помнит сердце мое, что ты спас от вражеского копья почившего отца моего и сберег мне трон, когда был я малолетним, и потому мольба твоя о пощаде нашла тропинку, ведущую к сердцу моему. Внимай!

Велика скорбь страны всей, моя и народа моего, но светится огонь надежды, ибо одному из мудрых земли нашей приснился вещий сон. Внимай!

Явилась ему во сне Махар, великая священная змея с рубиновыми глазами и алмазными зубами, и изрекла, что тогда будет отыскан «живой Ганэша», воплощение Соммон-Кодома, когда будет в руках моих «ку» великого последнего короля-кудесника народа Игам.

И явилась потом вещая орлица Харуд, та, которая похищает людей и относит их в ад, — орлица, со стальными перьями, стальным клювом и медными когтями. И изрекла она, что «ку», священный скипетр Короля Прокаженных, находится в Городе Прокаженных, на берегах таинственного озера Тули-Сан, в дебрях Верхнего Сиама, куда в течение столетий уже не заглядывал ни единый сын земли.

Внимай же повелению моему!

Ты отправишься в страну ту и в дебри те, и в город тот. Ты отыщешь скипетр Короля Прокаженных и доставишь его мне. И тогда я верну тебе милость мою, и народ воздаст тебе все почести, и, когда придет смертный час твой, я, Пра-Бард Сомдеца, царь царей, великий и непобедимый, прикажу сжечь тело твое на костре из красного дерева и сандала, как приличествует князю дома моего. Я кончил».

Прочитав императорское послание, Лакон-Тай огляделся вокруг, словно только что очнувшись от тяжелого сна.

— Священное озеро Тули-Сан! — произнес он глухим взволнованным голосом. — Это там, куда, говорят, не может теперь проникнуть человек, потому что реки кишат крокодилами, а леса — гигантскими человекообразными обезьянами. Развалины Города Прокаженных… Говорят, тот, кто переступил порог ворот этого города, погиб безвозвратно, потому что в этих развалинах ютятся мириады ядовитых змей. Но я не боюсь их! Говорят, там живут злые призраки, кровожадные тени каких-то чудовищ. Они, эти призраки, сторожат храм, где находится памятник Королю Прокаженных… Ну что же! Или так, или этак…

Гонец императора, молча присутствовавший при прочтении послания, подал признаки жизни, сказав Лакон-Таю:

— Итак, что должен сказать я повелителю?

— Скажи, — ответил старик, — скажи, что верный слуга его сегодня вечером отправляется в далекий путь и не вернется, пока не отыщет скипетра последнего короля народа Прокаженных! Иди!

И гонец исчез.

В тот же вечер маленький караван из вернейших, испытанных слуг Лакон-Тая, вооруженных с ног до головы, шел по направлению к Верхнему Сиаму, поднимаясь вверх по течению реки Мэ-Нам.

В огромной, довольно тяжелой барке, медленно подвигавшейся под дружными ударами массивных двуручных весел, с которыми управлялись опытные гребцы из старых соратников Лакон-Тая, находился сам старый вождь, его красавица дочь Лэна-Пра и молодой европейский врач.

Старик дремал в небольшой, каютке. Лэна-Пра и Роберто сидели на носу барки и оживленно разговаривали.

— Я не помню даже лица моей покойной матери, — говорила задумчиво девушка, — но мне грезятся далекие страны Запада, тех краев, где родилась она, давшая мне жизнь… Мне грезятся города этих краев, их храмы, где молятся не многим богам, а Единому, и… и меня тянет туда.

— За чем дело стало? — отозвался Роберто. — Вот лишь бы только удалось нам отыскать этот таинственный Город Прокаженных и мистический скипетр. Тогда Лакон-Тай снова обретет милость повелителя. А тогда — это будет уже вашим делом, Лэна, уговорить его, отпроситься поехать в Европу. Предлог можно отыскать всегда, а важно лишь выбраться из пределов досягаемости… И ваш отец, и вы найдете в Европе новую родину или, во всяком случае, отыщете убежище, где вам не будут грозить никакие беды…

Девушка вздрогнула, но ничего не сказала.

Ободренный ее молчанием, Роберто продолжал взволнованным голосом:

— Нет, в самом деле, Лэна! Разве эта жизнь в Сиаме такова, что вам было бы тяжело покинуть родину? Вы не ребенок, хотя и так молоды, и вы должны знать, от какой ужасной опасности вы избавились только в силу того, что у императора Пра-Барда изменилось к лучшему настроение… Но кто поручится, что завтра его настроение не изменится снова к худшему? А тогда едва ли что-либо спасет вашего отца от казни, а вас — от такой жизни, которая хуже смерти…

Слабым, чуть слышным голосом девушка ответила:

— Но удастся ли нам еще вернуться живыми из этого путешествия? Что ждет нас в дебрях и трущобах?

— Будем надеяться на лучшее! — ответил Роберто.

А барка плыла и плыла, удаляясь от Бангкока.

И вдруг позади плывущих все небо озарилось багровым заревом. Там словно вспыхнул колоссальный пожар, сразу охвативший огромную площадь.

— Что это? Бангкок горит! — воскликнул тревожно итальянец, машинально схватывая руку девушки.

— Нет! — тихо засмеялась та. — Разве вы забыли, что сегодня вечером совершается церемония сожжения трупа этого… священного слона?

Странные нотки, зазвучали в голосе девушки. Что-то насмешливое, дерзкое…

Роберто обернулся к ней и заглянул в ее лучистые глаза.

— Слушайте, Лэна! — сказал он. — Мне кажется… Мне кажется, вы не очень-то верите в то, что белый слон — священное животное, в тело которого воплощается дух Соммон-Кодома?

Девушка пожала плечами.

— Моя мать была христианкой! — чуть слышно шептала она. — И я… я ношу на груди… один амулет.

Что-то блеснуло в полумгле.

Роберто Галэно наклонился, и его взор упал на маленький золотой крестик, лежавший в руке дочери старого вождя сиамцев…

 

Глава 2

СТРАНСТВИЯ ПО МЭ-НАМУ

Первые дни путешествия в «бэлоне» — так зовут сиамцы плавающие по величественному Мэ-Наму большие многовесельные барки с каютами — прошли, как какой-то полный красивых грез сон.

Роберто Галэно, итальянец родом, скиталец и врач по призванию, уже успел-таки побродить по миру и наглядеться на его диковинки, хотя он оставил Европу только семь или восемь лет назад. Он видел берега Нила и плавал по водам Ганга, священной реки Индии, но то, что представилось его взорам тут, на лоне таинственного и совершенно не исследованного в те дни Мэ-Нама, буквально очаровало его.

Вблизи от Бангкока река разливалась на необозримое пространство, образуя колоссальную дельту, но несколько выше она текла могучим глубоким потоком, берега которого были покрыты чуть ли не первобытными лесами. Лесные гиганты, растущие на вечно влажной почве в пропитанной парами атмосфере, достигают в Сиаме поистине сказочных размеров, и растительность отличается пестротою и разнообразием, могущими заставить растеряться любого ботаника. Растительному миру, его фантастическому богатству вполне соответствует и мир животных, населяющих леса на берегах Мэ-Нама.

Едва взойдет солнце, в воздухе яркими разноцветными искорками мелькают бесчисленные насекомые. Огромные пестро окрашенные бабочки пролетают над лениво катящим свои воды потоком, словно несомые ветром лепестки причудливых сказочных цветов.

Крикливые попугаи всех форм и величин шумными стайками перелетают с одного берега на другой. Кажется, они торопливо рассказывают друг другу все лесные новости…

Вот бэлон медленно проплывает под густыми ветвями свесившегося над водой банана. Миг — и в листве мелькают темно-коричневые тельца, слышатся крики, какое-то стрекотанье, словно на банане приютилась целая колония белок. Но это не белки — это целое племя маленьких длиннохвостых обезьянок. Они издалека увидели плывущее судно и избрали банан в качестве наиболее удобного места для наблюдения, а теперь, когда бэлон вошел в тень банана, они струсили и торопятся удрать в глубь леса, неистово крича, кувыркаясь с ловкостью первоклассных акробатов и награждая друг друга пощечинами и пинками…

Стоит заглянуть с борта бэлона вниз, в прозрачные воды, и там взору представляется целый мир.

Вот словно ртуть брызгами разбежалась по речному песчаному дну — это мелкая-мелкая речная рыбешка, ходящая всегда стайками в поисках добычи, наткнулась на киль лодки и бросилась в паническое бегство… А вот, колыхаясь, словно безвольно плывущая по течению реки водоросль, проплывает что-то несуразное, бесформенное, студенистое и костлявое.

Миг — и нить свернулась в клубок. Еще миг, и она снова вытянулась и поплыла куда-то в сторону, и теперь ее движения напоминают движения красивой ядовитой змейки. Да это и есть если не змея, то ее близкая, должно быть, родственница, ядовитая рыба, которой в Сиаме боятся не меньше змеи.

А еще дальше по песчаному дну проползает что-то круглое, темное, как огромное пятно. Но это пятно — живое существо: это гигантская речная черепаха, за которой постоянно охотятся обитатели края с особыми целями: черепаха отличается свирепым нравом, отчаянной драчливостью и устраивает поединки с себе подобными в любых условиях, поэтому подданные «царя царей», Пра-Барда, у которых азарт в крови, платят дорогую цену за особенно молодых и свирепых самцов черепашьего племени и выращивают из них первоклассных бойцов, на состязаниях которых выигрываются и проигрываются целые состояния. Азарт достигает таких размеров, что сплошь и рядом проигравшийся до нитки сиамец ставит на карту сначала детей, потом жену, потом, наконец, самого себя…

Наблюдая этот пестрый и необычный мир, Роберто Галэно имел возможность вполне удовлетворять свое любопытство: Лакон-Тай, исходивший страну вдоль и поперек, обладал неистощимым запасом рассказов о нравах людей и животных, об особенностях растений. И он же знал бесконечное множество местных легенд, зародившихся в дни глубокой древности и часто заключающих в себе отголоски давно минувших исторических событий…

Лэна-Пра присутствовала при этих разговорах и, в свою очередь, по целым часам допрашивала Роберто Галэно, желая знать, как строится, как течет жизнь далеко-далеко от тинистого Мэ-Нама, в Европе. И, беседуя с нею, молодой европеец невольно поражался ее восприимчивости, способности схватывать мысли на лету, ее сообразительности и любознательности.

Да, в этом прекрасном юном девическом теле был столь же прекрасный дух…

Что особенно нравилось молодому натуралисту в девушке, это ее хладнокровие, ее находчивость и вместе с тем ее женственная чуткость и деликатность.

Между прочим, разговаривая об окружающих странников чудесах природы, Лакон-Тай, его дочь и Роберто Галэно не могли упускать из виду и последних происшествий, перевернувших жизнь старого сиамского вождя.

— У меня должны быть могущественные враги! — твердил Лакон-Тай опечаленно. — Но я не могу понять, кто они, эти беспощадные враги! Император, по существу, очень добр, и он был всегда исключительно милостив ко мне. Что сделалось с ним теперь? Но ведь вы видите сами, он не допустил моей гибели. Он предоставил мне шанс…

— Ну, едва ли то, что он предложил вам, вождь, многим лучше простой расправы! — отозвался итальянец.

— Нет, не говорите так. Вы правы, мы отправляемся в очень рискованную экспедицию, и только боги одни знают, как она закончится. Но ведь мы сейчас свободные люди. Лэна-Пра со мною, под моим покровительством. А могло быть иначе…

Легкая дрожь пробежала по телу молодой девушки.

— Свободны ли мы? — сказал, в свою очередь, Роберто Галэно. — Да, мы плывем на просторе Мэ-Нама, и за нами как будто никто не следит. Но можно ли поручиться, что это так в действительности? У меня из памяти не выходят последние часы нашего пребывания в Бангкоке. Особенно это таинственное нападение на меня. В самом деле, вы, Лакон-Тай, можете опасаться, что у вас завелся какой-то могущественный и беспощадный враг, но откуда могут появиться враги у меня? А ведь мне была приготовлена форменная ловушка! Подумайте сами: меня приглашает к будто бы заболевшей жене какой-то оборвыш, ползающий у моих ног. Я отправляюсь с ним к его хижине. По дороге мы болтаем. И вдруг он набрасывается на меня и пытается задушить… Счастье, что за секунду до этого во мне зародилось подозрение, и молодец получил такой тумак, который заставил его закрутиться волчком. Но у него было четверо сообщников — я видел их, я уложил двух выстрелами из своих неразлучных револьверов. И что дальше? Когда на выстрелы прибежали ваши слуги, мы нашли многочисленные следы, отыскали место, где разбойники сидели с полчаса в засаде, поджидая именно меня, но раненые исчезли. Их товарищи увели или, правильнее, унесли их, чтобы мы не могли допросить…

— Да, это столь же загадочно, — согласился Лакон-Тай, — как и явно насильственная смерть всех белых слонов моего всемилостивейшего повелителя!

— А я не могу забыть того малайца, который, как ты знаешь, отец, почему-то допытывался у наших гребцов о цели нашего путешествия, а потом бежал, когда мы приблизились к готовому в путь бэлону! — вмешалась Лэна-Пра. — И я думаю, что все эти явления можно связать в одно: те самые враги твои, отец, которые убили слонов императора, внушили Пра-Барду мысль послать тебя на поиски волшебного скипетра Царя Прокаженных в город на берегах священного озера Тули-Сан. Зачем? Потому что надеются, что ты погибнешь там…

— А покушение на мою жизнь? — сказал доктор.

— Те же враги отца проведали, не знаю, каким именно образом, что вы отправляетесь с нами. Они знают, что европеец пользуется большим авторитетом среди туземцев как гость императора. Кроме того, они знают, как вообще смелы и находчивы вы, дети страны моей матери. Вы, доктор, в их глазах стоите целого отряда оруженосцев моего отца. И вот они пытались устранить вас, чтобы легче справиться с нами… А тот субъект, который допытывался у лодочников, куда мы направляемся, — он явно лазутчик…

— Очень похоже на истину. Удивляюсь вашей проницательности, Лэна! — отозвался врач. — Но смотрите! Тут тоже происходит что-то неладное…

— О чем вы говорите? — поднялся на ноги озабоченный Лакон-Тай.

— Посмотрите на эту лодку, плывущую нам навстречу! — показал рукой Роберто на небольшое судно, сравнительно быстро приближавшееся к бэлону.

— Да, — согласился Лакон-Тай после минутного наблюдения, — тут, во всяком случае, что-то происходит, и необходимо держать ухо востро.

— Боже! Что это такое? — воскликнул в это мгновенье итальянец, вооружившийся превосходным биноклем. — Я вижу на этой лодке человеческие трупы… Постойте! Так и есть! Это тела не менее чем трех детей, и, кажется, девочек, в возрасте девяти-десяти лет… Но трупы истерзаны, словно…

Он не договорил, потому что Лакон-Тай закричал:

— За ружья! Фэнг! Смотри в оба!

Минуту спустя увлекаемая потоком лодка с окровавленными трупами подошла к бэлону и проплыла на расстоянии не более трех-четырех метров от него.

— Онг-унап! Спасайся, кто может! Онг-унап! — завопили гребцы барки.

— Ни с места! Застрелю каждого, кто покинет свое место! — загремел старый боец, хватая великолепный карабин.

Роберто Галэно успел разглядеть, что внезапно из-за довольно высокого борта «лодки мертвых» появилось могучее животное, напоминающее гигантскую кошку.

«Тигр! Но как он попал в лодку?» — молнией мелькнула мысль в голове европейца.

Да, это был «царь лесов Сиама»: великолепный королевский тигр. Должно быть, он подобрался к лодке, или плывшей около берега, или, еще вернее, стоявшей где-нибудь у пристани на привязи. В лодке были дети, беззаботно игравшие и не подозревавшие, какая опасность грозит им… Когда тигр обрушился на них, они не имели времени бежать и достались в добычу грозному хищнику. Но и этот оказался в незавидном положении: сорвавшаяся от могучего толчка с привязи лодка отошла от берега и понеслась, влекомая довольно сильным течением, вниз по реке…

И вот теперь лодка проходила совсем близко от огромного бэлона, который вел за собой на буксире еще пару лодок меньшего калибра, и притом последняя, когда бэлон огибал выдающийся мыс, была прибита течением почти к самому берегу.

По-видимому, гигантская кошка в мгновение ока сообразила все это, и раньше, чем Лакон-Тай успел спустить курок, а Роберто схватиться за револьвер, тигр могучим прыжком перемахнул отделившее его от барки пространство, упал среди ошеломленных гребцов, поднялся, снова прыгнул — на этот раз в тянувшуюся за бэлоном лодку, свалив ударом лапы ее рулевого и опять прыгнул, и опять…

Короче говоря, в несколько секунд, пользуясь баркой и шедшими на буксире лодками как ступеньками или перекладинами моста, тигр благополучно добрался до берега и скрылся в прибрежных тростниках. Преследование его оказалось абсолютно бесполезным…

Тем временем служившую тигру убежищем лодку прибило к бэлону, и успевшие несколько оправиться от панического ужаса гребцы зацепили ее баграми. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что суденышко буквально залито кровью. Тела трех девочек-подростков, погубленных тигром, были истерзаны и отчасти сожраны «царем лесов».

В глубоком молчании глядел на это ужасное зрелище взволнованный итальянец.

— Несчастные! Несчастные дети! — бормотал он глухим голосом.

— Весь Сиам одинаково несчастен! — отозвалась Лэна-Пра. — Разве жизнь любого из сиамцев не находится ежеминутно в опасности?

— Знаете ли вы, доктор, что ни один из подданных нашего повелителя Пра-Барда не осмелится оказать сопротивление, если подвергнется нападению слона?

— Это почему? — удивился европеец.

— Потому что все слоны, находящиеся на территории Сиама, составляют личную собственность императора, — ответил задумчиво и угрюмо Лакон-Тай. — Раньше, полтораста-двести лет назад, было иначе, и люди могли охотиться за слонами, и в старых книгах рассказывается, как иногда сельчане, выведенные из терпения набегами диких слонов на их пажити, устраивали облавы, во время которых избивались сотни толстокожих великанов. Но императору Кру-Турабу, прапрадеду нашего повелителя, было виднее… Люди разно говорят об этом. Во всяком случае, с той поры императорским эдиктом под страхом смертной казни запрещено охотиться на слонов и причинять им какой-либо вред. Результатом этого эдикта явилось то, что многие местности буквально обезлюдели, потому что спускавшиеся с гор во дни жатвы на пажити и огороды слоны обращали эти возделанные участки земли в настоящую пустыню. Что могли сделать беззащитные сельчане? За каждого убитого слона им грозили свирепые казни… Ну они и предпочли покинуть свои поселения и разбежаться…

— Неужели же и теперь остается в силе этот нелепый закон? — удивился Роберто Галэно.

— Чего же вы хотите? — пожал плечами старик. — Когда наш теперешний император, да продлят боги его дни, однажды под моим влиянием решился было отменить этот закон, влиятельные жрецы возмутились. По их словам, отмена отжившего и нелепого запрещения убивать слонов являлась бы нарушением священных заветов предков, оскорблением святой памяти императора Турабу, святотатством… Они грозили Сиаму неисчислимыми бедами…

— И что же?

Вместо ответа Лакон-Тай только пожал плечами и отвернулся.

— Гей, люди! — скомандовал он гребцам, с любопытством и в то же время с робостью глядевшим на истерзанные тела жертв. — Возьмите лодку на буксир и дотяните ее до виднеющейся там, впереди нас, деревни у берега. Может быть, эти погибшие дети оттуда?

Когда гребцы одной из лодок исполнили приказ старого вождя, Лакон-Тай заговорил снова:

— Да, дела в Сиаме идут все хуже и хуже. Многие видят это, но… но трудно надеяться на изменения! Если бы талапоины не образовывали сплоченную касту! Если бы они не имели такого влияния на темный, невежественный, суеверный народ! Но теперь они делают, что хотят. Они пользуются огромным влиянием на Пра-Барда, и притом влиянием особого рода: они забрали в свои руки женщин гарема, любимых жен и фавориток повелителя, и Пра-Бард не замечает, что часто, слишком часто он сам оказывается только послушной игрушкой в руках какого-нибудь «мага», выходца из Индии, или буддистского «отшельника», под рясой которого скрывается, быть может, шпион Китая. С одним еще не сумели справиться талапоины: с приверженностью императора к европейцам. И хотя в стране на это смотрят косо, но я-то питаю надежду, что вы, люди из далеких культурных стран, рано или поздно окажете благотворное влияние на нашу страну. Но, увы! — иногда мне кажется, что мои надежды тщетны, потому что сплошь и рядом с берегов Европы приплывают к нам отчаянные алчные авантюристы, торгаши, готовые продать все и всех… И кроме того, Индия так близка, а ее пример слишком поучителен: европейцы проникли туда под видом скромных и мирных торговцев, а теперь Индия стонет, задыхаясь в цепях рабства. И кто поручится, что та же участь не постигнет наш край?

Лакон-Тай задумчиво вздохнул.

— Отец! Твои речи оскорбляют нашего друга! — тихо тронула его за руку Лэна-Пра.

Лакон-Тай живо обернулся к Роберто Галэно.

— Правда? Я оскорбил тебя? — произнес он испуганно.

— Ничего подобного! — отозвался молодой итальянец. — В ваших словах, Лакон-Тай, звучит сама истина. Но я не англичанин! Моя страна, Италия, не мечтает о захвате чужих земель и о порабощении кого-либо! Она сама стонет под чужеземным игом! Двадцать миллионов потомков бывших владык полмира влачат жалкое существование, потому что Италии как единого целого не существует. Вся страна изрезана на куски, поделена между десятком различных князей, а лучшие земли Италии, ее сердце, Вечный город — Рим, находится под игом шайки наших талапоинов, приверженцев идеи светского владычества пап… Не будем говорить об этом!

— Не будем! — согласился Лакон-Тай.

Тем временем бэлон, проплывший уже довольно много миль вниз по течению, втянулся в особый бассейн, напоминавший большое озеро. Но это было не озеро: капризная Мэ-Нам, русло которой чрезвычайно извилисто, встретила на своем пути глубокую долину и наполнила ее своими водами.

Присматриваясь к окружающему, Роберто обратил свое внимание на то обстоятельство, что у одного из берегов находилось какое-то странное колоссальное сооружение, состоявшее из нескольких отдельных построек. Эти постройки напоминали собой озерные жилища Кохинхины, потому что возвышались на помостах, опиравшихся на бесчисленное множество вбитых в илистое дно неглубокого бокового фарватера Мэ-Нама бамбуковых столбов.

— Что это такое? — осведомился европеец у своих спутников.

— Затон для разведения крокодилов! — ответил Лакон-Тай. И потом добавил: — Если я только не ошибаюсь, нам представится, пожалуй, возможность присутствовать при интересной сцене. Обладатели затона собираются покончить с парочкой своих питомцев!

— Убить гавиалов? Но зачем?

— Очень просто! Вы же, европейцы, создали большой спрос на крокодилью кожу, и теперь редкое судно, уходящее из Бангкока, не увозит с собой тонны-другой кож крокодила. Но кроме того, в самом Бангкоке найдется немало любителей, предпочитающих мясо крокодила любому другому. И в самом деле, если животное не старо, то куски мяса, вырезанные из хвоста и груди, могут показаться кое-кому настоящим лакомством. Ради этого бедняки, прибрежные обыватели, часто рискуют собственной шкурой, охотясь на гавиалов.

— Надеюсь, — засмеялся Роберто Галэно, — что, по крайней мере, крокодилы не объявлены императорской собственностью и охота на них не воспрещена законами Сиама?

— Да, покуда… покуда талапоины не обратили своего благосклонного внимания и не объявили и крокодила священным животным! — с чувством явной горечи ответил старый вождь, пожимая плечами.

Видя приближение большого бэлона с каютами, на крыше которого громоздился причудливый вызолоченный шпиль — знак того, что судно принадлежит какому-нибудь высокопоставленному лицу, — хозяева оригинального крокодильего садка вышли из своих воздушных хижин. Как только бэлон причалил к отмели у берега, навстречу к прибывшим посетителям вышел тучный старик, отрекомендовавшийся старшиной поселения и управителем садка, принадлежавшего какому-то негоцианту из Бангкока. Лакон-Тай изъявил желание посмотреть, как производится ловля гавиалов, и старшина поспешил отдать соответствующее приказание своим ловцам.

В сущности, процедура ловли оказалась очень незамысловатой: молодой мускулистый парень с бронзовой кожей и довольно правильными чертами лица уселся в какую-то клетку или корзинку, подвешенную к блоку. В руках у него была крепкая веревка, заканчивавшаяся легко затягивающейся петлей, как у лассо или аркана, а за поясом торчал остро отточенный тяжелый квадратный нож или короткий меч.

Под крик этого смельчака: «А-ох, а-ох-о-ох» другие ловцы стали как будто спускать клетку в воду затона, где крокодилы буквально кишели. Не прошло и минуты, как около готовой окунуться в воду клетки уже собралось множество гавиалов, по-видимому предполагавших, что в клетке находится осужденная на гибель жертва…

Отвратительные животные до половины тела выскакивали из мутной воды с широко разинутыми пастями, дрались, громоздясь друг на друга, рассыпая вокруг жесткие удары могучими хвостами.

Оборвись веревка, на которой висела клетка, и нет никакого сомнения — смелого арканщика разорвали бы в ту же секунду на клочки… Но он знал мастерски свое дело: мелькнула в воздухе петля аркана, послышался гортанный, крик «ха-о-хо!» — и в то же мгновенье другие ловцы стали тянуть к берегу конец аркана. Огромный гавиал, вздутую бревнообразную шею которого охватила петля, оказался словно выдернутым из воды и поднятым на воздух, так как канат был перекинут через толстый сук могучего дерева. Подвешенный гавиал, ошеломленный воздушным путешествием, сначала замер, но потом принялся с такой яростью извиваться и биться, колотя по стволу дерева могучим хвостом, что звуки, напоминающие выстрелы, разносились далеко вокруг. При этом гавиал, уже полузадушенный, издавал странное рычание, подобное грохоту барабана. Затихнув на несколько минут, животное, словно собравшись с силами, снова принималось бешено извиваться и колотить хвостом по стволу дерева-виселицы, но пароксизмы ярости с каждым разом становились короче и короче. И вот наконец огромное веретенообразное туловище повисло безжизненно. Тогда какой-то смельчак подскочил к висящему гавиалу и мастерским ударом распорол его беловатое брюхо. Внутренности вывалились на землю дымящимся кровавым клубком. И в то же мгновение гавиал снова заметался неистово, грозя оборвать душащую его веревку. Но эта агония была короткой: животное истекало кровью. Еще пять минут, и тело гавиала было изрублено на куски…

Лакон-Тай наградил смелых ловцов пригоршней мелкой медной монеты и подал знак к отправлению в путь.

Перед вечером этого дня бэлон Лакон-Тая, быстро подвигаемый вперед могучими ударами весел, стал приближаться к тому месту реки, где густые леса низовой дельты уступили место подходившим к самому берегу с обеих сторон нивам, пажитям и садам, прерываемым довольно людными поселками. Во всем сказывалась близость города Айутиэх, прежней столицы Сиама: по реке и по отходящим от нее в глубь страны бесчисленным каналам двигались сотни барок и лодок всех сортов и размеров, причем некоторые своими стройными легкими формами напоминали молодому итальянцу боевые галеры Древнего Рима, другие — грузовые барки, столь обычные на европейских реках.

Вот показалось на берегу грузное здание с удивительно легким, уходящим ввысь шпилем причудливой формы, словно полсотни отдельных мал мала меньше пагод с кривыми крышами насажены одна на другую. Шпиль заканчивался статуей Будды, и его же изображения во множестве украшали крыши главного здания.

— Святилище Соммон-Кодома! — пояснил спутникам Лакон-Тай, не в первый раз плававший у этих берегов. И потом, обернувшись к итальянцу, принялся рассказывать о существовавшем в Сиаме вплоть до дней царствования Пра-Барда Сомдецы кровавом обычае «укреплять» каждую новую постройку храма, дворца или крепости человеческими жертвоприношениями.

— Я сам лишь чудом, или, правильнее, благодаря быстроте ног, спасся от ужасной смерти! — говорил старый вождь. — По обычаю, тщательно поддерживаемому талапоинами, приступая к постройке какого-нибудь храма, распорядители в одну ночь выходят на назначенное место и хватают первых трех проходящих мимо, будь это ребенок или старик, женщина или мужчина, богач и знатный или последний бедняк, пария. Жертву приводят к вырытому рву, готовому для кладки фундамента, перерезают горло и носят истекающий кровью труп по рву, покуда ею не будет окроплено известное пространство. Потом безжизненное тело бросают в яму в углу постройки и начинают кладку фундамента. В других частях Сиама раньше зарывали, кроме того, по нескольку человек живых пленников. Все это делается в предположении, что души жертв будут сторожить сооруженные на костях здания и придавать сверхъестественную крепость стенам…

— Какое варварство! — невольно воскликнул Роберто Галэно, содрогаясь.

— Таков Сиам! — задумчиво отозвалась Лэна-Пра.

Еще через час, когда близились уже сумерки, бэлон должен был войти в боковой канал, и Лакон-Тай предупредил управлявшего баркой Фэнга, чтобы тот соблюдал возможную осторожность, так как канал должен быть переполнен разного рода судами.

И в самом деле, бэлону скоро пришлось буквально проталкиваться, лавируя среди множества лодок и барок. Казалось, на воде здесь вырос целый город, так много разнообразнейших судов теснилось тут. На большинстве барок зажжены были огни. Тут горели висячие бумажные фонари, какие китайцы употребляют при своих празднествах, там пылали разложенные на очагах маленькие костры, наполняя воздух клубами смолистого дыма. Здесь кто-то пел гортанным голосом, в другом месте плакал ребенок, в третьем глухо ворчал высокий барабан, а рядом с лодками, откуда неслись эти звуки, два дюжих рыбака переругивались на расстоянии, осыпая друг друга замысловатыми проклятиями и страшными угрозами:

— Я кулаком вышибу твои мозги из черепа, твои глаза из орбит, твое сердце из груди и твою поганую душу из живота! — кричал первый.

— Я бритвой соскребу с твоего гнусного тела всю кожу, вырву у тебя ногти, выщиплю волосы с головы, обрежу тебе уши и нос, вытащу из твоей зловонной пасти все зубы! — отзывался другой.

— Попробуй сунуться ко мне, сын паука и бородавчатой жабы!

— Подойди только ты ко мне, племянник болотного червяка!

Еще несколько ударов веслами — и бэлон Лакон-Тая пристал к берегу. Странники добрались до знаменитого в истории Сиама города Айутиэх, или Аютиа, основанного императором У-Фонгом в 1360 году и насчитывающего и теперь свыше 400 000 обитателей.

Роберто Галэно был очень не прочь отправиться на ночь в этот город, куда в те дни проникали лишь еще очень немногие европейцы, но Лакон-Тай попросил его не удаляться от бэлона, ссылаясь на возможность каких-либо новых осложнений. Поэтому на ночь все расположились на палубе бэлона, причем не позабыли на всякий случай выставить стражу.

Губернатором Аютиа в те дни был старый друг и сподвижник Лакон-Тая, спутник его походов против бирманцев и камбоджийцев, и, доверяясь дружбе этого человека, Лакон-Тай послал ему письмо с приветом.

Не успели еще заснуть пловцы бэлона, как гонец вернулся в сопровождении какого-то молодого офицера. Последний оказался посланцем самого губернатора. Он принес Лакон-Таю письмо, которым губернатор приглашал своего старого соратника и друга почтить посещением его дворец и принять участие в охоте на слонов.

— Но ведь охота на слонов запрещена? — удивился Роберто.

— Для частных лиц — да! — ответил Лакон-Тай. — Но ведь губернатор устраивает охоту по прямому приказанию императора. Вероятно, скоро прибудет из Англии пароход, который должен доставить в Бангкок три полевые батареи. Повелитель слышал, что в Индии многие раджи и магараджи заводят полевую артиллерию со слоновьими упряжками, и поторопился завести и собственную артиллерию из слонов. Но если вас в самом деле интересует охота, я приму приглашение моего друга, и вы увидите кое-что интересное…

Итальянец изъявил желание посмотреть на эту процедуру, Лэна-Пра — тоже, и таким образом на следующее утро все трое приняли участие в исторической охоте на диких слонов в окрестностях Айутиэх, при которой три тысячи загонщиков выгнали из дремучего леса и довели до загонов свыше двух сотен лесных великанов.

Наши странники присутствовали при этом, восседая на спине великолепного и на диво выдрессированного старого слона Надира.

Было жутко видеть, как из лесу ринулась в поле лавина, состоявшая из сотен и сотен могучих серых тел толстокожих животных, все крушивших на своем пути. Еще более жутко было видеть, как, попав в загон, слоны метались там и оглашали воздух жалобными криками. Но к полудню охота закончилась: император Сиама, получив двести великолепных слонов, имел теперь возможность организовать целый отряд «артиллерии на слонах». Правда, во время охоты слоновьей лавиной были затоптаны поля и огороды двадцати деревень и задавлено полтораста человек загонщиков, но кто же считается в Сиаме с подобными мелочами?

В полдень во дворце губернатора был устроен маленький пир в честь Лакон-Тая и его спутников. Прием был очень радушный. Но Лакон-Тай скоро заторопился, и, распрощавшись с губернатором, наши странники вернулись к пристани, где мирно колыхался на волнах бэлон, охраняемый бдительным Фэнгом.

 

Глава 3

ПРЕДАТЕЛИ

Все дальше и дальше уходил грузный на вид, но быстроходный и подвижный бэлон Лакон-Тая от Бангкока, пробираясь сначала по могучему Мэ-Наму, потом по разнообразным естественным каналам и притокам этой великой водной артерии Сиама, продвигаясь неуклонно на север, туда, где, если верить легендам, в непроходимых дебрях, среди болотистой местности скрываются от взора людского «святое озеро» Тули-Сан и покинутый людьми Город Прокаженных с его многовековыми храмами и дворцами.

Для других путников время тянулось бы нестерпимо медленно, но для пассажиров бэлона это казалось захватывающим путешествием: лодка, предоставлявшая известный комфорт, была гонима сильными ударами весел опытных и ловких гребцов, верный оруженосец Лакон-Тая, вечно бодрствующий Фэнг, чудесно управлял судном, доктор Галэно и Лэна-Пра проводили на палубе целые дни, вместе любуясь чудесной панорамой, развертывающейся перед их взорами, картинами жизни тропиков, столь причудливой и пестрой, а Лакон-Тай вспоминал свою молодость, прошедшую в странствиях и походах против полудиких бирманцев и камбоджийцев, вторгающихся в пределы Сиама, и рассказывал молодым людям о пережитых опасностях и о виденных чудесах природы.

Молодой естествоиспытатель поражался, слыша от старика массу интереснейших подробностей из мира растений или животных.

— Видите ли этот лес? — обращал его внимание Лакон-Тай на группу деревьев, словно спустившихся с гористого берега к потоку, чтобы утолить жажду речной влагой. — Это «вечное дерево». Вы, европейцы, называете его «тэк». Оно идет на постройку судов, потому что ни одно дерево в мире не может сравниться с «тэком» в способности сопротивляться гниению от пребывания в воде. У берегов Сиама и теперь попадаются суда, сооруженные сто лет тому назад. И дерево словно вчера только срублено в лесу, так оно крепко и здорово, несмотря на плавание по морям в течение целого века…

А вот другое дерево, растущее, наподобие бамбука, узлами. Внутри этих стволов, не знаю, по каким причинам, иногда накапливается порошок, который мы, сиамцы, называем «орлиным порошком». Этот порошок ценится на вес золота, и счастлив дровосек, когда ему удается набрести на такой ствол «орлиного дерева»: иногда с одного ствола получается до полпуда порошка, за который китайцы и японцы платят безумные деньги, потому что порошок этот дает материал для приготовления лучших в мире духов.

— Что это за птица? — обращал Роберто внимание старика-рассказчика на нырявшую у песчаной отмели большую птицу.

— Это? Корморан-рыболов. Те же китайцы, японцы, отчасти малайцы ловят корморанов, приручают их и обучают ловить рыбу, но тогда птица охотится за водяными обитателями не для себя, а для своих господ: люди научились надевать на шею «рыболова» кольцо, которое не дает птице возможности проглотить даже маленькую рыбешку, и корморан вынужден покорно тащить добычу своим хозяевам, а те в награду дают ему время от времени какую-нибудь полупротухшую рыбину…

— Что это за крик, напоминающий истерический хохот? — осведомился как-то раз утром Роберто Галэно, тщетно старавшийся разглядеть странное животное, пронзительно хохотавшее в глубине леса.

— Лу-гуои! «Смеющаяся обезьяна»! — ответил Лакон-Тай. — Если тебе, друг, хочется поближе поглядеть на этого хохотуна, мы можем устроить охоту на него. Кстати, наши припасы заметно истощились, и нам не мешало бы поохотиться в лесу, чтобы запастись мясом, но, разумеется, не мясом лу-гуои, потому что ни один из наших гребцов не прикоснется ни за что к мясу этой обезьяны: по народному поверию, лу-гуои вовсе не обезьяна, а «дикий человек леса». Обезьяна будто бы обладает пониманием человеческой речи, но она скрывает это умение по очень курьезной причине: боится, что настоящие люди обратят ее в рабство и заставят работать на себя. Впрочем, лу-гуои — свирепое животное, и, охотясь на него, надо соблюдать особую осторожность.

Совет старого опытного охотника оказался как нельзя более кстати, и через какой-нибудь час Роберто Галэно понял, что такое «смеющаяся обезьяна» сиамских лесов, испытав на себе ее силу и неукротимость.

Дело в том, что охотникам не представило особых затруднений, ориентируясь по крику лу-гуои, напасть на следы обезьяны. В охоте приняло участие четверо человек: Лакон-Тай, Лэна-Пра, врач и Фэнг. Дойдя до места, где, по всем признакам, могла скрываться обезьяна, охотники разделились, чтобы окружить группу деревьев, где мог прятаться «хохотун». Лакон-Тай с Фэнгом пошли направо, итальянец и девушка, владевшая ружьем не хуже отца, — налево.

Несколько минут спустя вдали, где находились Лакон-Тай и Фэнг, послышались два выстрела. Тогда Роберто Галэно и девушка поторопились пойти туда и при этом буквально наткнулись на качавшуюся на ветке дерева над тропинкой обезьяну огромного размера. Лэна выстрелила, но пуля только задела животное, успевшее спрятаться за ствол. В ответ на выстрел послышался яростный вой, сменившийся хохотом, от звуков которого мороз продирал по коже.

Бросившись на поиски раненого животного, охотники не заметили, что оно само подстерегает их, притаившись в густой листве. Миг — и огромная масса обрушилась на спину Роберто и сбила его с ног. Падая, итальянец зацепил курок карабина, и ружье выстрелило.

Не успел доктор сообразить, что произошло, как сзади него раздался выстрел, и обезьяна, уже бросившаяся на упавшего, отскочила в сторону.

— На помощь! Помогите! — услышал он крик.

Вскочив, Роберто увидел, что огромная обезьяна, как будто задыхавшаяся от пароксизма хохота, схватила бревнообразными руками Лэну-Пра и грозит перегрызть ей горло острыми клыками.

Словно безумный, Галэно нанес лу-гуои страшный удар прикладом в морду, обратив ее в кровавую лепешку.

Обезьяна выпустила девушку, но яростно бросилась на старого врага. Галэно отпрянул — это и спасло его от ужасной смерти, потому что лу-гуои тянулся к его горлу крючковатыми пальцами, и нанес обезьяне снова удар по голове, потом по груди, по плечам, в то же время едва увертываясь от тянувшихся к его горлу мохнатых лап, грозивших задушить его в мгновенье ока.

Однако такая борьба не могла затянуться, потому что человек быстро терял силы, а животное словно обретало их с каждым новым полученным ударом… Роберто Галэно чувствовал, что еще миг, и он погиб, если не свершится чудо. И чудо свершилось: что-то прогрохотало за его спиной, серый дым заволок окрестности, и, когда этот дым рассеялся, Роберто Галэно увидел огромное тело обезьяны, подергивавшееся предсмертными судорогами, у своих ног.

— Хвала богам! — услышал естествоиспытатель взволнованный голос Лакон-Тая. — Я думал уже, что вы поплатитесь жизнью, пытаясь спасти мою дочь. Но Фэнг стреляет и теперь, как встарь, без промаха. Посмотрите: его пуля пролетела на волосок от вашей головы, не зацепив вас, и угодила в глаз лу-гуои, поразив зверя насмерть. Я только докончил дело Фэнга выстрелом в сердце «хохотуна», сократив агонию обезьяны, потому что и с пулей в мозгу она тянулась к вам…

— А где же Лэна-Пра? — оглянулся Роберто.

Но девушка уже стояла возле него. Он не успел сообразить, в чем дело, как почувствовал на своей руке поцелуй: Лэна-Пра поднесла его руку к своим устам со словами благодарности.

— Что вы, что вы, Лэна? — отдернул Роберто руку.

— Вы уже спасли один раз мою жизнь! — сказала серьезно девушка. — Это было тогда, когда вы спасли от смерти моего отца. Ведь я не пережила бы его гибели!.. Теперь вы спасли меня вторично. Я не знаю, как отблагодарила бы вас за это девушка вашей родины, но я выражаю мою благодарность, как умею…

Взволнованный до глубины души, Роберто сам поцеловал руку молодой девушки. Потом охотники, сняв шкуру с убитого «хохотуна», поторопились возвратиться к бэлону, благо Фэнг тащил уже за поясом пару великолепных жирных диких индюков, мяса которых было достаточно, чтобы накормить весь экипаж барки.

По дороге, однако, пришлось остановиться: Роберто Галэно услышал странные мелодичные звуки, исходившие из травы у подножия какого-то банана, словно там пела неведомая птичка, и заинтересовался этим.

— Тан-тай! — пояснил Лакон-Тай. — Поющая ящерица, или «ящерица землетрясения».

— Что такое? — изумился Роберто.

— Ну, да, «ящерица землетрясения»! — вмешался в разговор Фэнг. — Подождите, я попробую, может быть, мне удастся поймать певунью, благо она не из того сорта ящериц, водящихся в Бирмании, которые ядовиты не менее самой ядовитой змеи.

Пять минут спустя в руках Роберто Галэно очутилось изловленное Фэнгом грациозное маленькое животное со смешной, словно раздутой головой и тонким, стройным, почти змеиным тельцем серого цвета, покрытым разноцветными пятнами.

— Но почему вы называете эту певунью «ящерицей землетрясения», друг Лакон-Тай? — полюбопытствовал молодой врач.

— Потому что эта ящерица — величайший друг человека! — серьезно ответил старик. — Не знаю, чем это объяснить, но тан-тай предчувствует близость землетрясения и оповещает о грядущей беде всегда за несколько минут особенно резкими, тревожными криками, словно при землетрясении и ему грозит опасность погибнуть. Таким образом, мои соотечественники стараются всегда держать у себя в доме в клетке тан-тая, но, к сожалению, животное в неволе скоро погибает. Но идемте к нашей лодке! Уже поздно!

И странники поспешили к бэлону. Там все оказалось в полном порядке, и гребцы, стосковавшиеся по доброму куску хорошего мяса, немедленно принялись жарить индюков, присоединив к ним трех или четырех тут же подстреленных Фэнгом корморанов. Мясо этих последних не понравилось итальянцу, потому что жир корморана отдает тиной и рыбным запахом, но гребцы поглощали корморанье жаркое, как настоящее лакомство.

Трапеза еще не была закончена, как на берегу, у которого причалил бэлон, показалась целая партия полуодетых людей, которыми явно руководил высокий старик.

— Искатели древесного масла! — сказал, видя этих людей, Лакон-Тай. — Да это целая экспедиция! И с ними еще какие-то странные субъекты. Бьюсь об заклад, что это не сиамцы, а скорее выходцы из области Камбоджи. Смотрите! У них карабины, и, кроме того, они тащат за спиною какие-то кожи!

Новые пришельцы, видя роскошную барку, робко приблизились к берегу, и старшина партии искателей масла, узнав в Лакон-Тае вельможу, поторопился предложить свои услуги, буде в них встретится надобность, но Лакон-Тай отказался, пожелав лишь узнать, что за чужеземцы присоединились к сиамцам.

— Мы — агенты-охотники одного «фаринги», который живет в Бангкоке! — пояснил один из охотников. — «Фаринги» — совсем сумасшедший: он платит нам деньги, чтобы мы доставляли ему шкуры разных животных, в том числе обезьян. Услышав, что в этой местности обезьяны положительно кишат, мы пришли сюда, чтобы устроить охоту на четвероруких истребителей посевов… Если господин пожелает, мы можем устроить эту охоту в его присутствии: любопытно посмотреть, как попадаются в наши сети обезьяны!

Лакон-Тай десятки раз видел охоту на обезьян, действительно являющихся злейшим врагом сиамского земледельца и садовода, но ни Лэна-Пра, ни тем более доктор-европеец не видели ничего подобного, и старик в угоду им изъявил желание задержаться и принять участие в оригинальной охоте.

Отдохнув еще час на бэлоне, наши странники покинули барку, которая прошла вверх по течению и причалила у поселка искателей масла, и углубились в лес вместе с ловцами. Очень скоро они достигли места, где заросли казались буквально переполненными стаями четвероруких. Обезьяны шныряли по густой траве, с быстротою белок взбирались по стволам, забивались в листву или качались на ветвях деревьев, и приближение людей, по всем признакам, не производило на них особого впечатления. Тут были «буденг» с подобием бороды и длинными хвостами, «дук» с розоватыми лицами и «сиаманг», самая, кажется, уродливая из всех.

Ловцы расставили на выбранной полянке большие глиняные кувшины, наполненные рисом.

— А вот и хорошее угощение для «лесных людей», — засмеялся один из них. — В рис подмешан опиум и еще кое-что…

Оставив на полянке кувшины, люди отошли. Через минуту полянка кишела обезьянами. Сначала они недоверчиво похаживали вокруг кувшинов, потом какой-то бородатый смельчак рискнул и запустил лапу в узкое горлышко кувшина. Торжествующий крик раздался из его зобастого горла. Должно быть, на обезьяньем языке это означало: «Ура! Тут есть чем поживиться нашему брату!»

И он принялся уплетать отравленный рис, запихивая его в пасть обеими лапами. Его примеру последовали другие, потом около горшков с рисом завязалась свалка. Скоро, однако, с обезьянами стало твориться что-то неладное: к рису был подмешан в огромном количестве перец, который вызвал изжогу, и у лакомок показались слезы на главах. Утирая глаза теми же лапами, которыми они хватала рис, обезьяны засыпали глаза перцем, и тогда началось уже столпотворение вавилонское: крики боли, гнева, испуга понеслись со всех сторон. Животные катались по земле, свивались в клубки, дрались, рычали, визжали и выли!

— Теперь пора. Они все слепы! — сказал первый из ловцов, и с поднятою дубиной шагнул на полянку.

Второй последовал его примеру, и они, работая с удивительным мастерством дубинами, в четверть часа перебили огромное количество злополучных лакомок, расплатившихся жизнью и шкурами за удовольствие покушать рисовой каши…

Увлекшись наблюдением, наши странники внезапно очнулись, когда откуда-то издалека донеслись глухие звуки ружейных выстрелов.

— Что-то случилось на реке! — воскликнул побледневший Лакон-Тай. — Поспешим, друзья! Кажется, на наших гребцов напал какой-то враг!

Ловцы обезьян переглянулись странным многозначительным взглядом и почему-то стали уговаривать Лакон-Тая остаться еще в лесу, обещая показать еще кое-что интересное, а когда не на шутку встревоженный старик наотрез отказался и поспешил со своими спутниками покинуть полянку, на которой еще валялись теплые тела только что убитых обезьян, ловцы остались тут. Глядя вслед Лакон-Таю, чуть ли не бежавшему к реке, один из ловцов промолвил другому сквозь зубы:

— Обезьян ловят на рис. Людей можно поймать на обезьяну. Понимаешь?

Другой засмеялся и ответил:

— Пусть поищут свою барку! Наш покровитель должен быть доволен нами: мы увели этих слепцов так далеко от реки, как только было возможно…

Потом мнимые ловцы обезьян, не обращая внимания на добычу, тенью нырнули в чащу и скрылись в тени бананов, бесшумно скользя по траве.

Двадцать пять минут спустя Лакон-Тай и его спутники были уже у реки, там, где находились лагерь собирателей масла и бэлон. Ужасная картина представилась им: наскоро сооруженные хижины бедняков — собирателей масла догорали, здесь и там валялись изуродованные трупы. От бэлона не осталось и следа…

— Где же люди? Где мои верные слуги? — растерявшись от неожиданно нагрянувшей беды, спрашивал Лакон-Тай. — Что случилось? Я ничего не могу понять. Кто мог напасть на наш бэлон? Какие-нибудь местные дикари? Но за что они истребили бедняков, своих же соплеменников? И потом, ведь наши гребцы были поголовно вооружены и могли оказать сильное сопротивление целой банде врагов, а я тут не вижу ни одного трупа чужих, словно наших людей застигли врасплох…

— Вот где наши гребцы! — воскликнул в это мгновенье Фэнг.

В самом деле, несколько в стороне от горящего селения лежали в разнообразных позах злополучные гребцы исчезнувшего бэлона, но тщетно доктор Галэно искал на этих телах след ран: казалось, гребцы погибли в один момент, пораженные громовым ударом.

— Они словно спят! — прошептала с содроганием Лэна-Пра.

Молодой итальянец наклонился к первому близлежащему гребцу и приложил ухо к его груди, потом подошел к другому, к третьему.

— Да они и в самом деле не умерли, а только спят! — сказал он. — Может быть, их отравили? Но чем? А, вот оно!

И он принялся разглядывать валявшиеся тут же два сосуда.

— Тут была рисовая водка, «тодди»! — сказал он, понюхав содержимое сосудов. — Но к ней, надо полагать, было подмешано еще что-то, какое-то усыпляющее снадобье, может быть, тот же опиум…

— И их взяли, как те ловцы взяли беззащитных обезьян! — проворчал Фэнг.

— Стойте, друзья! — вскрикнул Лакон-Тай. — Нам надо пойти туда, где были эти ловцы обезьян. Я начинаю подозревать, что они нас с целью заманили в лес!

— Так они и будут дожидаться нас! — проворчал Фэнг. — Они давно улепетнули, сделав столь успешно свое дело.

Тем временем доктор продолжал обследовать спавших беспробудным сном гребцов.

— Нет, кажется, эти люди не отравлены, а только усыплены! — сказал он после долгого наблюдения. — Готов поспорить, что не позже как завтра они проснутся, но, разумеется, с адской головной болью!

— А что предпримем мы? — спросила Лэна-Пра у отца, стоявшего в глубоком раздумье.

— Останемся и мы тут. На нас лежит обязанность охранять этих несчастных. Ведь их могут растерзать хищные звери или явятся прикончить их те самые неведомые враги, которые их усыпили. Впрочем, может быть, Фэнга одного будет достаточно для этого, а мы втроем обследуем лес.

Предпринятое обследование леса только подтвердило опасения и указало, что ловцы обезьян принимали участие в таинственном заговоре, так как ни с одной из убитых обезьян не была снята шкура…

— Вот видите? — твердил обескураженный старик. — С нами сыграли скверную шутку! Бэлон исчез, без него почти невозможно продолжать путь к священным водам озера Тули-Сан… Мои люди усыплены… Поселение лесорубов уничтожено, и сами они или перебиты, или разогнаны по лесу. Неужели же вы не видите, что это страшный удар, направленный именно против нас, или, правильнее, против меня? Какой-то могучий и беспощадный враг, тот самый, который отравил белых слонов, который подговорил нашего властителя послать меня в дебри Сиама с этим странным поручением разыскать скипетр Царя Прокаженных, этот враг теперь пытается отнять у меня возможность добраться до заветной цели!

— Очень может быть, что вы правы, Лакон-Тай! — отозвался доктор, обдумав сказанное стариком. — Но не надо падать духом: мы живы, в вооружении недостатка нет, наши люди проснутся завтра, и мы пойдем снова к нашей загадочной цели, несмотря ни на что! Пусть бэлон пропал, но еще не все потеряно, и мы все равно что-нибудь придумаем!

— Да, мы придумаем! — оживился старик. — Я не хочу погибать и я не погибну! Я отыщу этот проклятый… этот священный скипетр Царя Прокаженных, хотя бы для этого мне пришлось спуститься в ад!

— А мы, отец, пойдем за тобой! — положила ему руку на плечо, ласково улыбаясь, Лэна-Пра. — Правда, доктор?

Роберто Галэно молча кивнул головой.

Подумав немного, он задал вопрос:

— Но куда же мы направимся теперь?

Лакон-Тай ответил:

— Сначала придется подыматься по течению реки Нам-Сак до устья канала, соединяющего эту реку с Мэ-Намом. На это уйдет не менее шести-семи дней. Потом придется пробираться по горам. Там уже будет видно, что делать дальше. Сейчас вопрос заключается в том, что…

— Стой! Кто идет? — прервал его слова крик Фэнга, схватившегося за ружье.

— Не стреляйте! Это мы, собиратели масла! — послышался ответ, и на опушке показалась толпа людей, в которых наши спутники без труда узнали гостеприимных хозяев прибрежного поселка.

— О, господин мой! — всхлипывал подошедший к Лакон-Таю высокий старик, старшина партии собирателей масла. — О, добрый и могучий господин мой! За что обрушилось на нас это несчастье? Что сделали мы этим людям, этим демонам? Все, что мы собрали в лесу за два месяца трудной работы, все это погибло!

— Но кто это сделал? — спросил Лакон-Тай.

— Кто же знает? — пожал плечами старик. — Знаю одно: это не наши соотечественники, это или бирманцы, или, вернее, люди из долины великой реки Камбоджи. Они явились под видом мирных странников, принялись угощать ваших гребцов, а когда те свалились и заснули, начался неожиданно грабеж и избиение моих людей, ни в чем не повинных мирных бедняков…

В разговорах о загадочном нападении прошла добрая половина ночи.

Разумеется, Лэна-Пра мирно спала: тут, в глуши лесов, зная, что она находится под охраной отца, Фэнга, и… и доктора-европейца, она чувствовала себя в полной безопасности, словно в своем дворце в Бангкоке. Но сон мужчин был тревожен, да и на всякий случай они постоянно сторожили, сменяясь каждый час, свой небольшой лагерь.

После полуночи некоторые из опоенных снотворным зельем гребцов стали проявлять признаки жизни: шевелиться, бормотать, приподниматься, оглядываясь вокруг мутными глазами.

Один за другим они приходили в сознание и приближались к костру, у которого сидели, сторожа покой лагеря, Лакон-Тай или Фэнг. Узнав о том, что случилось, бедняги приходили в отчаяние, но Лакон-Тай успокаивал их, советуя лишь на будущее никому не доверять и пуще всего не соблазняться даровым угощением.

Солнце взошло и осветило место пожарища.

В это время на реке показалась медленно плывущая лодка, в которой сидело три человека.

Один из них крикнул удивленно:

— Что это у вас тут стряслось? Пожар, что ли?

Вместо ответа Лакон-Тай отдал ему повелительным голосом приказание:

— Причаливай сюда! Я — Лакон-Тай, вождь, действую именем нашего великого повелителя!

— Да продлят боги дни его. Я причаливаю! — ответил пловец, и лодка мягко уткнулась носом в прибрежный песок.

Лакон-Тай предложил пловцам продать лодку, но старший из них, рулевой или лоцман, заявил, что он только приказчик какого-то негоцианта и без ведома хозяина продавать лодку не может.

Но тут же выяснилось, что лодка идет с небольшим грузом перца в Сараван, и пловцы охотно согласились принять на борт Лакон-Тая и всех его спутников, тем более что таким образом путешествие их самих могло быть чрезвычайно ускорено помощью дюжины мускулистых гребцов Лакон-Тая.

Сделка была скоро заключена к обоюдному удовольствию, но Роберто Галэно с видимым недоверием наблюдал за каждым движением лоцмана, лицо которого ему не внушало никакого доверия. Однако, когда он высказал свои опасения, Лакон-Тай пожал плечами:

— Нет, опасности тут быть не может, друг! Подумайте: их только трое и они совершенно безоружны, нас же шестнадцать человек.

Итальянец как будто успокоился, но на самом деле все время пути до Саравана, куда лодка прибыла благополучно на четвертый день, не спускал глаз с подозрительного лоцмана.

Иногда ему казалось, что он где-то уже видел лицо пловца, но где и когда?

Этого он не мог сказать…

На пути в Сараван путники пережили несколько охотничьих приключений и, между прочим, были свидетелями характерной сцены: во время одной из экскурсий в глубь леса в поисках съедобной дичи они услышали яростные крики, треск крушимого дерева, тяжкий топот ног. Оказалось, что средней величины стадо слонов почему-то подверглось нападению свирепого носорога-отшельника, который в слепой ярости распорол своим рогом бок одному из хоботоносцев. Но за смертельно раненного товарища вступились его сородичи и жестоко отделали врага, колотя его хоботами, словно таранами, и толкая могучими клыками, покуда измолоченный носорог не сбежал сам в чащу леса.

 

Глава 4

БЕЛЫЙ ВРАЧ ПОХИЩЕН

От незначительного и утопающего в неимоверной грязи местечка Саравана наши странники направились по горам и долам, оставив лодку, но взяв с собою ее владельцев: лоцман, который носил имя Копомы, заявил, что он знает местность как свои пять пальцев и охотно возьмется за небольшое вознаграждение служить проводником.

Лакон-Тай был доволен, что караваном будет руководить хорошо знакомый с местными особенностями человек, ибо трудно себе представить, с какими препятствиями совершается путешествие в этой дикой и почти безлюдной области, где роль дорог часто исполняют проложенные слонами тропинки в лесу или ложа пересыхающих потоков. Помимо затруднений, создаваемых отсутствием дорог, приходилось серьезно считаться с опасностями, грозившими спутникам на каждом шагу: тут приходилось пробираться сквозь кустарники, в которых гнездилось неимоверное количество змей, здесь шли под сводами листвы деревьев, где роились ядовитые комары, а еще дальше — по болотистому лугу, где на людей и особенно на взятых ими для перевозки провизии и запасного оружия лошадей набрасывались жадно сосущие кровь пиявки.

Горе тому, кто заснет у костра, не обратив внимания, что над ним мелькает странной трепетной тенью вампир, собирающийся утолить свою жажду человеческой кровью!

Горе тому, кто забредет в чащу кустарников и не разглядит, что на его пути, на покрытой опавшими листьями земле, лежит, вытянувшись, наподобие сучка, коварная дабойя — ядовитая змея из рода кобр.

В этих местах свирепствует загадочная, еще неведомая европейцам болезнь, которую сиамцы называют «тэт». Заболевшего разбивает паралич, в короткий срок охватывающий все тело, и через три-четыре дня все заканчивается неизбежным смертельным финалом.

Лакон-Тай понимал, как рискованно путешествовать в этих местах без опытного проводника, и Копома, конечно, был им положительно необходим: многие годы он скитался здесь и хорошо знал окрестности.

По его совету караван от Саравана направился на Кахолаи не кратчайшим путем, а делая обход нескольких опасных для путешествия районов.

На этом пути Роберто Галэно пришлось пережить приключение, едва не стоившее ему жизни.

Дело в том, что молодой ученый давно мечтал об охоте на слона, а тут, в этой глуши, случай встретиться с хоботоносым владыкою лесов представился на третий или четвертый день путешествия.

Лэна-Пра и Лакон-Тай остались в лагере, а Фэнг, Копома и Роберто отправились на поиски какой-то дичи и скоро наткнулись на слона. Роберто выстрелил, но пуля из его карабина только оцарапала толстокожий лоб животного, которое пришло в ярость и само принялось охотиться, бросившись на людей.

Единственным спасением могло служить бегство, потому что слон грозил растоптать охотников в мгновение ока. И люди бросились бежать. Копома куда-то исчез, Роберто и Фэнг вскарабкались на ствол попавшегося, на их счастье, большого дерева, но, на беду, оказались безоружными, потому что при бегстве Роберто обронил пояс с патронами.

Слон, увидев, что его враги недосягаемы, набросился на спасшее их дерево, пытаясь свалить его на землю.

Не довольствуясь тем, что он наносил дереву тяжкие удары хоботом, обламывая буквально все нижние ветви, толстокожий великан еще напирал на ствол дерева всем своим могучим телом, тряся дерево, как былинку, но люди держались в ветвях.

— Однако, — сказал Галэно, — мы оказываемся в форменной осаде! И кто знает, сколько продержит нас тут эта скотина?

— Люди говорят, что слон очень мстителен! — отозвался Фэнг, наблюдавший за маневрами слона, который отошел несколько в сторону, но стоял, не спуская пылавших яростью глазок с верхушки дерева, укрывшей его врагов. — Слон может простоять тут и двое, и трое суток!

— Да мы-то не можем доставить ему этого удовольствия: во-первых, нас будут ждать в лагере, а во-вторых, я уже и сейчас голоден!

— Что же делать, сагиб? Придется терпеть! — философски решил вопрос Фэнг.

Но доктор не мог решиться на это испытание своего терпения, и, когда слон, утомившись, отошел в сторону, Роберто рискнул спуститься с дерева, чтобы поднять валявшийся у ствола пояс с патронами, который до сих пор чудом не привлек к себе внимание слона.

Итальянцу, гибкому и ловкому, привычному к гимнастическим упражнениям, этот маневр удался довольно легко, но едва он с драгоценным патронташем в руках вернулся к дереву, как слон с невероятной скоростью ринулся в атаку и, изобразив из своего огромного тела таран, едва не вывернул служившего беглецам убежищем дерева с корнями.

Дерево затрещало. Сухие сучья и ветви полетели вниз градом, Фэнг сорвался и едва не упал, но вовремя ухватился за подвернувшуюся под руку ветку.

— Подожди, приятель! — крикнул слону, готовившемуся повторить нападение, молодой итальянец. — Я промахнулся один раз, но едва ли промахнусь в другой…

Он торопливо зарядил карабин, и, когда слон снова бросился на дерево, рассчитывая на этот раз вывернуть его из земли или сломать ствол, итальянец выстрелил с близкого расстояния, но не успел сообразить, какие результаты дал выстрел, потому что дым еще не рассеялся, а слон грянулся массивным лбом о ствол. Сотрясение было настолько велико, что Роберто был буквально оторван от ветки, на которой сидел, словно в седле, и сброшен вниз. Когда он очнулся, он увидел над собой полог палатки и услышал ласковый голос Лэны:

— Слава богам, друг! Вы очнулись-таки? А мы боялись, что…

Она не договорила: голос ее задрожал и оборвался.

— Что случилось? Как я очутился в лагере? — удивился Роберто, стараясь приподняться, но снова опускаясь в изнеможении.

— Не надо много говорить! — остановил его Лакон-Тай. — Вы живы, у вас нет, насколько я знаю, никаких серьезных повреждений, кроме нескольких ушибов. Значит, вы оправитесь очень скоро!

— Но что случилось с Фэнгом? — забеспокоился Роберто.

— То же, что и с тобой, сагиб! — отозвался верный оруженосец, подходя к импровизированному ложу больного. — Проклятое животное сбило нас обоих с дерева, как мальчишки сбивают ударом палки бананы!

— Но как же мы не растоптаны им? — удивился врач.

— Благодарите Лэну-Пра, господин!

— Замолчи, Фэнг! — остановила его, покраснев, девушка. — Я не сделала ничего особенного!

— Конечно, ничего особенного! — засмеялся Фэнг. — Ты, госпожа, сделала только то, что мы живы. Ты сделала то, чего не сделает ни одна женщина из тысячи, потому что ты ударом ятагана перерубила заднюю ногу слона, который был уже готов растоптать нас! Я знал многих охотников на слонов, смелых, отчаянно храбрых людей, но немногие из них сделали бы такой мастерский удар, какой сделала ты, госпожа!

— Да замолчи же, Фэнг! Я только отплатила доктору за спасение собственной жизни, и больше ничего!

Машинально Роберто Галэно схватил трепетную руку девушки и в порыве благодарности прижал эту маленькую, но словно стальную руку к своим устам. Но волнение истощило его силы, и он опустил голову в полузабытьи. Словно сквозь сон он услышал раздирающий крик:

— Отец, отец! Помоги ему! Он умирает. Отец, что делать?

Прошло немало часов, прежде чем силы вернулись к европейцу, и только на третий день после этой роковой встречи с лесным гигантом Роберто оправился настолько, что мог продолжать путь. Перед отправлением в дальнейшие странствования Лакон-Тай заговорил снова о перипетиях охоты на слона, и в голосе его Роберто услышал странные нотки подавленного беспокойства.

— Вы, друг, не заметили ничего странного в поведении проводника Копомы? — спросил он врача.

— Нет! А что?

— Так… — отозвался уклончиво Лакон-Тай. — Но мне почему-то вся эта история кажется подозрительной. Вот вы едва не погибли, Фэнг — тоже, а Копома вышел сухим из воды, не поплатившись ни единой даже царапиной. Он уверяет, что сделал все возможное для того, чтобы отговорить вас углубляться в чащу. Правда ли это?

Подумав несколько мгновений, итальянец неуверенным голосом ответил:

— Правда, но… Но, мне кажется, Копома как будто подстрекал меня идти дальше и дальше в лес, играя на моей слабой струнке, на самолюбии, рассказом о том, что лишь немногие решатся проникнуть в чащу из опасения подвергнуться нападению слона… Впрочем, может быть, я и ошибаюсь… Но вы-то как поспели на помощь к нам? Ведь мы были так далеки от лагеря!

На устах Лакон-Тая показалась загадочная улыбка. Потом он сделался серьезным.

— Пусть вам расскажет об этом Лэна-Пра! — сказал он.

— Решительно нечего рассказывать! — испуганно возразила девушка, краснея до корней волос. — Просто мною овладело странное беспокойство, когда доктор ушел: я не находила себе места, мне что-то говорило о близкой беде, и вот…

— И она настояла, чтобы мы пошли разыскивать вас! — закончил Лакон-Тай. — Она бежала, а не шла, она каким-то чутьем угадывала дорогу, не обращая ни на что внимания, и, как видите, мы поспели вовремя!

— Лэна убила слона? — спросил доктор.

— Нет. Убили его, собственно, вы сами: на его теле было несколько ран, причиненных пулями ваших карабинов, и он мог прожить только несколько минут, потому что истекал кровью. Но само собой разумеется, если бы Лэна не перерубила ему сухожилий на задней ноге, у лесного великана хватило бы сил, умирая, покончить с вами. Но я возвращаюсь к тому же вопросу о Копоме. Дело в том, что, когда мы спешили к вам на помощь, мы обнаружили присутствие маленького отряда весьма подозрительных субъектов, по-видимому выслеживавших именно вас и издали наблюдавших, чем кончится ваше столкновение со слоном. Правда, это было только одно мгновенье, но мне показалось, что среди них я видел именно Копому. При нашем появлении эти люди ринулись в бегство, я послал им вдогонку пару выстрелов, и, кажется, двое оказались подстреленными, но остальные уволокли их, а мне было не до погони за ними…

Но если Копома, явившийся как ни в чем не бывало в лагерь, и в самом деле не был с этими людьми, то все же их появление и их поведение внушают самые серьезные опасения: они идут по нашим следам и это не мирные люди, а какие-то бродяги, может быть, лесные разбойники… Ну, да там будет видно, что нам следует предпринять для того, чтобы не попасть в какую-нибудь ловушку. И за Копомой я буду следить теперь неусыпно, хотя начинаю сомневаться, действительно ли он сыграл в этом деле какую-либо роль…

В течение последующих пяти или шести дней караван ходко продвигался вперед, пробираясь по лесным дебрям, но скоро маленькие, на диво крепкие косматые сиамские лошаденки стали поддаваться усталости, и Лакон-Тай счел себя вынужденным дать им снова заслуженный отдых.

Как-то утром странники обнаружили следы какого-то зверя, бродившего вокруг их лагеря всю ночь. Осмотров эти следы, Лакон-Тай засмеялся.

— Ту-вак! — сказал он.

— Что это за зверь? — осведомился Роберто.

— Обезьяна-борец. Слышали ли вы что-нибудь об этом необычном животном? Рассказывают о нем так много странного, что я не знаю, можно ли этим россказням верить…

— Но что именно? — заинтересовался молодой врач.

— Говорят, ту-вак очень мирное животное, по крайней мере по отношению к человеку. Но… но ту-вак бродит по лесу, ищет себе соперника для… для борьбы. Повторяю, может быть, это только сказка, но, говорят, встретив человека, ту-вак вызывает его на единоборство, разминая мускулы, делая гримасы и хохоча. Если человек не нанесет зверю раны, то встреча кончается обыкновенно тем, что ту-вак, непомерно сильный, сваливает человека и швыряет его на землю, а потом с торжествующим хохотом уходит в лес.

— Но ведь такие эксперименты эта курьезная обезьяна могла проделывать только с безоружными людьми! Наткнись она, например, на наш караван…

— Вы, европейцы, иногда чересчур легко относитесь к окружающему! — возразил, улыбаясь, Лакон-Тай. — Судите сами, дорогой друг! Ведь ту-вак описывается страшным гигантом. При этом он удивительно ловок и увертлив. Уложить его одним выстрелом или одним ударом ятагана, топора и так далее — вещь почти что абсолютно невозможная. А раз ту-вак ранен, горе его врагам! Тогда речь идет не о безопасной, шуточной борьбе, а о поединке не на жизнь, а на смерть. Ту-вак душит человека, сворачивая ему шею, как цыпленку, в мгновение ока. Он разбрасывает целую толпу сильных людей, как ребятишек, и не оставит ни одного из них, покуда не переломает им ребер… Но, повторяю, все это довольно фантастические рассказы, вероятнее всего, просто легенды. Они сами зарождаются в этих дебрях.

— Хотел бы я хоть посмотреть на этого таинственного зверя! Было бы интересно! — сказал доктор.

Его желанию было суждено исполниться гораздо скорее, чем он этого ожидал: не более как через полчаса в непосредственной близости от лагеря раздалось свирепое, яростное рычанье, какое-то хриплое улюлюканье, треск ветвей, топот ног. Наши странники, вооружившись, направились к тому месту, откуда неслись эти звуки, и скоро увидели показавшуюся им фантастичной картину: великолепный королевский тигр катался по земле, борясь с охватившим его странным человекообразным животным, четвероруким, в котором Лакон-Тай признал ту-вака.

Борьба была ужасной: тигр наносил обезьяне страшные удары еще свободной правой лапой, срывая с тела ту-вака целые пласты кровавого мяса, но обезьяна одолевала, потому что она буквально крошила кости попавшего в ее объятия тигра своими могучими руками. Еще минута, и бой был бы закончен победой, правда, тоже сильно поплатившегося ту-вака, но неожиданно из-за кустов в воздухе взвилась какая-то рыжая масса и упала на борющихся с яростным ревом: это была тигрица, пришедшая на помощь своему полузадушенному супругу. Вдвоем они, конечно, легче справились с обессилевшей обезьяной и разодрали ее на клочки почти моментально, но не дешево досталась им победа: тигр уже не мог уйти с поля сражения, а катался по земле, тщетно пытаясь приподняться: у него были переломаны чуть ли не все ребра. Град пуль из карабинов наших знакомцев прекратил мучения зверя и отнял одновременно жизнь у его царственной подруги.

Злополучный ту-вак лежал тут же грудой кровавого мяса и размозженных костей. И тучи пестрых кровожадных мух уже вились над изуродованными трупами, наполняя воздух жужжанием — победили и пировали именно они…

Прошло еще несколько дней, и наконец странники добрались до обетованной земли, до берегов священного озера Тули-Сан. До Города Прокаженных оставалось еще несколько десятков миль, но цель путешествия была близка, и ничто не предвещало никаких бедствий или даже неудач. Теперь, естественно, все разговоры в лагере шли только о том, чтобы поскорее разыскать Город Прокаженных, а в нем, в его полуразвалившихся храмах, древнюю реликвию — изумрудный скипетр последнего Царя Прокаженных.

Однако необходимость дать отдых людям и животным принудила Лакон-Тая остановиться на сутки у берегов Тули-Сана, и вот тут-то произошло нечто перевернувшее все планы Лакон-Тая: доктор Роберто Галэно, спавший в одной палатке с Фэнгом, ночью исчез неведомо куда, оставив в палатке свою одежду и оружие, словно, убоявшись трудностей дальнейшего путешествия, позорно покинул своих спутников. Но многочисленные следы вокруг палатки явно указывали, что тут речь скорее шла о нападении каких-то неуловимых, невидимых врагов на лагерь и о похищении европейца…

Фэнг спал в той же палатке мертвым сном, и тщетны были все усилия Лакон-Тая разбудить утром верного оруженосца: ясно было, что Фэнг опоен или отравлен каким-то зельем.

Но что же случилось с молодым европейцем?

Это выяснилось только впоследствии.

Он же лично ничего не знал, ничего не понимал.

В роковой вечер он заснул в лагере. Сквозь сон он как будто слышал, что кто-то приблизился к нему, но подумал, что это Фэнг. Впрочем, ему мерещилось, что это не Фэнг, а Копома, лоцман и проводник. Потом доктор почувствовал укол, словно один из бесчисленных москитов спустился на плечо и принялся за свою работу. Потом все исчезло. А когда доктор очнулся, он с изумлением увидел себя на речном просторе, в лодке, наполненной вооруженными дикарями, в которых он по описаниям узнал представителей одного из родов племени стиэнгов, обитающих в окрестностях озера Тули-Сана. И, схватившись за пояс, европеец убедился, что он совершенно безоружен и беззащитен. А лодка, подгоняемая ударами весел, быстро мчалась в неведомые дали, и кругом доктора сидели странные люди с бронзовыми лицами, блестящими глазами и курчавыми волосами. Они переговаривались между собой на непонятном европейцу наречии, временами хохотали, кривлялись, потом делались серьезными и как будто испуганно оглядывались назад, туда, откуда они приплыли, словно опасаясь погони и нападения.

Все попытки доктора сговориться с похитителями оказались тщетными; вождь дикарей твердил одно: что он получил от какого-то «великого вождя» спящего врача с поручением, не причиняя ему никакого вреда, отвезти его далеко-далеко от берегов Тули-Сана и потом выпустить на свободу. Напрасно Роберто грозил похитителям гневом императора Сиама, вмешательством европейских консулов, дикари твердили:

— Сиам — далеко. Император здесь бессилен. Мы — стиэнги. Мы — вольные люди и мы никого и ничего не боимся!..

Перед вечером среди стиэнгов начало водворяться беспокойство: надвигалась гроза, река шумно катила свои мутные волны, ветер дул порывами, в лесу по берегам шел гул.

Стиэнги поторопились пристать к берегу, где стоял не то лагерь, не то покинутый поселок, и поместили Роберто в одной полуразрушенной хижине, предоставив ему свободу устраиваться, как он хочет.

Европеец был слишком утомлен пережитым и скоро заснул свинцовым сном. Смутно слышал он отчаянные крики, грохот громовых раскатов, смутно видел блеск молнии, потом его тело вдруг все было охвачено волной холода, он моментально очнулся и вскрикнул в ужасе: вокруг колыхалась и бурлила вода, грозя разрушить и снести хижину. Река внезапно разлилась и затопила лагерь стиэнгов раньше, чем дикари успели предпринять что-либо, и теперь один Бог только ведал, куда унесло стиэнгов бурными волнами…

Но Роберто не растерялся: жизнь в тропических странах, полная неожиданностей и катастроф, давно приучила его быть готовым ко всему, ни перед чем не останавливаться, всегда быть настороже. О том, чтобы отыскать какую-нибудь лодку, нечего было, конечно, и думать, но разве нельзя заменить лодку тысячью предметов? Лишь бы они держались на воде. Весло можно заменить палкой, шестом…

Пять минут спустя бурный поток мчал Роберто Галэно вниз по течению, туда, откуда утром он прибыл со стиэнгами.

Грохотал гром, молнии бороздили небосвод, ревели волны разбушевавшейся реки, каждую минуту бездна могла поглотить смелого пловца, доверившего свою жизнь странному судну: это попросту была охапка тростника, служившая Роберто Галэно ранее ложем, а теперь обращенная в своеобразный утлый плот. Плот то и дело грозил развалиться, поток вертел его, швырял, проносил под нависшими над водой ветвями деревьев и увлекал на середину фарватера, и кругом плота вскипали верхушки яростных волн, крутились водовороты, а Роберто напрягал все свои силы, чтобы удержаться на поверхности и не свалиться в бушующие волны…

 

Глава 5

ИСПЫТАНИЯ

Туман, полупрозрачный, белесоватый, клубящийся и расплывающийся причудливыми нитями, носился над дремучим лесом, прорезанным бурным потоком.

Фантастическими казались очертания гигантских тэковых деревьев в призрачном свете раннего утра, и таинственными, зловещими и тревожными казались голоса леса.

Казалось, лес переполнен призраками…

Они снуют, они мечутся из стороны в сторону, они чего-то ищут.

— Кра-а! Кра-а-а!

Чу! Шорох крадущихся шагов, треск сломавшейся под ногой ветки, плеск воды, словно туда упало тяжелое тело.

Потом раздается свист, как будто раздраженная змея шипит, увидя врага, кто-то вскрикивает отчаянным голосом, полным смертельной тоски и ужаса.

А с вершины скалы, повисшей над речной бездной, несется в ответ какой-то вопль дикого торжества…

И опять у подножия скалы мечутся призрачные тени и слышатся тревожно перешептывающиеся голоса.

Около полудня туман рассеялся, воздух очистился. И тогда летавший над этим местом лесной коршун увидел тех, кто на рассвете оглашал воздух криками, напоминающими крики большого тукана: на скале находилось двое людей, один из которых был человек белой расы, европеец, другой — высокий мускулистый воин-стиэнг. У белого в руках сверкал тяжелый малайский меч, а у стиэнга был огромный лук, посылающий на большое расстояние несущие весть о смерти стрелы.

Там, внизу, под скалой, расположились станом другие воины, все вооруженные луками, стрелами, копьями и щитами. Они окружили скалу со всех сторон, отрезав для осажденных выход и к реке, и к прибрежному лесу. Но как только кто-нибудь из них пытался приблизиться к скале, с ее вершины слетала оперенная вестница смерти, острая стрела стиэнга, и тогда над рекой проносился вопль пораженного насмерть человека…

Так прошло несколько часов.

Но тому, кто знал условия местной жизни, должна была прийти в голову мысль, что такая борьба между двумя людьми с одной стороны и целой толпой вооруженных воинов — с другой не могла затянуться по очень простой причине: в распоряжении стиэнга должен был иметься лишь известный запас стрел, который не мог возобновляться. Каждый выстрел, удачный или нет, уменьшал запас на одну стрелу. Рано или поздно стрелок должен был остаться безоружным и беспомощным…

Это сознавали и осажденные, и осаждающие. И последние терпеливо ожидали, когда настанет вожделенный момент, чтобы броситься на первых.

Однако около полудня произошло нечто из ряда вон выходящее: на вершине скалы показался во весь рост стиэнг, размахивая какой-то тряпкой.

— Ты сдаешься? — послышался крик снизу.

— Татоо не сдается живым! — гордо ответил стиэнг.

— Чего же ты хочешь?

— Твое имя Карруа, вождь кайанов? Я убил в прошлом году твоего брата!

— Как я убью сегодня тебя! — ответил, вспыхнув, как порох, кайан.

— Не торопись! Это я два года назад выследил в лесу трех молодых воинов вашего племени, и, когда они, сбитые с толку криком совы, разбрелись в чаще, я убил их — одного — стрелой, другого — копьем, третьего — ударом палицы!

— Я отомщу и за них!

— Не торопись, о вождь трусливых шакалов, притворяющихся людьми! Это я пробрался в ваш поселок пять лет назад и зарезал семерых сонных кайанов, среди которых двое называли себя славными воинами… Тебе придется отомстить мне и за них, и за многих и многих еще твоих соплеменников, потому что у меня на руках и ногах меньше пальцев, чем число убитых мною кайанов…

— Больше ты не повредишь никому! Я с живого сдеру с тебя шкуру!

— После того, как я уложу еще десяток твоих соплеменников! Но я хочу предложить тебе нечто иное! Между мною и тобою, между моим племенем и твоим племенем — кровь и смерть. Давай покончим наши счеты поединком. Ты выходи против меня, я выйду против тебя, и, если я паду, тот белый, который выплыл сюда из волн потока этой ночью, будет рабом твоим, если же падешь ты, то да отпустят воины твои меня и белого свободными.

— Что за белый с тобой?

— Он говорит, что он не торгаш и не воин, а «мудрый старец», хотя волосы его черны и члены гибки. Он прибыл к берегам Тули-Сана с другими странниками, которые ищут развалины Города Прокаженных.

— Как он соединился с тобой?

— Он спас мою жизнь в лесу, когда на меня внезапно обрушилась с какой-то ветви черная пантера, и, хотя он говорит, что стиэнги похитили его из лагеря его друзей, он заключил со мной союз и стал моим другом. Но это тебя, кайан, не касается. Отвечай, принимаешь ли ты, как воин, мой вызов на поединок, или ты, прячась, как трус, за спины твоих воинов, будешь подставлять их под мои стрелы?

— Принимаю вызов! Возьму твою жизнь!

— Или я возьму твою!

Препирательство длилось еще с четверть часа, покуда спорящие не пришли к полному соглашению о месте и условиях смертельного боя, который должен был решить судьбу двух непримиримых врагов.

С глубоким интересом прислушивался к этим переговорам наш старый знакомец, доктор Роберто Галэно: это о нем как о своем спасителе говорил молодой воин-стиэнг.

В самом деле, за немногие часы европеец пережил столько приключений, что описание их могло бы занять сотни страниц. Бурный поток пощадил его, даже помог ему, со сказочной быстротой перенеся его на расстояние многих и многих миль, вернуться к озеру Тули-Сан. Тут волны выбросили Галэно на прибрежный песок, целого и невредимого, но почти безоружного, потому что в распоряжении итальянца оказался только случайно отысканный им во время катастрофы в лагере его похитителей короткий и массивный малайский меч.

Тут, бредя почти наудачу в надежде разыскать наконец на берегу озера развалины одной из древних пагод, где Лакон-Тай и его спутники приютились на ночь, доктор действительно имел случай оказать услугу неведомому для него молодому воину-стиэнгу, подвергшемуся нападению пантеры. Хищник был смертельно ранен сильным ударом меча Роберто и добит нерастерявшимся стиэнгом, но последний носил на своих плечах следы когтей пантеры — целые кровавые борозды, и доктор, как умел и мог, облегчил страдания раненого. Вместе они отправились на поиски пагоды, но по дороге были окружены целым отрядом кайанов и спаслись от них положительно чудом, пройдя через пещеру, или, скорее, щель в толще скалы, где беглецы едва не подверглись нападению законного обладателя этого логовища, колоссальной величины питона или удава.

Но уйти от преследователей им не удалось: они очутились на вершине скалы, где и подверглись вышеописанной осаде, грозившей закончиться катастрофой, потому что их оружие и силы быстро шли на убыль, а враг оказывался и многочисленным, и исключительно упорным.

Когда стиэнг задумал вызвать вождя кайанов на поединок, доктор протестовал против его намерения, ибо знал, что сражение будет происходить при неравных условиях: кайан бодр и совершенно здоров, тогда как стиэнга сжигает лихорадка, естественное последствие потери крови и нагноения в ранах, полученных в бою с пантерой. Но стиэнг стоял на своем:

— Я убил многих кайанов, я убью этого и еще многих! Не мешай мне, не становись между мной и им, белый человек!

И дело закончилось поединком, при котором Роберто Галэно должен был присутствовать в качестве пассивного зрителя.

Дуэль между двумя дикарями происходила на мечах, или «парангах», малайской работы. Оба противника оказались прекрасными фехтовальщиками, и десять раз кайану грозила опасность быть разрубленным чуть ли не пополам, потому что на него обрушивался меч стиэнга, и столько же раз сам стиэнг находился на краю гибели.

Выбившиеся из сил бойцы разошлись на минуту, чтобы отдохнуть и снова броситься друг на друга. В этот промежуток времени стиэнг шепнул доктору:

— Я не знаю, что делать! Эти собаки, если я убью их вождя, растерзают нас и ни за что не выполнят условия договора. Но я хитрее их. Сейчас, когда мы схватимся, я сделаю так, что окажусь на краю скалы, и тогда брошусь в воду. Я скроюсь от них, добегу до соседнего поселка, там у меня есть немало друзей. Тебя они не тронут, потому что рассчитывают получить за тебя прекрасный выкуп. Но они обманутся в надежде: раньше, чем они успеют отойти отсюда на десять километров, я приведу сюда моих друзей и мы перебьем их до последнего, а тебя освободим.

Пять минут спустя поединок возобновился. Стиэнг, преследуя свой план, отступал, пятился, и доктор уже начинал верить, что опасный маневр ему удастся, как вдруг бедняга, парируя удар противника, поскользнулся и упал на одно колено. Кайан воспользовался этим, и его меч рухнул на голову стиэнга, разрубив ее пополам почти до шеи. С громкими криками торжества остальные кайаны набросились на труп, кололи его, рубили, топтали ногами, пока тело не превратилось в окровавленную массу. Тогда они столкнули труп со скалы, и тело погибшего, оставляя по откосу кровавый след, исчезло в мутных водах потока.

— Белый человек! — обратился убийца стиэнга к доктору. — Ты мой пленник. Я отведу тебя в наше селение. Дети будут забавляться тобою, женщины забросают тебя грязью, но ты останешься живым, и мы получим за тебя много подарков… Иди же!

И вот снова начались странствия доктора, оказавшегося в плену у одного из самых диких племен Сиама, у неукротимых кайанов.

Но уже к вечеру этого дня среди кайанов началась какая-то тревога: воины озабоченно оглядывались назад, вождь рассылал патрули разведчиков и наконец предупредил пленника:

— За нами гонятся стиэнги. Это, должно быть, братья убитого мной Татоо. Их много. Они перекликаются друг с другом. Но ты не предавайся радости: если они нас нагонят, если ты только подашь признак жизни, закричишь, позовешь на помощь, застонешь, приставленные стеречь тебя воины мигом прикончат тебя, как я прикончил Татоо.

Бегство продолжалось, и европеец тщетно обдумывал, как ему избавиться от взявших его в плен дикарей.

К счастью, перед поединком стиэнга с вождем кайанов врач догадался спрятать в складках одежды своей меч и теперь мог рассчитывать в случае нужды хоть защищать свою жизнь, а может быть, улучив момент, убить часовых и убежать.

Случай представился довольно скоро: кайаны, чтобы избавиться от преследовавших их стиэнгов, подожгли лес, но ветер погнал поток огня на них самих. Дикари поддались панике и бросились врассыпную. Роберто Галэно в суматохе свернул незаметно в сторону и оказался свободным в пылающем лесу…

Это были часы длительной, ужасной агонии.

Казалось, все вокруг превратилось в океан огня. Чудилось, пылает земля, пылает воздух…

Но Роберто Галэно спасся от огненных потоков, добежав до какой-то болотистой полянки. Когда огонь удалился, оставив вокруг дымящиеся еще стволы обгоревших деревьев, итальянец отправился в путь на поиски потерянных спутников, еле держась на погах, потому что его одежда была обращена градом искр в лохмотья, его тело носило многочисленные следы ожогов, кровавый туман плыл перед его глазами, он брел, почти ничего не видя, ничего не слыша, шатаясь, как пьяный, влекомый лишь каким-то инстинктом…

И вот его силы истощились. Сделав еще десяток-другой шагов, он споткнулся и упал на землю, потеряв сознание…

Но оставим на время злополучного врача и вернемся снова в лагерь Лакон-Тая.

Утром, когда было обнаружено отсутствие Роберто Галэно и слуги сообщили старому вождю, что им не удается разбудить спящего явно ненормальным сном Фэнга, в лагере поднялась тревога, начались розыски, разведчики из отряда Лакон-Тая обследовали развалины пагоды и близлежащий лес и скоро отыскали следы похитителей. Мало того, когда Фэнг наконец очнулся и принял участие в поисках пропавшего без вести итальянца, удалось найти один предмет, который навел Лакон-Тая на догадку о том, кто именно являлся его неумолимым врагом и преследователем, по чьему поручению местные обитатели похитили доктора Галэно.

Но тот предмет, о котором мы говорим, был отыскан не кем-либо из отряда Лакон-Тая, а словно самим небом посланными к странникам на помощь соплеменниками Фэнга.

Дело в том, что во время поисков пропавшего доктора Лакон-Тай, Лэна-Пра и Фэнг наткнулись на многочисленные следы, по-видимому, круживших около них людей, а потом обнаружили и темные фигуры, скрывавшиеся в тени листвы. Фэнг решительно выступил вперед, вызывая для переговоров кого-нибудь из этих таинственных преследователей. На зов вышел воин преклонных лет, но сильный и бодрый.

— За что преследуете вы нас? — спросил Фэнг старика. — Зачем вы похитили нашего товарища?

— Мы?! — удивленно воскликнул старик искренним тоном. — Мы следим за вами, это правда, но только потому, что опасаемся нападения с вашей стороны. Мы знаем, что белый человек похищен из вашего лагеря, но мы не участвовали в этом деле. Его похитили стиэнги из рода лагаруа, тогда как мы принадлежим к стиэнгам рода никайатоков.

— К племени моих отцов?! — вне себя от радости воскликнул Фэнг, бросая ружье. — О боги! Я снова среди своих!

— Кто ты, воин? — удивленно спросил его старик.

— Меня зовут Фэнгом, я сын Лоо-Пара!

— Сын моей сестры? — в свою очередь крикнул пришелец. — Ты Фэнг, который попал в плен к сиамцам или, правильнее, был подобран одним их вождем с поля битвы, когда ты лежал окровавленный, готовый испустить дух?

— Да. Этот мой спаситель и мой властитель здесь, со мной!

— Лакон-Тай, великий вождь сиамцев, здесь?

— Да, вот он! Но он не господин мой, а друг и покровитель, и да не будет вражды между ним и племенем отцов моих!

— Само собой разумеется! Мы живем в полном мире с подданными царя Сиама, и мы чтим его величайшего воина. Лакон-Тая! Он будет желанным гостем под кровом нашим и будет братом нашим! — отозвался, склоняясь перед подошедшим к ним Лакон-Таем, вождь стиэнгов рода никайатоков.

Этот союз сразу усиливал отряд Лакон-Тая на несколько десятков бодрых и сильных воинов, а, главное, предоставлял возможность рассчитывать на самую деятельную помощь целого племени. Лакон-Тай был этим так доволен, как если бы одержал блестящую победу. В самом деле, помощь новых союзников оказалась чрезвычайно полезной во всех отношениях, и прежде всего позволила более тщательно прочесать лес вокруг лагеря. При этом один из воинов нашел в траве странное головное украшение из золота в форме обруча с разного рода надписями.

Увидев этот оригинальный венец, Лакон-Тай воскликнул:

— Венец «пурама»! Венец главы талапоинов, камбоджийца! Но как эта драгоценность могла оказаться тут, в лесу?

— Ее потерял владелец, разумеется. И это наш враг! — ответил Фэнг.

— Да, это и есть наш смертельный враг! Где были мои глаза раньше? Как не догадался я об этом? О боги! Верно говорят люди: кого боги захотят покарать, того они сначала делают слепым и глухим!

— О ком ты говоришь, отец? — осведомилась Лэна-Пра.

— О настоящей ядовитой змее из Камбоджи, о Миэнг-Минге, «великом раздавателе милостыни» нашего властителя, о «пураме»!

— Разве он твой враг? Но почему?

— Из-за тебя, дитя! Миэнг-Минг пришелец с темным прошлым, лукавый и властолюбивый, добившийся получения высокого поста при дворе, давно искал чести породниться с какой-нибудь знатной фамилией Сиама, чтобы таким образом укрепить свое положение. Он просил у меня твою руку, когда тебе было только четырнадцать лет, дитя, но я прогнал его! Пусть он был бы рыбаком, поденщиком, ткачом или торговцем, я ничего не имел бы против его профессии. Но этого человека молва упрекает в тысяче преступлений и, между прочим, в том, что он невероятно жесток со своими многочисленными женами.

— И он хотел сделать меня одною из своих двадцати или тридцати жен? Но я никогда не соглашусь стать женой многоженца! — пылко сказала Лэна-Пра, сжимая кулаки. — Лучше смерть, чем это! Ты, говоришь, отказал ему, этому камбоджийцу?

— Да, я прогнал его, и с этого именно времени он начал строить козни, чтобы или принудить меня отдать тебя ему, или погубить меня. Конечно, если бы я погиб, то ты, одинокая и беспомощная, легко сделалась бы жертвой негодяя… Он достиг бы своей цели… О боги! Теперь я понимаю, почему умерли один за другим священные белые слоны! Теперь я ясно вижу и понимаю все! Ему не нужна была смерть ни твоя, Лэна, ни моя: это попросту не входило в его планы. Вот почему он не нападал на нас прямо, вот почему он не убил нас! Ему нужно, чтобы мы живыми попали в его руки!

— А доктор?

— Доктор? Доктор мешал его планам. Доктора надо было удалить, и вот он удален, он похищен! А раньше ведь на него покушались!

— Но мы отыщем его, отец?

— Или отомстим за его смерть!

— Боги не допустят, чтобы он погиб! — побледнев, тихим голосом отозвалась девушка. — Потому что…

— Почему? — пытливо заглянул в ее глаза старик.

Она потупилась в глубоком смущении.

Минуту спустя Лакон-Тай заговорил снова:

— Но, дитя, ведь он же пришелец! Он чужой нашей расе!

— Твоя жена, моя мать, разве она была из Сиама? — возразила чуть слышно девушка.

— Он — христианин, мы — буддисты!

— Я не верю в Будду, отец!

Наступило тяжелое молчание. Потом Лакон-Тай тряхнул головой, словно отгоняя печальные мысли.

— Твое сердце отдано этому человеку, дитя? — спросил он.

Вместо ответа Лэна только кивнула чуть заметно головой, и из ее чудных глаз выкатились две слезинки.

— Но любит ли он тебя?

— Он? Он…

— Да. Быть может, у него там, на его родине, осталась другая женщина, которая ему дороже тебя. Он честен, он благороден, но… Но он уйдет из этого проклятого богами края и в объятиях другой позабудет о тебе…

Девушка застонала. Потом глаза ее блеснули.

— Тогда я умру! — сказала она кратко, но в ее словах зазвучала железная решимость.

Лакон-Тай поник печально головой.

— Не будем говорить об этом! — сказал он после минутного молчания. — Прежде всего надо разыскать его!

И вот снова весь отряд бросился на поиски исчезнувшего доктора. Поиски были прерваны случившимся ураганом, потом наводнением. Но скоро воины никайатока открыли, что по лесу идет отряд кайанов, уводящих с собой какого-то пленника. Сейчас же началась погоня, и, вероятно, между враждующими племенами произошло бы жестокое столкновение, если бы преследуемые не решились на отчаянное средство, а именно — на поджог леса. Огонь заставил отступить соратников Лакон-Тая, но как только огненный поток умчался вдаль, розыски возобновились.

Словно по зову сердца, Лэна-Пра уверенно шла впереди отряда, полубезумными от горя очами оглядывая окрестности, ища следа пропавшего без вести любимого человека. И небо услышало ее мольбу: она увидела среди обожженных кустов лежащее неподвижно тело Роберто, она стрелою бросилась к нему.

— Он жив, отец! — крикнула она. — Помоги, отец! Скорее! Дай воды!

И она поила больного, держа его голову у себя на коленях, она гладила его пылающее лицо своими нежными руками, она заглядывала в его помутившиеся глаза и шептала:

— Ты мой, ты мой! Никому не отдам тебя, или… Или умру с тобой!

 

Глава 6

ГОРОД ПРОКАЖЕННЫХ

При деятельной и умелой помощи неожиданных союзников Лакон-Таю и его товарищам не составило никакого труда проникнуть в считавшиеся непроходимыми дебри на берегах Тули-Сана и отыскать наконец в дикой чаще огромную площадь, сплошь покрытую развалинами колоссального города, полупогрузившегося в болото. Это был покинутый полтысячелетия тому назад Город Прокаженных.

Где же должно было искать священную реликвию древности — скипетр последнего царя этого погибшего царства?

На это давали ответ многочисленные легенды, одна из которых гласила, что скипетр, сделанный из золота, рубинов и колоссального изумруда неимоверной, фантастической стоимости, заменял собою сердце самого Царя Прокаженных.

— Как понимать это? — допытывался Лакон-Тай у доктора.

— Надо поискать, нет ли где-нибудь статуи, изображающей этого загадочного Царя! — отвечал итальянец.

— Но как мы узнаем, что статуя изображает именно его?

На этот вопрос молодой врач не мог дать ответа.

И вот начались лихорадочные поиски в полуразрушенных дворцах и пагодах Города Прокаженных.

В поисках этих принимали участие поголовно все люди отряда, кроме воинов-никайатока, оставшихся у стен Города Мертвых, причем лоцман Копома выказывал необычайное усердие.

Он рылся в развалинах, шнырял здесь и там, он суетился больше всех, кричал, но, между прочим, временами куда-то исчезал через каждые полтора или два часа.

Говоря по совести, если бы не мысль о необходимости во что бы то ни стало как можно скорее разыскать «дривинг-ку», таинственный скипетр Царя Прокаженных, повелителя исчезнувшего царства Хмэр, Роберто Галэно отдал бы все свои силы на изучение самих развалин: он был первым европейцем, которому удалось проникнуть в эту область, он был первым ученым, который мог принести цивилизованному миру описание всех чудес этого призрачного города…

Действительно, можно было сойти с ума от восхищения, глядя на многовековые сооружения, которыми был буквально переполнен Онгкор-Том.

Многие дворцы в пять, семь и десять этажей, сплошь выстроенные из гранита и разнообразнейших сортов драгоценного мрамора, казались только вчера оставленными своими обитателями, но стоило проникнуть внутрь роскошных палат, и сейчас же в глаза бросалось разрушение, произведенное временем: там недоставало потолка, там рухнули стены или провалились полы. И единственными обладателями и обитателями покинутых человеком чудесных зданий оригинальной, неподражаемой архитектуры оказывались летучие мыши, змеи, обезьяны да птицы, ютившиеся тут в неимоверном количестве.

Не уступали дворцам ни по величине, ни по красоте архитектуры и дивные пагоды, переполненные статуями Будды, но большинство этих изваяний валялось в виде заросших травой осколков на потрескавшихся мраморных плитах пола, и только немногие изображения Будды глядели на пришельцев своими раскосыми очами, полными загадочной тоски и какой-то проникновенной насмешки, словно говоря:

— Все в мире — прах и тлен, все суета сует и всяческая суета. Одно вечно, одно ценно, и это одно — нирвана…

С удивлением смотрел Роберто Галэно на остатки колоссального моста из мрамора, соединявшего две части Онгкор-Тома: мост этот был длиной до четверти километра и покоился на пятнадцати могучих арках, но настилка давно уже, должно быть, рухнула в воды потока, и обрушились некоторые арки, мостом нельзя было пользоваться, да в этом и не нуждался никто из современных обитателей Священного Города Онгкор-Тома, столицы погибшего много-много веков тому назад царства Кмэр, или Хмэр…

В общем, Онгкор-Том производил впечатление колоссального кладбища. Но и то, что уцелело тут, ясно говорило о древнейшей цивилизации, о том, что архитекторы этого города могли соперничать с зодчими Греции, Рима, Египта…

Над мертвым городом возвышалось два величественных здания. В одном без труда можно было угадать царский дворец, в другом — пагоду фантастической архитектуры.

— Мы отыщем скипетр Царя Прокаженных или здесь, или… или не отыщем нигде! — сказал Лакон-Таю доктор. — Дело в том, что дворец и пагода являются наиболее сохранившимися зданиями этого рода во всем городе мертвых. Значит, они моложе других дворцов и других храмов. По легенде, Царь Прокаженных был последним владыкой царства Хмэр, и после его смерти все жители разбежались, и царство погибло. Отсюда сам собою напрашивается логический вывод, что именно это дворец служил обиталищем последнему царю Онгкор-Тома, а эта пагода или храм является тем самым зданием, на сооружение которого ушли несметные сокровища…

— Идем туда, будем искать там! — отозвался Лакон-Тай.

Часть людей отряда направилась во дворец, производя розыски в грудах мусора из серебряных слитков, служивших некогда ходячей монетой царства Хмэр. Другая, под предводительством Лакон-Тая, пошла к храму. Но проникнуть в пагоду было не так-то легко, потому что вход оказался заваленным грудами обломков.

После получасовой работы вход был наконец открыт, и взорам наших друзей представилась углубленная внутренность храма. Спустившись туда, Лакон-Тай воскликнул:

— Сокровище здесь! Я вижу! Я вижу!

Взоры всех были прикованы к находившейся посредине храма довольно грубо сделанной статуе, изображавшей человека с длинной бородой. Лицо этой статуи сияло издали: оно было прикрыто маской из золота. И тем, кто глядел на странное изображение, вспоминались казавшиеся загадочными слова легенды: «Последний царь великого царства Хмэр, заболев проказой, никогда не показывался людям без покрывавшей его лицо золотой маски, которая скрывала отвратительные рубцы и нарывы от человеческих взоров».

Все дворцы, все храмы Онгкор-Тома носили на себе явные следы посещения многочисленных грабителей, без жалости расхищавших все из покинутого, никому уже теперь не принадлежащего имущества прежних обитателей города мертвых. Но статуя Царя Прокаженных осталась неприкосновенной, хотя на ней и было около пуда чистого золота: грабителей и дикарей удерживал непобедимый страх подвергнуться проклятию и заболеть погубившей все царство Хмэр ужасной болезнью, неизлечимой проказой…

— Или здесь, или нигде! — бормотал глухим голосом Лакон-Тай.

Он сделал два шага и вдруг нанес статуе Царя Прокаженных сильный удар в грудь прикладом тяжелого карабина.

Статуя, словно ожидавшая этого удара много столетий, рассыпалась на куски. Из ее груди вылетел и со звоном упал на плиты дряхлого пола какой-то блестящий продолговатый ящичек.

— Дривинг-ку! Сердце Царя Прокаженных! — воскликнул Лакон-Тай, поднимая шкатулку дрожащими руками.

Миг — и невольный вздох вырвался из уст каждого из присутствовавших при этой странной, фантастической сцене: в руках у старого вождя сиамцев была священная реликвия, бесценный скипетр. Он был сделан в форме короткого жезла, причем ручку его образовывал великолепный, чудесный изумруд сказочных размеров. Заканчивался скипетр отлитой из золота статуэткой сидящего Будды. Трон Будды был тоже из золота, но металла почти не было видно, потому что он был, словно корою, покрыт драгоценными камнями всех величин и цветов: рдели, словно капли алой крови, бесценные рубины, сверкали мириадами искр бриллианты, голубели камни бирюзы…

И вдруг словно гром грянул: что-то заколебалось, стены задрожали — рухнула огромная глыба, загородив выход из храма. И когда рассеялось облако пыли, откуда-то сверху послышался зловещий голос:

— Сдавайтесь! Вы в моих руках! Вам нет никакого спасения!

— Пурам Миэнг-Минг! — воскликнул пораженный Лакон-Тай.

— Да, это я! Вы до сих пор благополучно уходили из засады. Я не мог справиться с вами ни силою, ни хитростью, но люди моего племени умеют ждать терпеливо. Оглянитесь вокруг: вы находитесь в подземелье, потому что пол храма на шесть метров ниже уровня земли. Стены сложены из колоссальных плит, и нет в них ни дверей, ни окон: первые окна находятся на высоте двадцати метров от пола, а вы не птицы… И единственный выход завален целой глыбой, которую вы не своротите… Правда, у вас оружие. Но я не ребенок, и я не пожертвую жизнью ни единого моего воина ради того, чтобы взять вас. Вас победит голод, потому что с вами нет ни куска хлеба, вас принудит к сдаче жажда, потому что в ваших руках нет ни единой фляжки влаги…

Не успели заживо погребенные отозваться на этот вызов их врага, как во дворе храма послышался крик, и Лакон-Тай узнал голос кричавшего.

— Пурам! — кричал яростно Копома, мнимый лоцман, на самом деле шпион, подосланный в лагерь Лакон-Тая врагами. Он отделился от спутников и остался на дворе пагоды. — Пурам! Здесь находится на свободе один из слуг твоего врага! Здесь его оруженосец Фэнг!

В то же мгновенье прогрохотал выстрел и прозвучал вопль, и опять Лакон-Тай и его спутники узнали голос пораженного насмерть человека, но это был не Фэнг, а сам предатель Копома: оруженосец, оставшийся снаружи храма, видя, что его присутствие обнаружено, выстрелом в предателя открыл себе дорогу и выбежал из развалин на площадь, где наши друзья оставили своих лошадей.

— Держите его! Убейте его! — кричал Миэнг-Минг.

Беспорядочные выстрелы загремели во дворе, но Фэнг уже несся на быстроногом коне, ведя с собою в поводу двух других.

Пули летели в него. Одна прострелила бок запасной лошади, другая сорвала тюрбан с головы беглеца. И еще одна ударила его в спину и вылетела из груди. Кровь потоком хлынула из раны. Но пораженный насмерть Фэнг, обвив обеими руками шею коня, уносился вихрем от преследователей.

Полчаса спустя конь и всадник вылетели на поляну у обрушившихся стен Города Мертвых, туда, где расположились лагерем главные силы союзника Лакон-Тая, вождя стиэнгов рода никайатоков.

Воины выбежали навстречу скачущему коню и бережно сняли истекавшего кровью Фэнга.

— Мой господин… попал в засаду… похоронен в подземелье храма Будды с золотым ликом… Спасите его! — пролепетал чуть слышным голосом Фэнг.

— Ты ранен? Что с тобой? — склонился к нему старый вождь стиэнгов.

— Я… убит! — промолвил Фэнг.

Судорожная зыбь пробежала по его телу. Сердце уже не билось…

Но вернемся к заживо погребенным в подземельях храма нашим странникам.

Разумеется, они перевернули весь храм снизу доверху, обшарили каждый угол, каждую колонну, каждую плиту. Но результат был малоутешительный: пурам говорил правду — выхода из этой могилы не было.

По-видимому, пурам Миэнг-Минг через какую-то дыру наблюдал за их лихорадочно ведшимися поисками выхода, и через четверть часа заключенные снова услышали его голос:

— Опомнитесь, не тратьте даром времени! Вы в моих руках, и никто и ничто не спасет вас. Да я и не враг ваш! Будьте благоразумны, сдавайтесь, и вы увидите, что я друг, а не враг! Пусть Лакон-Тай только даст честное слово, что его дочь станет моей женой, и тогда я сейчас же освобожу вас. Мы вместе доставим императору найденный вами драгоценный скипетр, и властитель вернет Лакон-Таю свою милость. Конечно, чужеземцу не место среди нас, европеец-доктор должен удалиться из пределов Сиама, но я пощажу и его, клянусь в этом…

При этих словах Роберто Галэно побледнел смертельно: он только теперь осознал, как дорога, как безумно дорога стала для него эта странная сиамская героиня, эта девушка-полуязычница. Он понял, что расстаться с нею — расстаться с собственной жизнью.

Лэна-Пра неожиданно повернулась к Роберто Галэно и сказала, глядя ему прямо в глаза:

— Что скажешь ты?

В первый раз в жизни она называла Роберто на «ты», и это перевернуло душу европейца. Задрожав всем телом, он рванулся к любимой девушке и схватил ее руки.

— Ты меня любишь? — прошептал он. — Нет, в самом деле, ты меня любишь? О Мадонна!..

— Идти ли мне? — вместо ответа спросила Лэна-Пра. — Или… или остаться с тобой? На жизнь и на смерть!

Роберто страстно прижал Лэну-Пра к своей груди.

В это мгновенье за стенами храма послышались крики, загремели выстрелы.

— Ур-гара! Ур-гара!

— Друзья пришли к нам на помощь! — вскочил Лакон-Тай. — Это боевой клич стиэнгов. Должно быть, верному Фэнгу удалось добраться до лагеря своих соплеменников.

Пять минут спустя пленники пурама были на свободе: стиэнги, не заботясь о расчистке входа в подземелье, спустили туда веревки и извлекли на поверхность всех заживо похороненных.

Работами по спасению распоряжался старый вождь, дядя Фэнга. Но когда кругом все ликовали, торжествуя победу, старик оставался мрачным.

— Что случилось? Как вы подоспели на помощь к нам? — спрашивал его Лакон-Тай.

— Нам дал знать о засаде мой племянник, твой слуга Фэнг. Мы пришли, подкрались и в мгновение ока перебили спутников пурама. Сам пурам в плену. Вот он!

И старик показал на извивавшегося в руках двух дюжих стиэнгов человека с искаженным гневом лицом и готовыми выскочить от бешенства из орбит глазами. Это был «великий раздаватель милостыни» императора Сиама, коварный выходец из Камбоджи, Миэнг-Минг, пурам.

— Не прикасайтесь ко мне! — кричал он. — Не смейте тронуть меня!

— Успокойся, змея! — повернулся к нему спиною Лакон-Тай. — Никто из нас не захочет замарать руки в твоей крови! Но мы доставим тебя в Бангкок. Пусть сам Пра-Бард судит тебя, отравителя священных слонов, величайшего преступника!

Словно электрический ток пронизал тело пурама: он понял, что погиб…

Рванувшись, он освободился из рук державших его воинов и, как пантера, ринулся на стоящую в двух шагах Лэну-Пра. Короткий кинжал блеснул в его руке, занесенной для удара в грудь девушки…

Крик ужаса одновременно вырвался из уст Лакон-Тая и Роберто Галэно. Но никто из них не мог защитить Лэну…

Однако пураму не удалось осуществить адский план: все время не спускавший с него глаз старый вождь стиэнгов, видимо, предугадал его намерения, и раньше, чем кто-либо успел сообразить, в чем дело, пурам уже лежал на полу, извиваясь под душившими его горло железными руками стиэнга.

Что-то хрустнуло. Последний нечеловеческий вопль, и стиэнг поднялся, оставляя на полу задушенного врага.

— Он убил Фэнга, я убил его! — сказал старик, отходя в сторону.

— Фэнг убит? Мой верный Фэнг убит? — вне себя от горя вскричал Лакон-Тай. — О, горе мне, горе!

Кругом стояли с омраченными взорами верные спутники и соратники, и никто не осмеливался подойти к Лакон-Таю со словом утешения…

Около месяца спустя Бангкок ликовал: из странствия к священным водам озера Тули-Сан вернулся наконец великий вождь Лакон-Тай. Он доставил императору сокровище, которому нет равного в мире: изумрудный скипетр последнего царя царства Хмэр.

Ликовал и Пра-Бард…

И когда Лакон-Тай обратился к нему с просьбой разрешить ему и его дочери Лэна-Пра «на время» покинуть Сиам и посетить Европу, Пра-Бард тут же дал согласие, не подозревая, что Лакон-Тай покидает родину не на время, а навсегда…

Не знал капризный повелитель Сиама и того, что Лэна-Пра уже тайно обвенчалась с Роберто Галэно и теперь уплывает с мужем-европейцем далеко-далеко, на родину своей матери…

Если вы, читатель, когда-нибудь забредете в красавицу Флоренцию, вам покажут на местном «Кампо-Санто», то есть на кладбище, роскошный мавзолей из мрамора и гранита, выстроенный в экзотическом стиле. Кто побывал в Сиаме, тот без труда узнает, что этот мавзолей представляет точную копию одной из наиболее чтимых пагод Бангкока.

В восьмидесятых годах девятнадцатого века во Флоренции скончался, дожив до глубокой старости, Лакон-Тай. Его тело подверглось сожжению на костре из драгоценных ароматных дерев Востока по обычаю его предков, а пепел собран и помещается в роскошной серебряной урне, покрытой непонятными европейцам письменами…

Роберто Галэно и его супруга Лэна живы и сейчас и пользуются общей любовью.

Сокровища Лакон-Тая дали им возможность получить от современников прозвище «друзья бедных».