ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ОДНОМ ТОМЕ

Сальгари Эмилио

ДОЧЕРИ ФАРАОНОВ

(роман)

 

 

Повесть о тех далеких днях, когда был велик и могуч, и свободен, и грозен древний Египет! Это история, которая уводит нас за шесть тысячелетий от наших дней, в седую древность, где зародилась цивилизация Древнего Египта. Это история о прекрасной любви и жгучей ненависти, о подлом предательстве и безумной храбрости, история о борьбе за египетский трон двух претендентов — законного наследника и лжефараона, который силой и коварством захватил власть…

«Однажды безродный сын пастуха Меренра спасает красивую девушку от напавшего крокодила. Он полюбил ее, хотя она была царского рода, а потому мечтать о ней было полным безумием. Но пришел великий день, когда жрец открыл ему тайну, что он сын фараона, что его дядя подло поступил со своим братом, и что ему предстоит борьба за трон…»

 

Глава 1

НА БЕРЕГАХ НИЛА

На берегах величавого Нила все было спокойно.

Солнце садилось за пышные верхушки пальм, окунаясь в море огня, окрасившего багрянцем воды реки, отчего они стали похожи на только что выплавленную бронзу. А восток затянула лиловая дымка, которая с каждым мгновением становилась все гуще, возвещая приближение сумерек.

На берегу, прислонившись к стволу молодой пальмы и о чем-то глубоко задумавшись, стоял человек. Его рассеянный взгляд скользил по воде, с легким журчанием струящейся между погруженными в ил стеблями папируса.

Это был совсем еще молодой, не старше восемнадцати, египтянин, широкоплечий, с правильными чертами удивительно красивого лица, тонкими кистями нервных рук, с волосами цвета воронова крыла и очень черными глазами.

Его простую рубаху, спадавшую свободными складками, перехватывал в талии льняной пояс в белую и голубую полоску. Голову же украшал треугольный платок с цветной каймой, закрепленной на лбу тонкой кожаной полоской, концы которого спадали на плечи. Такой головной убор, защищавший от жгучих солнечных лучей, египтяне носили уже пять тысяч лет.

Юноша застыл в неподвижности, не замечая, что пальмы и реку уже заволокла вечерняя мгла, и, казалось, не думая о том, насколько опасно оставаться на берегу после заката.

Его черные глаза поблескивали сумрачно и печально, он неотрывно глядел перед собой, словно видел что-то ускользающее в ночной тени.

Он глубоко вздохнул и вздрогнул, уныло махнув рукой.

— Нил не ведет меня больше, — прошептал он. — Боги поддерживают только фараонов.

Юноша поднял глаза. На небе уже начали загораться звезды, и красноватый отсвет на западе, там, куда опустилось солнце, быстро угасал.

— Надо возвращаться, — тихо сказал он. — Унис будет беспокоиться, наверное, уже пошел в лес меня искать.

Он сделал несколько шагов и вдруг остановился, внимательно вглядываясь в сухую траву под пальмой. В опавшей листве что-то блеснуло. Он быстро наклонился и, сдавленно вскрикнув, поднял какую-то вещицу. Это оказалось золотое украшение в виде изогнувшейся змеи и головы коршуна, по бокам отделанное разноцветной эмалью.

— Да ведь это символ власти, права казнить и миловать! — воскликнул он.

Следующие минут семь он простоял не двигаясь, пристально глядя на странное украшение. Его лицо, покрытое легким загаром, гораздо более светлым, чем у крестьян-феллахов, бледнело на глазах.

— Да, — проговорил он с тревогой, — это символ права казнить и миловать, и носить его могут только фараоны. Унис мне его много раз показывал, он выбит на статуях пирамид и на лбу у Хафра Великого, сына Осириса! Кто же была та девушка, которую я спас от зубов крокодила?

Он несколько раз провел рукой по вспотевшему лбу и снова заговорил:

— Я помню: когда я вытаскивал ее из воды, у нее в волосах блестело это украшение. — По прекрасному лицу юноши промелькнула тень невыразимой тоски. — Я сошел с ума. Как мог я, простой бедняк, поднять глаза на девушку, которая казалась самой богиней Нила! Кто я такой, чтобы осмелиться питать хоть какую-то надежду? Жалкий нищий, что скитается по берегам Нила вместе с таким же нищим жрецом. Безумец! Но ее глаза навсегда отняли у меня покой и разрушили мою жизнь. Я уже не тот беззаботный юноша, что был когда-то. Дни мои кончены, вот он передо мной, Нил, готовый унести к далекому морю мои бренные останки.

Опустив голову и беспомощно свесив руки, он побрел дальше. Мрак окутал все вокруг, и под огромными листьями пальм залегла глубокая тьма.

Стрекотали цикады, тихо шелестела листва под легким ветерком, воды величавого Нила журчали среди листьев лотоса и стеблей папируса, но юноша, казалось, ничего не слышал. Он брел, прикрыв глаза, как во сне, как лунатик, не говоря больше ни слова.

Юноша дошел уже до края леса, в обе стороны тянувшегося вдоль берега, как чей-то голос вывел его из задумчивости:

— Миринри!

Он остановился, открыл глаза и неопределенно махнул рукой, словно пробуждаясь от долгого сна.

— Разве ты не видишь, что солнце село, не слышишь, как хохочут гиены? Ты забыл, что мы все равно что посреди пустыни?

— Ты прав, Унис, — ответил юноша. — В воде крокодилы затеяли игру, и я немного задержался, глядя на них.

— Такая неосторожность может стоить жизни.

Между стволов дудчатых акаций пробрался человек и направился к неподвижно стоявшему юноше. Это был очень красивый старик с величавой осанкой, с длинной белой бородой до самой груди, в белоснежном льняном одеянии и с таким же, как у Миринри, платком на голове. Его черные глаза живо блестели, кожа с легким загаром была уже слегка морщинистой от старости.

— Я тебя ищу уже целый час, Миринри, — сказал он. — И вот уже который вечер ты возвращаешься очень поздно. Смотри, сынок: берега Нила опасны. Нынче утром я видел, как крокодил схватил за нос быка, пришедшего на водопой, и утащил его под воду.

На губах юноши промелькнула улыбка презрения.

— Пойдем, Миринри, уже поздно, а я должен очень серьезно с тобой поговорить, и разговор будет долгий. Тебе уже исполнилось восемнадцать лет, и предсказание сбылось.

— Какое предсказание?

Старик указал рукой на небо и сказал:

— Смотри: она блестит там, на востоке? У тебя глаза получше моих, и ты без труда ее увидишь.

Юноша посмотрел туда, куда указывал старик, и вздрогнул.

— Хвостатая звезда! — воскликнул он.

— Ее-то я и ждал, — отозвался старик. — С этой звездой связана твоя судьба.

— Ты мне часто это говорил.

— Она знаменует час откровений.

Он быстро склонился перед юношей и поцеловал край его одежды.

— Что ты делаешь, Унис? — удивленно спросил Миринри, отступая на несколько шагов.

— Приветствую будущего властителя Египта, — ответил старик.

Юноша потерял дар речи, только с неописуемым удивлением покосился на Униса. Но глаза его вспыхнули живым светом, когда он проследил за сверкающей кометой, летящей по небу среди мириад звезд.

— Моя судьба! — произнес он наконец. — И вдруг у него вырвался крик: — Моя! Она будет моей! Символ жизни и смерти мне больше не страшен! Да нет, не может быть, ты спятил, Унис. Хоть ты и жрец, я тебе не верю. Мое тело будут крутить воды священной реки, и оно уплывет в далекое море и опустится на дно там, где ее глаза впервые посмотрели на меня и сожгли мое сердце.

— О ком ты говоришь, Миринри? — удивленно спросил Унис.

— Пусть эта тайна умрет со мной.

На лице жреца отразилась сильная тревога.

— Расскажешь! — властно и твердо сказал он. — Пойдем!

Он взял юношу за руку, и они двинулись по песчаной равнине, где попадались только чахлые кусты да наполовину высохшие пальмы. Оба молчали, почти одновременно с тревогой поглядывая на хвостатую звезду, которая, ярко сияя, медленно всходила на небе. Спустя четверть часа они дошли до подножия высокого пирамидального холма с исполинскими статуями на вершине.

— Пойдем! — повторил старый жрец. — Час настал.

Миринри покорно шел за ним, даже не пытаясь сопротивляться. Взобравшись по тропинке на высокую скалу, они протиснулись в довольно тесную пещерку, освещенную маленьким глиняным светильником в виде ибиса, священной птицы древних египтян.

Никакой роскоши в пещере не наблюдалось. На полу лежали шкуры буйвола и гиены, служившие постелями, да на стенах были развешены короткие широкие мечи и щиты из бычьей кожи. В углу, над очагом, сложенном из нескольких камней, что-то булькало в горшке, распространяя недурной запах.

Едва войдя, Миринри сел на шкуру гиены, обхватив руками колени, и погрузился в свои мысли. А жрец встал посередине пещеры, пристально глядя на него с невыразимой нежностью.

— Я приветствовал тебя как своего повелителя, — сказал он со странным выражением, в котором слышался ласковый упрек. — Разве ты забыл, Миринри?

— Не забыл, — рассеянно отозвался юноша.

— Теперь тебя так следует называть. Что за мысль смущает ум того, кого я называл своим сыном и кому посвятил всю свою жизнь? Ты не чувствуешь, как в твоих жилах течет кровь фараонов, властителей Египта?

При этих словах юноша вскочил на ноги, мгновенно преобразившись, и уставился на старика горящими глазами:

— Говоришь, кровь фараонов? Да ты с ума сошел, Унис!

— Нет, — сухо ответил старик. — Я же тебе сказал, что настал час откровений. Хвостатая звезда взошла на небе, и предсказание сбылось. Ты фараон!

— Я — фараон?! — побледнев, воскликнул Миринри. — Я чувствовал, как в моих жилах бурлила кровь — кровь воинов! Значит, те сны, что каждую ночь снились мне, сны о славе и величии — правда? Величие! Власть! Войска, которыми я командую, страны, которые покоряю! И она… она… та дивная девушка, околдовавшая меня… Но этого не может быть, ты обманываешь меня, Унис, ты надо мной смеешься!.. — Юноша закрыл лицо руками, словно отгоняя грандиозное видение.

Унис подошел к нему, слегка его встряхнул и сказал:

— Жрец не может позволить себе шутить над человеком, в чьих жилах течет священная кровь Осириса, над тем, кто станет однажды его повелителем. Сядь и выслушай меня.

Миринри послушно сел на маленькое глиняное сиденье, покрытое шкурой газели.

— Говори, — сказал он. — Объясни, как могу я стать фараоном, если я вырос здесь, на краю пустыни, вдали от блеска Мемфиса, если я сын простого пастуха…

— Потому что, если бы ты остался там, где был, тебя бы уже не было в живых.

— Почему? — снова вскочил на ноги Миринри.

— Потому что Тети, основатель Шестой династии, уже одиннадцать лет как не правит в Мемфисе. Трон твоего отца узурпировал презренный проходимец.

— Я — сын Тети?! — снова побледнев, вскричал юноша. — Да ты бредишь, Унис, или опять смеешься надо мной?

— Я — фараон?! Значит, те сны, что каждую ночь снились мне, сны о славе и величии — правда?

— Разве я не поцеловал край твоей одежды? Ты хочешь доказательств? Ладно, будут тебе доказательства. Завтра перед рассветом отправимся к статуе Мемнона и спросим у нее, и ты услышишь, как запоет перед тобой ее камень. Хочешь еще доказательство? Пойдем к пирамиде, которую велел возвести твой отец, и я у тебя на глазах оживлю волшебный цветок Осириса, который только перед фараонами раскрывает свои лепестки, если на них брызнуть водой. Если камень зазвучит, а цветок оживет, это будет знак, что ты — сын царя. Хочешь?

— Да, — отвечал Миринри, отирая пот со лба. — Я поверю тебе, только когда увижу эти доказательства.

— Хорошо, — сказал жрец. — А теперь слушай историю твоего отца и свою историю.

Но едва он раскрыл рот, как его взгляд упал на символ власти, который юноша подвесил к ремешку, удерживающему головной платок.

— Урей! — воскликнул он. — Где ты нашел этот символ, который сверкает только в прическах царей и их детей?

— На берегу Нила, — ответил Миринри после некоторого колебания.

Охваченный тревогой, Унис вскочил. Глаза его расширились от ужаса.

— Неужели они обнаружили наше убежище? — вскричал он и гневно рубанул рукой воздух. — Ведь я принял все предосторожности, чтобы никто не узнал, где я спрятал тебя. Этот урей мог потерять только царь и больше никто.

— Или царица? — сказал Миринри, вздрогнув и пристально глядя на жреца.

Унис отшатнулся. Быстро подойдя к юноше, он встряхнул его за плечи.

— Царица! Ты говорил о какой-то дивной девушке… Где ты ее видел? Говори, Миринри! От этого будет зависеть твоя судьба, а может быть, и твоя жизнь!

— Я ее видел на берегу Нила.

— Одну?

— Нет. Вскоре подошла большая, сверкающая золотом лодка, а в ней дюжина роскошно одетых чернокожих. А управляли лодкой четыре воина с длинными золотыми шестами со страусовыми перьями на концах, похожими на опахала.

— И ты видел это украшение в волосах девушки?

— Да, я помню, как оно блеснуло.

— Значит, это она потеряла…

— Наверное…

Унис пришел в большое волнение, изменился в лице и принялся расхаживать взад-вперед по пещере, наморщив лоб.

Вдруг он остановился прямо напротив юноши, который никак не мог взять в толк, отчего это старик так разволновался, а потому смотрел на него со все возрастающим удивлением.

— Какое впечатление произвела на тебя девушка?

— Не могу объяснить, но с того дня покой я утратил.

— Я заметил, — глухо сказал жрец. — Ты с некоторых пор растерял всю свою веселость, да и спишь беспокойно. Я много раз заставал тебя погруженным в свои мысли, а глаза твои смотрели на север, туда, где Мемфис распространяет лучи своей мощи и власти.

— Это верно, — со вздохом согласился Миринри. — Эта девушка как будто унесла с собой частицу моего сердца. Как закрою глаза — вижу только ее. Как засну — она мне снится. А когда ветер шепчет в пальмовых ветвях на берегу Нила, мне кажется, что слышу ее мелодичный голос. Увидеть ее, увидеть ее хоть раз, пусть ценою жизни, — вот мое единственное желание, Унис. Посмотри: я закрываю глаза ладонями, и она тотчас же встает передо мной, и кровь быстрее струится у меня по жилам, а сердце так бьется, словно хочет выпрыгнуть из груди. О нежное видение, как ты прекрасно!

Жрец слушал молча, и, казалось, эта исповедь только удвоила его беспокойство. Глаза его тревожно и испуганно перебегали с Миринри на символ власти, принадлежавший фараонам.

— Ты все еще видишь ее? — почти грубо спросил он.

— Да, она передо мной, — отвечал юноша, не отрывая ладоней от глаз. — Она на меня смотрит… Она мне улыбается… И я снова испытываю тот же трепет, как тогда, когда вырвал ее из пасти крокодила и прижал к себе. А она положила голову мне на грудь… и я вынес ее на берег и опустил на траву, еще мокрую от ночной росы.

— Так ты ее очень любишь?

— Больше жизни.

— Несчастный!

Миринри оторвал ладони от глаз и взглянул на жреца, стоявшего перед ним, сверкая глазами и протянув руки, словно готовился произнести проклятие.

— Если я фараон, как ты утверждаешь, то почему я не могу полюбить девушку из царской семьи?

— Потому что эта девушка наверняка принадлежит к тому семейству, которое тебе бы следовало не только ненавидеть, но и уничтожить. Ты еще не знаком с историей своего отца и не знаешь, сколько горя выпало на долю этого несчастного правителя.

Миринри побледнел и снова закрыл лицо руками.

— Тогда расскажи мне эту историю, — печально произнес он. — В твоих словах моя судьба, ужасная судьба, которая, может быть, разрушит чары, что заронила в мое сердце эта девушка.

— Ты должен будешь ненавидеть и убивать, как ненавидело и убивало ее семейство, — мрачно сказал жрец. — Так слушай же.

 

Глава 2

НЕКРОПОЛЬ КОБХУ

— Твой отец, великий Тети, был родоначальником Шестой династии. Это ему Мемфис обязан своим блеском, а Египет — своей мощью и величием. Это при нем возвели самые большие пирамиды, бросающие вызов времени. Быть может, наш народ уже исчезнет с лица земли, а они будут стоять. У него было двое детей: ты и девочка, для которой жрецы выбрали имя Саури.

— Моя сестра! — вскричал Миринри.

— Да.

— Она еще жива?

— Об этом узнаешь позже. И вот, случилось так, что распространился слух: войско халдеев пересекло перешеек, отделяющий Средиземное море от Красного, Африку от Азии, и движется вперед, угрожая уничтожить наш народ. Против захватчиков направили войска, но все они потерпели поражение. Все прибрежные города были взяты и сожжены, а их обитателей вырезали, невзирая на пол и возраст. Казалось, пробил последний час фараонов и великий Мемфис падет под ударами халдеев. Но, на счастье, появился твой отец. Воин по происхождению, смелый и доблестный, он собрал войско и, презрев все советы трусливых царедворцев и министров, которые не хотели, чтобы властитель подвергал себя такому риску, взял на себя командование и решительно двинулся против неприятеля, уже подступившего под самый Мемфис. В Оне, там, где Нил ветвится на рукава, несметные фаланги египтян и халдеев сшиблись в ожесточенной схватке. Твой отец сражался наравне с солдатами, в первых рядах, подавая живой пример. Он бесстрашно бросал вызов огненным стрелам и тяжелым бронзовым мечам азиатов и опрокинул вражеские ряды. Однако битва еще не была выиграна. Она продолжалась с восхода до заката, и оба войска несли огромные потери. Нил стал красным, земля напиталась кровью, и повсюду громоздились горы трупов. Только на закате смятенное и сильно поредевшее халдейское войско в ужасе бросилось бежать на другую сторону перешейка. Твой отец своим мужеством спас Египет, и Мемфису больше не угрожала никакая опасность. Однако эта победа навсегда сделала несчастным победителя.

— Он пал на поле боя?

— Он был ранен в грудь халдейской стрелой, когда атаковал ряды неприятеля, и остался лежать на земле среди множества убитых. В пылу сражения и всеобщей неразберихи никто не заметил, что царь исчез. Вернее, один из воинов его видел, но был слишком заинтересован в том, чтобы оповестить генералов и солдат о несчастье с твоим отцом.

— Кто? — крикнул Миринри, вскочив, и глаза его сверкнули.

— Его брат, тщеславный Пепи, который сейчас правит Египтом вместо тебя, и…

— Так, значит, египетский трон узурпировал брат моего отца?

— Да, Миринри, позволь, я продолжу. Эта история еще не окончена. Рана твоего отца была не смертельной. Ее нанесла стрела с зазубринами, которую он сразу выдернул, тем самым разбередив рану еще больше, и от страшной боли потерял сознание и оказался погребенным под телами бойцов, павших в следующие минуты. Что было потом? Этого я сказать не смогу. Когда он пришел в себя, то очнулся уже очень далеко от поля сражения, в шатре чернокожих пастухов. Наверное, они ночью грабили трупы и нашли среди них живого. По богатой одежде твоего отца, по символу власти они догадались, что он важная персона, может, и сам фараон. И они забрали его с собой, в надежде когда-нибудь получить за него солидный выкуп. Ты же знаешь, что наши пастухи, живущие на краю пустыни, не упустят случая кого-нибудь обобрать. Однако у твоего отца не было причин на них жаловаться. За ним бережно ухаживали и обращались с ним почтительно. Когда же они из его уст узнали, что перед ними сам Тети, их удивлению не было границ. По приказу твоего отца один из пастухов отправился в Мемфис, чтобы оповестить народ и министров, что царь Египта жив, и потребовать, чтобы его с почестями, подобающими фараону, переправили в столицу. Гонец отбыл, да так и не вернулся. Твой отец решил, что по дороге на него напала банда грабителей, и отправил второго гонца, потом третьего, но их тоже больше никто не видел. Наконец, в большом волнении, он решил отправиться в Мемфис сам. Набрав небольшой отряд из пастухов, наутро он пустился в путь. Там он с тревогой узнал, что власть перешла к его брату, а народ и министры, думая, что Тети погиб, провозгласили его царем, не принимая в расчет тебя, двухлетнего ребенка. Почти всех друзей и близких родственников твоего отца узурпатор приказал тайно умертвить. Скорее всего, та же участь постигла бы и тебя, если бы вспыхнувший в народе бунт не удержал его от этого шага.

— И что же тогда сделал мой отец?

— А что ты хочешь, чтобы он сделал, почти в одиночестве, не имея никакой власти? Он попытался убедить министров, но эти трусы имели наглость заявить ему, что он сумасшедший, мошенник и имеет с погибшим царем весьма слабое сходство. Чтобы убедить его, но больше для того, чтобы уверить народ, что он слабоумный, его отвели в пирамиду, выстроенную для него, и показали гробницу, где покоилось тело Тети Первого.

— И кого же туда положили?

— Да любого, кто был либо похож на твоего отца, либо чье лицо было неузнаваемо. Достаточно было одеть его в царские одежды и возложить на голову символ царской власти.

— А почему я оказался здесь, когда должен был находиться в царском дворце в Мемфисе? — спросил Миринри.

— Боясь, что Пепи со дня на день велит тебя убить, твой отец поручил преданным друзьям, которых не тронул узурпатор, выкрасть тебя и доверил твое воспитание мне. Темной ночью я бежал из Мемфиса, поднялся вверх по Нилу и нашел убежище в этих местах. Все это время я терпеливо ждал, когда ты достигнешь того возраста, когда, по нашим законам, можно управлять страной.

Воцарилось долгое молчание. Миринри снова сел и глубоко задумался. Жрец остался стоять, пристально глядя на него, словно силясь понять, что происходит в голове у юноши.

Вдруг Миринри вскочил, лицо его исказилось, глаза блеснули гневом.

— Мой отец умер, Унис?

— Да, скончался в изгнании, на краю Ливийской пустыни, куда бежал, чтобы не пасть под ударами сикариев Пепи. Смертный приговор ему узурпатор уже огласил.

— Что я сейчас должен сделать?

— Отомстить за него и завладеть троном, который по праву принадлежит тебе.

— Вот так, один, без оружия, без средств и войска?

— Ты не один, — отвечал жрец. — В Мемфисе все еще есть друзья твоего отца, и они ждут, чтобы назвать тебя царем. Говоришь, средства? Пойдем со мной.

— Куда?

— В некрополь Кобху, последнего фараона Первой династии. Твой отец нашел эти захоронения в первые годы своего правления и никому эту тайну не доверил. Там ты найдешь богатства, которые позволят тебе завоевать и весь Египет, и другие земли, если, конечно, захочешь.

— А где эти захоронения?

— Они ближе, чем ты думаешь. Пойдем, Миринри.

Старик взял маленький терракотовый светильник в виде амфоры, подкрутил фитиль, чтобы ярче горел, и направился вглубь пещеры, где возвышался исполинский сфинкс из розового мрамора.

— Здесь, у сфинкса, секрет входа в гробницу, — сказал жрец.

Он провел рукой по спине статуи, и голова сфинкса отвалилась, открыв довольно широкий лаз, куда вполне мог протиснуться даже толстяк. Из лаза вырвалась струя горячего воздуха, пахнуло плесенью.

— Надо туда лезть? — спросил Миринри.

— Да.

— А почему ты мне никогда не говорил, что из этой пещеры есть ход?

— Я торжественно поклялся твоему отцу, что скажу тебе, только когда ты достигнешь восемнадцати лет. Пойдем, нам здесь ничто не угрожает. Ты увидишь много такого, что заставит тебя удивиться.

Они на четвереньках полезли в ход, держа перед собой светильник, и скоро оказались в просторном коридоре, где возле стен стояло множество каменных и бронзовых статуэток кошек в различных позах. Было там и много набальзамированных кошачьих тел, лежащих на карнизе под самым сводом коридора.

Как известно, древние египтяне очень почитали этих ближайших родственников тигра и поклонялись Бастет, богине кошек, с телом женщины и кошачьей головой. Умерших кошек хоронили в специальных могильниках, а случалось, и помещали в пирамиды вместе с останками царей.

Что еще добавить? Существовали даже кладбища для кошек, которые находились под защитой богини Бастет или бога Нофиртомона.

Не так давно в катакомбах Бени-Хассана было обнаружено такое кладбище, где хранились 180 000 кошачьих мумий, помещенных туда фараонами Восьмой династии.

Унис шел впереди, загораживая светильник рукой от сильной струи затхлого воздуха, характерного для заброшенных подвалов и погребов, и наконец вышел в огромный зал, конца которого было не разглядеть. Потолочный свод поддерживали множество массивных колонн, украшенных статуями разных божеств и ибиса, весьма почитаемой птицы, чьи изображения есть на всех памятниках, воздвигнутых в стародавние времена.

Вдоль слегка наклонных стен высились исполинские статуи, похожие на те, что можно увидеть на фасаде храма в Абу-Симбеле, массивные и приземистые, они отличались грандиозностью форм, которая присуща всем памятникам Древнего Египта.

Статуи были мужские и женские. Мужские — в больших шапках с навершиями, со странными бородками, расширявшимися книзу, и в платках, концы которых спадали на плечи. Женские — в длинных футах, юбках, что завязывались узлом на бедрах и оборачивались воронкой вокруг ног.

В колеблющемся свете маленькой лампы эти колоссы, сидящие рядом, скрестив руки на животе, смотрелись странно. Они произвели большое впечатление на Миринри, который привык любоваться только на зеленоватые или грязные воды Нила, на пески пустыни да на пальмы, оживавшие в сырости возле огромной реки.

Униса, казалось, не интересовали ни статуи, ни колоннады, ни скульптуры. Он шел себе и шел по бесконечному огромному залу, высеченному в скале тысячами и тысячами безымянных рабочих, и наконец остановился перед двумя статуями, изваянными в натуральную величину. В свете лампы они ослепительно вспыхивали. Первая из статуй представляла собой мужскую фигуру в одеждах фараона, с символом власти надо лбом, вторая — женскую, с очень красивым лицом и огромными черными глазами. Лицо женской статуи было выкрашено в желтый цвет, а немного розовой краски на щеках придавало ему необычный вид и в то же время какое-то особое очарование.

Обе фигуры были расписаны картинами явно религиозного содержания: душа умершего обходит с подношениями все божества, которых молит о заступничестве. Это был египетский вариант эфиопского обряда.

Древнейшего монарха и его супругу не положили в гроб, а после бальзамирования оставили стоять, соорудив поддерживающую конструкцию из бронзового стержня, пропущенного сквозь пелена, которые покрывали их ноги от бедер до ступней.

Обе мумии для лучшей сохранности были покрыты тонкими пластинками слюды. Именно они и давали яркие блики в свете лампы.

— Кто это такие? — спросил Миринри, с интересом разглядывая мумии.

— Кобху, последний из Первой династии, и его жена, — ответил Унис. — Посмотри, вон на двух табличках из черного камня выбиты их имена.

— Так ты меня сюда привел, чтобы посмотреть на мумии?

— Подожди, нетерпеливый юноша. Мы еще не закончили обследовать это место. Зачем здесь эти усопшие? Ясное дело, не для того, чтобы ты получил средства для завоевания трона. Следуй за мной.

Он двинулся дальше по длинному залу, которому, казалось, не будет конца, и прошел между двух рядов каменных саркофагов, точно воспроизводивших очертания тел тех, кто находился внутри. Одни саркофаги были позолочены, другие посеребрены, и каждый представлял собой изображение царя или царицы.

Головы царей окружали красные диски, и у каждого под подбородком виднелась заплетенная в косичку искусственная борода. Головы цариц окружали полосы материи с нарисованными на них перьями черного грифа, а волосы были заплетены в толстые косы и украшены аметистами, хризолитами и изумрудами.

Через несколько минут Унис остановился перед чудовищным сфинксом длиной метров двадцать и высотой метра четыре. На боках его виднелись надписи, похожие на геометрические рисунки.

— Здесь, внутри, хранится сокровище Кобху, — сказал жрец. — Хочешь посмотреть?

— Покажи, — ответил Миринри.

Жрец огляделся вокруг, увидел прислоненный к колонне бронзовый молоток и легонько ударил им сфинкса по носу.

Голова сфинкса повернулась вокруг собственной оси, отвалилась назад и повисла на двух массивных шарнирах.

Египтянам открылось круглое отверстие в шее громадной статуи.

— Загляни внутрь, — сказал Унис, поднеся к отверстию светильник.

Юноша подошел и сразу отпрянул, удивленно вскрикнув:

— Сколько золота!

— Говорят, здесь двенадцать миллионов талантов, — сказал Унис. — И это еще не все. Лапы полны изумрудов и других драгоценных камней. Если будет необходимость, они смогут принести еще много миллионов. Как думаешь, с таким богатством можно собрать хорошее войско?

— Думаю, да, — ответил Миринри. — Но как мой отец мог узнать, что в этом захоронении находится такое сокровище?

— Из древнейшего папируса, который он обнаружил в библиотеке первых фараонов.

— И никому не открыл своей тайны?

— Только мне.

— И эти сокровища ты сохранил для меня?

— Да, потому что они принадлежали тебе одному. Как только мы отсюда уедем, сюда придет тот, кто перевезет часть сокровищ в Мемфис.

— Но ведь никто не знает об их существовании!

— У твоего отца и его наследника остались верные друзья. Завтра их известят, что предсказание сбылось и ты готов завоевать трон и покарать бессовестного узурпатора.

— Значит, здесь уже кто-то был.

— Да, и я позабочусь о том, чтобы тебе его показать. Впрочем, он приходил по ночам, когда ты спал, и уходил с первыми проблесками дня. А теперь поклянись Тотом, богом-ибисом, что освободишь родину от узурпатора.

— Но ведь ты еще не представил мне доказательства того, что я действительно фараон, — сказал Миринри.

— Верно. Вернемся в пещеру и сразу пойдем. Уже очень поздно, а статуя Мемнона звучит только на рассвете.

Они молча отправились обратно, миновали кошачью галерею и вышли, протиснувшись сквозь сфинкса, занимавшего конец пещеры.

Унис взял терракотовую амфору, наполнил два стакана из толстого стекла сладким пивом, которым Осирис, по легенде, одарил смертных вместе с пальмовым вином, и предложил юноше выпить, сказав при этом:

— Пусть нечистый демон смерти прикоснется к тому, кто нарушит клятву.

Потом взял в углу два коротких и тяжелых бронзовых меча и протянул один Миринри.

— Пойдем, — сказал он. — Половина ночи уже прошла.

 

Глава 3

КРОВЬ ФАРАОНОВ

Закрыв вход каменной плитой, чтобы в их отсутствие какой-нибудь зверь не завладел пещерой, поскольку в ту эпоху Египет был густо населен львами и гиенами, жрец и юноша отправились в дорогу, держа путь в противоположную от Нила сторону и стараясь не терять друг друга из виду.

Перед ними на восток простиралась пустыня, которую потом египтяне ценой неимоверных усилий превратят в цветущий край. Строго говоря, это была не совсем пустыня, как, к примеру, Ливийская или Сахара, выжженные солнцем и лишенные всякой растительности. Ее, скорее, можно было бы назвать огромной необработанной равниной, тянущейся от Нила до Красного моря.

То здесь, то там попадались маленькие рощицы пальм того вида, что называют пряничным деревом. Они разрастаются очень быстро даже на самых бедных почвах. Кое-где виднелись пальмы делеб с утолщением посередине ствола. Они не образуют рощ, предпочитая расти в одиночестве.

Вдали слышались крики шакалов, которые при приближении людей удирали с быстротой молнии, за песчаными дюнами с издевкой хохотали гиены, но на глаза не показывались: в те времена они не отличались таким нахальством, как сейчас.

Ночь выдалась ясная и тихая, на равнине царил полный покой. Над прибрежными нильскими рощами висела луна, и тени путников в ее свете непомерно вытягивались. Среди звезд ярко сверкала комета, а небо было такой чистоты и прозрачности, каким можно любоваться только в этих местах.

Ни Унис, ни Миринри не говорили ни слова, оба, казалось, полностью погрузились в свои мысли. Только жрец время от времени поднимал глаза на комету и пристально в нее вглядывался. А юноша смотрел перед собой, словно пытаясь разглядеть что-то бегущее впереди. Может быть, девушку, которая впервые в жизни заставила его сердце так сильно забиться.

Они прошли уже много миль вглубь пустыни, когда Унис, по-отечески положив руку на плечо юноши, вдруг спросил:

— О чем ты думаешь, Миринри?

Потомок фараонов вздрогнул, будто его внезапно оторвали от какого-то сладостного видения, и ответил рассеянно:

— Да так, сам не знаю… О многом…

— Наверное, о той безграничной власти, которой добьешься в Мемфисе?

— Можно и так сказать.

— И о мести?

— Может быть, и о мести.

— Нет, ты обманываешь меня. Я наблюдаю за тобой с той минуты, как мы вышли. Нет, не власть, не честолюбивые амбиции и не ненависть смущают сейчас ум сына великого Тети, основателя династии, — с горечью сказал Унис.

— Откуда ты знаешь?

— Твои глаза ни разу даже не взглянули на хвостатую звезду, указывающую на твою судьбу и твою стезю.

— Это правда, — с глубоким вздохом ответил Миринри.

— Ты думал о девушке, которую спас от смерти на берегу Нила.

— Зачем отпираться? Да, Унис, я думал о ней.

— Она что, зельем каким-нибудь тебя опоила?

— Нет.

— Так почему же ты любишь ее так сильно, что забываешь о величии и высшей власти, которой позавидовал бы каждый? — Унис остановился и печально посмотрел на юношу.

Миринри несколько мгновений молчал, потом резко повернулся к жрецу и сказал:

— Я не знаю, может быть, я не такой, как все: ведь я долгие годы не видел ничего, кроме вод Нила, пальмовых рощ, что его окружают, бескрайних песчаных барханов да диких зверей, обитающих там. И до сего дня я слышал только твой голос, шум ветра, срывавшего листья и ломавшего ветви, журчание воды, бегущей из загадочных озер оттуда, из пустыни. Я молод, как же я мог остаться равнодушным к существу, такому не похожему ни на меня, ни на тебя, говорившему мелодичным голосом, что нежнее ночного ветерка? Ты говоришь, я ее люблю. А я не в состоянии понять это слово, я вырос вдали от тех мест, где живут люди, и не понимаю, что оно значит. Наверное, так может называться очарование, которым пленила мое сердце та девушка. Я знаю лишь, что, когда думаю о ней, передо мной всегда, и днем и ночью, сияют ее огромные черные глаза, полные бесконечной грусти, и у меня возникает странное чувство, какого я никогда раньше не испытывал, когда слушал лепет воды, свист ветра или голодное рычание диких зверей, бродящих по пустыне.

— Это опасное чувство, Миринри, оно может стать для тебя роковым и помешать в пути. Оно отнимает силы у воинов, усыпляет сильных, от него в людях угасает энергия, и они становятся малодушными. Берегись! Этот трепет может повредить твоему великому начинанию.

— Становятся малодушными! — вскричал юноша, уязвленный этим словом.

— Именно так, малодушными.

— Ну так гляди, какой я малодушный!

Он обернулся, всматриваясь в простиравшиеся позади барханы, кое-где поросшие чахлым кустарником.

На вершине одного из песчаных холмов появилась гигантская тень, которую поначалу не увидел Унис, зато сразу заметил юноша. Тень смотрела на обоих с подозрением.

— Видишь? — спросил Миринри, и голос его ничуть не изменился.

— Лев! — вздрогнув, вскричал жрец.

— Он уже давно за нами наблюдает.

— И ты ничего мне не сказал?

— Если в моих жилах действительно течет кровь воинов, то с какой стати меня должно беспокоить его присутствие? Мой отец, победивший, как ты рассказывал, несметные полчища халдеев, и не подумал бы спасаться бегством ото льва.

— Что ты собираешься сделать? — с тревогой спросил Унис.

— Прежде всего, удостовериться, что я действительно фараон, и доказать тебе, что, даже если та девушка и околдовала меня, я от этого трусом не стану.

В руке у юноши блеснул бронзовый меч.

— Эй, лев, иди сюда! — крикнул он. — Посмотрим, кто сильнее — царь пустыни или будущий царь Египта!

Великолепный зверь словно понял вызов, брошенный отважным юношей. Он открыл пасть и огласил пустыню мощным рыком, похожим на раскат грома.

Унис обеими руками вцепился в руку юноши, в которой сверкал меч.

— Нет, ты не можешь подвергать себя опасности! Я уже стар, и у меня в этом мире нет никакой миссии. Если лев нападет, позволь мне принять удар на себя. Нет нужды, чтобы ты доказывал мне свое мужество. Мне достаточно видеть в твоих глазах тот горделивый огонь, что вспыхивал в глазах великого Тети.

Юноша резким движением высвободил руку и бесстрашно шагнул к хищнику, который глухо рычал и хлестал себя по бокам хвостом.

— Когда фараон бросает вызов, он не отступает! — крикнул Миринри. — Он либо побеждает, либо умирает! Лев мой вызов принял. Начнем!

Жрец больше не пытался его удержать. Да и лев, скорее всего голодный, вряд ли стал бы медлить.

— Такой же храбрый, как и отец, — пробормотал жрец, идя следом с зажатым в руке мечом и наблюдая за юношей со смешанным чувством тревоги и гордости. — Я его недооценил, ведь у него в жилах моя… — Он закусил губы, чтобы с них не сорвалось последнее слово, и прибавил шаг, собираясь вовремя помочь юному фараону.

Лев, который до этого момента лежал на песчаном холме, увидел подходящую к нему добычу и, полагая, что свалит ее одним ударом мощной лапы, вскочил и решительно тряхнул своей роскошной гривой. Это был царственный зверь, крупный, крепкий, с ярко-рыжей шерстью и черной гривой, как у львов с Атласских гор в Марокко, которые сейчас считаются самыми красивыми среди этих свирепых хищников.

Ничуть не испугавшись внушительного вида зверя и его грозного рычания, становившегося все громче, Миринри подходил к нему, даже не оглянувшись назад, чтобы проверить, идет за ним жрец или нет. Глаза у него загорелись, и он бесстрашно следил за малейшим движением противника.

Унис испытывал гордость, глядя, как спокойно и бесстрашно юноша подходит к хищнику, да и Миринри был не менее горд тем, что не боится царя африканских пустынь и лесов, обычно наводившего ужас на самых смелых людей. Разве в его жилах не течет кровь древних воинов? Разве сам он не фараон? Теперь-то он был в этом убежден, хотя и не услышал еще голоса колоссальной статуи Мемнона и не увидел, как после многих тысяч лет раскрывает свои лепестки оживший цветок Осириса.

Он остановился шагах в десяти от зверя и крикнул:

— Я тебя жду, смотри, я не двигаюсь, нападай! Посмотрим, защитит ли меня великий Осирис, веду ли я свой род от богов или от тебя, пустынный вор!

Лев рыкнул в последний раз, потом сорвался с места и принялся огромными прыжками нарезать круги вокруг Униса и Миринри. Круги становились все уже и уже: зверь явно выбирал момент, чтобы неожиданно напасть с тыла.

А Миринри спокойно и хладнокровно поворачивался на месте, все время показывая льву лезвие меча, грозно сверкавшего в лунном свете.

Унис опустился на колени рядом с юношей, направив лезвие меча вверх. Он не спускал глаз со своего спутника, судьба которого волновала его гораздо больше, чем лев. На лице его отражалось огромное волнение. То же волнение читалось и в глазах: они блестели ничуть не меньше глаз юноши, и в них сверкали гордость, радость и ужас. Было ясно, что, хотя он и боится увидеть вместо Миринри бесформенное растерзанное тело, он невероятно горд видеть юношу таким мужественным и готовым противостоять опасности, и какой опасности!

Лев продолжал кружить вокруг них, и казалось, что в песке спрятаны маленькие пружинки и его силы не иссякают, а прибывают с каждым прыжком.

Миринри не двигался с места и, сам как бронзовая статуя, ждал нападения, держа меч наготове. На его тонких губах играла вызывающая улыбка.

И вдруг хищник, не прекращая суживать круги, подскочил к путникам и угрожающе рыкнул. Рык этот напоминал отдаленный звук военной трубы. Он наметил жертву, но это был не юноша. Громадным прыжком зверь обрушился на жреца, намереваясь ударом лапы сломать ему позвоночник и располосовать бок. Но в прыжке он промазал и приземлился рядом со жрецом, просто сбив его с ног.

Он уже хотел извернуться и пустить в ход когти, но тут на него с быстротой молнии набросился Миринри. Левой рукой он схватил царя пустыни за роскошную гриву и несколько мгновений его удерживал, а правой ударил его мечом в грудь, вонзив лезвие по самую рукоятку.

— Молодой фараон тебя победил! — крикнул он. — Я сильнее тебя! И Египет будет мой!

Но победа была еще не полной. Смертельно раненный, истекающий кровью, зверь отскочил шагов на десять, снова зарычал и изготовился к броску.

— Берегись, Миринри! — с тревогой крикнул Унис и быстро вскочил на ноги.

Но юноша, казалось, его даже не услышал. Горящими глазами он смотрел прямо в глаза льву и подходил к нему с поднятым, окровавленным до рукояти мечом.

— Я должен тебя убить, — произнес он и бросился на льва.

А тот уже не осмеливался напасть на юношу, которого поначалу презирал и который теперь гипнотизировал его силой взгляда. Схватка была короткой и жестокой. Унис увидел, как вокруг противников, на мгновение скрыв их из виду, поднялось облако песка. Потом раздался придушенный рык и торжествующий крик:

— Умри!..

Когда рассеялось песчаное облако, Миринри стоял выпрямившись, высоко подняв голову и сжимая в руке меч, с которого стекали капли крови. Нога его попирала тело поверженного зверя, все еще дергающееся в предсмертных конвульсиях.

— Да, мой… — крикнул Унис, — достойный ученик! Да, ты — сын Тети, основателя династии, которой суждено дать силу и могущество земле фараонов. С такой задачей сможет справиться только тот, кому он дал жизнь. Осирис поддерживает тебя, и теперь ты можешь отважиться на все, что угодно!

Миринри обернулся и, посмотрев на него долгим взглядом, сказал:

— Теперь я не сомневаюсь, что в меня вселился дух фараонов. Я смогу убить узурпатора, как убил царя пустыни. Того узурпатора, что украл трон у моего отца и у меня. Вот видишь, Унис, можно быть храбрым и дерзким, когда твое сердце трепещет при мысли о девушке. А теперь — последнее доказательство!

— Ты велик, — отвечал жрец. — Пойдем скорее. Звезды начали бледнеть, а хвост кометы гаснет. Пойдем, Сын Солнца!

Юноша вытер клинок о гриву льва, неторопливо сунул меч за пояс и догнал жреца с бесстрастным видом человека, завершившего дело чрезвычайной важности.

— Хладнокровие, сила и отвага, — сказал Унис, все еще во власти волнения и восхищения. — Так тебе предначертано.

Миринри улыбнулся, ничего не ответив. Он в последний раз взглянул на льва, который больше не дергался и, казалось, заснул, на миг поднял глаза на совсем побледневшую комету и пошел следом за жрецом, снова погрузившись в свои мысли. Между барханов не слышалось больше ни звука. Последний рык умирающего льва отпугнул шакалов и гиен, и над пустынной равниной повисла тишина.

Миринри стоял выпрямившись, высоко подняв голову и сжимая в руке меч, с которого стекали капли крови.

Около получаса путники шли молча, потом Унис первым нарушил молчание:

— Видишь? Вон пирамида, которую велел возвести твой отец.

Миринри вздрогнул, поднял низко опущенную голову и посмотрел вперед. На светлеющем в первых лучах зари горизонте виднелись два огромных темных силуэта.

— Две статуи Мемнона! — воскликнул юноша.

— Настал тот самый рассветный час.

Миринри посмотрел на север и увидел еще один исполинский силуэт. В полумраке проступала гигантская черная пирамида.

— Усыпальница моей династии, — тихо сказал он.

— Там мы найдем священный цветок Осириса. Поторопись, иначе опоздаем. Камень звучит только на рассвете и на закате.

 

Глава 4

СЫН СОЛНЦА

К статуям Мемнона древние египтяне издавна относились с величайшим благоговением. Когда же римляне, большие мастера завоеваний мирового масштаба, захватили берега священного Нила, это благоговение передалось и им. Причиной тому явилось необычайное и необъяснимое явление: одна из статуй на утренней и вечерней заре начинала звучать. Древние египтяне утверждали, что звук, похожий на хруст серы, согретой в ладонях, только намного громче, слышался, когда к статуям приближался фараон. Никто не подвергает сомнению тот факт, что камень действительно звучал, хотя сейчас он безмолвен, как все камни.

Первым об этом упомянул Страбон, когда услышал странный звук вместе с Элием Галлом, бывшим в ту пору правителем Египта. Но Страбон не смог определить, откуда он идет — от пьедестала или от самой статуи. Тот же звук слышал столетие спустя и Ювенал, будучи изгнан на юг Африки, об этом чуде говорил и Плиний.

Для египтян это явление было удивительным и волшебным, а на самом деле все обстояло гораздо проще, и позже тому появились объяснения.

Говорящая статуя, как ее называли, представляла собой изображение одного из фараонов Первой династии. После землетрясения она треснула на уровне живота, в то время как ее соседка устояла и выдержала мощный толчок. С тех пор статуя и начала звучать. Неоднородная структура камня, где вкрапления соединялись с очень твердым кремнеземом пастой, была такова, что он скрипел при смене температуры воздуха. Такая смена температуры происходила только на рассвете после очень холодной ночи, что характерно для климата этих краев, и после заката. И статуя действительно не издавала никаких звуков ни днем ни ночью.

Когда, по египетской легенде, Септимий Север, то ли из предрассудка, то ли из желания отдать дань уважения Мемнону, Сыну Зари, повелел заделать трещины в колоссе пятью кусками мрамора, статуя перестала звучать. Эти куски мрамора видны и теперь, ибо статуя, как и несколько пирамид, не поддалась воздействию времени. Они выполнили работу сурдин: вибрации прекратились, и Мемнон, к великому неудовольствию египтян, перестал разговаривать. Впрочем, и фараоны тоже исчезли, и некому стало побуждать его сказать свое слово.

Никого не заметив возле колоссов, Унис и Миринри быстро подошли к ним, когда на востоке на небе появился розовый отсвет, возвещавший близкий рассвет.

Огромные сидящие статуи, каждая в четыре-пять раз превосходившая высотой слона, были изваяны из цельного квадратного камня и крепко соединены друг с другом. На головах у них были треугольные платки, спадавшие вдоль лица и расширявшиеся над плечами, а под подбородками виднелись странные бороды, широкие сверху и узкие книзу, какие можно наблюдать у всех древнеегипетских монументов. Колоссального размера цоколь, до вершины которого Миринри не мог дотянуться, даже встав на цыпочки, был целиком покрыт письменами и украшен изображениями ибиса, священной птицы древних египтян, и эмблемой фараонов Первой династии. На середине живота правой статуи ясно обозначились трещины, появившиеся после землетрясения.

Миринри остановился, с волнением глядя на оба колосса. Если он действительно фараон, то раздастся звук. А если статуя будет молчать?.. Какое разочарование его постигнет! Он с беспокойством покосился на Униса и заметил, что тот спокоен, как полностью уверенный в своей правоте человек. Это спокойствие обнадежило юношу.

— Пойдем, — сказал жрец, посмотрев на небо. — Момент настал.

Они зашли за треснувшую статую, поднялись по лесенке на пьедестал и встали между раздвинутых коленей колосса. С этой точки звук было слышно лучше всего.

— И Сын Зари заговорит? — спросил Миринри, который очень нервничал и даже побледнел от волнения.

— Да. Ведь ты сын Тети, — ответил жрец.

— А если тебя обманули?

На губах Униса появилась улыбка.

— Слушай, — сказал он. — Потом скажешь мне, фараон ты или нет.

Солнце вставало, и его лучи, едва появившись, сразу обдали статуи жаром.

— Слушай! Слушай! — повторял Унис.

Наклонившись к статуе, Миринри изо всех сил напряг слух. Сердце его, которое при виде льва ни на миг не сбилось с ритма, теперь колотилось так, словно он все еще держал на руках ту девушку, спасенную от зубов крокодила, первую женщину, увиденную после того, как жрец увез его в пустыню.

Солнце быстро поднималось, и лучи его осветили бескрайнюю равнину, а статуя все молчала. Даже Унис нахмурил лоб.

И вдруг послышался легкий треск, он становился все громче и громче, и над равниной разнеслась ясная и чистая нота «до». С губ юноши сорвался крик. Он стремительно выпрямился, глаза его загорелись, лицо озарила невыразимая радость. Он посмотрел на солнце и крикнул во всю силу легких:

— Да, Осирис, я происхожу от тебя! Я фараон! Египет принадлежит мне!

Унис улыбнулся, он был рад такой вспышке энтузиазма и явно тоже очень взволнован.

— Унис, друг мой, пойдем к пирамиде! — возбужденно заговорил юноша. — Дай мне увидеть последнее доказательство того, что я сын Тети, что тело мое божественно, и я отправлюсь сразить узурпатора тем же оружием, что сразило царя пустыни.

— Вот таким я и хотел тебя увидеть, — отвечал жрец. — Наконец-то в тебе заговорила кровь воинов, а то я уже подумал, что она уснула навсегда.

— Пойдем к пирамиде, Унис! — в волнении повторял юноша. — Пойдем к цветку Осириса.

— Ты увидишь, как он раскроет свои тысячелетние лепестки, — ответил жрец.

До пирамиды, которая, как мы уже говорили, была призвана служить усыпальницей для династии, основанной Тети, было недалеко. Ее внушительная громада высилась в полумиле от статуй, достигая в высоту ста пятидесяти метров.

Все пирамиды, воздвигнутые разными династиями, правившими в Египте до Рождества Христова, имели огромные размеры. Многие из них разрушили, используя как материал для застройки Фив и других городов, возведенных после славного Мемфиса, однако многие сохранились до наших дней. Самые знаменитые и посещаемые из них — пирамиды Хеопса, Хефрена и Микерина (Менкаура), самые высокие из известных, каждая площадью около пяти гектаров и высотой от ста сорока до ста сорока шести метров.

Подсчитано, что, для того чтобы соорудить эти усыпальницы, потребовалось 250 кубических метров материала на каждую! А сколько стоило такое строительство и сколько рабочих было в нем задействовано, сказать невозможно. Из египетских папирусов известно только, что на строительство пирамиды Хеопса было потрачено четыре миллиона египетских талантов и еще десять ушли на чеснок, петрушку и лук, составлявшие тогда основу питания неутомимых работников, набранных, по соображениям экономии, из военнопленных.

Как мы уже говорили, пирамида, построенная Тети, не могла соперничать с тремя вышеупомянутыми, но все же была так велика, что заставила бы покраснеть (будь это возможно) высочайшие современные здания и даже те двадцатиэтажные высотные дома, что строят теперь северные американцы. Лестница в девять метров шириной, что составляло общепринятый для всех пирамид размер, вела на вершину, где по правилам, как и на всех пирамидах, должна была находиться небольшая площадка.

Унис, видимо когда-то бывавший в этой огромной усыпальнице, быстро направился к двум гигантским сфинксам, которые, как часовые, были поставлены у бронзовой двери, сужавшейся по косякам, как было принято у древних египтян. Несколько секунд он внимательно осматривал дверь, словно хотел удостовериться, что замок не взломан, потом вынул из складок длинного платья ключ весьма странной формы, похожий на свернувшуюся змею, и вставил его в скважину в виде лепестка лотоса.

— Откуда у тебя этот ключ? — спросил Миринри, на которого удивительные вещи сыпались как из рога изобилия.

— Мне его отдал перед смертью твой отец, — лаконично ответил жрец. — Случись тебе умереть, где тебя похоронить? Не закапывать же фараона в песок…

— А мой отец не покоится там, внутри…

— Когда ты завоюешь трон, принадлежащий тебе по праву, он заснет вечным сном в этих исполинских стенах.

Жрец толкнул массивную бронзовую дверь, зажег принесенную с собой маленькую глиняную лампу, высекая яркие искры двумя черными камушками, и, обернувшись к юноше, сказал:

— Поскольку твоего отца уже нет на свете, тебе положено войти первому.

Миринри с видимым волнением шагнул через порог и вошел в усыпальницу, где было суждено покоиться всем членам его династии. Здесь, точно так же как и в громадной пещере, где хранилось сокровище, пахло сыростью и плесенью, но воздух, возможно проникавший сюда сквозь множество невидимых отверстий, был не таким удушливым, и путники спокойно могли двигаться вперед.

В массивных стенах виднелось множество квадратных ниш, предназначенных для саркофагов, а внизу под каждой нишей располагалась черная мраморная доска для подношений умершему, поскольку он не должен был страдать от голода, пока идет по Аменти, чтобы достигнуть царства Осириса, или «тайной области», территории наслаждений. Но Униса интересовали не эти ниши, кстати говоря, почти все пустые, а уж Миринри и подавно. Жрец беспокойно искал большой камень посередине пирамиды, в котором был скрыт знаменитый цветок Осириса.

Лампа светила слабым, неверным светом, а усыпальница была темна и велика, и ему пришлось пройти не одну сотню шагов, прежде чем он нашел то, что искал.

— Вот он, — раздался наконец его голос.

В бледном круге света появился большой куб из белого камня, на вершине которого размещалась статуя Тота, бога-ибиса.

Унис подошел и поворошил рукой горку растений, набросанных на вершину куба. Там были белые и голубые лотосы, хризантемы, пучки клевера, сельдерей и сушеные арбузы, все еще сохранявшие зеленую окраску. Жрец порылся в углублении, извлек из общей кучи какой-то чахлый стебелек и с торжеством показал его юноше.

Этот стебелек, который через много тысячелетий заставит изумиться европейских и американских ботаников и который назовут цветком воскресения, нашел однажды какой-то бедуин на груди царевны из рода фараонов и в 1848 году подарил его доктору Деку. Древние египтяне именовали этот цветок цветком Осириса.

Стебелек был тоненький, с пожелтевшими от времени, совершенно высохшими бутонами.

— Это тот самый цветок, который великий Осирис оставил своим последователям? — спросил Миринри, блестящими глазами вглядываясь в стебелек.

— Тот самый, — отозвался Унис, внимательно осмотрев растение.

— И ты веришь, что он оживет?

— Конечно, если ты настоящий фараон. Если статуя Мемнона зазвучала в твоем присутствии, у меня нет сомнений, что эти высохшие бутоны раскроются.

— Сколько же прошло времени с тех пор, как они завяли?

— Кто сможет сказать точно? Наверняка тысячи и тысячи лет, но он несколько раз оживал по воле великого Осириса. Теперь ты должен взять эти бутоны и капнуть на них водой.

Он протянул юноше веточку и маленькую пиалу с водой.

Миринри несколько мгновений разглядывал засохший стебелек. Сердце его трепетало, как в тот миг, когда он с тревогой ждал, зазвучит ли исполинская статуя. А вдруг он не получит последнего доказательства?

— Смочи его водой, — сказал Унис, видя, что юноша не решается. — Я уверен, что пройдет немного времени, и я воздам тебе почести, какие должно воздавать Сынам Солнца.

Миринри капнул на оба бутона по капельке воды и с изумлением увидел, что цветок, сотни лет назад засохший, сначала встрепенулся, потом зашевелился, распрямился, бутоны налились и округлились, а потом их лепестки раскрылись и легли венчиком вокруг желтой серединки. Волшебный цветок Осириса ожил!

— Оставь его в покое, — сказал Унис, увидев, что Миринри, словно обезумев, принялся размахивать цветком. — Молчи и смотри!

Два цветка, похожих на яркие маргаритки, еще несколько минут оставались упругими, открывая взору ожившую, как по волшебству, солнечную серединку, усыпанную мелкими зернышками. Потом их радужные лепестки начали бледнеть, стебельки поникли, листики свернулись, и чудо кончилось.

И тут из груди Миринри вырвался крик, который он до сей минуты сдерживал:

— Я фараон! Да будет славен великий Осирис! Могущество, величие, слава! Ах! Это слишком!

Унис взял у него цветок и снова положил в углубление в камне, потом опустился перед юношей на колени и поцеловал край его белой одежды со словами:

— Тебе воздает честь твой самый преданный подданный! Приветствую тебя, Сын Солнца!

— Когда я займу трон, ты будешь моим первым советником и верховным жрецом, мой преданный друг. И никакая власть не омрачит той благодарности, что я к тебе испытываю.

— Мне не нужны ни почести, ни величие, — отвечал Унис. — Впрочем, когда ты станешь царем, мне все это будет не нужно.

— Почему, Унис? — спросил Миринри, удивленный загадочной фразой.

— Я пока не все тебе рассказал. Мне осталось еще кое-что сообщить Сыну Солнца, но я это сделаю, только когда ты сядешь на трон фараонов. Нам с тобой предстоит одно важное дело, прежде чем покинуть эту пирамиду, которую я вряд ли увижу когда-нибудь.

— Какое дело?

— Уничтожить труп, который узурпатор положил в гробницу вместо твоего отца. Этот незнакомец, может и раб какой-нибудь, не должен занимать место, принадлежащее Тети, и осквернять своим нечестивым телом гробницу Сынов Солнца. Пойдем, Миринри.

— Это бесчестье будет искуплено, — произнес юноша, содрогнувшись от гнева. — Мало того что Пепи украл у моего отца царство, он еще над ним и насмеялся. Я изрублю в куски тело того, кто лежит в этой гробнице вместо фараона, и он не пройдет Аменти и не займет своего места среди осиянных предков.

Жрец долгим взглядом огляделся вокруг и направился к стене, где в одной из ниш что-то тускло поблескивало.

— Они положили его сюда, — сказал он.

Саркофаг располагался в одной из ниш, чуть выше черной мраморной плиты, на которой грудой лежали венки из клевера, из белых и голубых лотосов, а рядом с ними маленькие кучки зерна и муки, кусочки вяленого мяса и продолговатые сосуды с молоком, вином и благовониями. Он был чрезвычайно богат, сделан из цельного куска арабского дуба и украшен тончайшей резьбой, изображавшей победу Тети над ордами халдеев, отделан золотом и драгоценным жемчугом и ярко расписан. Верхняя часть саркофага, выточенная в форме головы, по обычаю должна была в точности повторять черты того, кто находился внутри.

Миринри с пренебрежением смахнул цветы и подношения, забрался на мраморную плиту и, взяв в свои сильные руки саркофаг, опустил его на землю.

— Эта голова похожа на голову моего отца? — взволнованно спросил он.

— Да, — ответил Унис.

— И глаза как у него?

— Их воспроизвели очень точно.

Миринри посмотрел на старика, потом на голову, потом снова на жреца и удивленно взмахнул рукой.

— В чем дело? — нахмурившись, спросил Унис.

— Это лицо до странности похоже на твое. И в глазах тот же сумрачный блеск.

— На свете много похожих людей, — сухо ответил жрец. — Открой саркофаг, я хочу посмотреть, кого они туда положили.

Миринри просунул кончик меча между половинками саркофага и мощным усилием поднял крышку. Тотчас же стала видна мумия. Это был человек высокого роста, лицо которого было до неузнаваемости изуродовано двумя длинными, наскоро зашитыми ранами. Тело его было завернуто в златотканые пелена, расшитые драгоценными камнями, по большей части изумрудами, ногти на руках и ногах тоже вызолочены.

— Этот человек — мой отец? — спросил Миринри.

— Нет.

— Ты в этом уверен, Унис?

— Я слишком хорошо его знал, чтобы обмануться.

— Хорошо, — сказал Миринри.

Он вынул мумию и с пренебрежением бросил на пол. Потом закрыл саркофаг и вдвинул его обратно в нишу, при этом иронически заметив:

— Пригодится кому-нибудь другому: узурпатор принадлежит к той же семье и имеет право здесь покоиться. Вот и займет место этого то ли раба, то ли безымянного воина.

Затем он в гневе схватил мумию так, что она хрустнула в его руках, и, обернувшись к жрецу, сказал тоном, не терпящим возражений:

— Пошли отсюда!

— Что ты собираешься делать с умершим?

— Пойдем, — повторил юноша.

Он прошел сквозь пирамиду и подошел к бронзовой двери, так и стоявшей открытой. Унис запер ее своим похожим на змею ключом, и путники оказались под палящими лучами солнца.

— Теперь никто не сможет войти в пирамиду? — спросил Миринри, держа в руках мумию.

— Никто, кроме Пепи, у которого есть точно такой же ключ.

— Эта усыпальница откроется теперь, только чтобы впустить узурпатора, — глухо произнес Миринри. — Клянусь в этом Гебу, богу земли, Нут, богине неба, Тефнут, богине воды, Ра, богу Солнца, великим Осирису и Исиде и тому священному животному, которому поклоняется мой народ. Пусть Накус, демон смерти, утащит меня в царство мрака, если я нарушу клятву. Унис, ты жрец, и ты слышал мои слова. А теперь ты, жалкая падаль, осмелившаяся занять место моего отца, великого воина, спасшего Египет, убирайся! Найдешь свою могилу в утробе какой-нибудь гиены или шакала.

Сказав так, он поднял мумию над головой и со всей силы швырнул ее в песок, где она и осталась лежать вверх ногами.

— Когда мы сможем уехать отсюда? — спросил он потом. — Теперь, когда я знаю, что я действительно сын Тети, мне не терпится завоевать гордый Мемфис.

— Не спеши, Миринри, — ответил жрец. — Туда нам нужно отправляться с превеликой осторожностью, объединившись со старыми друзьями твоего отца. Если ты явишься открыто раньше, чем станешь достаточно силен, чтобы сразиться с Пепи, он тебя не пощадит.

— Но не могу же я надолго оставаться в этой пустыне, ведь тогда угаснет воодушевление, которое меня переполняет!

— Я прошу всего три-четыре дня. Давай вернемся в наше убежище.

Вечером того же дня, воспользовавшись тем, что юный фараон крепко заснул, Унис отправился на берег Нила и, распугав крокодилов и гиппопотамов, в изобилии водившихся в этих местах, принялся бросать в реку маленькие пылающие шарики, которые горели даже в воде, как знаменитый греческий огонь, секрет которого утерян.

— Друзья начеку, они узнают, что Миринри готов, — приговаривал он. — Дождемся их, и да поможет Осирис новому Сыну Солнца.

 

Глава 5

НА ЗАВОЕВАНИЕ ТРОНА

Тремя днями позже на закате к тому самому месту, где Миринри нашел символ власти, подошел парусник, напоминавший дахабскую лодку, какими пользуются в Египте и сейчас, составляя, как в древности, мачты из нескольких кусков ствола и скрепляя стыки свежими бычьими шкурами, чтобы они высыхали и твердели уже на месте.

У парусника был широкий и мощный киль, закругленный нос с изукрашенной золотом рострой в виде ибиса со сложенными крыльями и два больших паруса, по форме напоминающие латинские, только с более изящным силуэтом.

Команда насчитывала две дюжины эфиопов с очень черной кожей и геркулесовым телосложением. Вся их одежда состояла из широкой полосы ткани, обернутой вокруг бедер так, чтобы концы проходили между ног. Тем, кто жил в климате, где даже зимой стояла жара, такого одеяния вполне хватало. У руля стоял человек в двух голубых прямоугольных передниках, забранных вверху за кожаный пояс. На голове у него красовался парик с поперечными рядами локонов и спадающими на плечи косами.

Это был красивый мужчина лет сорока, со светлой, чуть загорелой кожей, настоящее воплощение древнего египтянина: высокий, худощавый, с широкими мускулистыми плечами. Его подвижные, нервные руки заканчивались тонкими, изящными кистями, надколенные мышцы худых длинных ног были сильно развиты, как у всех людей, привыкших много ходить. На лице его застыло выражение глубокой грусти, грусть светилась и в больших темных глазах. Эта безотчетная печаль и сейчас сквозит в глазах современных египтян.

Едва парусник причалил к высокому берегу, где виднелись прекрасные пальмовые рощи, египтянин отдал эфиопам приказ спустить деревянный трап, сам подошел к огромному воронкообразному барабану и принялся громко в него колотить, а один человек из команды задул во флейту, извлекая резкие звуки, слышные на расстоянии нескольких миль.

Эта музыка, дополненная мощными ударами в бубен, длилась довольно долго, заглушая шум волн, бьющихся о берег и о многочисленные островки, которыми богат Нил, и далеко разносясь под кронами пальм.

Когда же из кустов вышли Унис и Миринри, египтянин сделал флейтисту знак замолчать.

Когда же из кустов вышли Унис и Миринри, египтянин сделал флейтисту знак замолчать.

— Да ниспошлет тебе Ра удачу, Ата! — крикнул жрец. — Я привел тебе будущего Сына Солнца. Цветок Осириса и Мемнон дали подтверждение.

— Пора настала, — отозвался египтянин, по трапу спустившись на берег. — Весь Египет трепещет от нетерпения увидеть своего законного властителя.

Он подошел к Миринри, который остановился и с любопытством разглядывал капитана прекрасной лодки, встал на колени и поцеловал край его одежды.

— Вечного благоденствия Сыну Солнца, — сказал он, обращаясь к юноше. — Счастья и здоровья потомку великого Тети.

— Кто ты? — спросил юноша, поднимая его с колен.

— Преданный друг твоего отца и Униса, — ответил египтянин. — Я приехал за тобой, чтобы отвезти тебя в Мемфис. Твое место там, а не в песках пустыни.

— Доверяй ему, как доверяешь мне, — сказал Унис, повернувшись к Миринри. — Он был верным другом Тети, это он выкрал тебя из царского дворца и увез в безопасное место раньше, чем в злобном мозгу Пепи родилась идея изыскать способ тебя уничтожить.

— Если когда-нибудь я действительно поднимусь на трон своих предков, то обязательно отблагодарю тебя, — сказал юный фараон.

— Ты увидел огни, которые я доверил водам Нила? — спросил Унис.

— Да, — отвечал Ата. — Я их перехватил выше Памагита, чтобы никто из шпионов узурпатора ничего не заподозрил. Будь очень внимателен, ибо при дворе догадываются, что сын Тети не умер.

— Кто мог выдать тайну, которую я так тщательно хранил столько лет? — побледнев, спросил Унис.

— Этого я не знаю. Знаю только, что однажды лодка, в которой плыла царевна, по приказу царя дошла до этого места вверх по течению Нила. На этой же лодке находился человек, много раз видевший Миринри, прежде чем я его выкрал.

— Я видел царевну и даже спас ее от крокодила, — сказал Миринри.

— А люди, что были в лодке, тебя видели, Сын Солнца? — с опаской спросил Ата.

— Да.

— И ничего тебе не сказали?

— Абсолютно ничего.

— А был там кто-нибудь, кто разглядывал тебя особенно внимательно?

— Кажется, был.

— А ты не заметил, Сын Солнца, что у него было на голове?

— Очень высокая шапка, расширявшаяся кверху, украшенная золотым диском и рогами.

— А в какой он был одежде?

— На нем был длинный набедренник и шкура леопарда, завязанная узлом на плечах.

— Это он! — вскричал Ата, в гневе сжав кулаки.

— Кто «он»? — в один голос спросили Миринри и Унис.

— Верховный жрец Исиды. Так я и знал.

— Говори яснее, Ата, — сказал Унис.

— Потом объясню. А сейчас быстро грузимся на лодку и уезжаем. Я уверен, что сведения все-таки просочились, и не исключено, что где-нибудь на нас нападут. Вокруг меня уже несколько месяцев шныряют какие-то подозрительные люди и наблюдают за моей лодкой. Они пытались выведать, куда я направляюсь, когда я отлучался из Памагита, чтобы получить твои указания. Мы будем двигаться только ночью, со всеми предосторожностями, и постараемся избежать ловушек, которые нам, несомненно, расставят по берегам Нила. Теперь тайну узнали, и тебя, Сын Солнца, могут арестовать раньше, чем ты прибудешь в Мемфис.

— Будем смотреть в оба, — сказал Унис.

— А если на нас нападут, будем защищаться, — прибавил Миринри. — Эти люди надежны?

— Все они эфиопы, храбрые, сильные и преданные мне, — отвечал Ата.

— Тогда в путь.

И они по трапу поднялись на судно. Поскольку ветер дул встречный, а течение несло лодку в нужном направлении, то два больших паруса спустили, и судно пошло свободно. Двое эфиопов двумя длинными веслами вели его между песчаными отмелями и скоплениями водорослей, которые зачастую перегораживали гигантскую реку.

Удостоверившись, что хотя бы на данный момент судну не угрожает никакая опасность, Ата провел Миринри и Униса на корму, где имелась маленькая каюта, устланная разноцветными циновками. Стены в ней сплошь покрывали большие кожаные щиты, квадратные снизу и закругленные сверху, с отверстиями посередине, чтобы воин мог видеть врага. Кроме щитов, на стенах висело медное, бронзовое, железное и даже деревянное оружие: мечи, копья с серпообразными наконечниками, дубины, топоры, кинжалы разнообразной формы, множество луков с колчанами, заполненными стрелами с металлическими наконечниками.

Мебели было немного, но она отличалась изяществом и мягкими обводами, поскольку египтяне вообще избегали прямых линий. В каюте стояли диванчики с вышитыми подушками и спинками, украшенными эмалью, и маленькие красные кресла с ножками, обклеенными разноцветными перьями.

Ата взял стоявшую в углу небольшую амфору с украшенным длинным горлышком, покрытую разноцветной эмалью, и кружки изысканной формы из цветного стекла и разлил всем пиво со словами:

— За величие и славу будущего фараона. И да хранит тебя Осирис, Сын Солнца.

Все трое залпом осушили кружки, потом Ата поднял занавеску, отделявшую заднюю часть каюты, и сказал:

— Приведи себя в надлежащий вид, господин. Принцу не подобает путешествовать в таком одеянии, к тому же ты отправишься в путь под видом знатного эфиопа, чтобы отвести подозрения, которые могут возникнуть. А присутствие на лодке чернокожих матросов должно упрочить твою роль. Мы ждем тебя на палубе, господин. Надо все время быть начеку.

Он вышел из каюты, Унис за ним. Ата несколько минут пристально вглядывался в берега реки, отстоявшие в этом месте примерно на милю друг от друга.

— Тебя что-то беспокоит? — спросил Унис, видя, что тот не отрывает взгляда от берега.

— Беспокоит, — отозвался египтянин.

— Все-таки думаешь, что за нами кто-то следит?

— Может, и не следит. Но я заметил кое-какие странности, которые наверняка ускользнули бы от внимания не такого наблюдательного человека, как я.

— Какие странности?

— Ты ведь знаешь, что у нас на реке плавучие острова из травы и папируса зачастую сильно мешают навигации. Теперь, когда открыли каналы, передвигаться стало легче. Но нынче я обнаружил, что и эти пути перекрыты, и знаешь как? Когда я велел перерубить массу плавучих водорослей, на дне оказались вбитые в ил сваи. Значит, кто-то следил за мной на реке и попытался не дать мне доплыть до этого места.

— А еще?

— Есть и кое-что еще, — сказал Ата, задумчиво нахмурив лоб. — Я плыл три ночи и каждую ночь замечал, что по берегу то с одной, то с другой стороны за мной движутся огоньки.

— А вот это мне не нравится.

— Мне это нравится и того меньше. Кто-то дознался, что ты не…

Унис властным жестом накрыл его губы ладонью.

— Молчи! Приказываю!

— Прости, — тихо сказал Ата.

— Для всех, и для тебя тоже, я всего лишь жрец.

— Это правда. Я позабыл о клятве.

— Продолжай.

— Конечно, при дворе подозревают, что Миринри не умер.

— Возможно. Ты предупредил наших друзей?

— Теперь все знают, что ты готов взять реванш. Когда приплывем в Мемфис, найдем всех друзей в сборе на крокодиловом кладбище. Там тебе воздадут почести, подобающие новому Сыну Солнца, и…

Легкий толчок прервал его и остановил лодку. Дальше спускаться по реке стало невозможно. Ата нахмурился.

— Они перекрыли нам дорогу, — пробормотал он. — Я этого ожидал. Однако утром водоросли не были такими густыми, чтобы не пропустить парусник. Неужели шпионы фараона добрались сюда?

— На Ниле водоросли вообще растут очень быстро, — сказал Унис. — Достаточно суток, чтобы они перекрыли всю реку.

Ата покачал головой и отправился на нос, где собрались эфиопы, пытаясь с помощью длинных весел определить, насколько велико сопротивление травяной плотины.

На Ниле случаются такие неожиданные заторы, из-за которых время от времени приходится прекращать навигацию. Тогда экипажи небольших парусников, что спускаются или поднимаются с товарами, бывают вынуждены немало потрудиться, чтобы расчистить себе путь. В древности, когда тростников и водорослей было куда больше, чем сейчас, навигация на огромной реке время от времени надолго замирала. Водоросли, известные сейчас под названием «сетт» или «судд», разрастались до таких размеров, что совсем перекрывали дорогу судам, плывшим вверх или вниз по Нилу.

Такие заторы образуются почти на всех африканских реках, даже на Замбези. Великая река, омывающая Египет, более других подвержена нашествию водорослей, и течению даже во время разливов не всегда удается прорвать их заслон. И в наше время русла Нила и его притоков, хотя папирус почти исчез с берегов, засоряются водорослями, растущими со сказочной скоростью и образующими огромные плотные комки. И тогда египетское правительство вынуждено привлекать тысячи рабочих для расчистки русел и каналов и для поддержания их судоходными.

Между 1870 и 1873 годом Сэмюэл Бейкер, знаменитый исследователь, руководитель экспедиции в Верхний Египет, на долгое время застрял в реке Бахр-эль-Джебет и не мог добраться до Гондокоро.

В 1898 году английские канонерки, сражавшиеся против махдистов, также вынуждены были расчищать канал от морской травы, которая росла так густо, что выдерживала вес работавших на расчистке солдат и матросов. Однако здесь возникла другая опасность: из гущи водорослей выпрыгивали крокодилы и хватали рабочих за ноги.

Задолго до этого заросли судда покрыли Белый Нил, хотя эта река имеет в ширину полкилометра и глубина ее около пяти метров. В ту эпоху водоросли разрастались непрерывно и заставляли египетское правительство производить дорогостоящую расчистку русла и каналов, чтобы обеспечить себе сообщение с экваториальными провинциями.

Вырубить водоросли не сложно: они достаточно податливы. Гораздо труднее поддерживать свободу передвижения судов по прорубленным каналам, ибо вся территория вокруг реки — одно сплошное болото, некогда бывшее ложем древнего озера. Болотистая акватория простирается очень широко и непрестанно испаряет большие объемы влаги.

Внимательно оглядев скопление травы, загородившее им дорогу, которая еще утром была свободна, Ата позвал двух своих матросов и приказал:

— Проверьте, нет ли по ходу русла вбитых в дно преград.

Двое эфиопов вооружились большими бронзовыми секирами, чтобы было чем отбиваться от крокодилов, и ступили на травяной остров, образованный водорослями и листьями лотоса, плотно прижатыми друг к другу.

— Трава вас держит? — спросил Ата, перегнувшись через борт.

— Да, господин, — отозвались матросы.

— Ничего не замечаете?

— Подожди.

Они опустили руки в гущу водорослей и ощупали клубок корней под ними. И сразу же раздался удивленный возглас.

— Ты был прав, господин, — сказал один из них. — Канал специально загородили, чтобы не дать нам вернуться назад.

— И что они сделали?

— Они вбили в дно сваи и перенесли сюда водоросли, срезав их на ближайшей отмели.

— Полезайте все к ним и расчищайте путь, — сказал Ата, повернувшись к остальным эфиопам, стоявшим у него за спиной в ожидании приказа. — Не дадим застать себя врасплох. Они наверняка приготовили нам какую-нибудь пакость. По счастью, река широкая и берег далеко.

Эфиопы спустились с лодки, чтобы расчистить участок реки, который специально перегородили загадочные враги, а тем временем на палубе появился Миринри.

На юноше больше не было прежнего одеяния, не подходившего высокопоставленной персоне, и ноги были обуты.

Он надел простой, но очень живописный национальный костюм древних египтян: легкое платье из почти прозрачной ткани в белую и голубую полоску, сквозь которую просвечивало тело. Оно надевалось через голову и спадало до пят. В придачу на нем красовалось ожерелье, как полагалось в ту эпоху всякому солидному человеку или знатной даме. Оно было очень широким и состояло из шнурков и цепочек с нанизанными на них стеклянными бусами и разноцветными амулетами.

На ногах у него были сандалии, сделанные из верхней кожицы стеблей папируса, наложенной во много слоев, с приподнятым носком, похожим на клюв. Такая роскошь дозволялась только богатым людям. Сандалии походили на наши коньки-снегурки, подвязывались к ноге шнурком, украшенным золотыми пластинами, и поддерживались ремешком, проходившим между большим и вторым пальцем ноги.

— Что случилось? — спросил он, увидев всех эфиопов на плавучем островке.

— Скверные новости, — сказал Унис. — Нам не доверяют. Мы попали под подозрение.

— Так быстро?

— Вот тому доказательство. Канал перекрыли явно не случайно. Чтобы выполнить такую работу за несколько часов, сюда надо было согнать множество лодок со многими сотнями рабочих.

— Но ведь ты столько лет соблюдал все предосторожности. Ата достоин доверия?

— Я в нем не сомневаюсь.

— Кто же мог нас выдать?

— Эта прогулка царевны была только предлогом. Тебя разыскивали. Миринри, берегись этой девушки!

— Она дочь узурпатора?

— Да.

На лице юного фараона отразилось глубокое волнение. Несколько мгновений он молчал, погрузившись в себя, потом с сомнением произнес:

— И все-таки не может быть, чтобы девушка, которую я с риском для жизни спас от зубов крокодила, желала моей смерти.

— Ты должен ее возненавидеть, как злейшего врага.

— Ее! Ну, тогда женщины дома фараонов владеют колдовством, которого никто не может объяснить.

— Так ты ее все-таки любишь?

— Люблю, очень сильно люблю, — порывисто ответил Миринри. — Не могу ее забыть. Стоит мне закрыть глаза, и меня охватывает тот же трепет, как в тот день, когда вынес ее из Нила, а с нее стекала священная влага.

Унис вздрогнул, и лицо его стало жестким, почти жестоким.

— Странно, и родство бывает роковым, — произнес он.

Потом повернулся к Ате. Тот наблюдал за эфиопами, которые крошили ударами секир огромные клубки водорослей, не дававшие лодке сдвинуться с места. Унис спросил:

— Ну что?

— Будем работать до завтра, а может, и дольше. Они натаскали огромное количество травы, и ее удерживает множество свай. Это подлое предательство, и…

И тут его прервали крики и хохот, доносившиеся с левого берега реки.

— Эй, вы, водоплавающие! Сюда! — орала сотня хриплых глоток. — Не хотите хлебнуть сладкого пальмового вина? Сходите все на берег, иначе мы потопим вашу лодку и заставим вас хлебнуть речной водички!

На берегу неожиданно появилась толпа людей, которые вели себя как сумасшедшие: прыгали, орали и размахивали руками, а над ними возвышались гибкие стволы и раскачивались перистые макушки пальм.

— Сюда! Сюда! — не унималась толпа. — У нас праздник Бастет, и мы приканчиваем прошлогодние винные запасы! Чужеземцам не положено отказываться! Сходите на берег и веселитесь с нами!

К крикам присоединились пронзительные звуки рожков и тех странных инструментов, которые египтяне называли «тан», а греки сравнивали их звуки с собачьим лаем. Им нежнейшими переливами отвечали арфы и чуть более резко — завезенные от азиатских народов мандолы.

Ата нахмурился.

— Что это? Ежегодный праздник любителей вина или ловушка? — с опаской спросил он сам себя.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Миринри, которого поразили эти звуки, ведь он никогда в песках пустыни не слышал ничего подобного.

— Ты не знаешь наших праздников, — ответил египтянин. — Сын Солнца вырос не на нашей земле.

— Кто эти люди?

— Они просто веселятся, — сказал стоявший рядом Унис. — Каждый год несколько сотен, а то и тысяч человек объединяются, чтобы допить пальмовое вино прошлогоднего урожая, и никто не имеет права вернуться домой трезвым. Таков обычай твоего будущего народа.

— А чего они от нас хотят?

— Они приглашают тебя принять участие в празднике.

— Меня приглашают к себе?

— Они пьяные, Сын Солнца, и ты не можешь знать наперед, какой опасности подвергнешься, если не согласишься: ведь наша лодка застряла, — сказал Ата.

— А они не готовят какую-нибудь западню?

— Они слишком веселы.

— Твоим матросам еще долго работать?

— Да, Унис, река перекрыта на большом участке, и до завтрашнего утра мы с места не сдвинемся.

— Значит, придется принять приглашение?

— Думаю, будет благоразумно не отказываться. Они пьяные, а значит, способны на все. Впрочем, видишь там их лодки? Они движутся в сторону травяного острова. Мы не вызываем подозрений и можем сойти на берег как скромные путешественники по Нилу. Мои эфиопы будут наготове и в случае опасности придут на помощь Сыну Солнца.

 

Глава 6

ПРАЗДНИК ПЬЯНИЦ

Среди множества праздников древних египтян, пожалуй, самым оригинальным был праздник пальмового вина. Каждый год сотни и сотни человек собирались вместе в пальмовых рощах, чтобы отпраздновать праздник Бастет, и никто не мог вернуться домой, пока не будет выпито все оставшееся вино. Не исключено, что древние римляне позаимствовали здесь свои знаменитые сатурналии, поскольку у египтян на этих праздниках, разрешенных фараоном, не было недостатка ни в музыкантшах, ни в танцовщицах, чтобы возбуждать участников возлияний и доводить их до состояния безумия.

По реке, ярко освещенной луной, вместе с мужчинами плыли в барках женщины в роскошных нарядах, с музыкальными инструментами в руках. Они тоже выглядели очень весело и громкими криками зазывали всех, кто плыл по реке, принять участие в празднике и выпить в честь Бастет.

Проверив травяной остров на прочность, Ата вместе с Миринри, Унисом и восемью эфиопами с тяжелыми секирами и острыми кинжалами за поясом сошел с лодки. Скопление водорослей они прошли без труда, поскольку сваи, вбитые в дно теми, кто хотел задержать лодку, крепко держали морскую траву. На берег они вышли под веселые крики подвыпившей толпы.

Человек триста, в числе которых и музыкантши, и танцовщицы, уже пошатывались, с трудом держась на ногах. Мужчины, по большей части рыбаки или матросы, носили простые передники из дубленой кожи, а на головах у них красовались разноцветные повязки. Но были среди них и явно зажиточные молодые люди, в богатых одеждах, роскошных ожерельях, в париках с длинными косами, спадавшими на плечи, и с накладными бородками.

Танцовщицы и музыкантши выделялись красотой и изяществом костюмов. На них были яркие, легкие, как вуаль, калазирисы, изумительные, ручной работы платки, повязанные на головах, что, однако, не мешало видеть причудливые прически из косичек. Концы широких поясов спадали до земли; и на всех красовались золотые и жемчужные ожерелья с тяжелыми круглыми подвесками из разноцветной эмали.

Грудь у некоторых из них прикрывали медные чашечки с золотыми подвесками, прикрепленными шнурками, которые, как солнечные лучи, расходились вокруг. У других вместо яркого платка волосы украшали головные уборы из золотых пластинок, с золотой хищной птицей спереди. Все они были молоды и красивы, со стройными фигурами и бронзово-загорелой, как у абиссинских женщин, кожей, и все явно родились в верховьях Нила.

Мужчины сразу же обступили Ату и его спутников и стали наливать им вино из амфор в терракотовые кружки. А развеселившиеся музыкантши встали в круг вокруг исполинского сосуда, на боку которого была изображена человеческая фигура, представлявшая Манероса. По верованиям древних, Манерос создал музыку. Сосуд явно был полон пальмового вина, и музыкантши изо всех сил дули во флейты и щипали струны лир и систр.

Хотя при фараонах музыка звучала в основном на религиозных праздниках, она пользовалась в народе большим почетом, а потому египтяне обладали довольно богатым набором музыкальных инструментов. Прежде всего, это были флейты и золоченые бронзовые трубы, конечно, не такие длинные и не с таким звуком, как в «Аиде», а гораздо короче, но все же достаточно мощные. Помимо флейт и труб, в ходу были бычьи рога разной величины, обрезанные с острого конца, которые египтяне называли одним словом: «тан». Инструментарий включал и арфы, по большей части очень высокие и тяжелые, треугольные арфы поменьше, систры и особый род гитар с маленьким корпусом и очень длинным грифом.

Танцовщицы между тем выплясывали замысловатые танцы на берегу реки под хохот, аплодисменты и крики опьяневших зрителей.

Миринри, Ату и Униса вежливо пригласили принять участие в празднике, и они уселись вокруг большой амфоры с пальмовым вином, которую предоставили в их полное распоряжение. Слуга-эфиоп радушно их угощал. Впрочем, на них больше никто не обращал внимания. Вся веселая компания либо попадала на землю возле танцовщиц, либо сгрудилась возле музыкантш.

— Ты не заметил ничего подозрительного? — спросил Унис, обернувшись к Ате, тоже чувствовавшему себя не в своей тарелке.

— Я тут не вижу ничего, кроме людей, у которых одна цель: повеселиться и напиться допьяна, — заметил Миринри.

— И все-таки мне неспокойно, мой господин, — после короткого молчания ответил Ата. — Почему эти люди выбрали для своего праздника именно то место, где перегорожена река? Вот что хотелось бы понять.

— Я думаю, они тут собрались совершенно случайно, — сказал Унис.

Ата покачал головой и снова заговорил:

— Все это мне кажется подозрительным, и лучше бы нам уехать, как только будет открыт канал. Пока мы не доберемся до Мемфиса, я не успокоюсь.

— А разве там будет менее опасно? — спросил Миринри.

— Там много верных друзей, и они приготовили для тебя, мой господин, надежное и недосягаемое убежище. Давайте выпьем и уйдем отсюда. Мы оказали положенное почтение Бастет, а значит нас не станут задерживать, если все эти люди действительно только развлекаются.

Они выпили еще по кружке и встали, собираясь вернуться на берег, как вдруг их остановил женский крик, за которым последовали дикие вопли мужчин. За кругом танцовщиц послышались возбужденные проклятия мужчин, а рыдающий женский голос повторял:

— Отстаньте от меня, негодяи!

— Ведьма! Колдунья! — донеслось со всех сторон. — Сознавайся, где его ослепили? Мы хотим знать, где сокровище!

— Что там происходит? — спросил Миринри, посмотрев на Ату.

— Не знаю, — ответил тот.

Женщина продолжала кричать, а к ней со всех сторон с руганью и проклятиями бежала разъяренная пьяная толпа. Танцовщицы и музыкантши в страхе разбежались, побросав инструменты, которые тут же были безжалостно растоптаны.

Вдруг над всей этой пугающей неразберихой взвился чей-то звучный голос:

— Надо ее ослепить в отместку за беднягу Нуфера!

— Да, надо выжечь ей глаза! — взвыли сотни голосов. — Раскалите какую-нибудь железяку! Пусть лучше пожелает нам удачи!

— И покажет, где сокровище! — раздался тот же голос.

Услышав такие слова, Миринри рванулся вперед и выхватил у одного из эфиопов бронзовую секиру. Сильной рукой он, как былинку, поднял вверх тяжелое оружие и, прежде чем Ата и Унис успели его удержать, бросился на пьяных, крича на ходу:

— Остановитесь, презренные! Остановитесь, иначе всех уложу!

— Миринри! — крикнул Унис.

Но юноша не услышал голоса человека, который его вырастил и был ему как второй отец. Левой рукой он с геркулесовой мощью раскидывал пьяных, а правой крутил над головой секиру, угрожая опустить ее на чью-нибудь голову. А тем временем в гуще толпы раздавался все тот же отчаянно звонкий женский голос:

— Вместилище огня! Душа лесов! Светоч сумрака! Дух ночи! Откройся мне и прокляни всех этих негодяев! Ампе́, Мирипе́, Ма, Тейбо Вуворе, к вам взываю!

— Давайте-ка за ним! — быстро сказал Ата, повернувшись к эфиопам. — Держите оружие наготове и, если начнут сопротивляться, не щадите никого.

— Оружие! — властно потребовал Унис. — У меня еще крепкая рука!

Ата выхватил из-за пояса один из двух медных кинжалов с широким и очень острым лезвием и протянул ему.

— Вперед! — скомандовал он сразу.

Миринри пробивал себе дорогу в толпе. Он был похож на Геркулеса или, скорее, на разъяренного льва.

— Расступись! — кричал он. — Горе тому, кто тронет эту женщину!

Эфиопы уже спешили ему на подмогу. Все как на подбор крепкие, мускулистые, они имели явный перевес над египетскими матросами и рыбаками, которые еле держались на ногах от выпитого вина. Они мощным клином шли сквозь толпу, а пьяная компания, опомнившись от первого испуга, пыталась зажать Миринри и не давала ему пройти к девушке, которая продолжала звать на помощь всех подземных богов. Эфиопам удалось наконец сильным рывком смять пьяную орду и отбросить ее к пальмовой роще, окружавшей место праздника.

Девушка осталась одна, и теперь Миринри смог к ней подойти. Она была необыкновенно хороша, с прекрасным телом, с гривой длинных черных волос, рассыпанных по плечам, а не заплетенных в замысловатые косы, как у женщин Нижнего Египта. Глаза ее сверкали каким-то странным огнем, пронизывающим, как острие меча. Ее лицо отличала дивная чистота линий, а на коже необычного цвета, сравнимого разве что с позолоченной бронзой, играли розоватые отблески, и все это вместе производило неизгладимое впечатление. Грудь ее прикрывали золоченые металлические чашечки, талию перехватывал разноцветный пояс с серебряным шитьем, завязанный спереди узлом, так что концы его свешивались до земли. Короткий калазирис в белую, голубую и красную полоску был сшит из трех полотнищ, и среднее из них острым мысом доходило до колен. Босые ноги унизывали золотые кольца с тонкой резьбой и с крупными изумрудами. На руках тоже красовались богатые браслеты, а на грудь спадало роскошное ожерелье из бирюзы, которому позавидовала бы сама жена фараона.

— Кто ты? — спросил Миринри, пораженный колдовской красотой девушки, а особенно необычным блеском черных глаз.

— Колдунья Нефер, — ответила девушка, пронзив фараона взглядом.

— А за что эти пьянчуги хотели тебя убить?

— Я умею читать будущее, и они требовали, чтобы я им сказала, где скрыто сокровище храма Кантапека.

— Зачем же ты сюда пришла?

— Я всегда иду туда, где искрится веселье.

— Хочешь пойти со мной?

— Куда?

— На мою лодку. Если ты здесь останешься, пьяные тебя убьют.

В бездонных зрачках колдуньи вспыхнула искра, по телу пробежала дрожь.

— Ты красивый и храбрый, — сказала она. — Мне такие нравятся. К тому же я обязана тебе жизнью.

— Поторопись, Миринри, — сказал Унис. — Пьянчуги возвращаются, и теперь они вооружены. Бежим!

Юный фараон гневно огляделся и стиснул секиру, словно собирался отбиваться от настоящего урагана. Потом взял девушку за руку и потащил прочь.

— У меня на лодке тебе ничего не будет угрожать.

А пьяная орда, опомнившись от удивления, уже выбегала из-за пальм и орала:

— Смерть чужестранцам! Принесем их в жертву Бастет!

Это уже были не те беззащитные подвыпившие люди, что плясали вокруг амфор с пальмовым вином. Теперь у них были луки, копья, бронзовые палки для отражения ударов, напоминающие средневековые франджиспады, медные кинжалы односторонней заточки, похожие на оружие Меровингов, бронзовые топоры, пики с серповидными наконечниками и здоровенные ножи с длинными изогнутыми лезвиями. Некоторые успели даже облачиться в рубахи из грубой ткани с нашитыми на них тонкими металлическими пластинами, которые защищали от стрел.

Количество выпитого вина и численное превосходство придавали им смелости, и они дерзко напирали, как стая голодных волков, ругаясь, улюлюкая и стараясь не давать путникам перейти на травяной остров, а с него на парусник, где они были бы в безопасности.

Увидев, что они ускорили шаг, Ата вытащил из-за пояса саб, особый вид диагональной флейты, и с силой подул в нее. В воздух взвились резкие, визгливые звуки, которые, должно быть, услышали и на другом берегу Нила. И тотчас же эфиопы, занятые выкашиванием морской травы, бросили работу и, как легион демонов, кинулись через травяной остров, крутя над головами тяжелыми бронзовыми секирами.

— Скорее! — крикнул Ата. — Бегом!

Миринри, держа за руку колдунью, которую, впрочем, не особенно напугала ярость схватившей ее пьяной толпы, двумя ударами топора уложил двоих, пытавшихся нацелить в него копья, и в несколько прыжков достиг берега реки. С тыла его прикрывали четверо эфиопов, Унис и Ата, удерживая толпу на расстоянии.

Жрец, несмотря на преклонный возраст, сражался с такой отвагой, что все изумились. Можно было подумать, что, вместо того чтобы на религиозных празднествах оглашать храмы звуками систры, он всю жизнь только и делал, что ловко управлялся с оружием. Сверкая глазами, разгоряченный яростью, он орудовал тяжелой секирой не хуже любого из солдат и с необыкновенной ловкостью отбивал все сыпавшиеся на него удары.

— Спасайся, Миринри! — крикнул он. — Для этого сброда достаточно меня одного!

Его бы, несомненно, смяли вместе с товарищами, если бы с реки вовремя не подоспели эфиопы и не вырвали их из рук озверевших пьяных. Этих великанов из Верхнего Египта побаивались даже фараоны, которым много веков спустя пришлось на себе испытать их храбрость и отдать им трон. Они с быстротой молнии прикрыли Миринри и его спутников и набросились на атакующих, с дикими криками безжалостно круша всех, кто подходил ближе. В руках этих атлетов секиры в буквальном смысле слова разрубали напополам тех, кто не успел удрать, или наносили им серьезные увечья, без надежды на выздоровление. Достаточно было отразить две атаки пьяной толпы, чтобы отбросить ее к пальмовой роще, где вопили перепуганные музыкантши и танцовщицы.

Убедившись, что Унису и Ате не угрожает опасность, Миринри, держа за руку колдунью, перепрыгнул на плавучий остров и осторожно, чтобы не провалиться сквозь переплетение водорослей, перебрался на парусник. Эфиопы бегом догоняли их, пропустив вперед Ату и Униса, ибо упорная пьяная толпа снова пошла на приступ, осыпая их дождем стрел и бросая дротики с острыми медными наконечниками.

— Все на борт! — крикнул Миринри, помогая девушке подняться по веревочному трапу, свисавшему с борта лодки.

Эфиопы не заставили его повторять приказ, поскольку были уже не в состоянии сдерживать неожиданно разросшуюся орду. Они быстро вскарабкались на лодку, кто по трапу, кто по канату, и присоединились к команде на палубе.

— Приготовьтесь к обороне, — сказал Ата. — Здесь есть луки и щиты. Придется немало постараться, чтобы успокоить этих бродяг.

— Думаешь, они нападут? — спросил Миринри.

— В покое они нас не оставят, мой господин, — ответил египтянин. — Они слишком много выпили, и вино ударило им в голову. Надо было позволить им прикончить эту колдунью, которую мы совсем не знаем. Ты допустил промах, который будет нам дорого стоить.

— Если я на самом деле фараон, то мой долг — защищать слабых и поддерживать своих будущих подданных, — гордо ответил Миринри. — Отец на моем месте поступил бы точно так же.

— Это правда, — сказал Унис. — Я восхищен твоей храбростью и твоей мудростью, Сын Солнца. Я никогда тобой так не гордился, как сегодня. Однажды ты вытащил из пасти крокодила царевну, сегодня спас незнакомую бедную девушку. Это истинное великодушие истинного фараона. Ты будешь столь же велик, как и твой отец.

— Но эти люди могут убить будущего царя Египта, — ответил Ата. — Мы застряли в траве, а перед нами враг, в десятки раз превосходящий нас численностью.

— Мой отец не считал халдейские орды, когда разбил их на Красном море, — сказал Миринри. — В моих жилах течет кровь великого воина, и я тоже не стану считать врагов. Щит и меч! Вперед, эфиопы, враг перед нами!

Пьяных, казалось, охватил настоящий пыл сражения. Подбадривая себя криками и размахивая оружием, они попрыгали на плавучий остров. В них уже не осталось ничего человеческого. Все превратились в свирепых воинов, в руках у них появились щиты, у кого квадратный, у кого овальный с голубым рисунком, у кого длинный с зубцами по верхнему и нижнему краю. И у всех на головах оказались кожаные шлемы. У каждого шлема имелись вертикальные прорези для ушей.

Эфиопы испуганными не выглядели, ведь они принадлежали к тем жителям Верхнего Египта, которых отличала особая храбрость. Они вытащили на палубу охапки оружия, и прежде всего одинарных и двойных луков. Все луки были укреплены по внутренней стороне роговыми пластинами, а колчаны полны стрел с длинными и широкими наконечниками.

Толпа остановилась на берегу Нила, словно не решаясь двигаться дальше или пытаясь сообразить, какими силами располагает парусник, прежде чем его атаковать.

— Может, не отважатся? — спросил Миринри, который был еще охвачен пылом сражения.

— Подождем, пока у них мозги хоть чуть прояснятся, — ответил Ата.

— Может, пока воспользуемся случаем, чтобы открыть канал? — спросил Унис.

— Сколько еще нужно времени, чтобы добраться до чистой воды? — спросил Ата, обернувшись к эфиопам.

— Час работы, и можно будет пройти скопление водорослей, что нас держит, — ответил один из эфиопов.

— Пусть одиннадцать человек сойдут на плавучий остров и продолжат работу. Остальные останутся на борту для обороны, — приказал Миринри. — А если кто и провалится, то это не так уж и опасно.

— Повинуйтесь этому юноше, он командир, — велел Ата эфиопам.

Пока эфиопы перестраивались, выполняя приказ, многие из пьяных прыгнули на плавучий остров, накрывшись щитами, и сделали по нескольку выстрелов, чтобы проверить крепость своих стрел. Приблизившись к паруснику шагов на двести, они остановились, зарывшись ногами в массу травы, и один из них громко крикнул:

— Пусть чужестранцы с Верхнего Нила выслушают меня, пока река не обагрилась кровью.

— Говори! — сказал Миринри, на всякий случай закрывшись щитом от дротиков.

— Мы требуем выдать нам колдунью, ибо уже поклялись принести ее в жертву Баст, чтобы ее кровь сделала обильным и щедрым вино будущего года.

— Когда эфиопский принц берет кого-нибудь под свою защиту, он будет его защищать и не выдаст даже самому фараону, — отвечал Миринри. — Таковы наши обычаи.

— Тогда займи ее место. Только при этом условии мы позволим вам спуститься по Нилу.

— Ты всего лишь жалкий пьянчужка, которому вино затмило разум. Ни я, ни колдунья, ни любой из моей команды не послужит жертвой Бастет. Только подойдите, и мы заставим вас на себе испытать закалку нашего оружия и крепость наших мускулов.

Последние его слова потонули в диком вопле, и пьяная орда хлынула на островок водорослей, угрожающе размахивая оружием.

Миринри обернулся и посмотрел на колдунью. Девушка стояла возле мачты, холодная, безучастная, крепко ухватившись рукой за канат. Луна еще не взошла, и во мраке, окутавшем маленькое судно, глаза ее горели и переливались, как у ночного зверя.

 

Глава 7

КОЛДУНЬЯ

Как мы уже говорили, вино, выпитое за день, еще не перебродило в желудках почитателей Бастет, и они бросились на плавучий остров, решительно приближаясь к паруснику, который, несмотря на усилия эфиопов расчистить ему дорогу, все еще неподвижно стоял, зажатый водорослями. У многих из них в руках были смолистые ветки, горевшие, как факелы, но предназначенные явно не для того, чтобы освещать дорогу, поскольку ночи в Египте необыкновенно ясные и каждый предмет виден в деталях с любого расстояния.

Именно эти факелы и обеспокоили Ату, которому уже не раз приходилось сражаться на берегах Нила.

— Надо быть осторожными! — воскликнул он. — Они начнут нас обстреливать горящими стрелами, и мы можем сгореть заживо.

Унис тоже нахмурился, и на лице его отразилась сильная тревога.

— Неужели Сын Солнца должен погибнуть здесь, раньше, чем сможет увидеть горделивый Мемфис?

Миринри, ощутив в своих жилах жар крови доблестных воинов, моментально организовал оборону. Казалось, он в один миг превратился в старого, опытного полководца.

— Расстелите по палубе паруса и обильно полейте водой! — крикнул он. Потом обернулся к колдунье, сохранявшей полное равнодушие, словно все происходящее ее не касалось, и сказал: — А ты уйди в каюту на корме.

Колдунья отрицательно покачала головой и пристально посмотрела на юношу.

— Ты меня поняла? — спросил удивленный Миринри.

— Да, — ответила Нефер, и голос ее прозвучал мягко, но решительно.

— Нас станут обстреливать стрелами с горящей паклей на наконечниках.

— Нефер не боится. Ты бросаешь смерти вызов, так почему же я должна ее остерегаться? Ведь ты спас меня, бедную девушку… Огонь, сияющий в твоих глазах, говорит мне, что тело твое божественно.

— Что тебе об этом известно?

— Нефер читает будущее.

Их диалог был прерван яростными криками пьяных. Взбесившаяся толпа бросилась на штурм парусника, как легион демонов, перескочив на плавучий островок.

Ата подал сигнал тревоги:

— Внимание!

Эфиопы натянули луки и пустили в нападавших несколько длинных стрел с подвижными наконечниками, намертво застревавшими в теле. Миринри выскочил из-за фальшборта, потрясая тяжелой, усеянной железными зубьями булавой, которую только он один был способен поднять. В левой руке он держал кожаный щит, сплошь покрытый золочеными металлическими чешуйками, что позволяло отражать удары неприятельских дротиков.

Отважный отпор, данный эфиопами, на миг остановил нападавших, но тут из толпы раздался зычный голос, заставивший их возобновить атаку:

— Так желает верховный жрец!

Ата в гневе воскликнул:

— Так я и знал! Это была ловушка!

Пьяная орда снова кинулась на травяной остров, прикрываясь большими щитами. Стрелы с горящими наконечниками, испуская голубоватый свет, летели сквозь мрак, вонзаясь в борта и мачты и грозя устроить пожар. Эфиопы не теряли мужества и тоже продолжали обстреливать нападавших, и многие так и остались лежать на островке морской травы. В бой вступили и те, что расчищали проход от водорослей, отбивая секирами первые ряды штурмующих.

Битва уже принимала угрожающие размеры, когда вдруг сквозь крики дерущихся прорвался звонкий голос колдуньи:

— Вместилище огня! Духи лесов! Бык сумрака! Духи ночи! Услышьте меня! Э! Э! Э! И! И! И! О! О! О! Да умертвит Хапи, бог Нила, ваших сыновей в чреслах ваших жен! Да иссушит Хакаон, бог плодородия, ваши поля! Пусть Уаджет, олицетворение севера, и Нехбет, олицетворение юга, опустошат и Верхний, и Нижний Египет! Пусть Хнум, создатель живых существ, уничтожит вашу проклятую расу, если вы не остановитесь! Разве в ваши сердца не проникает божественная сила, которая исходит от этого юноши и которую чувствую я? В нем обитает дух Осириса, его плоть священна! Только попробуйте тронуть его! Колдунья Нефер прочла в его сердце: убьете его — погибнет Египет!

При этих странных словах Миринри, Ата и Унис разом обернулись. Колдунья стояла недвижно, как бронзовая статуя, подняв руки, словно собиралась произнести страшное проклятие, глаза ее горели, лицо исказилось неописуемым гневом.

Колдунья стояла недвижно, как бронзовая статуя, подняв руки, словно собиралась произнести страшное проклятие…

Нападавшие остановились. Казалось, их вдруг охватил ужас, ибо они побросали и щиты, и луки, и мечи на зыбкую поверхность травяного острова.

Ата с поднятым мечом бросился к колдунье с криком:

— Презренная! Ты нас выдала, заявив, что на борту моего парусника находится фараон!

— Я спасаю Сына Солнца, — ответила Нефер, и в голосе ее звенел металл.

Миринри остановил Ату, который уже собирался нанести девушке удар мечом.

— Разве ты не видишь: они остановились! Почему же ты хочешь убить ту, что спасла меня?

Нападавшие и в самом деле стали отступать к берегу Нила, больше не выпустив ни одной стрелы. Глаза их, еще минуту назад сверкавшие бешеной яростью, теперь выражали ужас и были прикованы к Миринри.

Неожиданное откровение, брошенное колдуньей в их затуманенные вином мозги, сыграло роль ушата холодной воды, и они сразу успокоились. Кто же теперь осмелится метнуть стрелу в эту лодку, где находится фараон, где находится бог? Могущество потомков Солнца было слишком велико, чтобы отважиться поднять на них оружие. Если так сказала колдунья, то так оно и есть. Ведь нападавшие, как и все египтяне, верили в женщин, которые утверждают, что читают будущее и все с первого раза могут разгадать. Бороться против бога невозможно, а фараоны считались высшими божествами, и им поклонялись все народы, населявшие плодородные земли Нила.

Древние египетские хроники гласят, что всей территорией от Красного моря с востока до Ливийской пустыни с запада правил бог, которого одни называли Гором, другие — Осирисом. Однажды этот бог утомился и передал свою власть в руки человека по имени Мена. Он стал первым фараоном, и к нему перешло божественное право.

Разве могли эти жалкие пьянчужки поднять оружие против человека, чье божественное происхождение открыла им колдунья?

Теперь отступление превратилось в настоящее бегство, и очень скоро на берегу Нила не осталось ни души, к великому удивлению Миринри, который еще не отдавал себе отчета, насколько велико его могущество.

— Все удрали! — воскликнул он, глядя на Нефер, все еще стоявшую возле фальшборта с поднятыми руками. — Кто эта девушка и какая таинственная сила скрывается в ней, что она одолела целое войско?

— Она выдала тебя, мой господин, — сказал Ата, не выпуская из рук меча и пребывая в величайшем волнении.

— Наоборот, она меня спасла, — отвечал Миринри.

— Нет, теперь они все знают, что у меня на борту скрывается фараон. Не пройдет и нескольких дней, как эта новость долетит до Мемфиса. Убей ее! Нил в этом месте глубок и не откажется принять жертву. А крокодилы позаботятся о том, чтобы не осталось следов.

— Когда фараон кого-нибудь спасает, он не убивает того, кого вырвал из рук смерти. Если верно то, что я Сын Солнца, эта девушка будет жить.

— В тебе говорит кровь твоего отца, — заметил Унис, глядя на него с восхищением. — Ты прав, Миринри. Эта девушка, кто бы она ни была, избавила от огромной опасности будущего царя Египта, и для нас она священна.

Ата, по своему обыкновению, покачал головой и ничего не ответил. Однако прошло несколько секунд, и он снова заговорил:

— Мы пока еще не в Мемфисе. Эти люди заманили нас в ловушку и не дадут нам спокойно спуститься по Нилу. Их явно подослал Пепи. Он заподозрил, что ты, мой господин, вовсе не умер. — Потом, вдруг резко повернувшись к колдунье, спросил: — Ты знакома с этими людьми?

— Да, — ответила Нефер.

— Почему они выбрали именно это место для праздника в честь Бастет?

— Не знаю.

— Кто они такие?

— Матросы, рыбаки, но…

— Договаривай!

— Среди них я заметила чужаков, которых никогда не видела в деревнях на берегах Нила.

— Значит, они приехали из Мемфиса?

— Думаю, да, — отвечала колдунья.

— Ты хорошо знаешь эти места?

— Я уже много лет хожу по деревням, предсказываю и хорошее и плохое, ведь я умею читать будущее. Моя мать была знаменитой прорицательницей.

Миринри шагнул вперед:

— А как ты догадалась, что я фараон?

— Как только я тебя увидела, мой господин, то сразу ощутила трепет в каждой жилке. Тот самый трепет, что я испытала, когда предсказала судьбу царевне, которая месяц тому назад поднималась по Нилу.

— Как! — вскричал Миринри. — Ты видела эту царевну?

— Да, мой господин.

— И ты предсказала ей судьбу?

Нефер кивнула.

— Что же ты ей сказала? — спросил Унис каким-то не своим голосом.

Колдунья немного заколебалась, но потом, увидев, каким властным взглядом смотрит на нее Миринри, ответила:

— Я сказала, что ее отцу угрожает большая опасность и несчастье это произойдет достаточно скоро. Власть его рухнет, а слава навсегда померкнет.

— А можешь и мне предсказать судьбу? — спросил юный фараон.

— Да, но не теперь, — ответила Нефер. — Надо подождать, когда взойдет солнце, ведь ты Сын Солнца, а не мрака. И тогда душа великого Осириса затрепещет в моем мозгу, и предсказание будет точнее, поскольку от него я получу вдохновение.

— Я подожду, — сказал Миринри, — хотя и не особенно верю твоим предсказаниям.

— И тем не менее, мой господин, не так давно я представила тебе доказательство того, что редко ошибаюсь. Я одна сумела распознать в тебе существо божественное и заметила это сразу, как только тебя увидела.

— Может, ты это и раньше знала.

— Каким образом, мой господин, и от кого?

— От этих пьянчужек.

— Никогда не слышала, чтобы они говорили, что ожидают фараона.

— Они, может, и не говорили, а вот те, кто, как ты подозреваешь, прибыл из Мемфиса, говорить могли. Они должны были это знать или, по крайней мере, заподозрить, что на этой лодке находится сын великого фараона, — сказал Ата. — Праздник был всего лишь поводом, на самом деле Сыну Солнца устроили засаду и хотели его убить.

— Я с ними не разговаривала, а значит, не могла ничего узнать.

— А за что они хотели тебя убить? — спросил Унис.

— Они мстили за смерть одного молодого рыбака. Он был моим женихом и отправился в храм Кантапека, чтобы добыть золото, спрятанное там. Добыть для меня, потому что я люблю богатство.

— Что за сказки ты рассказываешь? — сказал Ата, глядя на нее с недоверием.

Нефер собралась ответить, но вдруг у эфиопов, вырубавших последний участок водорослей, вырвался крик удивления и ужаса.

— Что, эти пьяницы вернулись? — спросил Ата, бросившись на нос.

— Смотрите, господин, смотрите! — орали эфиопы.

— Куда смотреть? Я ничего не вижу на реке, — сказал Ата.

— Там, там, наверху!

Все подняли глаза и, к своему изумлению, увидели, как над пальмами, стоявшими по берегу, летят какие-то светящиеся голубоватым светом точки, явно направляясь к паруснику.

— Что это? — спросил Миринри. — Звезды?

— Звезды, и, если не уйдем вовремя, они нас спалят, — ответил Ата. — Им не хватило мужества напасть на фараона, так они решили запустить птиц.

Он обернулся к эфиопам, которые, бросив работу, с испугом смотрели, как с невероятной быстротой к ним приближается огромная стая светящихся точек.

— Сколько времени нужно еще, чтобы путь был свободен? — спросил Ата.

— Минут через пять срежем последний куст, — ответил один за всех.

— Если вам дорога жизнь, поспешите. Из всех опасностей эта — самая худшая. Шесть человек на борт, чтобы поднять паруса. Ветер сейчас благоприятный, и течение за преградой быстрое. — И прибавил, обращаясь к Унису и Миринри: — Возьмите луки и не жалейте стрел. Через несколько минут мы окажемся в огненной сети. И да поможет великий Осирис будущему царю Египта!

 

Глава 8

ГОЛУБИ-ПОДЖИГАТЕЛИ

Использование голубей в военных действиях и в качестве почтальонов восходит к глубокой древности. Египтяне, похоже, первыми начали это практиковать и дольше других народов использовали голубей.

Прежде всего, они дрессировали птиц для войны, чтобы сжигать города, слишком долго противостоящие осаде. Из голубей делали настоящих поджигателей. Египтяне владели рецептами горючих материалов, которые не боялись воды, как знаменитый греческий огонь, секрет которого утрачен навсегда. Горючий материал привязывали к хвостам этих изящных и умных птиц, а потом выстрелами из лука заставляли стаю голубей лететь на осажденный город. В городе начинались пожары, и жители были вынуждены сдаться.

Голубей использовали не только египтяне. Много тысяч лет спустя их точно так же для разных целей дрессировали греки. Голуби участвовали и в военных действиях, и в коммерческих операциях, и в Олимпийских играх. Участники спортивных состязаний посылали их своим родственникам и друзьям с последними новостями.

Считается, что Анакреон, живший за 500 лет до нашей эры, посылал голубя к своему корреспонденту Бафилю. А Ферекрат рассказывал, что в его времена, то есть в 430 году до нашей эры, голуби служили для почтовой связи между деревнями.

Научившись у греков дрессировать голубей, римляне тоже стали их использовать для поджога неприятельских городов и даже кораблей. Плиний рассказывает, что их посылали с военными донесениями при осаде Мутины, а Гелиан утверждает, что почтовые голуби летали между Пизой и Альджиной.

Но никто не превзошел подданных фараонов в искусстве дрессировки птиц для поджога городов и даже целых вражеских флотилий, входивших в протоки грандиозной дельты Нила. Может, это были другие голуби, не той породы, что нынешние? Можно предположить, что именно эту породу позже назвали багдадской, поскольку ее много веков использовали мусульмане и она до сих пор считается лучшей.

Стая птиц, о которой говорили эфиопы, быстро приближалась к Нилу, ввинчиваясь в сумрак огромной сверкающей воронкой, влекомой сильным ветром. Цель была ясна: лодка, где находился фараон.

Пьяная орда, а точнее, те, кто науськивал ее на путешественников, не осмеливались напасть на Сына Солнца напрямую, они послали голубей-поджигателей, чтобы уничтожить его раньше, чем он достигнет Мемфиса. Это было ясным доказательством того, что кто-то выдал тайну, которую так ревностно хранили много лет.

— Вот видишь, мой господин, — сказал Ата, обернувшись к Миринри, который, не выказывая никакого страха, смотрел на огненный вихрь, готовый обрушиться на неподвижное судно. — А ты не хотел верить, что эти люди устроили нам ловушку.

— Да, ты был прав, — отозвался юноша. — И теперь эти птицы налетят на нас?

— Конечно.

— А кто ими управляет?

— Разве ты не видишь, господин, горящие стрелы по бокам стаи? Их пускают, чтобы стая не разлетелась в разные стороны.

— Да, точно, из пальмовой рощи поднимаются вверх светящиеся линии, и из них складывается что-то вроде сети.

— Это почитатели Бастет.

— Я не думаю, что мы подвергаемся такой уж страшной опасности, как ты полагаешь, Ата, — сказал Унис. — Наши паруса пока спущены, и птицы просто пролетят между мачт.

— Это верно, но многие из них упадут, сгорев на лету, и подожгут палубу. Они точно рассчитали длину шнура с горючей пропиткой, привязанного к хвосту каждой птицы. Видишь, некоторые огоньки уже начали падать?

— Надо быстрее заканчивать с водорослями, — сказал Миринри. — Если нам удастся освободить лодку раньше, чем долетят птицы, нам нечего будет бояться.

— Много еще осталось? — крикнул Ата эфиопам.

— Несколько ударов — и все!

— Поторопитесь, птицы приближаются.

В этот момент Нефер, стоявшая молча и не спускавшая глаз с Миринри, вдруг подала голос.

— Я пошлю проклятие на летающих вестников, — сказала она. — Исида, великая богиня волшебниц, услышит меня и отведет от нас эту новую опасность.

По губам юного фараона скользнула недоверчивая улыбка.

— Попробуй, — сказал он.

Прекрасное лицо Нефер преобразилось, в глазах снова вспыхнул странный огонь, так поразивший Миринри. Она бросилась на корму, одним прыжком взлетела на фальшборт и протянула руки к огненной воронке, уже подлетавшей к прибрежным пальмам. Огоньки один за другим начали падать в мокрый папирус, даже не успев погаснуть. А колдунья крикнула звонким голосом:

— О Исида, богиня всех волшебниц, приди ко мне и огради нас от опасности, которая угрожает юному Сыну Солнца. Приди, Гор, со своим соколом! Он мал, зато ты велик! Он слаб, но ты можешь дать ему силу, и он рассеет коварных птиц, готовых наброситься на нас. Богиня скорби и бог скорби, богиня мертвых и бог мертвых, спасите своего сына, ведь в его жилах течет кровь Гора. Я вошла в огонь, я вышла из воды, и я не умерла. О Солнце, пусть язык твой заговорит! О Осирис, заступись, яви свою силу. Придите все, избавьте нас от опасности, спасите юного фараона. Бог скорби, богиня скорби, бог мертвых, богиня мертвых, придите!

Произнося эти слова, колдунья дрожала всем телом, словно какая-то таинственная сила заставляла вибрировать ее плоть. Длинные черные волосы, рассыпанные по плечам, вдруг зашевелились вокруг стройной шеи, как змеи, а браслеты и ожерелье мелодично зазвенели.

Миринри глядел на нее с изумлением и никак не мог понять, создал ли эту девушку добрый бог или гений зла. Но в его взгляде было не только изумление, в нем было восхищение.

— Эта девушка стоит той дочери фараона, что околдовала меня, — прошептал он вдруг.

Он произнес эти слова так тихо, что его не услышал даже стоявший рядом Ата, но колдунья медленно повернулась к нему, и ее лицо озарила улыбка. Потом она выпрямилась, и от этого движения ее скульптурное тело ясно обрисовалось под прозрачным цветным калазирисом. Подняв глаза к звездам, она тоже тихо прошептала:

— Умереть так умереть, ну и что? Сойти в царство мрака, зато с поцелуем Сына Солнца на губах!

Громкий крик эфиопов вырвал Миринри из благоговейного состояния и заставил вздрогнуть Ату и Униса.

— Проход открыт!

Течение, долго сдерживаемое преградой из морской травы, с рокотом ринулось в протоку, расчищенную бронзовыми секирами геркулесов из верховьев Нила. Маленький парусник, не пришвартованный канатом, резво, с веселым шелестом заскользил среди папируса и листьев лотоса.

— Все на борт! Поднять паруса! — крикнул Ата, подбежав к рулю. — Ветер южный! Исида услышала молитву колдуньи!

Казалось, и вправду богиня волшебниц не осталась глухой к словам Нефер: огненная воронка начала распадаться. Может, потому, что ее перестали направлять огненные стрелы лучников, затаившихся в пальмовой роще.

Стая состояла из многих тысяч голубей, к хвостам которых были прикреплены шнуры, пропитанные тем самым горючим веществом, скорее всего жидкой серой, что горит голубоватым огнем. Горящие птицы одна за другой падали в реку, и таинственное вещество продолжало гореть и под водой, мерцая среди стеблей папируса и широких листьев лотоса.

Огненный ураган с головокружительной скоростью промчался на расстоянии полета стрелы от кормы парусника и, уже без всякого управления, двинулся к противоположному берегу гигантской реки, фантастическим светом озаряя сумрак.

Нефер не покинула фальшборта, даже когда прямо перед ней упали в воду несколько птиц. Прямая, как великолепная бронзовая статуя, с рукой, протянутой вверх, чтобы послать еще одно проклятие, с гордо поднятой головой, она бестрепетно бросала вызов огненной туче, повторяя:

— Исида! Исида! Великая богиня, защити Сына Солнца!

Когда последние огни гигантской воронки исчезли за горизонтом, по ту сторону лесов, покрывавших противоположный берег Нила, и парусник, выйдя в протоку, с таким трудом отвоеванную у водорослей, заскользил по открытой воде, Нефер обернулась к Миринри, не сводившему с нее глаз.

— Ты спасен, Сын Солнца! — сказала она.

— Какой сверхъестественной силой ты обладаешь? — спросил юноша. — В твоих глазах горит огонь, которого не было в глазах дочери фараона.

Нефер вздрогнула, и лицо ее исказила боль. Какое-то время она стояла, словно погрузившись в свои мысли, потом промолвила каким-то странным голосом:

— О какой дочери фараона ты говоришь, мой господин?

— О той, кому ты предсказывала будущее.

— Ты ее видел?

— Я даже спас ее от смерти.

— Как и меня! — воскликнула колдунья с глухим рыданием.

— Я вырвал ее из пасти крокодила.

— А она тебе в ответ выжгла сердце. Так, мой господин?

— А ты-то что об этом знаешь?

— Разве я не умею читать прошлое и будущее, не умею предсказывать?

— Ну да, правда, ты об этом говорила. Что ж, я жду твоего предсказания.

Нефер посмотрела в небо. Звезды уже начали гаснуть, и у самого горизонта среди них сияла комета. Девушка долго в нее вглядывалась, потом сказала, будто самой себе:

— Твою судьбу откроет хвостатая звезда, мой господин. Но я должна дождаться восхода солнца, от которого ведут свой род все фараоны. Должно пройти еще несколько часов.

Унис прервал беседу, спросив у Миринри:

— У тебя глаза лучше моих, ты ничего не видишь на правом берегу?

— Нет, — ответил юноша, бросив быстрый взгляд на пальмовые рощи. — Думаю, что пьянчуги, увидев, что ничего не добились, разошлись, а может, храпят под кустами возле амфор с вином.

— Мы этим воспользуемся и будем держаться противоположного берега, — сказал Ата, велев поднять паруса. — Там в протоках есть множество островов, на которых никто не живет, кроме гиппопотамов, крокодилов, ибисов и пеликанов.

— А нам удастся пройти незамеченными?

— Я надеюсь, мой господин, — ответил Ата на вопрос Миринри. — С этой минуты мы должны соблюдать предосторожность, иначе Пепи нас схватит раньше, чем мы увидим обелиски горделивого Мемфиса. Теперь уже известно, что у меня на лодке скрывается сын великого Тети, и узурпатор приложит все усилия, чтобы скормить нас нильским крокодилам.

— Тогда идем к противоположному берегу, — сказал Миринри, — и будем внимательны: нет ли ловушек.

Маленький парусник, подгоняемый попутным ветром, плавно зашел поперек течения и приблизился к левому берегу, где росли огромные пальмы и у самой кромки воды густо переплетались стебли папируса и лотоса.

 

Глава 9

ХРАМ НУБИЙСКИХ ЦАРЕЙ

Пока судно, чуть покачиваясь, шло вдоль берега и свежий южный бриз надувал его широкие паруса, Миринри, взбудораженный волнениями последнего дня, не испытывал ни малейшего желания отдохнуть. Он уселся на полубаке и погрузился в свои фантазии. О чем он думал? О глазах прекрасной царевны, которую вытащил из вод этой самой реки и которая столько ночей смущала его сон и мечты? О том, как решительно он идет сейчас к грядущему величию и готов на все, чтобы его добиться? Наверное, это могла бы сказать только колдунья, что устроилась неподалеку на тростниковой циновке и неотрывно смотрела на него своим завораживающим взглядом.

Поджав под себя ноги, она опиралась голыми руками на циновку, и время от времени руки ее чуть подрагивали, а многочисленные золотые браслеты начинали звенеть. Приподняв красивую голову, как притаившаяся в засаде львица, которая старается уловить малейший шум, указывающий на присутствие жертвы или врага, она пристально следила за тем, как меняется выражение лица юного фараона.

Время от времени по телу ее пробегала дрожь, легчайший калазирис трепетал, а на лоб набегала тень. Миринри, погруженный в свои мысли, казалось, даже не замечал присутствия колдуньи. Однако то ли оттого, что взгляд девушки проникал в самую душу, то ли по другой причине, но он то и дело поворачивал к ней голову и делал рукой движение, словно отгоняя возникшую перед ним тень.

А лодка тем временем медленно спускалась по течению Нила. Паруса хлопали на порывистом ветру, реи поскрипывали, ударяясь о мачты, и бакштаги тоже издавали какие-то странные звуки. Случалось, что какой-нибудь ибис, мирно дремавший в тростниках или на длинных листьях лотосов, вдруг испуганно вскрикивал и пускался наутек, едва касаясь воды, а потом исчезал среди пальм, что отражались в воде темными пятнами.

В лодке никто не разговаривал. Эфиопы внимательно вглядывались в темноту, опершись на фальшборты. Унис и Ата сидели на носу, глядя вперед и не произнося ни слова. Один наблюдал за исчезающей за деревьями кометой, другой просто смотрел в воду.

Вдруг Миринри вздрогнул, встряхнулся и, казалось, только теперь заметил присутствие колдуньи.

— Что ты тут делаешь, девушка? — спросил он. — Почему не идешь спать?

— Ведь Сын Солнца тоже не спит, — отозвалась она таким мелодичным голосом, что юному фараону он показался отдаленной музыкой.

— В пустыне я привык засыпать поздно.

— А мне надо дождаться восхода солнца, чтобы предсказать тебе судьбу — либо плохую, либо хорошую.

— Ох, я и позабыл, — улыбнувшись, сказал юноша. — Статуя Мемнона зазвучала, когда я спросил ее, цветок Осириса распустился, когда я его полил. А каково будет твое пророчество? Хорошее или плохое?

— Это скажет первый луч солнца, — ответила Нефер. — Он должен вдохновить меня.

Миринри помолчал, потом снова заговорил:

— О! Ты еще должна сказать нам, кто ты и почему поклонники Бастет хотели выжечь тебе глаза. В какую скверную историю тебя вовлекли?

Колдунья не ответила, только посмотрела на него с тревогой, и это не укрылось от юного фараона.

— И мы пока не знаем, — сказал Миринри, — друг ты или враг.

— Это я-то враг? — воскликнула Нефер, и в голосе ее прозвучала боль. — Враг тебе, мой господин? Тебе, кто вырвал меня из рук этих пьяниц?

Она встала и посмотрела сначала на звезды, потом на спокойные воды Нила, тихо журчащие среди корней и стеблей розовых и белых лотосов, и, трагическим жестом подняв руку и указав на юг, начала:

— Я родилась там, в черной Нубии, откуда реки несут свои воды в великий Нил. Мой отец не принадлежал к божественному роду, как ты, мой господин, но был вождем, а мать — жрицей храма Кинтара. Детство мое теряется в туманах священной реки. Смутно помню просторные дворцы, сияющие золотом, огромные храмы и такие высокие обелиски, что, когда бушевал ураган, они, казалось, доставали до самых туч. Помню черных, словно изваянных из эбенового дерева, воинов, вооруженных каменными топорами и луками. Они слушались моего отца, как рабы. Мне кажется, тогда я была счастлива. Ребенком я плавала в огромной реке и каталась по ней на позолоченной лодке, а рядом со мной какие-то женщины играли на музыкальных инструментах, уж не помню на каких, и прислуживали мне, опустившись на колени. Но настал печальный день, и все исчезло: народ, отец, воины, величие, власть… По моей стране, как опустошительный смерч, прокатилась лавина армии Нижнего Египта, разметав все на своем пути. Нубию захватили египтяне из дельты, люди узурпатора Пепи.

— Узурпатора! — воскликнул Миринри. — А что тебе об этом известно?

— Да весь Нижний и Верхний Египет только и говорит что об этом человеке. И ходят слухи, что сына Тети выкрали друзья и он жив.

— Ах! — вырвалось у юного фараона. — Продолжай, Нефер.

— Мой отец был убит ударом по голове, когда отчаянно защищал свою территорию от врагов, вдесятеро превосходивших его войско численностью. Его тело бросили на съедение нильским крокодилам. Наш народ разогнали, все поселения сожгли, а женщин и детей угнали в Мемфис в рабство.

— И тебя тоже?

— Да, мой господин. Мама, не выдержав непосильного труда и жестокого обращения хозяина, вскоре угасла, и тогда я убежала, сев на барку, что плыла вверх по Нилу, и начала пробавляться предсказаниями и игрой на арфе по праздникам.

— Но это не объясняет, по какой причине тебе хотели выжечь глаза, — сказал Унис, который тихо подошел к ним и слышал последние слова девушки.

— Они хотели обойтись со мной так же, как обошлись с первым человеком, которого я любила, — сказала Нефер.

— Кто был этот человек? — спросил Миринри.

— Владелец барки. Это он помог мне бежать, — со вздохом ответила колдунья. — Он был парень честный и мужественный и горячо меня любил, но мне он показался слишком бедным для меня, девушки из высшей касты. И мне пришло в голову воспользоваться этим несчастным парнем, чтобы вернуть себе земли, отнятые у моего отца. Однажды вечером я пришла к нему на берег Нила, чтобы посвятить его в свои планы. Он часто рассказывал мне о каком-то чудесном храме, что стоял посреди густого леса на одном из нильских островов. Говорили, что в этом храме хранятся несметные сокровища, накопленные нубийскими царями. На эти сказочные богатства я и рассчитывала, чтобы собрать войско из рабов и наемных солдат, которое помогло бы мне отвоевать земли, что принадлежали мне. Но я слышала и другие рассказы: будто бы ни один из тех, кто отважился отправиться на поиски этого храма, назад не вернулся. Сожрали ли их дикие звери, в изобилии водившиеся в тех лесах, или храм и сокровища древних нубийцев кто-то охранял? Об этом до сих пор никто не может сказать. Но я была охвачена желанием завладеть сокровищами и посвятила жениха в свои планы.

В тот вечер он отпустил всех матросов на берег и оставался на барке один. Как обычно, он был угрюм и задумчив, потому что сгорал от любви ко мне. Он рассеянно следил, как косые лучи заходящего солнца золотым дождем падают на воду реки. Я посвятила его в свой план и дала ясно понять, что он женится на мне только на земле моего отца, освобожденной от египтян. Либо так, либо никогда. Он молча меня выслушал, потом встал и сказал решительно: «Твоя воля будет исполнена: я отправлюсь за сокровищами нубийских царей и на это золото вооружу войско. Прощай, Нефер, свет очей моих. Если через восемь дней я не вернусь, это будет означать, что богиня смерти коснулась меня своими черными крылами и ты свободна выбрать себе другого мужа». Я сорвала лист лотоса и протянула ему со словами: «Вот, возьми, пусть он напоминает тебе обо мне. Я поцеловала этот листок и прижала его к сердцу. Он придаст тебе мужества».

Назавтра мой суженый причалил к берегу того загадочного острова. Он прошел сквозь лес, не встретив никого — ни людей, ни зверей, и довольно скоро оказался перед просторным храмом, дверь в который была открыта. Не колеблясь ни минуты, он вошел в храм и оказался в большом зале, устланном белыми и черными плитками, на которых были вырезаны изображения ибисов с распростертыми крыльями. В зале царил полумрак, и из невидимых отверстий вылетали облачка дыма с резким запахом.

— Но откуда ты знаешь такие подробности? — спросил Унис, слушавший эту странную историю с живым интересом.

— Мне рассказывал жених в редкие моменты просветления.

— Так, значит, его не убили?

— Подожди, дай мне договорить, мой господин.

— Да-да, продолжай.

— Мой жених осмотрел стены зала и не нашел ни одной двери. Но вдруг он увидел в стене черную мраморную плиту, на которой был вырезан цветок лотоса. Он инстинктивно коснулся картинки, и плита тут же повернулась вокруг себя. Перед ним открылся узкий коридор, и в конце коридора сиял яркий свет. Он был человеком не робкого десятка, да и данное мной обещание толкало его на риск. И он вошел в коридор, а из него — в другой зал, обрамленный тремя рядами колонн, исчезавших в таинственном полумраке. Зато в центре от камней, которыми был выстлан пол, исходил яркий зеленоватый свет, и мой жених увидел огромные бронзовые сосуды, доверху наполненные изумрудами, рубинами, сапфирами и бирюзой.

А в конце зала, на широкой ступени, виднелись два сфинкса, отлитые из золота, с рубинами вместо глаз. Мой возлюбленный остановился, не решаясь запустить руки в бронзовые сосуды. Но тут словно какая-то таинственная сила подтолкнула его, он шагнул на ступеньку и прошел между сфинксами. За ними оказалась занавеска, наверное скрывавшая еще одно сокровище. Дрожащими руками он поднял занавеску, и у него вырвался крик удивления, восхищения и одновременно испуга. Возле большой серебряной чаши, в центре которой горело красное пламя, вдруг появилась девушка необычайной красоты. Ее стройное, гибкое тело покрывала накидка, расшитая сапфирами и изумрудами, руки были унизаны тяжелыми браслетами, а надо лбом, в черных волосах, сияло украшение с чистейшей воды изумрудом невероятной величины. — Нефер умолкла и машинально провела рукой по лбу, отведя падавшие на глаза волосы.

Миринри и Унис, внимательно за ней наблюдавшие, увидели, как в волосах у нее сверкнул зеленоватый огонь. Он исходил от какого-то большого камня, может, от того самого изумруда, что носила таинственная красавица, появившаяся у серебряной чаши с красным пламенем, трепетавшим в середине.

Вероятно, Нефер заметила их изумление и не дала им времени, чтобы задать вопрос.

— Мой жених, — продолжила она, — не мог глаз отвести от дивного видения, превосходившего своим великолепием все, о чем он только мог мечтать, медленно опустился на колени и протянул руки к стоявшему неподвижно сияющему чуду. А чудо смотрело на него, и этот взгляд проникал в душу, как клинок меча. В этот миг он позабыл обо мне, и все клятвы любви рассеялись как дым. Он даже не глядел на несметные богатства, которые предназначались, чтобы освободить земли моего отца от солдат Пепи: эта женщина была несравненным сокровищем и стоила тысячи таких сосудов с драгоценностями. Едва он опустился на колени перед божественным видением, как почувствовал у себя на плече чью-то руку. Рядом с ним стояли восемь жрецов в длинных белых одеждах, с длинными белыми бородами. Держались они прямо и непреклонно. Один из них, тот, что тронул его за плечо, с нечеловеческой силой придавил его к полу и произнес: «Ты хотел увидеть, и ты увидел. Какие из сокровищ этого храма ты желаешь? Золото, что правит миром? Драгоценные камни, что сверкают всеми цветами радуги и околдовывают девушек? Говори, выбирай!»

Ее стройное, гибкое тело покрывала накидка, расшитая сапфирами и изумрудами, руки были унизаны тяжелыми браслетами…

Не помня себя от восторга, мой суженый протянул руки к дивной красавице, которая, не двигаясь, стояла возле большой серебряной чаши, освещенной красными отблесками пламени. «Я желаю одно сокровище — ее!» — воскликнул несчастный. Нефер — ничто в сравнении с ней, я уже позабыл ее. Царица красоты, пусть мои глаза отныне не видят ничего, кроме тебя, о божество, сошедшее за землю! Не надо мне ни драгоценных камней, ни золота, что правит миром. Я прошу только, чтобы мне было дозволено постоянно любоваться твоей сияющей красотой, о неземная дева. Я скорее предпочел бы навсегда остаться слепым, чем отказаться от созерцания тебя». Девушка махнула рукой и сказала: «Да будет исполнена твоя воля. Твой ответ спас тебе жизнь, потому что ты выбрал мою красоту, вечное совершенство, а не богатства, собранные за много веков в этом храме повелителями Верхнего Египта. Но ты еще не знаешь, что те, кто пожелал видеть меня, назад не возвращаются, если только они не Сыновья Солнца, то есть не фараоны. Но тебе повезло больше, ты вернешься, хотя и не увидишь никаких других чудес и никому не сможешь рассказать о том, что видел. Наглядись вдоволь на мою красоту, а потом для тебя наступит тьма до самой смерти».

Мой жених, стоя на коленях перед сияющим видением, казалось, не слушал. Вся его жизнь сейчас сосредоточилась в глазах, которых он не сводил с волшебной красавицы.

И вдруг грудь его разорвал ужасный крик. Один из жрецов коснулся его глаз раскаленной двузубой вилкой и с иронией произнес: «В той ночи, в которую отныне ты погрузишься, перед тобой всегда будет стоять волшебное видение той вечной красоты, что ты оценил выше сокровищ, собранных в этом храме поколениями нубийских царей. До самой смерти ты будешь видеть перед собой прекрасный образ той, перед которой преклонил колени, и воспоминание о ней будет всегда заставлять биться твое сердце».

Что было потом? Этого я сказать не могу, мой господин. Несколько дней спустя моего суженого, бродившего по берегу, нашел один из его друзей, который случайно проплывал на лодке мимо проклятого острова. Он ослеп и сошел с ума, а о чудесном видении в таинственном храме не говорил ни слова. Вот почему почитатели Бастет хотели и меня тоже ослепить в отместку за своего товарища.

— Этот бедняга еще жив? — спросил Унис.

— Нет, — ответила колдунья. — Однажды ему показалось, что из Нила послышался голос дивного видения, и он прыгнул в реку. Его сразу же сожрали крокодилы.

Унис в гневе махнул рукой.

— Что с тобой? — спросил Миринри, от которого не ускользнуло это движение.

— Много лет назад я слышал рассказы о загадочном храме. Это было время, когда орды халдеев вторгались в нашу страну и государство не знало, где добыть денег на вооружение новых отрядов. Один человек, возможно знавший и где расположен остров, и то, что там спрятано сокровище древних нубийцев, предложил твоему отцу послать за богатствами верных людей. Но заботы военного времени помешали твоему отцу этим заняться, и об острове больше не вспоминали. Может, твой отец и не верил в эту историю.

— А кто об этом говорил? — спросил Миринри.

— Пепи, узурпатор.

— Мой дядя?

— Он самый. Знать бы, где спрятаны сокровища… Они бы очень пригодились для наших планов. Золото — главная сила в войне, а того, что у нас есть, может не хватить на полный разгром врага.

Когда колдунья услышала эти слова, глаза ее сверкнули. Она посмотрела на Униса, потом на Миринри, сидевшего с мрачным и озабоченным видом, и сказала:

— Я знаю, где находится тот остров.

— Ты? — в один голос воскликнули Миринри и старый жрец.

— Да, мой жених мне сказал.

— Он далеко?

— Ближе, чем ты думаешь, жрец.

— Ты уверена?

— Я смогла бы тебя туда отвести даже с завязанными глазами. После того как мой возлюбленный сошел с ума, я там побывала в надежде завладеть сокровищем. Хочешь туда отправиться?

— Но прежде всего, известно ли тебе, кто обитает в этом храме? — спросил Миринри.

Вместо ответа Нефер вскочила, глядя на восток. Ночной мрак рассеялся, и звезды побледнели в лучах яркого света готового появиться светила.

— Солнце, великая душа Осириса! — воскликнула колдунья. — Настал момент пророчества. Дай мне твой лоб, сын вечного света, который не меркнет ни днем ни ночью, а всегда сияет в небесной глубине.

Миринри неохотно поднялся, сардонически усмехнувшись.

— Вот тебе моя голова, — сказал он. — Какие мысли ты хочешь в ней раскопать?

— Хочу прочесть твою судьбу.

— Попытайся.

Колдунья посмотрела на солнце, уже встающее над прибрежными пальмовыми рощами. Глаза ее, казалось, вовсе не ранил яркий свет, отражавшийся в водах Нила.

— Геб! — крикнула она звонким голосом. — Ты, что олицетворяешь собой нашу землю! Нут, олицетворение мрака! Ну, символ вод! Нефтис, покровительница мертвых! Ра, солнечный диск, Апис, символ Нила, и ты, великий Осирис, да пребудет в твоем сердце душа солнца, вдохновите меня! Тот, бог с головой ибиса, священной птицы, создавшей все науки! Логас, олицетворяющий разум и помогающий советами, сила животворящая, дайте мне мудрость, чтобы предсказать судьбу этому юному фараону!

Нефер смотрела на солнце широко открытыми глазами, словно его лучи не обжигали ей зрачки, и сотрясалась всем телом. Трепетал каждый мускул, даже длинные черные волосы странно зашевелились. Некоторое время она стояла, горделиво выпрямившись, вся залитая золотым светом, обратив лицо к сияющему дневному светилу, которое поднималось над пальмовой рощей. И вдруг спрятала глаза за сложенными ладонями.

— Я вижу, — дрожащим голосом произнесла она, — юного фараона. Он повергает царя, а старик заставляет его убить. Вижу девушку, прекрасную и нежную, как солнце на закате, когда оно посылает свои последние лучи водам Нила. Но передо мной туман. Какие тайны он скрывает? О, исчезни, непроницаемая завеса! Нет, она все гуще и гуще! Отчего я не в силах разорвать ее? Может, мне, колдунье, дочери великой нубийской колдуньи, в этот момент изменяют силы? Юный фараон поднимется высоко, победит всех и вся! Ах, дурная звезда! Для кого-то она станет роковой! Я вижу плачущую девушку, и слезы ее превращаются в кровь… Осирис! Великий Осирис, сделай так, чтобы я увидела ее лицо! Эта девушка умрет… я вижу, как из ее груди изливается кровавый поток… фараон станет для нее роком… Все кончено!

Силы вдруг покинули Нефер, она покачнулась и упала на руки Миринри, стоявшего у нее за спиной. От этого прикосновения по телу девушки прошла дрожь, словно ее ударил электрический разряд, и юный фараон тоже содрогнулся.

Унис, присутствовавший при этой сцене, нахмурился, но всего лишь на миг.

— Уж пусть лучше нубийская колдунья воспламенит сердце Миринри, чем царевна, — прошептал он. — Как знать, что таит в себе судьба? — Он жестом подозвал эфиопов. — Отнесите девушку в каюту. Ей надо отдохнуть.

Матросы подняли Нефер, которая, казалось, спала, и отнесли ее в каюту на корме.

— Что ты думаешь о предсказании и об этой девушке? — спросил он Миринри, снова впавшего в задумчивость.

— Не знаю, должен ли я ей верить, — ответил тот.

— А что говорит твое сердце?

Миринри немного помедлил, потом сказал:

— Как-то все слишком красиво: и власть, и слава… Мне кажется, все как-то чрезмерно.

— А ты веришь, что ты на самом деле Сын Солнца? Статуя Мемнона запела, вечный цветок Осириса раскрыл лепестки, колдунья заговорила…

— Да, у меня нет никаких сомнений, что в моих жилах течет кровь победителя халдейских орд… Но кто же та девушка, для которой встреча со мной станет роковой? Неужели первая женщина, которую я увидел и которую вырвал из рук смерти?

— Ты все-таки постоянно думаешь о ней?

— Всегда, — со вздохом отвечал Миринри. — Та девушка, которая, как и я, происходит от солнца, меня околдовала.

— Но она из вражеского стана!

— Кто знает?

— Ты должен ее ненавидеть.

— Замолчи, Унис. Может, последний папирус моей судьбы еще не написан.

 

Глава 10

ЛОДКА С КОШКАМИ

Маленькое судно продолжало плавание вниз по Нилу. Сидя на полуюте, Миринри, казалось, уже позабыл о пророчестве колдуньи. Подперев ладонями голову, он неотрывно смотрел перед собой, словно перед ним все время стоял образ той царевны, что он вырвал из пасти крокодила. Унис, опершись на фальшборт, рассеянно глядел на воду и молчал. Эфиопы, застыв у парусных шкотов, затаили дыхание в ожидании очередного порыва ветра и очередного маневра. И Ата, стоявший на носу, тоже ничего не говорил.

С берега и с песчаных отмелей, заросших тростником, взлетали ибисы, пронзительными криками приветствуя солнце. Их огромные стаи, сознавая свою полную безнаказанность, кружили над палубой, вытянув длинные лапы и шеи и желая доброго дня Ате и эфиопам.

Кто осмелился бы их тронуть? Кому пришло бы в голову пустить в них стрелу? В те давние времена эти птицы были священны для любого из подданных почтенных фараонов, поскольку у них был даже свой бог: Тот.

Однако не исключено, что древние египтяне считали их священными и по другим, более важным причинам — по тем же самым, по каким англичане решили запретить отстрел марабу в Индии, а мексиканцы Южной Америки охраняли покой грифов как драгоценных и незаменимых для здоровья народа птиц.

И действительно, плохо пришлось бы Египту без ибисов, гигантским равнинам Индии без огромных марабу, а городам Америки без грифов. Эти породы птиц — настоящие падальщики, у которых одна цель: подобрать и съесть все трупы и отбросы, которые в жарком климате могут стать переносчиками инфекции. Службу, которую в давние времена несли ибисы, фараоны оценили столь высоко, что немедленно объявили этих птиц священными, тем более что именно они возвещали наступление долгожданных и благодатных разливов Нила.

И египетские верования связывали плодородные разливы великой реки с ибисами, а птицы охотно принимали поклонение, не отказывая себе в роскоши наедаться до отвала червями, ящерками, змеями, жабами и падалью, которую разлив приносил с собой и оставлял на полях.

Как только ослабла вера, священная птица взмахнула крыльями и отправилась в изгнание. Теперь ее можно увидеть только в Верхнем Египте, где ибис укрылся, как в святилище. Между современным скептицизмом и древними предрассудками возникла преграда — широкое течение Нила.

Алтарь ибиса — прибрежный нильский ил, где он копается мощным клювом, устраивая настоящую бойню насекомым и хитроумным ящеркам. Нынче ибис не более чем просто голенастая птица, но временами вспоминает, кем некогда был. Он хлопает облезлыми крыльями и гордо вздергивает почтенную голову, словно говоря: и я когда-то был богом.

Лодка продвигалась медленно, ибо ветер был слабый и налетал порывами. Ата ушел с носа и встал к большому веслу, служившему рулем, чтобы лично управлять судном. В этих местах Нил изобилует островками, на которых разрастаются настоящие леса папируса.

В древности берега горделивой реки были сплошь покрыты папирусом. Теперь это растение почти полностью исчезло, а в те времена египтяне считали его драгоценным. И вряд ли ошибались, ведь папирус служил для изготовления множества полезных вещей. Нижнюю, прикорневую часть стебля бедняки употребляли в пищу; листья шли на циновки, веера и еще много на что; из стеблей длиной тридцать сантиметров и шириной от пяти до шести изготавливали бумагу; многослойная кожица служила для сандалий. Из связанных в пучки гибких стволиков делали легкие лодки, служившие для передвижения по Нилу. В общем, как и лотос, папирус был национальным растением.

Часа два лодка скользила по протокам между многочисленными островами, затем вышла на простор. Широкая река несла свои воды, извиваясь меж двух еле различимых линий деревьев, настолько далеки друг от друга были берега.

— Думается мне, мой господин, что больше нам нечего бояться, — сказал Ата, повернувшись к Миринри. — Я опасался засады среди островов, но здесь, на открытой воде, на нас невозможно напасть тайком.

— А сколько еще плыть до Мемфиса? — встряхнувшись, спросил юный фараон.

— Еще долго, мой господин, да мы и не торопимся. Мы уже получили сигнал тревоги и теперь должны быть предельно осторожны. Не сомневайся, нас еще ждут ловушки.

— Значит, за нами следят?

— Вполне возможно. Я уверен, что из-под прибрежных деревьев за нами пристально наблюдают, чтобы знать, куда мы движемся.

— И нет способа обмануть соглядатаев?

— Может, и появятся, когда мы войдем в протоки дельты. Там нас будет нелегко обнаружить. Острова кишат ящерицами и крокодилами, и горе тому, кто отважится высадиться на эти отмели, покрытые лотосами и папирусом.

— Кажется, есть способ от них уйти, — сказал Унис.

— Какой?

— Заставить их поверить, что наша цель не Мемфис, а тот таинственный остров, где в лесу стоит храм нубийских царей. Поскольку говорят, что оттуда никто не возвращался живым, то в нашу смерть поверить будет легко. Нефер знает, где это место, так давайте туда и отправимся. И шпионов Пепи обведем вокруг пальца, и сумеем достать средства для войны с узурпатором, если там действительно хранятся сокровища. Во встрече с этой странной девушкой мне видится нечто сверхъестественное.

— Мне тоже так кажется, — заметил Ата. — Сама судьба послала ее нам.

Вдруг чей-то звонкий смех заставил мужчин повернуть головы. За ними стояла Нефер, не сводя с Миринри своих огромных проницательных глаз, в которых все время горел огонь, готовый испепелить сердце каждого, кто в них посмотрит.

— Что ты смеешься, Нефер? — спросил юный фараон.

— Смешно, что вы верите, будто и во мне есть что-то волшебное.

— Ну если не в твоем теле, то уж в глазах — это точно, Нефер, — сказал Миринри. — Когда ты на меня смотришь, мне кажется, что какой-то горячий луч прикасается к моему сердцу и смущает его.

— Я не стану больше смотреть на тебя, мой господин, если тебе не нравится.

— О нет, этот луч не причинит мне зла и не сожжет того нежного видения, что живет в моем сердце.

Нефер слегка вздрогнула, и лицо ее вдруг погрустнело. Она нервным движением откинула назад волосы и, посмотрев на Нил, сказала:

— Хочешь, я провожу тебя на тот остров, где хранятся сокровища древних нубийцев? Я сама хотела тебе предложить.

— Почему?

— Хочу отомстить за жениха и дать будущему фараону средства, чтобы он мог отвоевать трон своих предков.

— Мне кажется, девушка, что ты слишком много о нас знаешь, — заметил Унис, глядя на нее с подозрением.

— Разве я не прорицательница? — парировала Нефер.

— Ты, несомненно, великолепная прорицательница, тебе известны все тайны.

— А ты попроси ее предсказать твою судьбу, Унис, — сказал Миринри.

Старик тряхнул головой и решительно ответил:

— Нет.

— Что, боишься?

— Я уже стар. Даже если она предскажет мне скорую смерть, так что мне за дело? Я буду сожалеть только о тебе, ведь я должен привести тебя к победе и отмщению. — Потом, вдруг сменив тон, спросил: — А далеко до того острова?

— Я уже сказала, что дня два пути — и мы его увидим. Он находится там, где Нил становится еще шире, сразу после Хибона.

— Местность вокруг пустынна?

— Да, все боятся загадочных обитателей таинственного храма.

— И ты не знаешь, кто они? — спросил Миринри.

— Говорят, это духи эфиопских царей и великих жрецов.

— Если это правда, то их так просто не одолеть.

— А я на что? — сказала Нефер. — У меня есть заклинание, которое их обезвредит, мой господин. Ты же видел, как я отвела стаю голубей-поджигателей. Повиновались птицы, повинуются и тени эфиопских царей и жрецов.

— Странная ты девушка! — воскликнул Миринри. — Никак тебя не поймешь.

На губах Нефер появилась загадочная улыбка, потом вдруг на лицо набежала тень, и она еле слышно вздохнула.

— Держитесь все время ближе к левому берегу, а как покажется обелиск Нофрикера, седьмого фараона Второй династии, сразу откроется протока, ведущая к острову сокровищ эфиопов.

Она уселась рядом с Миринри и больше не произнесла ни слова. Юноша тоже замолк и, казалось, перестал думать о загадочном острове.

Маленький парусник снова пересек реку, ширина которой в этом месте приближалась к трем милям, и пошел вдоль левого берега, сохраняя стометровую дистанцию. Время от времени отклоняться от курса вынуждали большие отмели, заросшие белыми и голубыми лотосами, под которыми пряталась зловредная морская трава.

Лотос теперь стал достаточно редким растением, особенно лотос с голубыми цветами, а у древних египтян этот цветок был предметом культа. Для них не было цветов ценнее лотоса, и его использовали везде — от праздников до похорон. Венки из засохших лотосов в большом количестве находили в гробницах, в пирамидах и внутри гробов знатных особ, вместе с Книгами мертвых, как называли длинные, около 15 метров, свитки папируса. На них красными и черными чернилами описывался загробный путь души, и текст был снабжен цветными рисунками. В общем, и папирус, и лотос были национальными растениями фараонов и одинаково почитались.

В медицине лотос использовали как жаропонижающее и охотно поедали его семена. Нельзя было есть только семена розового лотоса, причем запрет налагался и на простых людей, и на жрецов. Цветы розового лотоса считались посвященными солнечному божеству по очень любопытной причине: когда священное светило садилось за горизонт, стебли розового лотоса сокращались и цветки ныряли под воду.

Египтянки относились к этим цветам с тем же благоговением, с каким японки относятся к хризантемам. Нанося друг другу визиты, они украшали себя лотосами и держали цветки в руках. И нередко можно видеть, особенно на памятниках, относящихся к эпохе Рамзесидов, женщин в спиралевидных венках, полностью сплетенных из цветков лотоса.

Когда барка, где на руле сидел Ата, проходила слишком близко от зарослей этих великолепных цветков, вверх с оглушительными криками поднимались тучи водоплавающих птиц, а из гущи стеблей высовывались головы потревоженных крокодилов или огромных гиппопотамов.

Эти опасные животные теперь почти перевелись в нижнем и среднем течении Нила, зато во времена фараонов водились в изобилии. Особенно много их было в протоках дельты, и даже в наше время египетские охотники не щадят гиппопотамов, этих любителей полакомиться злаками, за то, что те вытаптывают посевы. При первой возможности люди смело окружали зверя на легких пирогах, сделанных из крепко связанных стеблей папируса, и забивали большими острогами, невзирая на то что в некоторых областях эти гиганты почитались под именем «даб».

Странно, что древние египтяне вовсе не были любителями мяса гиппопотамов, считая его жестким, как кожа, и почти несъедобным, в то время как другие народы Африки находили его не менее вкусным, чем мясо бычков. Это мнение разделяли и многие европейские путешественники, которым довелось его попробовать. То ли вкусы древних египтян были отличны от вкусов других африканцев, то ли гиппопотамы стали вкуснее? Сейчас на этот вопрос ответить затруднительно.

Ни эфиопов, ни Ату не волновало присутствие этих гигантов: лодка была слишком большая и крепкая, чтобы они могли на нее напасть или потопить. В те времена плотники при строительстве судов использовали очень прочные доски.

Все их внимание было поглощено отмелями, которые возникали одна за другой: недаром Нил считался одной из самых капризных рек. После каждого разлива русло меняло направление, и там, где раньше вполне хватало глубины, чтобы прошло судно, теперь воды могло быть едва по щиколотку.

Солнце снова клонилось к закату, и путешественники спешили пристать к берегу, чтобы поужинать на суше, а потом снова отплыть, когда взойдет луна. И вдруг Ата, который постоянно опасался новой ловушки, указал на лодку с одним парусом, тоже поднимавшуюся по реке среди островков, следуя тем же курсом.

Вдруг Ата указал на лодку с одним парусом, тоже поднимавшуюся по реке среди островков, следуя тем же курсом.

В появлении на реке еще одного парусника не было ничего удивительного, поскольку подданные фараонов часто общались с нубийцами, но подозрительный конспиратор нахмурился:

— Хотел бы я знать, почему эта лодка идет ближе к левому берегу, когда у правого течение быстрее и не так много отмелей?

Миринри и Унис встали и посмотрели туда, куда указывал Ата.

— А что тебя пугает в этой лодке? Она вдвое меньше нашей, и экипаж у нее явно немногочисленный, — заметил фараон.

— На ней могут оказаться эмиссары Пепи, готовые на все и способные сыграть с нами какую-нибудь очередную скверную шутку, — ответил египтянин.

— В той ситуации, в какой оказались мы, осторожность никогда не помешает, — сказал Унис.

— И что ты решишь? — спросил Миринри.

— Остановиться здесь, — ответил Ата. — Кажется, дно здесь хорошее, да и с берега мы защищены отмелями, которые кишат крокодилами. Вряд ли кто-нибудь отважится между ними пройти, особенно ночью.

Эфиопы, ожидавшие приказаний, по его знаку бросили за борт два привязанных к веревке огромных валуна, служивших в то время якорями, и быстро спустили паруса.

— Поужинаем на палубе, — сказал Ата, когда маневр был завершен. — Так мы сможем следить за передвижениями этой лодки, которая, как мне кажется, собирается бросить якорь неподалеку от нас.

Ужин приготовили на скорую руку, поскольку древние египтяне были так же умеренны в еде, как и современные. В наше время простые люди довольствуются бобами и чечевицей, которые во времена фараонов были под запретом, неизвестно, по какой причине, а древние египтяне утоляли голод семенами белого лотоса, кореньями папируса, петрушкой и другими растениями, что можно было выкопать на залитых водой нильских равнинах. Только в особых случаях они позволяли себе роскошь подать к столу нумидийского журавля, птицу, которую неведомо какими ухищрениями удалось одомашнить. Стада этих журавлей пасли на полях, направляя их ударами здоровенной палки по длинным ногам.

Запив ужин несколькими глотками пива, Миринри, Ата и Унис заняли наблюдательные позиции за рубкой, а эфиопы вытащили на палубу оружие, чтобы быть готовыми в любой момент отразить нападение.

Замеченная на воде лодка была уже метрах в пятистах и явно стремилась бросить якорь поближе к паруснику Аты.

Еще не стемнело, хотя свет уже начал слабеть, и Ата смог разглядеть на палубе лодки шестерых или семерых людей в кожаных передниках, плотно обхватывающих бедра. Они суетились вокруг корзин из папируса.

— Это торговцы, что плывут в Мемфис, — сказал Ата.

— Откуда ты знаешь? — спросил Миринри.

— А разве ты не слышишь, мой господин? — рассмеялся египтянин.

Миринри прислушался и ясно услышал мяуканье, что издавали разъяренные зверьки.

— Лодка гружена кошками, — сказал Ата, опередив вопрос Миринри. — Возможно, они предназначены, чтобы пополнить население какого-нибудь вновь отстроенного храма.

 

Глава 11

ЗАГАДОЧНАЯ ВСТРЕЧА

Как мы уже говорили, в храмах фараонов коты, и особенно кошки, почитались как священные животные, гораздо более священные, чем все остальные и даже ибисы. Весь народ Египта, жители и верховьев, и низовьев Нила, с особым благоговением относился к ночным охотникам на мышей. Существовали даже специальные храмы, посвященные этим грациозным хищникам, и в них проживали тысячи и тысячи кошек. Фанатизм доходил до такой степени, что во время пожара египтяне могли бросить в огне людей, но кошку старались спасти во что бы то ни стало. К тому же такие нравы поддерживались строжайшими законами. Если какой-либо из подданных фараона убивал кошку, пусть даже случайно, его безоговорочно приговаривали к смерти. Рассказывают, что во время завоевания Египта римлянами какой-то гражданин Римской империи в порыве гнева прибил кошку. В народе поднялись такие волнения, что имперские легионы оказались в серьезной опасности и правительство Рима было вынуждено выслать войска для усмирения мятежа.

Когда кошки умирали — само собой, естественной смертью, — египтяне бальзамировали их тела и хоронили в усыпальницах фараонов и знатных особ, покоившихся в пирамидах или в обширных мавзолеях, принадлежавших почтенным семействам.

Изображения кошек были повсюду: на фасадах храмов, на статуях, памятниках и обелисках. Женщины имели обыкновение украшать изображениями кошек предметы туалета, сосуды с благовониями и драгоценности.

Но самое удивительное то, что, хотя в Египте кошки уже давно не считаются священными животными и им никто не поклоняется, современные арабы и египтяне все равно относятся к этим животным с огромным пиететом. А ведь у мусульман никогда не было ни бога-кота, ни богини-кошки.

В Каире все еще ежегодно выделяется определенная сумма на прокорм бездомных кошек, а во время ежегодного паломничества в Мекку вместе с караваном едет на верблюде старуха, и к седлу у нее приторочена корзина с кошками. Эта дама зовется «кошачьей матерью». Случается даже, что изящным хищникам оставляют пожизненную ренту, и немалую.

В Мемфисе спрос на кошек был всегда велик, и кошачья коммерция процветала. Каждый год в Верхний Египет отправлялось множество лодок для закупки животных в Нубии, где они в изобилии водились в храмах.

Так что в лодке, груженной корзинками с кошками, не было ничего необычного, но недоверчивый Ата поначалу все равно встревожился.

— Наверное, они все-таки не шпионы, — сказал Ата. — Это честные торговцы, и до Пепи им нет никакого дела. Пусть себе причаливают.

Лодка с кошками, которая шла по течению, поскольку ветер стих, бросила якорь, вернее, два валуна метрах в десяти от парусника Аты.

Старик с искусственной бородкой из бычьего хвоста и с париком на голове, увидев Ату и его спутников, помахал им рукой и крикнул:

— Да будет великий Осирис к вам благосклонен, братья, и пусть Себек, бог-крокодил, убережет вас от крокодилов и гиппопотамов.

— Пусть Хнум, бог — создатель людей, сохранит тебе долгую жизнь, — отвечал Ата. — Куда плывешь?

— В Мемфис.

— А что везешь?

— Кошек для храма Хатхор, — ответил владелец лодки. — Священных животных одолел мор, и меня послали, чтобы заменить их на других, здоровых и крепких.

— Ты едешь из Нубии?

— Да, мой господин. А ты куда плывешь?

— Я должен останавливаться во многих местах.

— Доброй ночи, мой господин. Мы очень устали, и нам надо отдохнуть.

Он ушел с носа своей лодки, но перед этим пристально посмотрел на Нефер, стоявшую на шканцах за спиной у Аты так, чтобы ее хорошо могла видеть команда лодки с кошками. Взгляды старика и колдуньи встретились, и на губах у обоих промелькнула еле заметная улыбка.

— Пойдемте и мы отдохнем, — сказал Ата. — Этих людей нам бояться нечего, а прошлой ночью мы не спали ни минуты.

Команда кошачьей лодки ушла спать, и у них на палубе слышалось только приглушенное мяуканье.

— И ты тоже ступай спать, — сказал Миринри, обращаясь к Нефер.

Колдунья помотала головой.

— Можно, я останусь здесь наблюдать за звездами? — ответила она, поколебавшись. В мелодичном голосе прелестной эфиопки была заметна какая-то дрожь, поразившая юношу.

— Почему у тебя дрожит голос?

— Так часто бывает после того, как я предскажу судьбу какой-нибудь высокой особе. Не обращай внимания, мой господин.

— Ночи на Ниле сырые.

— Нефер много лет прожила на берегах священной реки и привыкла к здешнему климату.

— Что же ты хочешь выведать у звезд? Тебе недостаточно того, что нынче утром ты узнала у великой души Осириса?

— Я хочу узнать и свою судьбу, а эта ночь благоприятна. Небо чисто и прозрачно, и я смогу внимательно рассмотреть свою звезду. Спокойной ночи, мой господин, иди отдыхать.

— Странная девушка, — пробормотал Миринри, отправляясь в каюту на корме.

Нефер осталась стоять неподвижно, глядя, как он уходит. Вдруг она вздрогнула и открыла рот, словно хотела позвать его, но не произнесла ни звука. Когда юноша исчез из виду, она глубоко вздохнула и безвольно уронила руки, опустив голову:

— Его слишком глубоко ранила та женщина. Потомки обоих фараонов встретились, и оба сердца, может быть, забились сильнее. Кто же остановит их трепет? Кто погасит в их глазах образы друг друга? Ах, великий жрец, думаю, ты обманулся относительно силы моего взгляда!

Она прошла по палубе, едва касаясь настила маленькими ногами и тихо звеня золотыми браслетами на лодыжках, и облокотилась о кормовой фальшборт. Над широкой рекой царило спокойствие. Воды Нила текли неспешно, тихо журча в тростниках и в листьях лотосов. Нефер редко приходилось видеть такие яркие звезды, что медленно поднимались сейчас в чистое, прозрачное небо, где на горизонте все еще виднелась комета. Свежий бриз, напоенный ароматом белых, голубых и розовых лотосов, тихо шелестел в канатах, заставляя легонько вздрагивать полуспущенные паруса.

Нефер стояла неподвижно, не сводя глаз с соседней лодки. То ли матросы протравили канат, державший якорь, то ли течение поднесло ее поближе, но теперь кошачья лодка стояла совсем рядом, почти касаясь парусника Аты.

Вдруг на палубе соседней лодки возникла тень и бесшумно скользнула на нос, который теперь был в нескольких метрах от парусника. Девушка вздрогнула и быстро огляделась вокруг. Четверо эфиопов, поставленных на ночь часовыми, сидели возле фок-мачты и о чем-то вполголоса разговаривали, не обращая на Нефер никакого внимания. Когда она снова облокотилась о фальшборт, тень уже добралась до носа лодки.

— Ты меня слышишь, Нефер? — раздался голос.

— Да, — отозвалась колдунья.

— Это он?

— Теперь нет никакого сомнения.

— Это действительно сын Тети?

— Да.

— Значит, великий жрец Исиды не ошибся.

Нефер не ответила.

— Они поверили в историю, которую ты рассказала?

— Приняли ее за чистую монету, — понизив голос, сказала Нефер.

— Ты сможешь провести их на тот остров?

— Они попросили меня их проводить.

Человек, а это был тот самый старик, что поздоровался с Атой, язвительно хохотнул.

— Ты настоящая колдунья, Нефер, — сказал он. — Скоро снова будешь наслаждаться придворной роскошью.

Девушка протяжно вздохнула.

— Он ждет тебя в храме, — снова заговорил старик. — Горе тебе, если не уговоришь его пойти с тобой, и потом, ты поклялась Хатхор и Исидой, что будешь ему повиноваться.

— Я буду ему повиноваться.

— Тебе удалось околдовать юношу?

— Пока не знаю.

— Перед твоей красотой он не устоит. Сам Пепи упал бы, сраженный наповал.

— Да, но только не юный фараон.

— Надо, чтобы он сдался.

— Я постараюсь.

— Он не должен доехать до Мемфиса, ты поняла? Это приказ Пепи и верховного жреца.

— В храме нубийских царей я прикую его к себе кандалами моих рук. Ступай, увидимся на острове.

Старик помахал ей рукой и бесшумно отошел, исчезнув за спущенными парусами.

Нефер постояла не шевелясь, погруженная в свои мысли, потом подняла голову и долго смотрела на звездочку, блестевшую рядом с первой звездой Большой Медведицы.

— Опять тебя еле видно, — прошептала она. — Когда же ты засияешь ярче? Если верно, что ты тоже солнце, разгорись ради счастья Нефер.

Закрыв глаза руками, она вся вытянулась и пробормотала вполголоса:

— Это он победит колдунью, а не я его. Огонь спалит мое сердце, а его сердце останется холодным. Перед моим взглядом и моими чарами падут все, кроме юного фараона. Он грезит ею, он все время видит ее. Почему я появилась слишком поздно? Проклятая царевна, пусть богиня смерти накроет тебя своими черными крыльями. Это рок! Великий свет Осириса войдет только в его сердце, а в мое — никогда!

Она подняла руки и посмотрела вверх. Над широкими перистыми листьями пальм всходила луна, и в ее лучах воды Нила сверкали, как жидкое серебро.

— О ночное светило, скажи мне, какая меня ждет судьба.

В этот момент крошечное облачко наползло на луну и затенило ее. Нефер грустно покачала головой.

— Все против меня, — сказала она. — Звезды предсказывают, что настанет день, и меня постигнет несчастье. О Сын Солнца, ты разрушишь мою жизнь!

Бесшумно, как тень, она пересекла полуют и на миг остановилась, чтобы взглянуть на часовых, которые все так же сидели возле фок-мачты и развлекали друг друга разными байками. Потом скользнула в рубку, где ей выделили маленькую каюту.

Когда Ата поднялся на палубу, солнце уже встало и над Нилом летали огромные стаи ибисов, направляясь вниз по течению. Оглядевшись вокруг, он обнаружил, что лодки с кошками нет.

— Что, уже отчалили? — спросил он у одного из часовых.

— Да, господин, — ответил негр.

— Давно?

— Они подняли парус сразу после полуночи.

— Зачем такая спешка?

— Они просили передать вам привет и сказали, что отплывают, потому что хотят добраться до Мемфиса до начала разлива.

— А ведь верно, эти большие стаи птиц как раз возвещают, что скоро начнется разлив, — пробормотал Ата. — Однако мы не спешим, вовсе не спешим. — И скомандовал уже в полный голос: — Поднять паруса!

В это время Унис и Миринри вместе с Нефер выходили из кормовой рубки. Девушка явно почти не спала, у нее были усталые глаза. Она уже привела себя в порядок, заплела в косы свои роскошные волосы, стянув их на затылке разноцветным платком из тончайшего льна. К платку она прикрепила золоченую металлическую пластину с изображением бога Песа, безобразного супруга Хатхор, египетской Венеры.

Нефер успела позолотить себе ногти, как было принято в ту эпоху, и натереть тело пудрой приятного золотистого оттенка. Одежду она надушила медезием — благовонием из смеси камеди, миро, меда и корицы, которое египтянки использовали в огромном количестве. Его готовили в основном жрицы, поскольку оно применялось и в религиозных церемониях.

Едва выйдя из рубки, Миринри задержался, чтобы полюбоваться девушкой.

— Ты красивая, Нефер, еще красивее, чем вчера, — сказал он.

Колдунья загадочно улыбнулась.

— Где ты раздобыла благовония?

— Я ношу их с собой в украшениях, мой господин. В дальних деревнях я бы не нашла всего, что необходимо для туалета прорицательницы. О! Ибисы летят. Значит, скоро Нил разольется.

— Разлив не помешает нам добраться до таинственного острова?

— Наоборот, мой господин. Вода покроет берега и разольется по лесам и полям, но, как бы ни поднялась, не сможет залить остров.

Миринри несколько мнут помолчал, следя за стаями ибисов, без малейшего страха пролетавшими над парусником, и спросил:

— Ты была когда-нибудь в Мемфисе, Нефер?

— Я там родилась, мой господин, я ведь тебе уже говорила.

— А правда, что дворец фараонов — самый грандиозный из всего, что построили египтяне?

— Я не смогу тебе его описать, его надо увидеть собственными глазами, Сын Солнца. Но настанет день — и ты его не только увидишь, но и поселишься в нем.

— Может быть, — сказал Миринри, пристально на нее посмотрев. — Мое место не здесь, а в Мемфисе, и я войду в него победителем и царем.

По лицу Нефер пробежала тень глубокой печали.

— Ты постоянно думаешь о той, что сидит очень близко от трона фараона, который сейчас правит Египтом. Смотри, как бы эта женщина не принесла тебе несчастья!

Миринри улыбнулся и махнул рукой с видом человека, чересчур уверенного в себе.

— Я буду идти прямым путем, без колебаний, пока не исполню свою миссию, — твердо сказал он.

— Но по пути тебе могут встретиться препятствия, о существовании которых ты даже не предполагал.

— Я их просто уничтожу, Нефер. И рука моя не дрогнет.

— А сердце?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Сердце будет таким же крепким, как рука?

— Почему бы и нет?

— Оно уже однажды вспыхнуло страстью к неизвестной девушке, и ты не знаешь, друг она тебе или враг.

Миринри вздохнул и несколько раз провел рукой по лбу, вдруг покрывшемуся крупными каплями пота.

— Да, — тихо сказал он, будто говоря сам с собой, — она никогда не будет мне другом.

— Но есть ведь и другие женщины, которые стоят ее и будут тебе преданны до самой смерти. Ты молод, красив и смел, ты Сын Солнца, какое же женское сердце не забьется сильнее ради тебя?

— Это невозможно, — сказал юноша. — Она была первой женщиной, что я увидел, первой, чей трепет ощутил всем телом, чье ароматное дыхание коснулось моего лица. Она зажгла в моем сердце такой огонь, что погаснет он только с моей смертью. Что мне за дело до того, что сейчас она мой враг? Она все равно уступит силе моего чувства. У меня в жизни теперь две цели — месть и ее любовь.

Нефер так сильно вздрогнула, что золотые кольца на ее ногах и браслеты на руках громко зазвенели.

— Что с тобой, Нефер? — спросил Миринри, повернувшись к ней.

— Мне сейчас показалось, что меня коснулось черное крыло смерти.

— Что-то ты нынче печальна.

— Да и ты тоже не весел, мой господин.

— Верно.

— А хочешь, я тебя немного развеселю? Я умею танцевать и петь, а у себя в каюте я видела висящую на стене маленькую арфу. Музыка прогоняет печаль, а песня разглаживает морщины на лбу. Посмотри, Нил начинает разливаться; я хочу приветствовать его благословенные воды, что текут из таинственных озер далекой Нубии.

Нефер, словно обретя былую веселость, зашла в рубку и вышла уже с легкой четырехструнной арфой, сделанной из выгнутой полукругом ветки. Она пересекла палубу, вскочила на нос парусника, подставив тело жарким лучам солнца, и взглянула на сверкающую золотыми бликами воду. Потом торжественно и горделиво выпрямилась и запела чистым и звонким, как серебряный колокольчик, голосом гимн Нилу. Этот гимн стал очень популярен среди грамотных египтян времен Десятой династии и был, по существу, простым перечислением мирных и надежных радостей жизни.

«Слава тебе, о Нил, за то, что ты появился на этой земле, за то, что ты пришел с миром, чтобы дать Египту жизнь.

О великий Осирис, ты, что ведешь сумрак к милому тебе дню, ты, ороситель садов и огородов, которые создало солнце, чтобы дать жизнь всякой скотинке!

Ты повсюду поишь землю водой, ты небесной дорогой спускаешься на поля, о друг народа, ты освещаешь каждое жилище.

О повелитель всех рыб, когда ты спускаешься на залитые водой земли, ни одна птица не посягнет на посевы. О создатель пшеницы и защитник ячменя, это ты длишь время в вечность, это ты даешь отдых рукам миллионов несчастных».

Звонкий и страстный голос колдуньи далеко разносился в жарком воздухе, сливаясь с журчанием воды и с нежными звуками, которые извлекали из арфы ее ловкие пальцы. С берегов, заросших пальмовыми рощами, этому голосу вторило эхо.

Нефер казалась ожившим божеством Нила. То ли случайно, то ли по умело задуманному сценарию ее роскошные волосы рассыпались по плечам, и она была настолько хороша в этот момент, что все матросы застыли на месте как зачарованные. Даже Ата и Унис покорились обаянию девушки и не сводили с нее глаз. Только Миринри не обращал никакого внимания на чары колдуньи. Мыслями он был далеко и, наверное, все следил внутренним взором за далеким видением, насмерть поразившим его в самое сердце. И свежий голос, чьи переливы становились все жарче и жарче, не затрагивал его душу.

Бросив в пространство последнюю фразу гимна, Нефер медленно обернулась и пристально посмотрела на Миринри своими черными, полными огня глазами. Но когда она увидела, что Сын Солнца сидит на ящике, как обычно погрузившись в свои мысли, и никак не реагирует на все, что происходит вокруг, глухое рыдание сорвалось с ее губ, глаза погасли и подернулись влагой.

Нервным движением она забрала волосы под золотой обруч, выронила из рук арфу и медленно побрела в сторону кормы, пройдя рядом с Миринри. Юноша не пошевелился. Похоже, он даже не заметил, что гимн Нилу отзвучал, а колдунья прошла мимо него так близко, что задела его краем одежды.

Звонкий и страстный голос колдуньи далеко разносился в жарком воздухе, сливаясь с журчанием воды…

Унис, внимательно следивший за Нефер, нахмурился.

— Она его любит, — тихо шепнул он Ате.

— Как? Колдунья осмелилась влюбиться в Сына Солнца! — воскликнул египтянин. — Да я велю бросить ее в Нил!

— Ты никудышный политик, — сказал Унис с улыбкой. — Если этой девушке удастся затронуть душу Миринри, я буду только рад. Мне хочется вырвать из его сердца воспоминание о царевне. Для этого юноши ее любовь может стать роковой.

— И ты думаешь, что Нефер это удастся?

— Она хороша собой и очень соблазнительна. Мало кто из мужчин сможет перед ней устоять, будь они даже потомки солнца. К тому же были случаи, когда фараоны вступали в родство с нубийскими властителями.

— Значит, ты поверил тому, что она рассказывала?

— Да, — отозвался Унис. — У простолюдинки не может быть такого совершенного лица, такой тонкой талии и таких маленьких рук и ног. В ее жилах явно течет королевская кровь.

— И ты позволишь ей любить Миринри?

— Больше того, — сказал старик. — Я постараюсь разжечь ее страсть к Сыну Солнца. Кто знает, может быть, ее глаза смогут вычеркнуть из сердца Миринри образ царевны. Опасность таится не в этой девушке, а в другой, потому что она своей любовью может свести на нет все наши планы и спасти Пепи от мести.

— Твоего…

— Молчи! — властно приказал Унис, быстро приложив палец к его губам. — Это только моя тайна, и он узнает о ней лишь в тот день, когда я войду в спесивый Мемфис и ногой раздавлю символ царской власти. — Говоря все это, Унис преобразился до неузнаваемости. Лицо ожесточила ярость, в глазах сверкнул мрачный огонь.

— Ты не простишь… — сказал Ата, который внимательно за ним наблюдал.

— Никогда, — дрожащим голосом ответил старик. — Пятнадцать лет одиночества в пустыне, которые я провел, чтобы вырвать из рук узурпатора будущего царя Египта, не погасили огромного желания отомстить. Я жажду его крови.

— Ты поступишь так, как захочешь, Унис. Когда настанет момент, друзья великого Тети будут готовы на все.

— Момент настанет, — сказал Унис. — Наступит медленно, но верно. И эхо приветствия, которым народ встретит своего властителя, долго будет раздаваться в царском дворце Мемфиса.

Его прервал сильный толчок, сотрясший лодку. Ата бросил быстрый взгляд за борт.

— Разлив начинается, — сказал он. — Вон какая волна идет. Даже Нил помогает нашему делу.

 

Глава 12

РАЗЛИВ НИЛА

Нил, огромная река, берущая начало в экваториальных озерах, издавна, как и Ганг, считался священным. Для подданных фараона он начинался не в озерах Черного континента, а прямо на небе, и они не напрасно поклонялись Нилу: без этой реки Египет не мог бы существовать.

«Египет — дар Нила», — писал Геродот. И действительно, река создала все: почву и все, что на ней растет, работу для людей, их национальный характер, их политический и социальный уклад. Без этой благословенной реки никогда не сложилась бы мощная цивилизация, которой правили фараоны, потому что ни один народ не выжил бы в бесплодных, сожженных солнцем песках.

Воды Нила завоевали Египет, и, в сущности, он представляет собой оазис длиной чуть больше двухсот лиг, а шириной в одних местах не более одного, а в других, и прежде всего в низовьях, достигает двадцати. В дельте река сильно ветвится, образуя обширный илистый треугольник, отличающийся необыкновенным плодородием. И это тоже одно из достижений Нила: он отвоевал территорию не только у песков пустыни, но и у моря, вынуждая его постепенно отступать перед натиском огромной массы земли, отнятой за сотни и сотни лет у таинственных районов Центральной Африки.

Там, куда не доходят воды реки, простирается пустыня, и длинная и узкая полоса плодородной земли справа и слева, то есть на западе и на востоке, граничит с песками. Своим плодородием эта полоса целиком обязана разливам колоссальной водной артерии.

В начале летнего солнцестояния воды Нила с математической точностью начинают прибывать по причине экваториальных ливней, постепенно достигая максимального разлива к осеннему равноденствию. Все низменности оказываются залитыми, а более высокие места напитываются влагой и превращаются в мягкую грязь. На этих землях благословенная река каждый год оставляет драгоценный ил, вымытый с девственных территорий внутри континента, и он служит удобрением для полей. Река дарит своим верным почитателям неисчерпаемый источник плодороднейшей почвы, что гораздо лучше всех земель, удобренных навозом.

После равноденствия вода начинает понемногу убывать, и в черную, влажную и жирную землю египтяне бросают семена, которые дальше растут сами, не требуя никакого ухода. Поля действительно не надо обрабатывать, и египетские крестьяне избавлены от необходимости трудом и потом добиваться урожая, как добиваются его у нас. Разбросанные по поверхности поля семена сами погружаются в напоенную влагой землю, солнечное тепло помогает им развиться, и счастливому египетскому крестьянину-феллаху остается только дождаться, когда посев созреет для жатвы. Урожай почти всегда фантастически обилен.

Однако не надо думать, что Нил (несмотря на божественное происхождение, которое ему приписывали древние египтяне, считая его богом Хапи, и настолько трепетно относились к его водам, что карали смертью каждого, кто осмелится бросить в него мертвое тело, будь то человек или животное) — река особенная, отличная от других. Далеко не все разливы происходят регулярно, и далеко не все они приносят обильный урожай. Бывают годы, когда его течение делается слишком стремительным и возникает угроза разрушений, а бывает и наоборот: скудный разлив не в состоянии оросить все земли, предназначенные для посевов.

Однако человек нашел способ, как избежать и той и другой опасности, и фараоны, несмотря на нехватку средств, повелели возвести здесь и там внушительные сооружения, которые оказались неподвластны векам. Повсюду возникли дамбы, каналы для равномерного отвода воды в разные провинции, обширные искусственные водохранилища для сбора влаги при бурных разливах и включения ирригационных систем на возделанных землях. Этими сооружениями фараоны обезопасили свое царство от нашествия песков и сохранили для будущих поколений египтян плодородие земли, без которого они не смогли бы существовать.

Переждав первую широкую и пенистую волну, прошумевшую между берегов, лодка Аты спокойно продолжила свой путь, поскольку, как мы уже говорили, разлив на этот раз не был ни бурным, ни внезапным. Воды реки, поначалу прозрачные, помутнели и приобрели зеленоватый оттенок. Через несколько дней они еще поменяют цвет и сделаются красно-рыжими. От толчка, тряхнувшего парусник, Миринри вздрогнул и вскочил, глядя на Униса.

— Ничего страшного, — успокоил его старик. — Это начался разлив.

— Нефер его предвидела, — сказал Сын Солнца, словно очнувшись от долгого сна. — Он быстрее дотащит нас до Мемфиса, правда, Унис?

— Тебе не терпится увидеть большой город?

— Еще как не терпится. Что я видел до сего дня? Пески, пирамиды, пальмы да крокодилов. И ни крошечной частицы того, на что я имею право.

— Не спеши, Миринри. Надо подождать, пока все будет готово к восстанию, которое передаст в твои руки самое могущественное в мире царство.

— Терпение не для молодых, особенно если в их жилах течет кровь воинов. А где Нефер?

— Я здесь, мой господин, — сказала девушка, бесшумно подойдя к нему.

— Ты ведь пела не так давно?

— Да, мой господин.

— А я думал, мне приснилось.

Нефер склонила прелестную головку и грустно улыбнулась.

— Мой голос никогда не веселил душу Сына Солнца, — сказала она.

Миринри не ответил. Он смотрел на берег, где виднелось много примитивных механизмов, похожих на колодезный журавль, которые перекачивали воду на более высокие места. Ими управлял всего один человек, а неподалеку явились на водопой быки.

— Видишь его, Нефер? — спросил юноша, указывая на что-то рукой. — В тот день он так же подкрадывался к юной царевне, и я ее выхватил почти у него из пасти.

— Кто, мой господин?

— Крокодил. Еще немного — и ненасытное животное станет его добычей. Видишь, как он притаился под водой?

Нефер перегнулась через борт. Чудовищная шестиметровая рептилия медленно прокладывала себе дорогу между тростником и большими листьями лотосов, понемногу исчезавшими под водой. Она явно направлялась к берегу, где пил и не мог напиться здоровенный черный бык.

— Видишь? — во второй раз спросил юноша, которого, казалось, очень занимали маневры чудовища.

— Вижу, — ответила Нефер.

— Он собирается атаковать быка.

— Ты думаешь, мой господин?

— И он его одолеет.

Нефер помолчала с минуту, а потом вдруг спросила его с каким-то странным выражением:

— Так ты вытащил царевну из ужасных челюстей Темса?

— Да, — ответил Миринри. — Он уже собирался укусить ее и наверняка бы сожрал, если бы я вовремя не вмешался.

— Ведь ты мог погибнуть, мой господин.

Юноша пожал плечами.

— Сыны Солнца так просто не умирают, — беспечно заявил он. — Я никогда не боялся этих монстров, как никогда не боялся львов.

— Так что же, ты и льва можешь убить?

— Да, если будет надо.

— Но зачем ты рисковал жизнью ради этой женщины? Потому что она царевна? — порывисто спросила Нефер.

— Я не знал, что она царевна. Узнал только тогда, когда пришел на то место и нашел в траве на берегу символ власти, который она потеряла.

В огромных черных глазах Нефер блеснул странный огонь.

— Ах! — прошептала она.

— Вон он, смотри, Нефер, — повторил Миринри, не замечая, в какое волнение привели колдунью его слова. — Видишь, как лазает между стеблей лотоса и тростника? Видно только кусочек морды. Еще шаг — и бык будет схвачен.

Нефер, казалось, его не слушала, однако очень внимательно следила глазами за громадным чудищем, подходившим все ближе. И вдруг вскочила на фальшборт, словно хотела получше разглядеть, как развернется драматичная сцена.

Это место от русла реки отгораживала большая отмель, а потому течение было очень слабое, и маленькое суденышко медленно продвигалось, шурша килем по тростникам. Вся команда, включая Униса и Ату, выстроилась вдоль бортов и наблюдала за маневрами исполинского аллигатора.

Бык, великолепное, мощное животное с длинными, загнутыми назад рогами, продолжал спокойно пить, сунув в воду почти всю морду, а за ним на берегу паслись без всякого присмотра двенадцать коров.

Вдруг он дико и хрипло замычал и рванулся назад. Напрасный труд! Крокодил застиг его врасплох и схватил за нос, вонзив в него острые передние зубы и крепко зажав.

— Сцапал, сцапал! — закричали эфиопы.

— Теперь ему конец, — заметил Миринри.

— Разве что ему предложат лучшую добычу, — мрачно прошептала Нефер.

Бык отчаянно сопротивлялся, чтобы не дать затащить себя в воду, и крепко упирался копытами, напрягая мощные сухожилия, а чудовище все сжимало и сжимало зубы, уставившись на крупную жертву своими зеленоватыми, лишенными всякого выражения глазами.

На беду быка, в первые же дни разлива берег стал очень грязным, а потому широкие копыта бедного животного тонули в грязи, несмотря на все усилия, ноги его все глубже увязали, и потому он был лишен возможности отступить назад. Бык жалобно, хрипло ревел, ноздри его покрылись кровавой пеной, но он отчаянно сопротивлялся. Могучие бока ходили ходуном, хвост хлестал по воздуху, глаза налились кровью и так выпучились, словно хотели вылезти из орбит.

Крокодил застыл на месте, не сводя глаз с солидной добычи. Он явно дожидался, когда полузадушенный бык упадет и можно будет утащить его в реку.

В этот момент послышался всплеск, и голос Униса крикнул:

— Нефер упала в воду! Бросить якорь!

То ли у колдуньи закружилась голова, то ли она потеряла равновесие, но она ушла в зеленоватую воду с головой, а в этом месте река была достаточно глубока.

Услышав всплеск, который возвещал о более легкой добыче, крокодил разжал челюсти, выпустил быка и круто обернулся, бешено колотя хвостом. Нефер тем временем вынырнула в нескольких шагах от правого борта. Ее легкие одежды заколыхались на поверхности воды, а глаза впились в Миринри, который одним прыжком оказался у борта.

— Нефер! — крикнул юноша. — Дайте оружие! Оружие дайте!

Мимо борта пробегал эфиоп, намереваясь спустить на воду шлюпку, закрепленную на корме. На поясе у него висел обоюдоострый бронзовый кинжал. Выхватить кинжал из ножен и броситься в реку вниз головой было делом одной секунды.

Из груди старика вырвался отчаянный крик:

— Мой несчастный! Что ты делаешь?

— Шлюпку на воду! — крикнул Ата, смертельно побледнев. — Спасем Сына Солнца!

Крокодил уже увидел Нефер, которая держалась на воде, лихорадочно работая руками, и двинулся к ней со свойственной крокодильему племени неукротимой и наглой решимостью. Несколькими мощными ударами хвоста он пересек заросли тростника и красных и белых лотосов и на полном ходу бросился к нежному человеческому телу, которое не станет так упираться, как здоровенный бык.

Гигантская рептилия уже разинула пасть, и чудовищные челюсти были готовы перекусить колдунью пополам, но тут прямо перед ней появился Миринри. В руке бесстрашный юноша сжимал кинжал. Сделав сильный гребок ногами, не обращая внимания на угрожавшую ему опасность, он вклинился между Нефер и крокодилом и нанес ему два сильнейших удара между разинутых челюстей, раскроив их до самой шеи.

Обезумев от боли, заливаясь кровью, мерзкая тварь испуганно завертелась, издала звук, похожий не то на рычание, не то на отдаленный грохот барабана, несколько раз ударила хвостом, подняв настоящую волну, и удрала, спрятавшись в папирусах.

Миринри обернулся и схватил девушку поперек туловища, выпустив из руки оружие, в котором больше не было нужды. Нефер потеряла сознание и уже начала тонуть. Смелый юноша едва успел приподнять ее голову над водой. Сильным ударом пяток оттолкнувшись от дна, он резко поднялся над течением, грозившим его перевернуть, и мощными гребками поплыл к судну, которое уже легло в дрейф и медленно удалялось.

— Скорее, Миринри! — крикнул Унис, а эфиопы быстро спускали на воду шлюпку.

— Плыву, — просто ответил героический монарх.

Прижав к груди Нефер, он мужественно боролся с течением, а прибывающая вода несла его все быстрее. Длинные волосы девушки обвились вокруг его шеи, но Сын Солнца, казалось, не испытывал по этому поводу никакого волнения.

Гигантская рептилия уже разинула пасть, и чудовищные челюсти были готовы перекусить колдунью пополам…

В два гребка он доплыл до шлюпки, где эфиопы вовсю работали веслами, передал им Нефер и без всякой посторонней помощи сам вылез из воды в шлюпку и уселся на скамейку. Похоже, его что-то сильно беспокоило.

— Она не умерла, правда? — спросил он у Аты, который спрыгнул в шлюпку вместе с гребцами.

— Нет, мой господин, — ответил египтянин, держа Нефер на руках. — Сердце бьется, и скоро она придет в себя. Зачем же ты рисковал жизнью ради этой колдуньи? Крокодил был огромный и сильный и вполне мог перекусить тебя пополам.

Миринри пожал плечами и улыбнулся. Потом помолчал и ответил:

— Властитель должен печься о безопасности своих подданных, если я действительно властитель.

— Ты в этом сомневаешься? — с удивлением спросил Ата.

— Нет, — ответил Миринри.

Шлюпка подошла к паруснику. Миринри ухватился за брошенный ему конец и поднялся на палубу, где его в великом волнении дожидался Унис.

— Ты истинный сын великого Тети, — сказал ему старик. — Твой отец поступил бы точно так же. Сначала был лев, теперь крокодил.

— Это был не тот крокодил, что гнался за царевной, — сказал Миринри и прибавил, словно говоря сам с собой: — Нет, тело этой девушки не вызвало у меня такого трепета. Кровь не заговорила.

 

Глава 13

ТАТУИРОВКА НЕФЕР

Бо́льшая часть населения Древнего Египта поклонялась омерзительной амфибии, которая символизировала собой, да и сейчас символизирует, ненасытность, хищность и разрушительное начало. Поклонение было небескорыстным, поскольку аллигаторы приносили немалую пользу, уничтожая рептилий меньшего размера. Из крокодила сделали что-то вроде полубога, посвятив его Тифону, гению зла, чей гнев крокодил был призван усмирять.

Этим малосимпатичным чудовищам поклонялись в Великом Гераклеополисе, Фивах, Копте и Омбо, возле которого располагался даже город, именуемый Городом Крокодилов. А в Мемфисе особым почтением пользовался вид крокодилов, ныне, возможно, исчезнувший. Представители этого вида были гораздо менее свирепы и прожорливы, и древние египтяне называли их «серхус».

Жрецы Мемфиса держали их в специально вырытых бассейнах, приручали и украшали драгоценностями — браслетами, ожерельями, серьгами. На них надевали даже шляпы, чтобы защитить голову от жарких лучей солнца. Что еще? На религиозных праздниках им выделялись лучшие места, и в тот день, когда отмечался праздник Тифона, верующие спешили угостить их огромным количеством всяческой еды, которую именовали священной, и даже вином! Похоже, в те древние времена не гнушались соком, что завещал нам праотец Ной.

Когда же крокодилы умирали, их тела аккуратно бальзамировали солью, кедровым маслом и различными специями, затем помещали в большие урны, очертив круг вокруг каждой из них, и справляли специальный обряд.

В некоторых городах, и особенно в Мемфисе, поклонение этим людоедам доходило до того, что, если кто-то по несчастью попадал им в пасть и от человека что-нибудь оставалось, останки тщательно собирали, бальзамировали и с почестями хоронили в лучших усыпальницах города. Если же дело касалось высочайшей особы, то останки захоранивали прямо на том месте, где человек нашел свою смерть. И никто из родственников или друзей не смел притронуться к останкам после того, как жрец провел священный круг, ибо теперь считалось, что покойный стал по природе выше простых смертных… и все потому, что не успел удрать, прежде чем его наполовину съели!

По этим примерам можно судить, насколько велики были предрассудки и фанатизм народа, достигшего вершин цивилизации Древнего мира.

Надо, однако, заметить, что не все египтяне почитали крокодила как полубога, поскольку у каждой провинции и у каждого города было свое священное животное, и поклонялись ему по-своему. А потому часто случалось, что в провинции, граничившей с той, где воздавали почести крокодилам, этот культ считался омерзительным. И на почве таких противоречий возникали кровопролитные стычки.

К примеру, обитатели Элефантины в мерзкой рептилии видели только врага человека и, вместо того чтобы ему поклоняться, нещадно его гоняли и охотились на него, не гнушаясь крокодильим мясом, хотя оно и отдавало мускусом.

После героического поступка юного фараона маленький парусник шел своим путем, подгоняемый легким южным бризом. Вода в Ниле медленно прибывала, постепенно накрывая и папирус, которым заросли берега, и широкие листья лотосов. Вода понемногу утрачивала свой зеленоватый цвет и становилась красной, словно в нее вылилось огромное количество крови. Время от времени с протяжным ревом накатывала высокая волна, и парусник сотрясался.

Миринри после спасения колдуньи, казалось, снова впал в свои обычные фантазии. Он сидел на привычном месте, на полуюте, словно его беспримерный поступок и опасность, которой он подвергся, были всего лишь игрой. Казалось, он полностью позабыл о Нефер, которую вытащил из воды без чувств.

Унис и Ата сразу занялись девушкой и велели перенести ее в кормовую каюту. То ли от сильного волнения, то ли оттого, что наглоталась воды, но она пока не пришла в себя. Унис хлопотал над ней, чтобы восстановить дыхание, и изо всех сил растирал ей тело. И вдруг резко вскрикнул:

— Не может быть! Неужели я ослеп? Ата, посмотри! Глазам своим не верю!

Легкая разноцветная ткань, покрывавшая тело девушки, сползла, и на одном из бронзовых, прекрасной формы плеч старый жрец с огромным удивлением увидел синюю татуировку: маленькую змейку и голову черного грифа.

Услышав крик старика, Ата быстро подошел к ложу, где лежала девушка.

— Символ власти! — воскликнул он. — Символ фараонов, Сынов Солнца!

— Ты видишь?

— Да, Унис.

— Значит, девушка солгала, сказав, что она нубийская царевна! Такую татуировку имеют право носить только фараоны.

— Это верно, Унис, — отозвался Ата, с нарастающим удивлением глядя на змейку, ярко выделявшуюся на правом плече девушки.

Старик скрестил руки на груди и поглядел на Ату:

— И что ты на это скажешь?

— Что эта девушка, должно быть, принадлежит к царской семье, — отвечал Ата. — Символ ясно об этом говорит. И никто не осмелился бы носить такую татуировку, если бы не имел на это права. Тому, кто велит запечатлеть на своем теле такой знак, грозит смерть, и смерть мучительная. Ты это знаешь лучше меня, Унис, ведь ты…

— Молчи! — резко оборвал его старик. Он задумался, пристально глядя на Нефер, которая все еще не пришла в себя, хотя дышала уже свободно.

— Неужели Миринри спас девушку из царского рода? Но почему она в такой одежде?

— Тогда он бы ее узнал, — сказал Ата.

— Ты долго жил при дворе Пепи. Ты хорошо знаешь, сколько у него дочерей?

— Одна-единственная — Нитокри.

— И больше ни одной?

— Нет.

— Ты уверен?

— Уверен, Унис.

— А… другая?

— Твоя?

— Молчи, Ата! — хрипло произнес старик. — Где она? Она никак не давала о себе знать?

— Она исчезла, может быть, ее убил Пепи. — Лицо старика исказила болезненная гримаса, но лишь на короткий миг. — Настанет день — и Пепи мне за все ответит, — мрачно произнес он, словно разговаривая сам с собой.

Глаза его снова впились в плечо Нефер, в урей, царский знак, который все еще был открыт.

— Да, — задумчиво сказал он после нескольких минут молчания. — Эта девушка наверняка принадлежит к царской семье, но Пепи по неизвестной причине держал ее вдали от двора, и ее никто не знал. Может, ее мать была еврейкой?

— Мне тоже пришло на ум такое подозрение, — сказал Ата.

— А может, халдейкой?

— Может быть.

— Оставь меня одного, Ата, и пусть никто не входит. Нефер начала приходить в себя.

Девушка и вправду пошевелила правой рукой, словно кого-то отгоняя, потом глубоко вздохнула. Ата на цыпочках вышел и закрыл за собой дверь.

Старик продолжал разглядывать Нефер, словно пытаясь найти в прекрасном лице колдуньи какой-то особенный знак, но не находил и время от времени нетерпеливо и сердито качал головой и бормотал:

— Слишком много времени прошло.

Вдруг Нефер снова пошевелилась, и с ее губ, как вздох, слетело имя:

— Миринри!

Унис нахмурил лоб, потом снова успокоился.

— Она его любит, — прошептал он. — И она тоже царского рода, но не так враждебна ему, как другая. Если ей удастся пробить брешь в сердце Миринри и изгнать из него другую, это будет удача. Кто знает?

Он взял девушку за руку и легонько тряхнул:

— Открой глаза, Нефер. Мне надо с тобой поговорить.

Девушка вздохнула, потом ее веки медленно поползли вверх, и глаза, полные все того же напряженного огня, остановились на Унисе.

— Это ты, мой господин… — сказала она.

Потом, словно сразу восстановив силы, она рывком села на ложе и быстро прикрыла плечо с символом власти.

— А Миринри? — спросила она с тревогой.

— За него не бойся, — ответил Унис. — Сын Солнца не позволит крокодилу себя сожрать.

— Я его здесь не вижу.

— Он на палубе.

На несколько мгновений прекрасное лицо колдуньи исказила гримаса боли.

— Он все время думает о другой, — прошептала она.

— Ты упала или прыгнула в воду, Нефер? — вдруг спросил Унис.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь, мой господин? — вздрогнула девушка.

— А потому, что в тот момент лодка была почти неподвижна и волна уже прошла. Танцовщица, обладающая ловкостью и легкостью ястреба, не могла потерять равновесие и оступиться. Ты не упала, ты бросилась в воду.

Нефер смотрела на него, ничего не отвечая, однако от пристального взгляда старого жреца не укрылось, что она очень смущена.

— Ты хотела испытать Миринри? Узнать, любит ли он тебя? Ведь так? — не унимался Унис. — Хотела удостовериться, поступит ли он ради тебя так же, как поступил ради царевны?

Нефер молча кивнула.

— Я открыл твою тайну, ты его любишь.

Колдунья решительно замотала головой, но Унис ее остановил.

— Ты себя выдала, — сказал он. — Первое слово, которое ты произнесла, придя в себя, было имя Сына Солнца. Но почему бы тебе не полюбить его? Ты ведь сама принадлежишь к царскому роду.

— Я?! — подскочила Нефер, но в глазах ее вспыхнула бесконечная радость. — Не может быть! Ты ошибся, либо тебя обманули. Я вовсе не египтянка, я эфиопка.

— Я только что обнаружил у тебя на плече знак, носить который имеют право только фараоны. Кто сделал тебе эту татуировку?

— Не знаю, мой господин, — отвечала Нефер. — Я знаю, что у меня на плече есть какой-то знак, но никогда не знала ни что он означает, ни кто его нанес на плечо. Но определенно была еще одна девочка, когда мне его наносили на плечо.

— Это урей, знак царской власти.

— Так что же, я тоже царевна? — снова вскричала девушка. — Не может этого быть!

— Поройся в памяти и попытайся оживить далекие воспоминания. Ты не помнишь отца?

— Может, и помню, но, когда он погиб в бою с египтянами, я была совсем маленькая.

— А мать?

— Я уже рассказывала. Она слыла очень сильной колдуньей.

— Она была белой или чернокожей?

— Чернокожей, очень темной, настоящая женщина с верховьев Нила.

— Красивая?

— Очень.

— Когда она умерла?

— Я была еще ребенком, когда ее съел крокодил у второго водопада.

— И ты в одиночку спустилась вниз по Нилу?

— Нет, вместе с одним человеком… Потом я узнала, что это великий жрец.

— Кто это был?

Нефер долго колебалась, потом сказала:

— Не знаю.

— Где он тебя оставил?

— На берегу острова Кантапек, где возвышается храм.

— И больше ты его не видела?

— Никогда, — отвечала девушка, снова поколебавшись.

— А из раннего детства ничего не помнишь?

Нефер, казалось, собралась, сделав над собой неимоверное усилие, потом медленно произнесла:

— Иногда я пытаюсь вспомнить прошлое и тогда вижу огромные, роскошно обставленные залы, грандиозные храмы, полные идолов, где легионы жрецов и танцовщиц играли на священных систрах; еще помню исполинские пирамиды, и колоссальные обелиски, и широкую реку с золочеными лодками. Еще мне кажется, что я вижу солдат и рабов, стоящих на коленях перед человеком на золотом троне, которого обмахивают большими опахалами из страусовых перьев на длинных палках. Но мой мозг словно в тумане, и я бессильна его рассеять. Сны это или реальность? Не знаю.

— Попробуй описать того человека, что сидел на троне, — сказал Унис.

— Это невозможно, мой господин. Как только я пытаюсь его вспомнить, между нами будто опускается плотная завеса и прячет его.

— Но мне почему-то кажется, что когда-нибудь ты его вспомнишь.

— А почему тебя так интересует этот человек? — с легким недоверием спросила Нефер.

На этот раз Унис не ответил. Он несколько секунд постоял в неподвижности, потом вышел из каюты и задумчиво поднялся на палубу. Нефер тоже выскользнула из-под навеса и молча пошла за ним.

— Итак? — спросил Ата, увидев Униса.

— Мне ничего не удалось узнать, — ответил старик. — Но у меня зародилось ужасное подозрение.

— Какое?

— Что Саури не умерла.

— Твоя…

— Дочь Тети, — быстро ответил Унис.

— Но я же не нашел никаких ее следов ни при дворе Пепи, ни в Мемфисе. Я уверен, что ее утопили в Ниле.

Лицо Униса исказила судорога.

— Однажды мы это узнаем, — глухо сказал он. И вдруг резко обернулся.

Нефер медленно подходила к Миринри, стоящему, облокотившись на левый борт. Юноша рассеянно глядел на бурлящую в тростниках воду, которая начала уже заливать низкие берега.

— Я обязана тебе жизнью, мой господин, — сказала девушка, легонько тронув его за плечо.

— А, это ты, Нефер? Ты все еще мокрая?

— Солнышко высушит.

— А ты знаешь, что я прикончил крокодила, который хотел тебя сожрать? Такие раны, как я ему нанес, не заживают.

— Ты смелый.

— Мой отец был великим воином, — просто ответил Миринри, даже не обернувшись.

— Но я никак не думала, что ты бросишься в воду, чтобы меня спасти.

— Почему?

— Я ведь не та царевна, я другая, хотя и я из рода фараонов.

Миринри живо обернулся и с удивлением на нее взглянул.

— Что ты сказала? — нахмурившись, произнес он.

— На мне есть татуировка урея.

— Ты?!

— Я.

Миринри сдернул легкую тунику и обнажил свое мощное плечо.

— Посмотри, Нефер, — сказал он.

— Вижу, это символ власти.

— У тебя такой же?

— Да.

— Так кто же ты? — крикнул Миринри.

— Я тебе сказала: я из рода фараонов, но не та, которую ты спас когда-то, — с тонкой иронией ответила Нефер.

— Но ты же говорила, что ты эфиопская царевна.

— Я не знала, что означает эта татуировка.

— И кто тебе это объяснил?

— Я, — сказал Унис, стоявший недалеко от них.

— Ты не мог ошибиться, — сказал Миринри. Потом посмотрел на Нефер. — Так мы с тобой оба Дети Солнца, значит будем как брат и сестра.

Нефер не ответила. Только опустила голову, и на ее лице снова появилось то выражение глубокой печали, которое уже замечал старый жрец.

В этот момент раздался голос Аты:

— Вот она, крепость Абон, а вон и завтрак для крокодилов. Откройте-ка глаза, и будем настороже. Возможно, там нас поджидает опасность.

 

Глава 14

ОСТРОВ ТЕНЕЙ

Все повернулись, вглядываясь в левый берег, где на возвышении виднелось массивное сооружение из множества башен с округлыми боками и зубчатыми вершинами, соединенных мощными, как бастионы, стенами. Египтяне в те далекие времена, заботясь о возведении гигантских монументов, не забывали и о фортификации, и каждая крепость доказала, что способна долго отражать атаки захватчиков, которые обрушивались на Египет в царствование последних династий.

По высоте они уступали крепостям инков в Перу или ацтеков в Мексике, но их строили в большом количестве, и они были достаточно мощны, особенно в Абидосе, где до наших дней сохранились развалины укреплений с бойницами, с воротами, проделанными на большом расстоянии друг от друга. От этих ворот вели извилистые лабиринты коридоров, петлявших между башнями, где противника, если ему удавалось ворваться внутрь, ожидало множество ловушек.

Однако внимание Миринри и его товарищей привлекло не это сооружение. Вдоль берега, точно напротив крепостных стен, были воткнуты сотни две шестов с прибитыми к ним трупами людей с почти черной кожей. У каждого из груди торчала глубоко вбитая острая палка, а руки и ноги свободно свисали, и их уже почти наполовину объели хищные птицы, стаями летавшие вокруг.

— Кто эти люди? — спросил Миринри, который не сумел сдержаться и содрогнулся от ужаса.

— Военнопленные, имевшие несчастье попасть в руки солдат Пепи живыми.

— И их вот так казнят?

— Ну, если не отрубают руки, чтобы никогда больше не могли взяться за оружие, — ответил Унис.

— Но ведь они, должно быть, храбро сражались, защищая свои земли, — тихо произнес Миринри, словно разговаривая сам с собой. — И вот это и есть египетская цивилизация? Когда я взойду на трон, этих гнусностей больше не будет.

— У тебя благородное и великодушное сердце, — сказала Нефер, глядя на него с восхищением.

— А это кто? — снова спросил юноша, внимательно изучая взглядом крепость.

— Наверное, солдаты, — нахмурившись, отвечал Ата. — Я вижу лодки, спрятанные за холмом. Может, хотят к нам наведаться? Вот этого очень не хотелось бы.

С холма спускались, направляясь к берегу, два отряда солдат в набедренных повязках из плотной ткани и кожаных передниках до колен. Грудь каждого из солдат защищала от ударов копий та же плотная ткань, а головы — шлемы. Все закрывались кожаными щитами, квадратными снизу и закругленными сверху, и были вооружены копьями с тремя острыми наконечниками, особыми топориками с очень длинными ручками и тесаками с широкими, тяжелыми лезвиями.

— Они идут сюда? — с тревогой спросил Унис.

— Их не больше сорока, — сказал Ата. — Если вздумают нас остановить, то мои эфиопы быстро их вразумят.

— Значит, их предупредили, что я нахожусь на этом паруснике? — спросил Миринри.

— Не знаю, мой господин. Однако, судя по всему, над нами кружит предательство. Но в своих людях я уверен, как в себе самом.

— Может, это всего лишь предположения? — сказал Унис. — Мы ведь очень старались сохранить инкогнито.

— И тем не менее они движутся на нас, посмотри. Унис, разве ты не видишь, что они садятся в лодки?

— А мы, Ата, позволим им подойти поближе и приготовимся их всех пустить ко дну, — заявил Миринри, сохраняя свое обычное спокойствие. — Нельзя завоевать царство, не вынув меча из ножен.

Вдоль берега были воткнуты сотни две шестов с прибитыми к ним трупами людей с почти черной кожей.

Отряды солдат на миг исчезли за группой огромных пальм, потом снова появились, но уже на двух лодках, мало походивших на лодку Аты. Она была настоящим парусником, которому позавидовали бы даже финикийцы, непревзойденные мореплаватели Средиземноморья, искусные купцы и опытные пираты.

Лодки же солдат имели тяжеловесные обводы, высоко задранный нос и корму и по форме напоминали половинку буквы S. Рубка занимала почти всю палубу, и на ней сидели несколько лучников. Остальные солдаты рассредоточились по бортам и сели на весла.

Поскольку течение ускорилось, а ветер немного стих, парусник довольно быстро подошел к обеим лодкам на расстояние слышимости человеческого голоса.

— Эй! — крикнул командир отряда. — Да хранит вас Хатхор и да держит Себек крокодилов вдали от вас! Однако скажите, кто вы такие и куда плывете.

— Мы торговцы, плывем в Дандерах, — ответил Ата, а эфиопы тем временем бесшумно скользили вдоль бортов, чтобы предотвратить абордаж. — Что ты хочешь?

— Я хотел спросить, нет ли у вас на борту писаря.

— Для чего?

— Нам надо отрубить четыреста рук, а у нас нет никого, кто мог бы составить список приговоренных к казни и отправить копию царю.

— А кто приговоренные?

— Нубийцы, которых мы вчера взяли в плен. Вон, видишь, часть из них уже висит на палках вдоль берега, но у нас осталось еще триста, — ответил командир отряда. — Они тоже должны подчиниться законам войны.

В этот момент из-за прибрежных пальм послышались ужасающие крики, больше похожие на вой испуганных зверей, чем на человеческие голоса. Это был какой-то дьявольский хор — завывания, рычания, стоны, леденящие кровь.

Миринри, рискуя выдать себя, вдруг поднялся над бортом с тесаком в руке и крикнул угрожающе:

— Что там творится?

— Сдирают кожу с груди тех, кто потом подвергнется отсеканию рук.

— Вы не воины, вы подлые шакалы! — взревел юноша.

Солдаты, сидевшие в лодках, были явно ошарашены такой неслыханной манерой выражаться и растерянно переглянулись.

— Юноша, от чьего имени ты говоришь?

— Если осмелишься, поднимись ко мне на лодку и посмотри на символ царской власти, вытатуированный у меня на плече, а когда увидишь, я велю бросить тебя в воду на съедение крокодилам, а твоих людей перебью.

— Неблагоразумный! — сказал Ата. — Что ты наделал, мой господин?!

Но Миринри его не слушал.

— За мной, друзья! — крикнул он, обернувшись к эфиопам.

Тридцать гребцов, все как один, вскочили над бортом и натянули луки, чтобы осыпать обе шлюпки дождем стрел. Отважный бросок будущего властителя, его решительный настрой и количество эфиопов, похоже, несколько охладили боевой пыл командира и его воинов. А возможность того, что он действительно настоящий принц, путешествующий инкогнито, была велика, и они решили быстро повернуть назад и более чем поспешно бежать к замку, так и не осмелившись выпустить ни одной стрелы.

— Давайте тоже последуем их примеру, — сказал Ата. — Ты, господин, допустил огромную оплошность. Мы ведь не знаем, сколько человек располагается на этой скале и сколько у них лодок.

— Они уберутся, — просто ответил Миринри. — Достаточно будет показать им урей у меня на плече, если только эта змейка действительно означает высшую власть. Верно, Унис?

— Однажды ты станешь великим правителем, — сдержанно заметил старик. — Твой отец поступил бы точно так же, и он тоже был великим правителем.

— Только бы сесть на трон предков, — улыбаясь, ответил Миринри.

— Я же показывал тебе звезду с длинным сияющим хвостом, возвещавшую скорые перемены в правящей династии.

— Посмотрим. Я верю в будущее.

Миринри занял свое привычное место, усевшись на шканцах, а Нефер расположилась неподалеку и, казалось, была занята разглядыванием берегов, заросших высокими пальмами, корни которых уже ушли под воду.

Нил продолжал прибывать, постепенно заливая поля, где уже не было ни пшеницы, ни ячменя, ни льна. Вода с шумом устремлялась в любую рытвину и с невероятной скоростью разливалась по земле, насыщая ее благодатным илом. Зверье, обитавшее в кустарнике, пустилось наутек, и повсюду виднелись несущиеся по полю вскачь стада грациозных газелей и антилоп с длинными тонкими рожками. Бежали, жалобно подвывая, стаи шакалов, а в воздух взлетали огромные стаи черных и белых ибисов, цапель и уток.

Лодка, подгоняемая попутным ветром, быстро скользила к левому берегу, где на холмах то здесь, то там появлялись величавые развалины: то ли древние храмы, то ли крепости, то ли остатки городов, разрушенных фараонами первых династий, которые дошли сюда с оружием от самой дельты, постепенно сгоняя обитавшие здесь нубийские племена.

Прошел еще день, но над разлившейся водой все не появлялся обелиск, который должен был указать на загадочный остров. Унис и Ата засыпали Нефер вопросами, но она отвечала просто:

— Подождите, Нил еще не полностью разлился.

Прошло еще два дня. Берега совсем исчезли, и Нил превратился в широкое озеро с мутной красноватой водой. Ближе к закату четвертого дня Ата заметил на воде четыре черные точки, плывущие вверх по течению на коротком расстоянии друг от друга. И почти в тот же миг послышался крик Нефер:

— Вон он, обелиск, теперь его видно впереди. Остров Кантапек там.

Унис и Миринри обернулись и посмотрели в ту сторону, куда вытянутой рукой указывала девушка. Вдалеке над сверкавшей в закатном солнце водой виднелась высокая темная колонна, четко выделявшаяся на фоне ясного и чистого горизонта.

— Видишь, мой господин? — спросила Нефер у юного фараона каким-то странным голосом.

— Вижу, — ответил Миринри. И, посмотрев на нее, прибавил: — Что с тобой, Нефер? Мне кажется, ты чем-то взволнована.

Девушка отвернулась, словно хотела укрыться от взгляда Миринри, и ответила:

— Нет, тебе показалось, мой господин.

Тут к ним подошел Ата, и лицо его выражало величайшую тревогу.

— Я ведь говорил, господин, что ты совершил большую оплошность, — сказал он, обращаясь к Миринри.

— Почему?

— По реке поднимаются четыре большие барки, и мне кажется, они нас преследуют.

— Это боевые вооруженные суда? — вздрогнув, спросил Унис.

— Уверен.

— Почему ты так решил? — сказал Миринри.

— У них очень высокие мачты и широкие паруса.

— И на них те самые солдаты, что казнили пленников?

— Именно это я и подозреваю.

— Чего ты боишься теперь, когда перед нами остров Кантапек? — прервала его Нефер. — Какой же египтянин отважится приблизиться к этим берегам, где бродят души умерших нубийских царей, желая отомстить за свой народ, покоренный первыми фараонами? Вон он, остров, и он готов дать нам убежище. Никто не станет нас преследовать до самого обелиска.

— И там у нас тоже найдутся враги, еще более опасные, — сказали Унис и Ата.

— Я же отогнала птиц-поджигателей, отгоню и души нубийцев, — заявила девушка. — Или я не колдунья? Стоит мне прочесть заклинание — и они вернутся в саркофаги, где спали вот уже много веков.

— Ты уверена в своей силе? — спросил Унис.

— Да, мой господин. Если хочешь, я тебе это докажу. Я высажусь на остров первой, одна и там произнесу необходимые заклинания. Чтобы они возымели действие, их надо произнести там, среди деревьев.

— И ты, девушка, на это решишься? — спросил Миринри, который не мог не восхититься такой отвагой.

— Да, мой господин, чтобы спасти моего будущего государя.

— Идем к острову и не будем терять время, — сказал Ата. — Барки явно направляются к нам. Есть на острове какая-нибудь гавань, где мы могли бы бросить якорь?

— Да, перед самым обелиском.

Ата побежал на корму и взялся за длинное весло, которое служило рулем, а Миринри и Унис отправились на нос, чтобы промерять дно реки.

Течение ускорилось, его не сдерживали заросли тростника, теперь целиком ушедшие под воду, и маленький парусник шел очень быстро. А четыре замеченные Атой барки, казалось, вовсе не спешили подходить к острову, уже начавшему обретать четкие очертания.

Обелиск увеличивался на глазах, возвышаясь на фоне ярко-алого горизонта, и от него исходило ослепительное сияние, словно он целиком был позолочен или покрыт другим отражающим свет металлом.

— Кто его возвел? — спросил Миринри у Нефер, не сводившей с него глаз.

— Не знаю, мой господин, — рассеянно ответила девушка.

— Он весь как из золота.

— Нет, позолочен, по крайней мере, мне так говорили.

— А сказочные сокровища нубийских царей спрятаны внутри?

— Нет, — сухо ответила Нефер. — Но я знаю, где они спрятаны.

— Значит, ты много раз здесь бывала?

— Только раз, я тебе уже говорила.

— Но наверное, эти сокровища охраняют жрецы?

— У меня и на них есть заклинание, если они еще там. Однако думаю, что мой жених перепутал тени с живыми людьми.

— Тени его не ослепили бы.

Нефер не ответила. Она казалась очень озабоченной и встревоженной. Руки ее нервно вздрагивали, а глаза старались не встречаться с глазами Сына Солнца.

В два маневра, поскольку дул довольно сильный бриз, судно наконец достигло острова и зашло в маленькую бухту, по берегам которой росли огромные пальмы, а прямо по курсу поднимался золоченый обелиск, достигавший в высоту сорока метров.

 

Глава 15

ЗАКЛИНАНИЯ НЕФЕР

Древняя цивилизация Египта воздвигла грандиозные монументы, которые шестнадцать веков противостояли ненастьям, пескам пустынь, разливам Нила, ярости кочевников, ассирийцев и персов, нападавших на долину Нила и опустошавших Мемфис и Фивы, два колоссальных и роскошных города, из-за которых фараонам завидовал весь античный мир. И современный человек, посещая сегодня эти места, конечно, застывает в изумлении перед мощью пирамид, хранящих мумии древних царей, но более всего его поражают немногие, но внушительные обелиски, все еще горделиво возносящие свои вершины к пылающему небу.

И на устах всех, кто останавливается перед этими громадными гранитными блоками в тридцать, а то и сорок метров высотой, возникает один и тот же вопрос: как удавалось древним египтянам поднять на такую высоту такие огромные массы камня? Что за волшебные силы они для этого прилагали? Этот вопрос многие века мучил египтологов, и только совсем недавно, после долгих исследований, им удалось раскрыть искусный инженерный замысел, благодаря которому удалось возвести эти знаменитые сооружения.

В Египте рабочих рук было в достатке, и правительству они почти ничего не стоили. Когда правитель задумывал воздвигнуть пирамиду, обелиск или храм, он приказывал согнать на работы население целой провинции. Всех ее обитателей — ремесленников, рабочих, крестьян, в общем, людей любых профессий — регистрировали под руководством царских архитекторов. Переписывали даже стариков и детей, занимая их на более легких работах: на замесе раствора или на вывозе мусора.

Когда же люди первого набора обессиливали или погибали во множестве от непосильной работы и жары, оставшихся в живых отправляли обратно, а им на смену рекрутировали жителей другой провинции.

Фараоны жаловали этих несчастных только едой, да и то достаточно скудной.

Все гигантские сооружения Египта — пирамиды, каналы, водохранилища, дамбы, подземелья и храмы — были воздвигнуты таким образом, и только гораздо позже на работах стали использовать военнопленных.

Как видим, рабочих рук было предостаточно, а вот технических приспособлений не хватало, поскольку у египтян не было механизмов, способных поднять на высоту гигантские каменные блоки. Человеческие руки, даже в огромном количестве, могли их только сдвинуть с места.

Так как же все-таки удавалось возводить обелиски, которые до сих пор вызывают восхищение современных архитекторов и инженеров? Очень интересным способом, который могли придумать только удивительные египтяне. За неимением машин они пользовались наклонной плоскостью (к примеру, земляной насыпью), начинавшейся в нескольких метрах от того места, где должен был подняться обелиск, и простиравшейся до двух километров. Угол наклона был небольшим.

На более высокой части откоса возводили стену, тоже наклонную, высотой превосходящую будущий обелиск. На вершине стены сооружали «шапку» из мощных, крепко соединенных стволов деревьев. Они должны были выдержать вес огромной колонны.

Чтобы подвести пандус под обелиск, расположенный основанием вперед, было достаточно нескольких рабочих. Обелиск катили по крепчайшим бревнам, которые вращались на наклонном настиле. Когда же примерно треть основания обелиска проходила ребро стены, рабочие, стоящие на опорах, с помощью мощных канатов обводили его вокруг «шапки» откоса, направляя между двумя рядами бревен, расположенных на манер дюбелей. Затем огромную массу медленно опускали, постепенно, слой за слоем вынимая песок, заранее насыпанный, чтобы основание легло в точно обозначенное место. После этого поставить монолит в вертикальное положение было нетрудно, установив дощатый настил между откосом и пилоном.

Как только опустили тяжелый камень, служивший якорем, и спустили на палубу паруса, Миринри, Ата и Унис вышли на полуют. Прежде всего им надо было удостовериться, в каком направлении движутся большие барки, где, как они подозревали, находились солдаты узурпатора, получившие задание схватить их, прежде чем они прибудут в Мемфис.

К своему неудовольствию, они увидели, что барки медленно направились к противоположному берегу и тоже бросили якоря, явно собираясь провести здесь ночь.

— Они за нами следят, — с беспокойством сказал Ата. — К острову они подойти не решились, но боюсь, что так просто от нас не отстанут. Нефер пришла хорошая мысль привести нас сюда, чтобы духи нубийских царей не понаделали нам бо́льших неприятностей, чем эти солдаты.

— Я же сказала, что сумею утихомирить их души и вернуть их обратно в сердаб.

— Какой же сверхъестественной силой ты обладаешь, девушка? — сказал Унис.

— Усмирять духов меня научила мать. Впрочем, мой господин, я тебе это докажу. Вели спустить на берег трап и дай мне сойти. Я прямо в лесу произнесу заклинание.

— Одна?! — воскликнул Миринри.

— Да, мой господин, — спокойно ответила Нефер.

— И тебе не страшно?

— Чего же мне бояться?

— Разве на острове нет диких зверей?

— Насколько я знаю, нет.

— А про крокодилов ты забыла?

— Берега острова очень обрывистые, крокодилам туда не забраться.

— Я твоей уверенности не разделяю, Нефер. Давай-ка я пойду с тобой. У меня крепкий клинок, и он тебя защитит, если что.

— Заклинание потеряет силу, если кто-нибудь еще будет присутствовать при том обряде, что я должна совершить под деревьями.

— Что за обряд?

— Я не могу тебе сказать, мой господин. У нас есть тайны, которые мы не должны открывать никому. Отпусти меня и за меня не бойся. Да и если со мной что-нибудь случится, разве тебе есть до этого дело? — с глубокой горечью произнесла девушка.

Миринри, поняв, куда метит девушка и на что намекает, счел за благо ничего не отвечать, однако поглядывал на нее с беспокойством.

— Прощай, мой господин, — снова заговорила Нефер, увидев, что трап спущен. — Если я задержусь, ты не беспокойся. Заклинание, которое я произнесу, может сразу не подействовать, и тогда мне надо будет повторить его перед храмом.

— Давай я хоть до берега тебя провожу, — сказал Миринри.

— Проводи, но ты не должен пересекать первую линию деревьев.

Они вместе спустились по трапу и остановились перед настоящей стеной из зелени, которая казалась непроходимой.

А Унис и Ата с тревогой следили за четырьмя барками, опасаясь, что те под покровом ночи устроят какой-нибудь сюрприз.

— Вон проход, — сказала Нефер, указывая юноше на узкий просвет среди огромных пальм, оплетенных и сцепленных растениями-паразитами.

Она остановилась и сделала знак Миринри не двигаться. Эта странная девушка, казалось, была во власти сильнейшего волнения, глаза ее в этот миг утратили свой горделивый блеск, а браслеты на руках начали позванивать от дрожи, сотрясавшей тело.

— Что с тобой? — спросил Миринри, удивленный такой неожиданной переменой.

— Ничего, мой господин, — глухо отвечала девушка.

— Ты вся дрожишь, как от холода.

— Должно быть, это ночная сырость…

— У тебя и голос дрожит. Тебе страшно? Подожди, пока взойдет солнце, тогда и произноси свое заклинание.

— Его надо произносить в темноте. Духи выходят только по ночам.

— Ты думаешь, там действительно духи? Я обошел много пирамид, но никогда не видел, чтобы из саркофагов выходили те, кто спит там веками. Может, это не тени, а живые люди?

— Нет, это тени, мой господин.

— Так ты решилась?

— Да, мой господин. Если ты останешься здесь, то услышишь пение мертвых, которых я призову в чащу леса.

Голос Нефер, поначалу еле слышный, постепенно набрал силу, а вот тело все еще дрожало. Она с минуту постояла молча, наклонив голову, потом вдруг быстро отошла от него со словами:

— Прощай, мой господин. Да хранят Сына Солнца Исида, Осирис и корова Хатхор, и пусть Апопи, змей гения зла, обойдет тебя стороной. — И Нефер исчезла в узком проходе среди густой зелени.

Девушка шла очень быстро, ей не раз приходилось уже пересекать густой лес, покрывавший этот остров, брошенный природой поперек величавого Нила. Она даже не обернулась, чтобы посмотреть, не идет ли за ней Миринри. Она была уверена, что он никуда не уйдет с берега, потому что, странное дело, египтяне, совершенно не боявшиеся смерти, очень боялись духов умерших. Девушка и сама была неспокойна. Более того, ее словно охватил порыв гнева и отчаяния. Она что-то бормотала сквозь зубы, а пальцы ее нервно мяли и комкали тонкую ткань одежды.

— Проклятые… Они хотят удерживать его вдали… отрезать ему путь славы, который должен привести к трону Солнца… И я ничего не могу сделать… Обольстить его… Усыпить в моих объятиях… О блеск двора, я ведь только пригубила его в раннем детстве… О смерть! Ну почему нельзя было выбрать другую, не меня? Потому что я тоже царевна? Но чья я дочь? Какая тайна скрывает мое рождение? И этот презренный жрец держит меня в руках!.. Получится ли у меня?.. Он слишком любит ту, другую, и не понимает, что я страдаю из-за него… что мечтаю только о нем… что жизнь бы отдала за него, что перешла бы подземную реку, омывающую божественные поля Иару.

Она остановилась. Под широкими листьями пальм царила полная темнота, и сквозь массу зелени с трудом можно было различить звезды. Вокруг было абсолютно тихо, не слышалось ни дуновения ветерка. Только в отдалении глухо плескался Нил, в период разлива ставший бурным.

— Услышат ли они меня? — задала она вопрос самой себе, сделав еще несколько шагов.

Она огляделась, пытаясь различить хоть что-то, потом выпрямилась и громким голосом, подозревая, что Миринри не ушел с берега, и стараясь, чтобы он ее услышал, крикнула:

— О ты, Атум, властитель гор, наделенный способностью создавать души по приказу Осириса, слушай слова девушки из божественного рода, ибо я Дочь Солнца-Ра, того, кто поднимается каждый день на восточном горизонте и кого черная богиня Нут защищает тенью своих крыльев. Ты могуч, твой язык лижет небо и землю и обволакивает все сущее. Ты велик, ибо ты бог, царящий в нижней полусфере, ты и в небе, и на земле, и в растениях, и в водах Нила. Свет, исходящий от тебя, подобен свету Атума, который сегодня зовется Осирисом, а завтра, Ра, ты все можешь. Верни духам, блуждающим по острову, уста, чтобы разговаривать, ноги, чтобы ходить, руки, чтобы сокрушать врагов. Так написано в Книге мертвых, которую дал нам Осирис, дабы они удалились и могли достигнуть ладьи Солнца. Так сказала Нефер, колдунья и Дочь Солнца, которую защищает Нут. Собери всех блуждающих духов и позови их в божественные поля Аазерона. Я жду и слушаю!

Едва девушка произнесла эти слова, как под высоким сводом из огромных листьев раздался оглушительный грохот. Он длился около минуты, и казалось, что разом зазвучали несколько гигантских барабанов. Потом из леса появилась человеческая тень и молча приблизилась к колдунье.

— Он ждет тебя в храме, — произнесла тень.

Нефер вздрогнула.

— Пойдем, — сказала тень.

— Иду, — со вздохом ответила девушка.

Они двинулись сквозь лесную чащу. Мужчина шел в двух шагах впереди и раздвигал ветки, которые в этом месте росли очень низко. Через несколько минут они остановились возле гигантского квадратного здания, перед которым возвышались два обелиска, намного ниже того огромного, что стоял на берегу, и в два ряда выстроились чудовищных размеров сфинксы.

— Войди, Дочь Солнца, — сказал ее провожатый, остановившись.

Нефер подошла к широкой снизу и узкой сверху двери и оказалась в огромном зале, свод которого поддерживало бессчетное количество резных колонн с капителями в форме колокольчиков. Центр зала еле освещал высоко подвешенный маленький светильник.

— Это ты, Нефер? — спросил чей-то грубый голос.

— Я, Херхор, — отозвалась девушка.

Перед ней, пройдя между двумя центральными колоннами, неожиданно возник человек. Это был очень высокий старик лет шестидесяти-семидесяти, с жесткими чертами лица и черными, очень живыми, несмотря на возраст, глазами. Одет он был в широкую длинную хламиду из белоснежного льна, перехваченную в поясе полосой желтой ткани, голова была повязана желтым платком в черную полоску, спадавшим на плечи. На ногах он носил сандалии из папируса, а с подбородка свешивалась странная искусственная бородка, которая была в моде в ту эпоху, хотя и придавала тем, кто ее носил, малосимпатичный вид.

Через несколько минут они остановились возле гигантского квадратного здания, перед которым возвышались два обелиска…

Увидев его, Нефер сильно побледнела, и в глазах ее вспыхнул гнев.

— Я видел, как их лодка причалила к берегу, — сказал старик. — Ты чудесная девушка, Пепи сделал хороший выбор. Так, значит, это он?

— Да, — ответила Нефер, опустив голову.

— Сын Тети?

— Да.

— Значит, мы не ошиблись. Он любит тебя?

— Я до сих пор не знаю.

На лбу старика обозначилась глубокая морщина.

— Необходимо, чтобы он тебя полюбил, и ты это знаешь. Может, ты пустила в ход не все приемы обольщения? Кто же может устоять перед тобой, первой красавицей Нижнего Египта? В ком не вызовут трепета твои прекрасные глаза и божественная фигура?

— И все-таки он меня еще не любит, великий жрец, — отвечала Нефер.

— Он должен тебя полюбить. Так желает Пепи, и ты знаешь, что воля царя — приказ.

— Он думает о другой.

— Да убьют меня одним ударом козел Мендеса и бог Апис! — взревел старик. — Эта другая никогда не полюбит его!

— Да что ты об этом знаешь, Херхор? Ты не можешь читать в сердце Нитокри, дочери Пепи.

— Этот юноша — враг, который может отобрать трон у ее отца.

— Порой любовь бывает дороже трона.

Херхор в гневе взмахнул руками, а потом вдруг сменил тон:

— Все готово. Помни: ты должна помешать ему доплыть до Мемфиса и усыпить его волю здесь. Богатство, роскошные праздники, хмельные вина, ласки и твои несравненные глаза… Он падет и позабудет все свои великие мечты.

— А если ты ошибаешься, великий жрец? — с иронией спросила Нефер.

— Все зависит от тебя — хочешь снова увидеть блеск двора и занять место, которое принадлежит тебе по рождению? Ты должна его околдовать и подрезать ему крылья. Этот ястребок еще молод, жил все время вдали от Мемфиса и не видел ничего, кроме песков пустыни. А ты так хороша… Миринри тебя полюбит.

Нефер отрицательно покачала головой.

— Сердце Сына Солнца, может быть, никогда не забьется ради Нефер, — печально сказала она.

Херхор пристально посмотрел на девушку и вдруг схватил ее за руку. Дикая радость блеснула в его глазах и озарила иссохшее лицо.

— Ты его любишь! — крикнул он.

Нефер не ответила.

— Я хочу это знать.

— Ну… Да, люблю, — прошептала девушка, склонив голову.

— Ах, ты… — Старик закусил губу, не закончив фразу.

— Что ты хотел сказать, Херхор?

— Ничего, — сухо отрезал жрец, но в глазах его вспыхнул жестокий огонек.

Он несколько раз обошел вокруг колонны, словно хотел дать себе время прийти в себя, потом сказал:

— Кто сопровождает Миринри?

— Старик по имени Унис, он тоже жрец.

— Ах, он?

— Ты с ним знаком?

— Думаю, да.

— Кто он?

— Верный друг Миринри. Ты видела кошачью лодку?

— Да, три дня назад, перед самым разливом.

— Миринри и Унис поверили всему, что ты рассказала?

— Думаю, поверили.

— Они видели твою татуировку?

— Унис видел.

— Значит, они убеждены, что ты — Дочь Солнца?

— А разве это не так? — вздрогнув, спросила Нефер.

— Я никогда тебе этого не говорил.

— Тогда скажи, кто мой отец! — крикнула девушка.

— Время открыть тебе его имя еще не настало.

— Он жив или мертв?

— Он мог бы спать вечным сном в одной из пирамид, великолепно набальзамированный, ибо был великим властителем, но можно предположить, что он не взошел еще на лодку, что везет в мир мертвых, и не предстал перед судом Осириса. Это знает только Пепи, но он мне до сих пор ничего не говорил.

— Ты уверен, что в моих жилах течет кровь царей?

— Да.

— И что символ власти мне на плечо нанесли не для того, чтобы меня обмануть?

— Татуировку тебе сделали в царском дворце в Мемфисе.

— Значит, Миринри может меня полюбить, потому что я царица, как Нитокри?

— Может.

— Дай мне зелье, чтобы его сердце вспыхнуло любовью ко мне.

— Это зелье у тебя в глазах, — сказал жрец. — Сам Пепи не смог бы устоять перед такими звездами, если бы сейчас увидел тебя.

— Но не Миринри.

— Он сдастся, ведь ты же колдунья.

— Дай зелье мне или другой царевне, — сквозь зубы сказала Нефер. — То зелье, что усыпляет навеки. Пирамида Пепи всегда готова принять мертвых. Умри та девушка, у которой есть и привлекательность власти, и блеск трона — все, чего не хватает мне, Миринри упадет в мои объятия.

— Чтобы я убил дочь Пепи! — воскликнул жрец. — И что потом? Я уже стар, хотя еще держусь за жизнь, вернее, за то, что для меня важнее жизни. Когда ты его сюда приведешь?

— Завтра на рассвете.

— И старика тоже?

— Он его одного не оставит.

— Если бы я только мог его убить!

— Зачем? Что он тебе сделал? Что тебе до того, жив он или мертв?

Вместо ответа жрец заметался между колоннами, бормоча себе под нос:

— Да, это была бы глупая месть.

Потом, вернувшись к Нефер, снова заговорил:

— Имей в виду: мои глаза и глаза Пепи наблюдают за тобой. Либо блеск двора, либо смерть: царь будет беспощаден. Ступай, все готово, чтобы принять его и усыпить в твоих прекрасных руках. Он не должен доехать до Мемфиса, помни об этом, и если ты его любишь, то предупреждаю: как только его нога коснется земли столицы Нижнего Египта, он умрет. Его отец правил Египтом, но он не будет править никогда.

— Я не забуду твоих слов, — сказала Нефер, и по всему ее телу пробежал холодок ужаса.

— И ни слова, иначе никто из нас не выйдет живым из гробниц нубийских царей! Ступай! Ты знаешь, что надо делать.

Нефер запахнула легкие одежды, словно ее вдруг охватил холод, и быстро вышла из храма. А жрец сразу погасил светильник.

 

Глава 16

ЧУДЕСА ХРАМА ОСТРОВА КАНТАПЕК

Когда Нефер вернулась на берег, Миринри все еще был там. Он сидел на платформе обелиска, держа в руке тесак и не сводя глаз с опушки леса, готовый в любую минуту прийти на помощь девушке, если ей будет угрожать хоть какая-то опасность. Увидев, что она выходит из арки в зеленой стене леса, он вскочил и быстро пошел ей навстречу. Нефер встретила его улыбкой и пристальным взглядом.

— Остров твой, мой господин, — сказала она. — Духи нубийцев попрятались по саркофагам и не выйдут, пока я этого не захочу.

— Ты их видела? — спросил Миринри.

— Да, они блуждали над вершинами пальм.

— Кто же ты, если обладаешь такой силой? Я слышал твое заклинание, а потом страшный грохот, который напугал эфиопов и даже Ату и Униса.

— Это захлопывались саркофаги, — вполголоса ответила Нефер.

— Я до сих пор тебе не верил.

— А теперь?

— Завидую твоей оккультной силе. Если бы я обладал такой мощью, гордый Мемфис стал бы моим и мой отец был бы отомщен.

— Против живых я бессильна, — сказала Нефер.

— Ты была в храме?

— И повторила заклинание перед сфинксами. Потому и опоздала с возвращением, мой господин.

— И ты не видела внутри никакого света?

— Там был абсолютный мрак и полная тишина. Должно быть, те, кто ослепил моего жениха, погибли или сбежали.

— А они не унесли с собой сокровища, которые, как ты говоришь, находятся в храме?

— Завтра мы это увидим, — ответила Нефер. — Лишний потерянный день не помешает тебе завоевать трон, принадлежащий тебе по праву, мой господин.

— Да мы все равно не можем продолжить путь, — сказал Миринри, нахмурившись. — За нами по пятам идут эти четыре барки, и мы уверены, что они только и ждут, когда мы выйдем из бухты, чтобы на нас напасть. Поднимайся на борт и пойди отдохни.

Нефер поднялась за ним на борт, но, вместо того чтобы пойти в каюту, уселась на носу на бухте канатов.

Экипаж охватила сильная тревога, даже Ата и Унис казались озабоченными. Все, кроме Миринри, чувствовали, что им угрожает опасность. Четыре барки, не решавшиеся отойти от берега, заставили и эфиопов, и командиров потерять покой. Теперь все были уверены, что перед ними враги, а не просто торговцы.

— Они все еще там? — спросил Миринри, едва взойдя на борт и подойдя к Ате и Унису, которые внимательно следили за барками, лежа на полуюте.

— Все еще, — ответил старик.

— Может, они дожидаются рассвета, чтобы отчалить?

— Или на нас напасть… — заметил Ата.

— Неужели они отважатся подойти к острову, ведь все стараются обходить его стороной.

— Не знаю. Похоже, они действительно побаиваются, однако, пока они здесь, мы не сможем отплыть. Они нас тут держат, как пленников.

— А на барках много людей?

— Это большие суда, мой господин, — ответил Ата. — И экипажи на них солидные, как и у нас. Я бы поостерегся подвергать опасности твою драгоценную жизнь.

— Я и сам это запрещаю, — вставил Унис, выглядевший еще более встревоженным, чем Ата. — Если ты, Миринри, попадешь в руки Пепи, то твоя прекрасная мечта не осуществится, а отец так и останется неотмщенным.

— Подождем рассвета, — сказал юноша. — Я сделаю все, как ты скажешь, Унис, потому что тебе и твоему благоразумию я обязан жизнью. Я ждал столько лет, подожду и несколько дней. Мемфис от меня никуда не денется.

Вдруг он вздрогнул. Маленький парусник резко дернулся, словно получил сильный толчок в борт. Ата и Унис вскочили на ноги, с тревогой оглядываясь по сторонам, а эфиопы в панике бросились к бортам. Что-то действительно случилось, потому что парусник, хотя вода еще не устремилась в бухту, продолжал раскачиваться все сильнее и начал заваливаться набок.

Вдруг Ата крикнул:

— Мы тонем! Спасайся, Сын Солнца! Вот оно, предательство, я же говорил!

Все помчались на нос, где спокойно и безучастно сидела Нефер. Даже услышав крик Аты, она не двинулась с места, только еле заметно улыбнулась.

— Сначала Сын Солнца! — скомандовал Ата, жестом остановив эфиопов, сгрудившихся у трапа, по которому спускалась на берег Нефер.

— Сначала девушка, — твердо сказал Миринри.

Лицо Нефер озарилось радостью.

— Благодарю, мой господин, — сказала она, вставая с места.

— Скорее, судно сейчас перевернется, — подгонял Миринри, видя, что парусник сильно накренился на правый борт.

Легкая, как птица, Нефер вскочила на трап и пробежала по нему, а за ней устремились остальные. Едва все успели собраться у обелиска, как парусник перевернулся килем вверх, одним ударом перерубив канат с грузом, служившим якорем. Течение ворвалось в бухту и, закрутившись воронкой, подхватило суденышко и умчало прочь, прежде чем эфиопы успели опомниться и задержать его.

Несколько минут на берегу царила полная тишина. Первым нарушил молчание Миринри:

— Это уплыла моя судьба, а может, и трон.

— Проклятье! — воскликнул Ата. — Они все-таки нас захватили!

— Пока еще нет, — сказал Унис, сразу вновь обретя свое хладнокровие. — Я так и знал, что нам не удастся попасть в Мемфис в качестве спокойных пассажиров и узурпатор наверняка расставит нам ловушки на всем пути.

— А нет ли среди нас предателя? — спросил Миринри. — Твое судно было крепким, Ата, оно не могло затонуть само собой.

— Его явно просверлили те, кто находится на четырех больших барках, — ответил Ата. — На этот счет у меня нет сомнений. Они воспользовались ночной темнотой, чтобы подплыть к паруснику и продырявить его бока.

— Но тогда они знали, что я нахожусь у тебя на борту.

— Ясное дело, Пепи расставил своих шпионов по берегам реки, — сказал Унис. — Возможно, ему известно больше, чем мы думаем, и это доказывает, что он знал о нашем отъезде из пустыни.

— А сейчас-то нам что делать? — спросил Миринри. — Как я смогу добраться до Мемфиса? Может, все кончено и моя звезда, на которую ты, Унис, возлагал столько надежд, навсегда закатилась?

— Мой господин, — сказала Нефер, — думай прежде всего о том, как спастись. Я вижу, что барки двинулись к острову.

Все обернулись, вглядываясь в противоположный берег. Барки подняли каменные грузила, служившие якорями, и под парусами медленно шли поперек Нила.

— Они двинулись! — разом вскрикнули все.

— А у нас нет даже оружия, чтобы защититься, — в гневе произнес Ата.

— Я вас спасу, — сказала Нефер.

— Ты?! — воскликнул Миринри.

— Да, мой господин.

— Каким образом?

— Я проведу вас в храм, где покоятся древние нубийские правители. Теперь их духи усмирены, и вам больше нечего бояться, а люди с тех четырех барок не осмелятся пойти туда за вами.

— И ты можешь поклясться, что там мы не встретим врагов? — спросил Унис.

— Клянусь Осирисом, — ответила девушка. — Идите за мной, пока барки не подошли и вас не настигли стрелы лучников. Глядите, они движутся все скорее!

— Смотри, девушка, если ты нас обманешь, мы тебя не пощадим, хоть ты и принадлежишь к царскому дому, — угрожающе сказал Ата.

— Я не смогу себя защитить, и я полностью в ваших руках. Но если вам дорога жизнь — быстро за мной!

Страх, что Миринри может оказаться в руках солдат Пепи, заставил Униса решиться, тем более что в случае нападения отбиться им было нечем: они не успели спасти оружие.

Все поспешно бросились в проход среди густой зелени. Впереди быстрым шагом шла Нефер, углубляясь в чащу высоких деревьев. Они необыкновенно разрослись и буквально заполонили маленький островок, который на пике разлива благодатные воды Нила, наверное, покрывали целиком.

Путников окружил настоящий хаос зонтичных камероп с красивыми цилиндрическими стволами, узловатыми у основания, с великолепными пучками из тридцати-сорока листьев на макушках. Эти растения были очень популярны в Древнем Египте: в пищу шли и их плоды, и молодые листья, и мучнистая сердцевина стволов. Под необъятным зеленым сводом, образованным сетью вьющихся растений, росли кусты молочая, из которого получают ядовитый жгучий сок, идущий сегодня на производство каучука. Этот сок способен прожечь дыру в ткани и сильно разъедает кожу. Кроме молочая, вокруг росло еще множество кустов, делавших лес почти непроходимым.

Отряд шел быстро, и по дороге им не попалось ни одного зверя. Только время от времени с ветки на ветку перепархивали водоплавающие птицы или соколы. Островок казался пустынным, ниоткуда не доносилось ни звука. Колдунье удалось на все наложить чары, так, по крайней мере, считали суеверные эфиопы. С трудом продираясь сквозь густые заросли, путники прошли уже немалое расстояние.

Вдруг все как один остановились и удивленно вскрикнули. В первых лучах восходящего солнца перед ними возник дивный храм, возвышающийся на расчищенной от деревьев площадке.

— Вот здесь и покоятся останки древних эфиопских царей, — сказала Нефер.

Храм отличался огромными размерами, впрочем, египетские архитекторы во всем стремились к большим масштабам: гигантские пирамиды, колоссальные обелиски, плотины и дамбы, грандиозные дворцы и похоронные покои.

На чудовищном кубе со скошенными стенами громоздился еще один, поменьше, а сверху — усеченная пирамида. Стены были сложены из огромных известняковых плит, завезенных, несомненно, из-за двойной цепи арабских и ливийских гор. Оттуда в Древний Египет поставляли материалы, необходимые для строительства гигантских пирамид.

Стены храма покрывали бесчисленные надписи и изображения: божества, цари в парадных одеждах на боевых колесницах, сцены охоты и великое разнообразие животных. Посередине, в огромном квадрате, были изображены три наиболее почитаемых египтянами божества: сидящий на троне Осирис в высокой короне и с обязательной бородкой, подвязанной к подбородку; полуобнаженная Исида, тоже на троне, в странном головном уборе, увенчанном рогами, и священная корова Хатхор, у которой между рогами располагалось солнце, обрамленное множеством символов, морду она положила на человеческую голову.

По обе стороны дверей, ведущих в храм, возвышались два массивных обелиска, украшенных, как и стены, а перед ними в два ряда, образуя аллею, стояли двенадцать сфинксов с головами царей, принадлежавших, вероятно, к первым династиям.

— Кто же возвел прекрасный храм в таком месте? — спросил Миринри, никогда ничего подобного не видевший. — Ты знаешь, Нефер?

— Входи, — вместо ответа сказала девушка, взяв его за руку и почти силой втащив в храм.

— Встаньте вокруг Сына Солнца, — приказал эфиопам подозрительный Ата.

— В этом нет нужды, — сказала Нефер. — Здесь ему не угрожает никакая опасность, за это я отвечаю жизнью. Идите все за мной!

Обычно нежный и чуть печальный голос девушки вдруг стал властным. Миринри не был суеверен, а потому не боялся. Он сделал эфиопам знак расступиться и вошел в храм.

Проникавший сквозь открытую дверь свет позволил путникам разглядеть бесконечное множество колонн, капители которых терялись где-то вверху. Колонны были расписаны необычными рисунками любимых цветов древних египтян: красного, черного и синего. На одних рисунках цари первых династий восседали на тронах, которые представляли собой простые, массивные и очень низкие стулья. В руках у царей красовались атрибуты царской власти: изогнутый сверху посох и еще один предмет, напоминающий цеп или плетку. На других рисунках воины закалывали пленных, на третьих были изображены божества в виде людей с головами животных: быка, ибиса, крокодила и кошки.

Посередине зала возвышалась статуя царя с грозно поднятой рукой, с длинной накладной бородкой и при оружии, бывшем в ходу у воинов во времена первых династий. Оно представляло собой что-то вроде современной косы.

— Куда ты ведешь меня, Нефер? — спросил Миринри, увидев, что девушка не останавливается.

— В мастабу, мой господин, — отвечала колдунья, не выпуская его руки. — Сокровище древних нубийских царей находится в погребальной камере. Там никто не посмеет тебя искать.

Они прошли вдоль всего храма, за ними Унис, Ата и эфиопы. И вот перед ними оказалась закрытая бронзовая дверь, где внутри круга было выбито изображение скарабея, символа бесконечных возрождений солнца, и фигура человека с бараньей головой — представителя солярного божества.

— Мастаба перед нами, — сказала Нефер.

— А мы там, внутри, друг друга увидим? У нас нет никакого светильника, — заметил Унис.

— Там наверху есть отверстие, через него проникает достаточно света.

— Тогда вперед!

Вместо того чтобы подчиниться, Нефер попятилась, словно ее что-то напугало и повергло в замешательство.

— Ты что, услышала какой-нибудь шум? — спросил Миринри.

— Нет, мой господин, — ответила девушка, нервным движением отерев со лба капли холодного пота.

— Может, ты боишься мумий, которых ты разогнала по саркофагам?

— Нефер не боится мертвых, она умеет их заклинать, и ты это знаешь.

— Тогда в чем дело? — хором спросили Унис и Ата.

Девушка сделала над собой невероятное усилие, потом обеими руками толкнула тяжелую бронзовую дверь, шепнув Миринри:

— Тебе нечего бояться, Сын Солнца.

Нефер обдало струей сырого воздуха, и она запахнула свои легкие одежды. Однако в воздухе не чувствовалось затхлости и запаха плесени, как обычно бывает в погребальных камерах. Напротив, казалось, здесь повсюду разлит какой-то загадочный аромат.

За дверью оказалась лестница. Нефер спустилась по ней, держа за руку Миринри, и они очутились в огромном подземном зале, вырубленном прямо в скале, с большим круглым отверстием наверху, сквозь которое проникали солнечные лучи.

Это и была мастаба.

Египтяне, как при первых, так и при последних династиях, очень заботились о своих посмертных обиталищах. Фараонов хоронили в гигантских пирамидах, людей богатых и известных — в мастабах, просторных подземных погребальных камерах, которые венчала, как правило, усеченная пирамида на квадратном постаменте. Глубина и длина камеры зависели от вкуса архитектора, а вот высота пирамиды обычно не превышала семи-восьми метров.

Стены такой усыпальницы, где зачастую хранилось множество мумий, были, как правило, гладкими, без рисунков и каких-либо отверстий, кроме единственной двери, всегда открывавшейся с востока, то есть с той стороны, откуда восходит солнце, огромная звезда, в которой заключена душа Осириса. Эти погребальные камеры всегда были очень точно ориентированы таким образом, чтобы стороны венчающих их пирамид смотрели строго по частям света и по оси север-юг.

Мастабы намеренно строили вокруг пирамид, где покоились цари. Их размеры соответствовали статусу умерших, а расположены они были ровными рядами и разделены на улицы, как кварталы в крупных городах Египта.

Раскопки, проведенные египтологами в прошлом веке, обнаружили большое количество усыпальниц вокруг пирамиды Хеопса. А сколько их еще едва угадывается под песками и сколько полностью скрыто под древними барханами? Быть может, тысячи и тысячи мумий спокойно спят, забытые в песках, которые почти полностью занесли весь Египет, и никому никогда не удастся вытащить их на свет божий?

Внутреннее пространство этих усыпальниц разделялось на три зоны: поминальный храм, коридор, именуемый «сердаб», и крипту, то есть собственно погребальную камеру, где хранились мумии.

Доступ живым был открыт только в поминальный храм — комнату, где в годовщину смерти могли собраться родственники, чтобы прочесть молитвы об умершем и принести дары и провизию для поддержания его души на долгом пути в мир иной. Еще одно помещение предназначалось для того, кого называли двойник, то есть сущность-посредник между телом и душой. Двойник пребывал в комнате до тех пор, пока время окончательно не разрушит мумию.

В поминальном храме хранились два чрезвычайно важных предмета: закрепленная в стенной нише дощечка, на которой были выбиты имя и род занятий усопшего, и мраморная плита с углублениями и желобками. Плита предназначалась для того, чтобы на нее положить пищу, необходимую для загробного путешествия. Иногда справа и слева от саркофага ставили две небольшие стелы с выбитой на них биографией покойного.

Нефер после короткого колебания спустилась к поминальному храму и, поскольку бронзовая дверь была все еще открыта, быстро туда вошла, рукой указав Миринри на ряды саркофагов, стоящих вдоль стен на расстоянии метра-полутора друг от друга.

— Там внутри мумии нубийских царей? — спросил юноша.

— Да, — отвечала Нефер. — И там же в саркофагах ты найдешь те сокровища, о которых я тебе говорила.

— Ты уверена?

— Мой жених, которому выкололи глаза, их видел.

— А что это за сокровища?

— Сапфиры, рубины, жемчуг и изумруды. Здесь, мой господин, ты сможешь собрать сумму, которой хватит, чтобы объявить Пепи войну. Входите…

Миринри, за ним Унис, Ата и эфиопы, слегка оробев, вошли внутрь, с любопытством разглядывая саркофаги. Как и на египетских, на их крышках виднелись изображения голов усопших, только лица были черные, а сверкающие глаза вспыхивали странными отблесками. Отряд входил в подземелье, а Нефер между тем отступала к галерее.

Едва Миринри, Ата и Унис дошли до середины подземелья, как послышался глухой удар, от которого завибрировали стены. В усыпальнице нубийских царей раздался крик:

— Нефер!

Никто не отозвался. Бронзовую дверь, отделявшую галерею от крипты, кто-то с силой захлопнул, а девушка бесследно исчезла.

— Нас предали! — воскликнул Ата, загородив собой юного фараона, словно стремился его защитить от неизвестной опасности. — Я так и знал! Ах, Унис, почему ты не позволил мне швырнуть ее в Нил?

— Нефер сбежала! — крикнул Миринри, все еще не веря в такое предательство. — Да нет! Не может быть! Она наверняка прячется за какой-нибудь из этих колонн!

— Бронзовую дверь захлопнули, — с тревогой сказал Унис, — и теперь мы узники этой усыпальницы, где, скорее всего, умрем от голода и жажды.

— Нефер! — крикнул Миринри, властным движением оттолкнул Ату и, бросившись к массивной двери, неистово замолотил по ней кулаками.

И на этот раз никто не отозвался.

— Спасем Сына Солнца! — крикнул Ата. — Ко мне, эфиопы! Грудью встанем на его защиту!

Могучие гребцы уже собирались встать вокруг юного фараона, когда все разом вскрикнули от испуга и удивления:

— Мертвецы воскресают!

 

Глава 17

ЦАРЕВНА ОСТРОВА ТЕНЕЙ

Миринри, Ата, Унис и нубийцы, охваченные неописуемым волнением, бросились к лестнице, что вела в сердаб, но захлопнутая Нефер дверь не позволяла подняться выше лестничной площадки.

А в просторной крипте тем временем разворачивалось пугающее зрелище: крышки саркофагов, хранящих мумии нубийских царей, медленно, со скрипом зашевелились, словно мертвецы начали оживать. Это были те самые жуткие тени, что наводили ужас на всех жителей побережья. Нефер загнала их в саркофаги, но теперь они снова вылезали.

Путники прижались спинами к двери, вытаращенными глазами глядя на шевелящиеся крышки саркофагов, которые, скрипя все громче и громче, начали подниматься. Только Миринри остался стоять на нижней ступеньке, бесстрашно бросая вызов жутким теням. Душа юного фараона не дрогнула, как не дрогнул ни один мускул на его лице. Лицо Униса тоже оставалось недвижным. Старик, воспитавший будущего властителя, сохранял полнейшее спокойствие, его, казалось, больше занимали не крышки саркофагов, а реакция Миринри.

И вдруг, к несказанному удивлению и египтян, и эфиопов, из вековых гробов послышались сладчайшие звуки, слагавшиеся в восхитительные аккорды.

Зазвучали нежные флейты саб, на которых и сегодня очень трудно играть. Особенно тяжело извлекать звук из бронзовых инструментов, впрочем, они и в ту далекую эпоху встречались редко. Слышались звуки двойных флейт, полукруглых арф и пятнадцатиструнных арф, очень популярных в ту эпоху.

Испуганные эфиопы, гораздо более суеверные, чем египтяне, отпрыгнули назад, позабыв о том, что должны защищать Сына Солнца. Даже Ата больше не бросался оборонять юношу, который, впрочем, и не собирался просить у кого-либо помощи.

И вдруг крышки саркофагов поднялись, и наружу выскочил целый легион прекрасных девушек, едва прикрытых прозрачными одеждами и украшенных богатейшими браслетами, кольцами и ожерельями. Красавицы выстроились вдоль стен крипты.

Они все были как на подбор необыкновенно хороши собой, одеты с элегантностью, подобающей танцовщицам и музыкантшам того времени, которые диктовали моду даже дочерям могущественных фараонов, и благоухали с головы до ног. В руках они держали музыкальные инструменты — флейты, арфы, систры, бронзовые кроталы (тарелочки), которые звенели, ударяясь друг о друга, треугольники, легкие наблы с длинными грифами, металлические кимвалы, звук которых громко разносился под сводами огромной усыпальницы.

— Вы кто? — крикнул Миринри, спрыгнув со ступеньки мощным прыжком юного льва. — Вы живые девушки или тени нубийских царей? Сын Солнца вас не боится!

В ответ раздался серебристый девичий смех. Не прекращая играть на своих инструментах, девушки медленно двинулись к противоположному концу крипты, где взлетала вверх широкая лестница из ценного известняка, который завозили в Египет из ливийских гор.

Крышки саркофагов поднялись, и наружу выскочил целый легион прекрасных девушек…

Миринри уже собрался броситься в другой конец мастабы и напасть на девушек, но Ата и Унис поспешили его остановить.

— Нет! — в один голос крикнули оба. — Мы не во сне, мы не грезим! Это всего лишь тени! Тут какое-то колдовство, чары Нефер!

— А я их разрушу! — отвечал юный герой. — Я не обладаю колдовской силой этой девицы, но я загоню все тени обратно в саркофаги, где они, должно быть, спали не одну сотню лет. Я не какой-нибудь простой смертный! Я Сын Солнца!

Он резко высвободился из рук Униса и Аты и снова рванулся к девушкам, которые разглядывали его не без лукавства, но тут на вершине лестницы с громким стуком распахнулась дверь, и появилась молодая женщина в расшитых золотом покрывалах, с рассыпавшимися по полуобнаженным плечам длинными черными волосами. Ее сопровождали четыре девушки со светильниками в руках. Миринри сразу остановился и крикнул:

— Нефер!

Да, на площадке высокой лестницы стояла она, колдунья Нефер. В лучах светильников она была еще более обворожительна, чем обычно. Ее горящие черные глаза буквально впились в юного фараона.

— Это ты, Нефер! — повторил Миринри. — Презренная, ты ведь предала нас? Тебе нужна моя жизнь? Ну так возьми ее!

Прекрасное лицо девушки исказила гримаса боли.

— Кто сказал тебе, о мой господин, что я предала тебя? Это я-то, готовая с радостью отдать тебе по капле всю свою кровь? Я спасла тебя, о нежный мой господин, от людей, преследовавших тебя. Если бы они тебя настигли, то привезли бы в Мемфис как пленника, и разбились бы все твои мечты, рухнули бы все надежды и планы на будущее.

— Это ты меня спасла? Но я твой пленник!

— Да с чего ты взял? Хочешь вернуться обратно в лес? Я открою все двери мастабы и храма, но куда же ты теперь пойдешь, если солдаты Пепи потопили твою лодку и у тебя даже нет оружия, чтобы отбиться? Хочешь, Сын Солнца? Один твой знак — и ты и твои спутники будете свободны.

Юный фараон молча, со все возрастающим удивлением смотрел на девушку, стоявшую на площадке широкой лестницы, завернувшись в легкую голубоватую накидку, не скрывавшую грудь. В лучах светильников ярко сверкали драгоценные камни браслетов, украшавших ее руки и ноги.

Ата и Унис даже рта не раскрыли. Казалось, они онемели от изумления.

— Да что же ты от меня хочешь? — после долгого молчания спросил Миринри.

— Чтобы ты согласился, пока не уберутся твои недруги, воспользоваться гостеприимством царевны Острова теней. Входи, мой господин. Стол уже накрыт, а ты и твои друзья, должно быть, проголодались.

— Может, я сплю? — вскричал Миринри, обернувшись к Ате и Унису.

— Нам так не кажется, хотя все это и похоже на сон, — ответил Ата. — Эта девушка — существо необыкновенное. Она больше похожа на божество, сошедшее с солнца, чтобы нас защитить, чем на земное создание.

— Так, значит, история с сокровищами нубийских царей была выдумкой? Так, Нефер? — сказал Унис.

— Замолчи, старый Унис, — отвечала Нефер. — Радуйся, что ты еще жив и рядом с тобой Сын Солнца, которому ты посвятил жизнь.

— Ты столько должна нам объяснить.

— Я тебе потом объясню, если захочешь. А теперь развлечемся немного.

Она вместе с четырьмя девушками спустилась с лестницы, взяла за руку Миринри, который не оказал ни малейшего сопротивления, и снова поднялась к двери. За дверью открылся просторный зал, чьи своды поддерживали двенадцать расписанных яркими красками колонн.

Солнце уже встало, и из большого квадратного отверстия в потолке лился свет, отражаясь от гладких плит мраморного пола. Между двумя рядами колонн были расставлены тридцать низких, не более нескольких ладоней от пола, маленьких столиков. Возле каждого столика лежала шкура какого-нибудь животного, призванная служить сиденьем или ковром, а перед столиками возвышались покрытые лаком терракотовые амфоры с длинными горлышками. В амфорах стояли огромные букеты белых, красных и голубых лотосов, источавших восхитительный аромат.

Нефер подвела Миринри к одному из столиков и усадила на великолепную львиную шкуру, сама устроившись рядом. Унис, Ата и эфиопы расселись, тоже по двое, за соседними столиками, а музыкантши возлежали за колоннами, не выпуская из рук инструментов и наигрывая еле слышно, чтобы не мешать остальным разговаривать и слышать собеседника.

— Нефер, ты богиня! — не переставал восклицать Миринри, с жадностью вдыхая тонкий аромат, исходивший от легкого платья девушки. — Не может быть, чтобы ты была простой смертной.

— Почему, мой господин? — спросила девушка, улыбаясь и глядя на него томным взглядом.

— Ты сотворила столько чудес и столько раз меняла облик, что я уже ничего не понимаю. Сначала бедная ворожея, потом царица, а теперь кто?

— Царевна Острова теней.

— А назавтра, быть может, царица Египта!

— Хотела бы я стать царицей Египта и разделить с тобой высшую власть. Но, к несчастью, — с горечью добавила девушка, — эта мечта никогда не сбудется.

— Почему, Нефер? Кто же может сказать наперед?

— Потому что ты, мой господин, любишь другую, и это пламя никогда не погаснет.

— Зачем ты хочешь смутить мою душу, Нефер? В эту минуту я о той царевне даже не думал и у меня перед глазами была только ты.

— Ты прав, мой милый господин.

Тем временем в зал вбежали еще двенадцать девушек, на головах у них красовались плоеные шелковые косынки, спадавшие на плечи, как у сфинксов, а талию обвивали широкие, затканные золотом шелковые пояса. Они принесли венки из цветов, золотые амфоры с прекрасной чеканкой и золотые и серебряные чаши.

Одна из девушек, с роскошным, скульптурной лепки телом, подошла к столику, за которым сидели Миринри и Нефер, и надела венки им на шеи и на головы, как того требовал обычай. Потом она взяла из рук своей товарки амфору и налила обоим ароматного вина цвета рубина.

— Выпей за блеск моих глаз, — сказала Нефер, протягивая чашу Миринри. — А я выпью за ту силу и мощь, которые исходят от твоего тела, Сын Солнца.

После некоторого колебания юный фараон осушил свою чашу, и девушка тотчас последовала его примеру. Ата и Унис тоже получили венки и вино, и эфиопы не остались в стороне.

Тут зазвучала музыка, наполнив воздух какими-то особыми вибрациями, призывавшими к сладостному отдыху. Звуки сливались с сильным, пьянящим запахом цветов, которые девушки постоянно меняли. Лира, арфа, тамбурин и обе флейты, простая и двойная, соединялись в мастерски сыгранных аккордах.

На всех праздниках древних египтян, как на религиозных церемониях, музыке отводилась очень важная роль. И в просторной долине Нила в ту далекую эпоху она достигла высшей степени совершенства. Как и в наши дни, музыка была элементом хорошего воспитания, и в храмах зачастую можно было видеть, как царевна играет на систре, священном инструменте всех религиозных церемоний, или на арфе. В Египте существовали настоящие корпорации музыкантов, которые, особенно после определенного вознаграждения, радовали слух гостей на праздниках и пирах. К ним обычно присоединялись танцовщицы, ибо они, согласно правилам того времени, могли появляться на публике.

Юные нубийки, чтобы развлечь гостей, не терявших время и осушавших кубок за кубком и вина, и пива, снова поменяли букеты в вазах и начали свои замысловатые танцы. Они с сумасшедшей скоростью вились хороводом вокруг колонн и совершали головокружительные пируэты. Порой казалось, что они вот-вот опрокинут столики, но, подбежав совсем близко, они внезапно останавливались и отступали широкими, плавными шагами.

Эфиопы откровенно развлекались, а вот Миринри и Нефер, казалось, вовсе не интересовали ни танцовщицы, ни музыкантши, как, впрочем, и Ату с Унисом, которые о чем-то весьма оживленно спорили.

— Нефер, — сказал Миринри, когда танцовщицы начали свои танцы. — Кто это?

— Ты и сам видишь, — отвечала она. — Девушки с верховьев Нила.

— А знаешь, почему я спросил?

— Нет, мой господин.

— Потому что Унис когда-то давно мне рассказывал, что на Ниле есть остров, где живут только женщины. Может, это и есть тот самый остров?

— Не знаю.

Миринри взглянул на Нефер с удивлением:

— Не знаешь?

— Нет.

— И еще он мне говорил, что на острове есть царица, которая правит женщинами.

— Может, и так.

— А это, случайно, не ты?

— Не думаю.

— Но я до сих пор не увидел здесь ни одного мужчины.

— В этом нет надобности.

— Да кто же ты такая? — крикнул Миринри.

— Откуда мне знать?

— Ты не знаешь, кто ты?

— Нет, Сын Солнца, — отвечала Нефер, задумавшись. — В моей жизни есть тайна, и ты пытаешься ее разгадать. Но ты только зря потеряешь время, потому что я и сама не в состоянии приоткрыть плотную завесу, которая ее скрывает. Пей, мой господин. Жизнь коротка, смерть может настигнуть нас в любую минуту, и придется нам пересечь подземную реку, что разделяет божественные поля Иару. Пей, опьянение — это жизнь.

— И эта жизнь может угаснуть? Говори, Нефер! Я уже начинаю тебя бояться.

— Почему угаснуть? Если тебе кто-то станет угрожать, я смогу тебя защитить, как львица защищает своих детенышей от голодного самца. И сделаю это гораздо лучше, чем царевна, в которую ты влюблен. А вот она, если узнает, кто ты, вполне может тебя убить.

— Да кто же ты все-таки, Нефер? Я уже столько раз тебя спрашивал.

— Я тоже спрашивала об этом у Амнона, но он молчал. Я спрашивала у Танена, но не получила ответа. Я обратилась к Маат, ведь она воплощение истины, но и она ничего не сказала. Ра, Гор, Амен, Хатхор, Ануке, Исида и Нейт тоже промолчали. Я и царица, и колдунья. В моих жилах течет божественная кровь: ведь меня пометили татуировкой, которую носят только Дети Солнца. И в то же время я бедная девушка, танцовщица и музыкантша, я играю на систре и предсказываю судьбу. Так что же я за существо — роковое или божественное? Понятия не имею, мой господин. Нынче я царица теней, а завтра кто? У меня в жизни есть только одно желание, но не могу тебе его поведать, хотя оно и сжигает мне сердце. — Девушка немного помолчала и снова заговорила: — И потом… это сумасбродство, и оно станет для меня роковым. Нет, Нефер никогда не увидит, как ее милый господин заставит трепетать врагов великого Египта, как его непобедимый отец.

— Ну что ты такое говоришь?

— Вчера вечером, когда я шла через лес, погрузившись в свои мысли, мне было видение.

— Что за видение?

— Я увидела большой зал, полный людей: там были жрецы, воины, сановники и царь, один из фараонов. Но он не сидел на троне, а лежал на холодных плитах пола, словно был без чувств. Какой-то старик поносил его, потрясая кулаками, а девушка, прекрасная, как луч солнца, о чем-то умоляла старика, стоя перед ним на коленях. На золотом троне сидел красивый, сильный и гордый юноша, странно похожий на тебя.

— На меня! — воскликнул Миринри, вскочив на ноги.

— Да.

— Продолжай.

— Он не отрывал взгляда от девушки, стоявшей на коленях, и совсем не удостаивал внимания другую девушку, которая не сводила с него глаз и плакала.

— Кто были эти девушки?

— Не знаю.

— А юноша?

— Не знаю.

— Может быть, я?

— Не знаю, — повторила Нефер.

— Но ты сказала, что он был похож на меня. Ведь ты предсказательница, ты можешь видеть то, что я не могу даже отдаленно себе представить.

— Дай мне договорить.

— Продолжай, Нефер, — сказал Миринри, охваченный волнением. — Что сталось с той девушкой, что стояла на коленях перед стариком?

— Я ее больше не видела.

— А кто был тот старик?

— Конечно, царь, у него на голове был символ царской власти.

— А юноша, что сидел на троне?

— У него тоже был такой символ.

— А потом что ты увидела?

— Девушку, распростертую на полу огромного зала. Она умирала, а своды зала содрогались от криков: «Да здравствует царь Египта!»

— Умирала! — побледнев, воскликнул Миринри.

— Мне показалось, она была в агонии.

— Может быть, это царевна?

Нефер пристально взглянула на Миринри и сказала, словно про себя:

— Он все время думает о ней…

— У нее были черные глаза? — спросил Сын Солнца, не обратив внимания на эти слова.

— Не помню.

— И черные волосы?

— Видения легко забываются.

— Говори, Нефер! — с тоской крикнул Миринри.

— Мне показалось, что глаза у нее сверкали испепеляющим светом.

— Как у тебя?

— У меня? Не мои глаза сжигают сердце Сына Солнца, — ответила девушка с печальной улыбкой. — Выпей, мой господин. Сегодня ты мой гость, и вино из жаркой Ливии огнем пройдет по жилам и даст забвение.

— Скажи еще что-нибудь!

— Смотри, несут кушанья, а ты уже двенадцать часов ничего не ел. Давай развлекаться и не думать о будущем. Да и кто, в конце концов, верит в сны и видения? Я не верю, а уж ты и подавно, ведь ты Сын Солнца.

Тут нубийки прекратили танцевать, и в зал вошли еще двенадцать девушек в легких одеждах в голубую, красную и белую полоску и в цветочных венках. Они несли круглые серебряные подносы, уставленные всяческими лакомствами, источавшими аппетитный аромат, а сверху, сквозь отверстие в потолке, сыпались маленькие букетики лотосов.

Египтяне любили обставлять свои праздничные трапезы с небывалой роскошью и не скупились на разнообразие блюд. Конечно, им было далеко до китайцев, не боявшихся сорока-пятидесяти перемен, но и в Египте гостей угощали внушительным количеством мясных паштетов, водоплавающей птицей под разными соусами, рыбой, изысканно приготовленными овощами, а также фруктами, прежде всего — виноградом, финиками, инжиром и семенами лотоса.

Как и сегодня, жители Востока не пользовались ни ножами, ни вилками, а ели с одного блюда руками, вытирая потом руки специальными салфетками, которые подавала прислуга. За столиком, как правило, сидели два человека, а то и больше. Для супа были специальные ложки, очень красивые, по большей части золотые или серебряные, с изящными ручками в виде женских и мужских фигурок, женских головок или борющихся девичьих фигур.

Но особым разнообразием отличались напитки. Когда египтяне собирались вместе, вино и пиво текли рекой. Порой эти винные реки были слишком полноводны, поскольку сохранились фрагменты живописи, изображающие и мужчин и женщин в тех состояниях, что обычно возникают после излишеств. Есть и рисунки, на которых совершенно пьяных гостей разносят по домам в паланкинах.

Но что особенно поразило египтологов, так это то, что даже в ходе самых разнузданных оргий подданные фараонов ни на минуту не забывали о смерти. Похоже, она составляла основную заботу жителей плодородной долины Нила. Почти всегда в самый разгар веселья вносили маленький саркофаг с чрезвычайно искусно изготовленной и разрисованной деревянной фигуркой покойника и говорили, обращаясь к подвыпившим гостям: «Посмотрите, вот такими вы будете после смерти. А потому — пейте, пока живы, и развлекайтесь, сколько хватит сил!»

Если в наше время какой-нибудь хлебосольный хозяин позволил бы себе такую шутку, то не знаю, какими были бы следующие минут пятнадцать его биографии и удержались ли бы гости, чтобы не пустить в ход кулаки. А древние египтяне не придавали этому большого значения, и появившийся саркофаг ничуть не портил им аппетита: для них в смерти не было ничего ни ужасного, ни отталкивающего. Она их настолько мало пугала, что зачастую они по нескольку месяцев хранили в доме мумии своих родственников, прежде чем перенести их наконец в фамильную мастабу. Более того, для мумии иногда оставляли почетное место на празднике, и присутствие мрачного гостя с остановившимися глазами и неестественным, размалеванным лицом отнюдь не охлаждало веселья его близких и не удерживало их от того, чтобы напиться.

Пир, который Нефер устроила в честь своих гостей, был поистине царским. Блюда, поданные на драгоценных подносах, сменяли друг друга, кушанья и вина отличались изысканностью, так что уже к середине обеда почти все эфиопы, которые, наверное, даже не видели никогда такого изобилия, были изрядно пьяны.

Ата и Унис, сидевшие за столиком, ближайшим к Миринри и Нефер, выглядели возбужденными и громко смеялись и разговаривали. Конечно, опьянению немало способствовал острый цветочный аромат. Цветы стояли в вазах возле столиков и постоянно падали сверху, образуя на полу настоящие клумбы. Опьянели, казалось, все, и чаша эта не миновала даже юного Сына Солнца. А Нефер все подливала и подливала ему сладкого вина с ливийских склонов.

— Пей, мой господин, — говорила она, увидев, что его чаша опустела, и неотрывно глядела на него своими сверкающими глазами. — Опьянение сладостно, оно навевает мечты и помогает многое забыть.

— Я пью, — отвечал Миринри, которому вдруг стало ужасно весело. — Я пью за свет твоих глаз.

Казалось, он позабыл о своей царевне и никого не видел перед собой, кроме Нефер.

А музыка все звучала, и танцовщицы крутили свои пируэты, искусно играя легкими покрывалами и шарфами, давно снятыми с бедер. Взрывы смеха мешались с легкими переборами мандол, звоном систр и звуками одинарных и двойных флейт.

Нефер не отрывала взгляда от глаз Миринри, словно хотела его загипнотизировать, как змея гипнотизирует птицу, чтобы и он тоже не смог освободиться от ее чар.

— Ты жжешь мое сердце, Нефер, — вдруг сказал он. — Не смотри на меня так, у тебя в глазах горит какой-то странный огонь, и он разъедает тот образ, что впечатан в мою душу.

— Видение?

— Да, постоянное видение.

— Юная царевна?

— Да кто же ты, если все угадываешь?

— Я же сказала: я колдунья.

— А! И правда, а я позабыл.

— Почему ты не хочешь, чтобы я на тебя смотрела?

— Сам не знаю…

— Ты боишься, что огонь моих глаз сожжет и уничтожит образ той девушки?

Вместо ответа Миринри взял в руки чашу, только что наполненную Нефер, и заглянул в нее.

— Что ты там высматриваешь? Боишься, что я подмешала в вино какое-нибудь зелье?

— Нет, мне показалось, что на дне чаши я вижу глаза, не похожие на твои, и эти глаза на меня смотрят.

— Налей сверху еще вина, и ты их больше не увидишь, — сказала Нефер, быстрым движением снова налив в чашу вина. — Ну вот, они исчезли.

 

Глава 18

НЕФЕР НАНОСИТ УДАР

Миринри последовал совету колдуньи и осушил чашу с вином, не заботясь о том, глядят ли на него со дна глаза юной царевны, которые зажгли в его сердце огонь, не желающий гаснуть. Окончательно захмелев, он откинулся на львиную шкуру и подпер рукой ставшую очень тяжелой голову. Нефер устроилась рядом и принялась обмахивать ему лицо веером из страусовых перьев, поданным рабыней.

Унис и Ата тоже развалились на шкурах, служивших им ковром. Эфиопы, изрядно опьяневшие, последовали их примеру и, зевая, слушали всякие истории, которые рассказывали им танцовщицы, сидевшие за их столиками.

— Ну что, мой господин, — с лукавой улыбкой сказала Нефер. — Теперь жизнь кажется прекрасной, правда?

— Да, лучше, чем в пустыне, — отозвался Миринри, все больше подпадая под очарование горящего взгляда девушки. — Здесь я испытываю счастье, о каком там, среди песков, даже отдаленно не мог мечтать. Ты волшебница, ты богиня, теперь я в этом не сомневаюсь.

— А если бы все дни были такими, тебе понравилась бы такая жизнь?

— Да, но ты забываешь, что мне еще предстоит завоевать трон.

— Трон! Ты об этом говоришь, но ни разу не подумал, что там, в заносчивом Мемфисе, тебя могут ожидать серьезные опасности?

— Ну так что ж? Миринри сможет их отразить, как и подобает молодому и сильному воину. Разве я не Сын Солнца?

— Значит, ты хочешь власти.

— Да, Нефер.

— А разве здесь тебе ее мало? Хочешь стать царем Острова теней? Нынче вечером над твоим лбом сверкнет символ власти, и мы все станем тебе поклоняться, как богу. Чего тебе еще надо? Пышность фараонова двора ничуть не лучше той, что я могу тебе предложить. Мое маленькое царство омывают те же воды священной реки, что омывают стены Мемфиса. У тебя будет все, что пожелаешь: праздники, пиры, танцы и музыка. Тебе будут прислуживать прекрасные девушки. Остров теней стоит Мемфиса, и здесь ты не почувствуешь бремени власти.

Миринри покачал головой:

— Там мне предстоит завоевать не только трон.

Нефер рывком села, в гневе взмахнув руками, но тут же подавила вспышку ярости.

— Трон и царевна, — вздохнула она. — Опять она! Опять все то же!

Она схватила золотую амфору с вином и доверху наполнила чашу Миринри.

— Выпей еще, такого вина не пивали даже в Мемфисе, этот виноград вызревал на берегах Красного моря. По твоим жилам пробежит огонь, а потом ты сладко уснешь.

У Миринри слипались глаза, и он слабо улыбнулся:

— У меня в чаше какое-нибудь зелье?

— С чего ты так решил?

— У меня перед глазами какой-то туман, и он прячет ее от меня.

— Кого?

Миринри не ответил, затуманенным взглядом рассматривая чашу.

— Пей, — настаивала Нефер. — Вино сладкое, как мед, и такого ты уже не попробуешь, когда твоя бессмертная душа вознесется к небесному своду, где сияет богиня Нут. Но я не хочу, чтобы ты думал, будто Нефер подмешала зелье в это вино. Посмотри на меня.

Она коснулась алыми губками края золотой чаши, искоса лукаво взглянула на юного Сына Солнца своими бархатными глазами, властными и нежными, и отпила глоток.

— А теперь ты. Пей, как пил свет моих глаз.

Миринри взял чашу дрожащей рукой и выпил изысканный напиток из винограда, вызревавшего под щедрым солнцем Аравии.

— Видишь, я пью, красавица, — сказал он с улыбкой.

— Красавица! — воскликнула Нефер.

— Да, ты красавица.

— Но не такая, как та царевна.

— Что за важность? Ты красавица — и все тут.

— Вот слова, за которые я заплатила бы жизнью, Сын Солнца.

Миринри раскинулся на львиной шкуре, а Нефер не сводила с него жгучего, как раскаленный добела металл, взгляда.

— Говоришь, я красавица? — произнесла она. — А уж ты-то какой красавец, сын великого царя!

Миринри, казалось, ее уже не слышал. Улыбаясь счастливой пьяной улыбкой, он все глубже погружался в сон.

— Спи, — шепнула колдунья, внимательно за ним наблюдавшая. — А я расскажу тебе сказку, чтобы сон твой был слаще. Смотри: и мои девушки уснули, и твои друзья, и эфиопы. В пустыне, где ты вырос, тебе никто не рассказывал сказку про прекрасную царевну с румяными, как розы, щечками?

Миринри отрицательно помотал головой.

— Она тоже была царского рода, как я и как та девушка, что ты спас от зубов крокодила.

— Ах! — вскрикнул Миринри и зевнул.

— Тебе скучно?

— С тобой не может быть скучно. Дай мне еще вина, Нефер, того самого, что вызревало под солнцем Аравии.

— Хорошо, мой господин.

Девушка наполнила чашу, снова отпив из нее, и протянула Миринри, и тот принял ее с улыбкой.

— Продолжай, красавица.

— Я все еще красавица?

— Ты достойна той царевны: в твоих глазах столько света! И волосы твои так черны… и как благоухает твое божественное тело… Ты не простая смертная… ты богиня… Продолжай, я слушаю тебя, прекрасная Нефер… Ты что-то рассказывала про царевну с румяными, как роза, щечками… Кто она была?

— Дочь фараона, — сказала Нефер.

— Ах! Ну да, ты уже говорила… — пробормотал Миринри, у которого все больше слипались глаза. — Продолжай…

— Она была самая красивая и очаровательная из девушек, которых когда-либо озаряло солнце Египта, и, не найдя среди юношей того, кто заставил бы забиться ее сердце, она вышла замуж за своего брата.

— Ах! — снова воскликнул Миринри. — И что было дальше?

— Ее супругу не повезло: его убили.

— Кто убил?

— Собственный брат.

— Как и моего отца, — вскинулся Миринри, и в глазах его сверкнул жутковатый огонь.

— Молчи и слушай. Прекрасная царевна с румяными, как розы, щечками велела построить огромный подземный зал, а потом, под предлогом, что должна пройти церемонию восшествия на престол, пригласила на пир и собрала в этом зале всех, кто был причастен к убийству ее мужа и брата. В разгар праздника прекрасная царевна велела пустить в зал воду из тайного канала, прорытого заранее, и утопила всех гостей.

— А она сама?

— А она выскочила в помещение, где хранился прах усопших, и там спаслась.

— Какие мрачные сказки ты рассказываешь, Нефер, — заметил Миринри. — Однако я поступил бы точно так же и не дал бы себя так глупо убить.

— Рассказать другую сказку?

— Расскажи, чтобы я уснул. Твой голос как музыка, в нем и трепет систры, и нежные звуки флейты и арфы. Мне кажется, что ты меня укачиваешь… Говори, говори, красавица Нефер!

— Красавица! Ты меня уже в третий раз так назвал. Интересно, завтра ты будешь это помнить?

Миринри неопределенно махнул рукой и не ответил.

— Однажды царевич Сотни увидел на улице Мемфиса прекрасную Тбоубои, дочку верховного жреца, и воспылал любовью к ней.

— Кто? Жрец?

— Нет, Сотни, сын фараона.

— Продолжай…

— Уверенный в своей власти, он воспользовался тем, что жреца не было дома, и отправился к девушке…

Нефер оборвала рассказ. Миринри ее больше не слушал. Он спал глубоким сном, подложив руку под голову и улыбаясь. Нефер встала. Ата, Унис и эфиопы, уютно свернувшись на шкурах, тоже спали. Она властным жестом указала танцовщицам и музыкантшам на бронзовую дверь мастабы и, когда они скрылись в подземном коридоре, быстро наклонилась над Сыном Солнца и прижалась губами к его лбу. От этого прикосновения у нее по телу прошла дрожь.

— Не об этом я мечтала, — сказала она, вдруг отпрянув назад. — Сердце мое не дрогнуло, оно молчит. Но почему? Ведь я люблю сильного и отважного сына великого царя! Я его поцеловала, как мать целует сына или как сестра — брата.

Входная дверь заскрипела, и Нефер быстро вскочила на ноги. В конце зала между колонн возникла фигура человека: это был старый жрец.

— Спят? — спросил он.

— Все заснули, — ответила Нефер, мрачно на него покосившись.

— Тебе удалось его подчинить?

— Пока не знаю.

— Ты его околдовала?

— Откуда мне знать?

— Так хочет Пепи.

— Царь Египта волен убивать своих подданных, если ему так нравится, но он никогда не получит власти над сердцами! — резко сказала Нефер.

— Значит, он тебя не полюбил?

— Нет!..

— И все время думает о другой?

— Все время.

— Может, ты не все чары пустила в ход, как я надеялся?

— Он никогда меня не полюбит.

— Где он?

— Спит. Здесь, рядом со мной.

— У тебя твердая рука, Нефер?

— Почему ты спрашиваешь? — вскинулась девушка, побледнев.

— Потом скажу. Дай я сначала на него погляжу. На него и на старика. Мастаба готова, чтобы принять обоих, а я владею искусством бальзамирования.

— Что ты хочешь сделать, Херхор? — крикнула потрясенная Нефер. — Кого это ты собрался бальзамировать?

— Замолчи! — властно перебил ее жрец. — Покажи мне лучше обоих.

— Миринри?..

— И того, кто называет себя Унис, — сказал Херхор, и в его глазах сверкнула ненависть. — Меня больше интересует старик, чем юноша.

— Унис? — удивленно воскликнула девушка.

— Да, назовем его пока так, — ответил Херхор, ухмыльнувшись. — Но сначала молодого. Я хочу увидеть, похож ли он на отца.

Он грубо оттолкнул Нефер, которая пыталась заступить ему дорогу, и подошел к Миринри. Тот спал глубоким сном, сжав кулаки, и во сне был необычайно красив.

— Да, — вглядываясь в него, сказал жрец. — Он похож на Тети: те же черты лица, тот же острый подбородок, тот же высокий лоб человека умного и знающего, чего хочет. Жаль! Взойди этот юноша на трон фараонов, он был бы великим царем, как его отец. И ни один враг с территорий за перешейком не посмел бы угрожать величию Египта. В этом юном теле есть и ум, и сила льва, и неукротимое мужество воинов, его предков, и горячая кровь. Но скоро и ты, кому было назначено править миллионами подданных, станешь обыкновенной мумией!

— Нет, Херхор! — с тоской крикнула Нефер.

Жрец обернулся к девушке, и лицо его исказил гнев.

— А чего ты хочешь? — бросил он. — Ты сумела его околдовать? Нет, у тебя ничего не вышло. А значит, если этого юношу не остановила твоя красота и не приковали к себе твои руки, то он продолжит путь к трону, который его ждет. И что будет дальше? Молодой лев бросит клич, и на помощь придут все старые друзья его отца. А их осталось много, хотя многих из них Пепи уничтожил, чтобы спать спокойно. И спокойствие, что царит нынче в Египте, будет нарушено войной, и никто не знает, насколько ужасной. Если же Миринри и старик умрут, то Пепи больше нечего станет опасаться.

— Ты хочешь убить Сына Солнца! Ты, жрец! Ведь он фараон!

— А его сразит рука царевны, — холодно заявил Херхор.

— Какой царевны?

— Молчи пока. Где старик?

— Обернись, он за тобой.

Жрец медленно обернулся, и взгляд его остановился на Унисе, который спал рядом с Атой на шкуре гиены.

— Это он! — вырвалось у жреца, черты его исказила судорога, зубы скрипнули. Потом его лицо побагровело, словно вся кровь бросилась в голову, и он тихо, по-звериному зарычал.

— Ты его видел раньше? — спросила Нефер.

Жрец не ответил. Он впился в Униса взглядом, и в его глазах полыхнул огонь.

— И ты тоже скоро станешь жалкой мумией, — выговорил он после долгого молчания. — Твое былое величие закончится в никому не известной мастабе этого храма, и Херхор будет отомщен.

Он вытащил из складок белой льняной одежды остро заточенный бронзовый тесак.

— Что ты делаешь, Херхор? — бросилась к нему Нефер.

— Убей их обоих: ты царской крови, как и Миринри. Меткий удар — и все будет кончено, а завтра ты снова увидишь роскошный двор Мемфиса и займешь место, ожидающее тебя по праву рождения.

— Я?!

— Так повелел Пепи, царь Египта, тот, у кого есть право даровать жизнь и смерть всем подданным.

— Мне — убить Миринри?! — вскричала девушка, отступив назад.

— И назавтра двор приветствует тебя, божественная царевна.

— Дай тесак.

— Возьми. Бей прямо в сердце.

Девушка взяла оружие, мгновение рассматривала его с какой-то дикой радостью, потом молниеносным ударом по самую рукоять вонзила его в грудь жреца:

— Вот ты и умри, гнусный подлец!

Девушка взяла оружие и молниеносным ударом по самую рукоять вонзила его в грудь жреца.

Херхор открыл рот, словно собирался что-то крикнуть, и тяжело рухнул на землю, даже не застонав.

— Миринри! Унис! Ата! Эфиопы! Вставайте! — кричала Нефер, бросившись к юноше. — Бегите!

Ата, вероятно выпивший меньше других, вскочил первым. Увидев Нефер, склонившуюся над каким-то распростертым на полу стариком в залитой кровью белой одежде, он бросился лупить эфиопов столиком:

— Эй, вы, презренные твари! Вставайте, спасайте Сына Солнца!

Матросы, хотя и были все еще пьяны, под градом нещадных ударов, сыпавшихся на них, вскочили, взрыкивая, как раненые львы.

Весь этот крик и шум, от которого, как от грозы, сотрясались колонны и своды зала, вырвали Миринри и Униса из объятий сна, и они тоже быстро вскочили на ноги. Увидев рядом с собой Нефер, юный Сын Солнца крепко схватил ее за руку и прерывающимся голосом спросил:

— Что с тобой? Что значит весь этот грохот? Нефер… измена… может, здесь враги?

— Беги, мой господин! — ответила девушка в сильном волнении.

— Что? Враги? Оружие, Нефер! Дай оружие!

— Возьми… вот оно!

Девушка быстро наклонилась над старым жрецом, хрипевшим возле столика, и с мужеством, какое проявит не всякая женщина, выдернула у него из груди тесак, с которого капала кровь, и протянула Миринри.

— Вот, мой господин! Возьми!

— Кровь? — вскричал Сын Солнца. — Кто убил этого человека?

— Я!

— Ты?!

— Предателей убивают.

— Что здесь произошло?

— Молчи, мой господин! Беги! Ах, урей, урей!

Она снова склонилась над стариком, схватила его за правую руку, унизанную золотыми браслетами, и сорвала один из них, в виде змеи.

— Все за мной! — крикнула она. — Защищайте Сына Солнца!

За неимением оружия эфиопы похватали столики и золотые и серебряные амфоры, рассчитывая отбиться ими от врагов, если таковые появятся и попытаются захватить будущего царя Египта.

Нефер схватила Миринри за руку и потащила за собой. Она со стуком распахнула дверь, в которую не так давно вошел Херхор, почти бегом пересекла мастабу, в этот момент пустую, толкнула маленькую бронзовую дверцу и оказалась за храмом, в роще прекрасных пальм-дум, которые сплошь покрывали Остров теней.

— Все за мной! — снова крикнула она властным голосом. — В Мемфис! В Мемфис! Колдовство больше не действует! Нефер больше не раба Херхора!

Никто не отставал, Миринри, Ата, Унис и эфиопы бежали за ней почти машинально, не понимая, в чем дело. Их мозг все еще был затуманен обильными возлияниями. Они смутно догадывались, что им угрожает опасность, а поскольку все, кроме разве что подозрительного Аты, полностью доверяли девушке, то бросились вслед за ней. Никто даже не спрашивал себя, откуда исходила опасность, кто пытался их захватить: то ли солдаты с четырех барок, то ли неизвестные враги.

Нефер, не выпуская руки Миринри, шла очень быстро, почти бежала, ныряя под густые зеленые своды и ни разу не остановившись. Она была здесь хозяйкой и царицей и, несомненно, как свои пять пальцев знала этот остров.

Миринри еще окончательно не протрезвел, а потому послушно бежал за девушкой. За ними двигались Унис и Ата, а эфиопы, в которых внезапно проснулся инстинкт дикарей, неслись сквозь кусты напролом, угрожающе размахивая амфорами и столиками.

Этот бег продолжался минут двадцать, а потом отряд внезапно оказался в маленькой бухте, где на поднявшихся нильских водах тихо покачивалась барка с мачтой для паруса и очень высокими кормой и носом.

— Чальтесь! — властно крикнула Нефер. — У меня в руках урей Пепи.

На палубе появились несколько полуголых матросов. Услышав такой приказ, они ухватились за канат, соединявший барку с берегом, и принялись энергично подтягивать ее к берегу.

— Кто эти люди? — спросил Миринри у Нефер.

— Эти люди отвезут тебя в Мемфис.

— Они друзья или враги? — подал голос Ата.

Девушка показала браслет, снятый со жреца, и он сверкнул в последних лучах солнца, садившегося за цепью ливанских гор.

— Пока урей у меня в руках, — сказала она, — никто не посмеет угрожать жизни Сына Солнца. С ним мы беспрепятственно доплывем до Мемфиса.

Барка ткнулась в песок широкой кормой, и через борт перегнулся старик в огромном парике и с длинной привязной бородой, придававшей ему очень смешной вид. Он рявкнул:

— Покажи знак, девушка!

— Вот он, — ответила Нефер, подняв браслет вверх. — Это царский урей.

— Хорошо. Я в твоем распоряжении.

— Отплывай тотчас же.

— Куда?

— В Мемфис.

— А Херхор?

— О нем пока не беспокойся. — Потом, повернувшись к Миринри, все еще не протрезвевшему, сказала: — Поднимайся на борт, мой господин, и все остальные тоже. Нил полноводен, и завтра Мемфис предстанет перед нами во всем своем горделивом блеске.

 

Глава 19

ГОРДЕЛИВЫЙ МЕМФИС

Старик, командовавший баркой, не мешкая поднял парус, отвязал канат, которым она была привязана к толстому стволу пальмы, и вышел в русло реки. Течение стало очень быстрым, потому что вода в Ниле прибывала целые сутки и он настолько разлился, что барка могла теперь доплыть до Мемфиса в кратчайший срок даже без весел и паруса.

Как только ее друзья поднялись на борт, Нефер, понимая, что они пока не в состоянии осмыслить мотив неожиданного бегства, велела проводить Миринри, Униса и Ату в маленькие каюты в кормовой надстройке, а эфиопов поместить в трюм. Едва они туда спустились, как сразу же снова повалились на голый пол и заснули, совершенно позабыв и о Сыне Солнца, и об опасности, совсем недавно им угрожавшей.

Завершив маневр и отдав распоряжения своей команде из шести человек, старик подошел к Нефер. Она вышла на нос барки и стояла, глядя на катящиеся одна за другой волны. Можно было подумать, что все огромные экваториальные озера вдруг решили выплеснуть в гигантскую реку свои несметные водные запасы.

— Кто эти люди, что ты привела на мою барку? — спросил старик.

— Друзья Херхора, — даже не обернувшись, ответила Нефер.

— А почему они, едва поднявшись на борт, все уснули?

— Они очень устали.

— Откуда же они взялись?

Нефер помахала у него перед глазами сверкнувшим на солнце браслетом с царским символом:

— Это ты видишь, раб?

— Да, я должен повиноваться.

— И хватит об этом. С тобой разговаривает царевна, это ты понимаешь? Херхор был всего лишь жрец, а я принадлежу к божественному роду.

Старик низко склонился перед ней, как перед богиней, настолько сильна была власть тех, кто принадлежал к царскому роду.

— Когда будем в Мемфисе? — спросила Нефер.

— Завтра к вечеру. Течение сейчас сильное, и нас доставит быстро.

— Я желаю увидеть обелиски Мемфиса на закате.

— Увидишь.

— Пошел вон! Я теперь не приемная дочь жреца Херхора, как ты, наверное, думал. Я царевна. Повинуйся!

Старик снова низко поклонился и отправился на корму, где двое матросов орудовали длинными веслами, поскольку в те времена египтяне еще не знали руля.

Быстро спустилась ночь, и на небе засветились звезды. Смутный свет над густыми лесами, тянущимися по берегу, возвещал, что вот-вот взойдет ночная звезда. Река журчала среди папируса, почти уже скрытого под водой, а цветы лотоса, раскачиваясь на волнах, издавали сильный аромат, который свежий бриз доносил до палубы барки. Нефер уселась на кучу канатов, обхватила голову руками и глубоко задумалась.

Покой, царивший на барке, не нарушал ни один звук, кроме журчания воды. Шестеро человек экипажа, прислонившись к бортам, затаили дыхание, удерживая судно в фарватере Нила. Старик, опершись на длинное весло, служившее рулем, смотрел на звезды. Унис, Миринри, Ата и эфиопы спали, а на небе тем временем медленно всходила луна, и в ее свете вспыхивали клокочущие воды огромной реки.

Барка шла быстро, тяжело, с ритмичным скрипом переваливая через каждую волну. Разлившийся Нил все быстрее и быстрее тащил ее к Мемфису. Но вот прошла ночь, исчезла луна, погасли звезды, и взошла розовая заря, разогнав сумрак и пустив по воде золотые отсветы.

Нефер, казалось, задремала, стиснув в руках браслет с символом власти, который давал ей право командовать. И вдруг чей-то голос заставил ее вздрогнуть:

— Нефер, где мы?

Рядом с ней стояли Миринри, Унис и Ата. Они выглядели смущенными, и им, похоже, было стыдно, что они так легко позволили предательскому вину, вызревшему под солнцем Ливии, так быстро с собой справиться.

— Я ждала тебя, мой господин, — отозвалась девушка, поднявшись и нежно улыбнувшись Миринри. — Ты спрашиваешь, где мы? Как видишь, спускаемся по Нилу на барке к Мемфису.

— Мы плывем в Мемфис! — воскликнул Миринри, и в глазах его блеснула радость. — Но что произошло? Кто дал тебе лодку? И как же враги, что нас поджидали?

— Да, объясни нам, Нефер, удивительная девушка, — сказал Унис. — Почему мы уже не в храме древних нубийских царей? Твое вино было отменное, но уж очень коварное, и от него у меня в мозгу густой туман, который я никак не могу разогнать. Я смутно помню какого-то старика в окровавленной одежде, распростертого на полу…

— И ты вытащила у него из груди тесак, — прибавил Миринри. — Если мне это не приснилось…

— А потом мы куда-то бежали сквозь лес, — сказал Ата.

— Может, нам действительно все приснилось? — спросил Унис. — Скажи, Нефер.

— Нет. Я убила этого человека, а потом велела вам бежать и заставила погрузиться на барку, — ответила Нефер. — Этот презренный хотел, чтобы я своей рукой убила Сына Солнца.

— Ты? Чтобы ты убила меня, Нефер?

— Как видишь, я, напротив, тебя спасла, мой господин. Душа твоя пока пребывает в твоем теле, а вот душа Херхора плывет сейчас на светящейся лодке, которой правит Ра, по бескрайнему небесному морю Нун.

— А кто был тот старик? — спросил Унис.

— Жрец. Его подослал ко мне Пепи, чтобы не дать вам добраться до Мемфиса.

— Так, значит, ты… — удивленно начал Унис.

— Я должна была задержать вас на Острове теней и оставить вас там навсегда как пленников, — сказала царевна.

Унис схватил Нефер за руку и сильно встряхнул:

— Так старый жрец знал, что мы ушли из пустыни?

— Да, — ответила девушка. — Это он подстроил западню с праздником вина, он наслал на вас птиц-поджигателей, и это он придумал историю с сокровищами нубийских царей, которых никогда не было. Просто ему надо было, чтобы я заманила вас на Остров теней, откуда вы не вышли бы живыми. Я сначала подчинялась, потому что боялась и его, и Пепи, а потом взбунтовалась и убила его.

— А кому принадлежит эта барка?

— Ему, точнее, Пепи.

— И эти люди тебя слушаются?

— Прежде чем бежать, я сняла с руки старого жреца браслет с уреем, символом власти.

— И мы плывем в Мемфис? — воскликнул Миринри, и лицо его зарделось.

— Да, мой господин, это твоя цель, и я тебя к ней провожу. Ты ведь простишь меня, мой господин?

— Я обязан тебе свободой и жизнью, Нефер, — отвечал Сын Солнца. — Ты разделишь с нами нашу судьбу, и, если она будет ко мне благосклонна, настанет день, когда ты займешь при дворе место, достойное тебя. Ты будешь мне сестрой, потому что ты тоже царевна и тоже, как и я, принадлежишь к божественному роду.

— Сестрой… — грустно прошептала Нефер. — О, страшное видение!

Она закрыла лицо руками, словно хотела отогнать что-то, внезапно возникшее у нее перед глазами, потом откинула назад волосы и, стараясь изо всех сил казаться веселой, сказала:

— Спасибо, мой господин. Если будет нужно, Нефер отдаст за тебя жизнь, только бы сбылась твоя великая мечта.

— А ты в этом все еще сомневаешься? Моя звезда вечерами все горит на небе, статуя Мемнона подала голос, цветок возрождения раскрыл свои лепестки у меня в руках… Чего же мне еще желать? Все это — хорошие предзнаменования, правда, Унис?

Старик не ответил. Он, казалось, глубоко погрузился в свои мысли.

— Унис, ты меня слышишь? — спросил Миринри.

— Херхор, — вместо ответа произнес старик, словно рассуждая сам с собой, и потер лоб, стремясь оживить воспоминания. — Херхор…

— Ты знал этого жреца?

— Мне кажется, я не сегодня услышал это имя, — ответил Унис. — Но прошло уже столько лет, и я мог ошибиться. — И прибавил, передернув плечами: — Но ведь он мертв, значит не стоит им больше заниматься. Когда мы приплывем, Нефер?

— Нынче вечером увидим Мемфис, — сказал Ата, который уже несколько мгновений всматривался в берега реки. — Вон, ниже по течению появился храм в Саккаре, тот, что со ступенчатой пирамидой. Мы идем очень быстро. Смотри, Сын Солнца, будь осторожен: у Пепи великолепно организованная охрана и Мемфис кишит шпионами. Одно опрометчиво сказанное слово — и мы пропали.

— А как мы прибудем в город, не возбудив подозрений? — спросил Миринри.

— Предоставь это мне, Сын Солнца, — сказала Нефер. — Разве я не колдунья? Я стану предсказывать судьбу жителям города, а ты, мой господин, будешь моим телохранителем. Кто же заподозрит, что под видом бродячего артиста по улицам города разгуливает фараон?

— А эти люди? — спросил Унис. — Они нас не выдадут?

— Как только покажется Мемфис, велим бросить их в Нил, — ответил Ата. — Они всего лишь жалкие рабы, и смерть для них будет освобождением.

— И что же, они нам служили, а мы их убьем? — с упреком сказал Миринри. — Эти люди станут моими подданными, если судьба будет ко мне благосклонна, и я не хочу начинать свое царствование с убийства. Теперь, когда воздух Мемфиса, воздух власти и безграничного величия коснулся моих губ, отдавать приказы буду я.

— Вот что значит кровь! — сказал Унис, с гордостью глядя на Миринри. — Никогда еще в Египте не было столь великого монарха. — А потом тихо прошептал, и в глазах его вспыхнул пугающий огонь: — Мы убьем Пепи! И мои восемнадцать лет изгнания будут отомщены!

Все замолчали, а лодка между тем скользила, покачиваясь, по поверхности огромной разлившейся реки. Глаза путников обратились на север, туда, где на ярком горизонте должны были показаться грандиозные пирамиды, окружающие горделивый Мемфис, гигантские храмы и обелиски, огромные плотины, которые в те далекие времена, пять тысяч лет назад, считались чудесами света, да и сейчас считаются.

На берегах начали появляться признаки присутствия человека. То здесь, то там на небольших холмах, куда не доходили при разливе воды Нила, виднелись храмы, зубчатые крепости с наклонными стенами, гигантские прямоугольные заграждения с виртуозно обтесанными углами. Внутри заграждений, словно заключенные в рамки, возвышались исполинские статуи с накладными бородами и в плоеных набедренных повязках. По бокам статуй стояли статуэтки божеств.

Эти заграждения служили дамбами и были построены, чтобы разлившийся Нил не вторгался на плодородные поля и не уничтожал посевы. И каждую дамбу охраняло какое-либо божество. Вот Хатхор, у которой между длинными коровьими рогами виднеется множество символов, и обязательно — круг солнца. Вот Осирис, торжественно восседающий на троне, со скрещенными на груди руками, вот колоссальные статуи Мемнона и Рамзеса. А вот фигура Менеса, основателя Мемфиса, первого царя первой египетской династии, правившего семь тысяч лет назад, когда ни Афины, ни Рим, да и ни один человек в мире о них даже не догадывался.

По широкой реке поднимались и спускались барки. Одни из них, легкие, с сильно загнутым носом, были сделаны из связанных в пучки стеблей папируса. Такие лодки и теперь в ходу среди обитателей тех районов Нубии, где еще сохранились эти ценные растения. Другие же, напротив, гораздо больше по размерам, были сделаны из прочного дерева и снабжены квадратным парусом. На них обычно перевозили тяжелые каменные плиты, предназначавшиеся для очередных гигантских сооружений. Ведь все египетские фараоны были одержимы идеей оставлять повсюду знаки своего величия, состязаясь в грандиозности монументов, храмов, обелисков или пирамид, призванных напоминать о них потомкам.

Лодка, на которой плыл Миринри со своими друзьями, спокойно спускалась по реке. На нее никто особенно не обращал внимания, все считали, что солидная барка явно плывет с верховьев Нила с грузами для Мемфиса. Однако, чтобы не привлекать внимания и не вызывать любопытства лодочников и жителей побережья, Сын Солнца переоделся в простой кожаный передник и надел на голову шапочку из дубленой кожи, по форме напоминавшую полушлем. А Унис сменил свою длинную жреческую одежду на двойной, завязанный спереди набедренник-схенти, а на голову водрузил огромный парик, делающий его совершенно неузнаваемым, особенно в сочетании с накладной бородкой. Только Нефер осталась в прежней одежде, но ей, как и подобает колдунье и предсказательнице, надо было выглядеть на публике роскошно.

Часы тянулись медленно, лодка двигалась без остановок.

А Миринри внезапно охватило сильное возбуждение, словно близость Мемфиса странным образом перевернула все его существо. Тут смешались и надежда снова увидеть околдовавшую его юную царевну, спасенную из пасти крокодила, и нетерпение вырвать власть у Пепи и крикнуть в лицо несметной толпе: «Я сын великого Тети! Верните трон Сыну Солнца!» Что просыпалось в нем? Кровь влюбленного или кровь воина, жаждущего славы, власти и величия? А может, и то и другое сразу?

Нефер не сводила с него глаз и, воспользовавшись моментом, когда Унис и Ата отправились на корму поговорить с капитаном, подошла к юноше, который сидел на носу, впившись взглядом в горизонт.

— Что ты высматриваешь, мой господин? — мягко спросила она.

— Мемфис, — сурово ответил юный Сын Солнца. — Может, он никогда мне не покажется? Можно подумать, он от меня убегает.

— Тебе так не терпится его увидеть?

— Вот если бы ты любила человека, а он бы все время от тебя ускользал, разве ты не искала бы его глазами пристально, жадно?

— Так ты ищешь Мемфис или девушку, которую любишь?

— Сейчас — столицу Нижнего Египта, которую мой отец спас от азиатских варваров, — ответил юноша.

— А потом?

— Что ты хочешь сказать, Нефер?

— А потом — царевну, верно?

— О ней я подумаю потом, если будет время.

— Разве жажда власти может затмить любовь?

— Кто знает?

— Нет, Миринри, нет, Сын Солнца.

Юноша опустил голову, и по его лицу пробежала тень.

— Тебе неспокойно? — снова спросила Нефер после короткого молчания.

— Может, все дело в воздухе Мемфиса, который я вдохнул, — ответил юный фараон. — В том самом воздухе, напоенном властью и величием, что еще в детстве наполнил мне легкие. Я не знаю, в чем дело, но чувствую внутри нечто такое, чего никогда не ощущал в пустыне. Там, среди песков и журчащих вод Нила, под большими пальмами с широкими листьями, что шевелил теплый дневной ветерок и выстуживал холодный ночной бриз, сердце мое не сбивалось с ритма. Я не грезил ни о славе, ни о почестях, ни о величии. Рассветы и закаты были похожи друг на друга, но сейчас я непостижимым образом проснулся. Мне хочется зарычать, как рычит молодой лев, у которого окрепли когти, и он полон сил и может проглотить…

— Что? — с сардонической ноткой в голосе поинтересовалась Нефер.

— Не знаю, может, весь Египет, а может, царский двор, где я родился и откуда меня похитили, чтобы дать мне время вырастить зубы.

— Но там, при дворе, живет девушка, спасенная тобой из пасти крокодила. А ты хочешь его уничтожить.

— Замолчи, Нефер! — в гневе крикнул Миринри.

— Но ведь другая девушка, тоже избавленная тобой от жутких зубов, сидит рядом, а не на ступенях трона, — невозмутимо продолжала Нефер.

И в этот раз Миринри тоже ничего не ответил. Он пристально вглядывался в сверкающие точки с красными пятнышками сверху, которые ярко выделялись на быстрой мутно-белой речной воде.

— Что это там блестит? — воскликнул он, нахмурив лоб.

Унис и Ата их тоже заметили с носа лодки, и лицо старого жреца смертельно побледнело, а в глазах зажегся страшный, жестокий огонь.

— Это он! — с непередаваемой ненавистью в голосе крикнул старик. — Только он один владеет золочеными лодками с красными парусами!

Услышав эти слова, Миринри с живостью обернулся, и его поразило свирепое выражение лица Униса. Раньше он его никогда таким не видел, а ведь бок о бок со старым жрецом провел в пустыне много лет.

— Кто — он? — спросил юноша.

Унис секунду помедлил, а потом сказал:

— Человек, которого тебе, сын великого Тети, возможно, когда-нибудь придется убить.

— Пепи? — крикнул юноша.

— Это может быть только он. Он поднимается по Нилу, чтобы удостовериться, все ли в порядке с разливом. Только фараон может позволить себе передвигаться с такой пышностью. Будь благоразумен — смотри и молчи! Когда-нибудь и у тебя все это будет, если последуешь моим советам и научишься терпеливо ждать.

— Ах! — только и смог выговорить Миринри, и его лицо стало не менее выразительным, чем лицо Униса.

Он огляделся и, заметив висящий на фальшборте лук с колчаном, полным стрел, медленно подошел к смертельному оружию и коснулся его рукой, пробормотав сквозь зубы:

— Молодой лев не знает терпения, когда голоден.

Сверкающие точки вырастали на глазах, поскольку барку несло сильным течением навстречу. А течение становилось все сильнее с каждой минутой, приближаясь к огромной дельте, которая ветвилась на множество проток и ручейков, несущих воды священной реки к морю.

Очень скоро они оказались перед самой флотилией. Ее составляли шесть золоченых лодок с очень высокими носами и зелеными рострами в виде сфинксов с длинными бородами, слегка закрученными снизу. В центре каждой лодки имелся пестро раскрашенный льняной навес, который поддерживали тонкие резные посеребренные колонны. Над первой лодкой взлетали огромные квадратные и полукруглые опахала из разноцветных перьев, скрепленных золотой пластиной с уреем. Виднелись и ярко раскрашенные льняные зонтики с длинной бахромой и золотыми ручками. Сорок роскошно одетых гребцов быстро работали длинными веслами, украшенными драгоценными камнями.

А в центре лодки, там, где летали опахала с длинными древками, на раззолоченном возвышении, утопая в подушках, возлежал пожилой человек в высокой красно-белой короне с уреем, с которой спускались на грудь концы платка-немеса. На плечах у него была короткая накидка, а на бедрах — схенти с широким четырехцветным треугольником спереди. Полосы на треугольнике сияли красным, белым, зеленым и голубым.

Миринри впился глазами в этого человека, обвешанного символами власти, со знаком жизни и смерти на голове.

— Он кто — царь или какой-нибудь знатный царедворец? — быстро спросил он Униса, который тоже пожирал лежащего глазами.

— Это Пепи, — осипшим голосом ответил старик.

— Узурпатор?

— Да!

Царская лодка проходила в этот момент шагах в пятидесяти от них. Миринри быстрым движением схватил висевший рядом лук и так же проворно достал стрелу.

— Лев убивает добычу! — крикнул он, наложив стрелу и натянув тетиву.

Стоявший рядом Ата молниеносно схватил его за руку и выбросил лук в воду.

— Ты что делаешь, господин мой? — вскричал он. — Хочешь, чтобы нас всех перебили, хочешь потерять трон?

Унис, напротив, не пошевельнулся, чтобы удержать Сына Солнца. С его губ только слетели два слова:

— Слишком рано!

По счастью, Ата так быстро выдернул у юноши из рук лук и стрелу, что никто не заметил опасного порыва. Да и высокомерный фараон не удостоил взглядом какую-то лодку, которая на фоне его золоченых галер выглядела убого. Точно так же на лодку не обратили внимания ни сановники, ни генералы, ни жрецы, ни правители провинций, сопровождавшие фараона.

Миринри быстрым движением схватил висевший рядом лук и так же проворно достал стрелу.

Миринри стоял неподвижно, сверля фараона, своего дядю, горящим взглядом и угрожающим жестом выбросив вперед правую руку, пока царская флотилия не скрылась за каким-то островком.

— Вор! — крикнул он наконец и гневно потряс кулаком. — Я тебя увидел и никогда не забуду твоего лица. Я снова в него взгляну, когда мой клинок пронзит твое сердце.

— Однако у этого человека в жилах течет та же кровь, что и у тебя, — медленно произнес Унис.

— В моих жилах только кровь великого Тети, — ответил Миринри. — А в жилах этого человека — кровь предателей, а не воинов.

Его внезапно прервал голос Нефер:

— Мемфис!

Юноша бросился на нос лодки. На прозрачном горизонте, окрашенном розовым закатным солнцем, вставал гордый Мемфис — со своими колоссальными монументами, золочеными обелисками, дивными храмами и огромными дворцами.

 

Глава 20

КВАРТАЛ ДЛЯ ИНОСТРАНЦЕВ

Мемфис, столица первых династий фараонов, в отличие от великих Фив, резиденции последних династий, раскинулся на левом берегу Нила. Его семь-восемь тысяч лет назад заложил Менес, один из величайших египтян, предварительно немало потрудившись над возведением дамб, не дававших воде во время разлива ворваться в город. И за короткое время город достиг такого небывалого великолепия, что его стали считать одним из чудес Древнего мира.

Мы уже говорили о том, что египтяне были искусными строителями и возводили гигантские и очень прочные здания, способные выстоять в течение многих веков. И в Мемфисе больше, чем в других городах, колоссальных храмов с бесчисленными колоннами, чудовищной величины обелисков, великолепных царских дворцов и пирамид. Город занимал огромную территорию, поскольку его населяли многие сотни тысяч жителей, и дома на окраинах граничили с песками Ливийской пустыни, теми самыми коварными песками, что, согласно пророчеству Иеремии, впоследствии будут способствовать его разрушению.

Фивы тоже были восхитительны, но никогда не могли достигнуть великолепия Мемфиса, самой мощной крепости, самого населенного из античных городов и самого богатого монументами.

Как же случилось, что этот грандиозный город исчез в веках, не оставив никаких следов своего существования? Может показаться невероятным, но из всех колоссальных монументов, которые могли бы обозначить место, где он возвышался, сегодня сохранились только несколько уцелевших пирамид, выдержавших натиск времени, фрагмент колоссальной статуи Рамзеса II и древнейший в мире некрополь. Этот некрополь существует уже более семи тысяч лет и является не только самым древним, но и самым протяженным: его длина около шестидесяти километров. Все остальное обвалилось, словно после мощного землетрясения, более того, все руины тоже исчезли.

Там, где некогда гордо возвышался город самых могущественных и блестящих фараонов, теперь виднеются только песчаные барханы. От былой славы и могущества ничего не осталось, да и сама земля, щедро вскормившая многие исчезнувшие поколения, казалось, устала взращивать посевы. Ведь жизнь в ее обескровленных венах возрождалась только в марте и апреле, во время разлива, и она покрывалась чахлой растительностью, которую потом быстро иссушали горячие ветры.

Барка Миринри, точнее, барка Нефер быстро шла по течению, которое все ускорялось, открывая в нижней части города бесчисленные рукава дельты. Слева уже виднелись стройные ряды грандиозных монументов и роскошных дворцов, тянущиеся вдоль берега на многие мили.

Юный Сын Солнца, не шевелясь и не произнося ни слова, стоял на носу и смотрел на горделивый город. Казалось, он был околдован мощью и великолепием самой древней в мире столицы, за чьими зубчатыми стенами увидел свет, хотя после стольких лет, конечно, ничего не помнил. Лицо его имело диковатое выражение, а полуоткрытый рот жадно ловил воздух огромного города, который свежий бриз с верховьев реки подгонял к северу. Аромат ли юной царевны он вдыхал, запах ли власти и силы царства, спасенного отцом от азиатских варваров?

Барка довольно скоро оказалась напротив огромных молов, сложенных из каменных глыб, в те далекие времена служивших непреодолимым заслоном для разлившейся нильской воды. Возле молов столпилось множество лодок всех размеров, на которых еще сновали рабы, поскольку ночь пока не настала.

Ата, всю жизнь проживший в Мемфисе, отдал капитану приказ причалить к оконечности последнего мола, защищавшего южные окраины города. Высадить друзей ближе к центру он не отважился. Царской охране могли донести об их прибытии, и тогда всем им грозил бы арест. Иное дело — дальний пригород: случись что, они смогут отбиться с помощью тридцати верных эфиопов и вовремя скрыться от царской стражи по каналам дельты.

— Я пока пойду предупрежу давних сторонников Тети, — сказал Ата, когда лодка была прочно закреплена у берега. — А вы ступайте в Та-анх, квартал для иностранцев. Там будет легче найти ночлег, оставшись незамеченными, и спокойно дождаться меня. Вы без труда найдете какой-нибудь домишко, выдав себя за бедных лодочников — ассирийцев, халдеев или греков.

— А я снова займусь предсказаниями, — сказала Нефер.

— Хорошая мысль, — отозвался Унис. — Миринри вполне сойдет за твоего брата, и тогда меньше вероятность, что кто-нибудь заподозрит, кто он на самом деле.

— А мне надо будет освоить ремесло уличного артиста? — спросил Миринри.

— В этом нет необходимости, мой господин, — ответила Нефер. — Твоей задачей будет собирать деньги. Ты будешь и моим кассиром, и охранником.

— Если это нужно для завоевания трона, я согласен, — с улыбкой ответил Миринри. — Надо и мне пойти на какие-то жертвы.

— Вы готовы сойти на берег? — спросила Нефер.

— Все готовы, — ответил Унис.

Девушка подошла к капитану барки, который ожидал распоряжений, и, снова показав ему украшение, снятое с руки Херхора, сказала:

— Барка твоя, я тебе ее дарю, но при условии, что ты немедленно отчалишь и как можно скорее спустишься к морю. А там можешь торговать с финикийцами, греками или сирийцами. И учти: если ты хоть словом обмолвишься о том, что видел, Пепи тебя найдет и отомстит.

— Повинуюсь, — просто ответил капитан.

— Сходим на берег, — сказала Нефер.

Настала ночь, мол опустел, а потому никто не видел, как путники сошли на берег. Едва они покинули лодку, как она отчалила и исчезла в одном из рукавов дельты, ведущем к морю.

— Почему ты отослала его прочь, Нефер? — спросил Миринри у девушки.

— Кто-нибудь мог видеть, как ты собирался наброситься на Пепи, когда его лодка проходила мимо. Достаточно одного неосторожного слова, малейшего подозрения, чтобы мы пропали. Здесь предатели на каждом шагу.

— Твоя предусмотрительность восхищает.

— И она совсем не лишняя, — добавил Унис и сказал, повернувшись к Ате: — А обитателей пригорода не удивит, что нас так много?

— Я уже приказал своим эфиопам разойтись и ждать меня возле пирамиды некрополя Дашур. Там я соберу всех старинных сторонников Тети.

— А мы?

— Я найду дом. Здесь живет мой давний друг, я не раз ему помогал. Следуйте за мной и не болтайте.

Пока эфиопы расходились в разные стороны, египтянин свернул в узкую улочку, вдоль которой выстроились квадратные домики без окон, с чуть наклонными стенами. Они отличались друг от друга, поскольку этот квартал населяли иностранцы, по большей части азиаты разных национальностей и торговцы из Южной Европы, особенно с берегов Черного моря. Египетское правительство разрешало им выбирать тот тип построек, который им нравился.

Прежде чем покинуть лодку, отряд запасся оружием: Ата знал, что в квартале, помимо иностранцев, обитали корпорации воров. Спокойно пройдя множество улочек, они остановились наконец у скромного домика с соломенной крышей. Ата вошел, поскольку дверь была открыта, и немного погодя вышел вместе с каким-то человеком, который молча помахал им рукой в знак приветствия и ушел, растворившись в темноте узкой улочки.

— Домик ваш, — сказал Ата. — Его хозяин не станет вам докучать, считайте себя законными владельцами. Прежде всего, будьте осторожны и во всем слушайтесь Нефер.

— А ты когда вернешься? — с тревогой спросил Унис.

— Как только приготовлю почву для наступления. Сокровище, должно быть, уже прибыло, и я смогу нанять армию, которая заставит задрожать фараона.

— И помни: денег не считай, Ата.

— Там еще и мои сбережения, и деньги старых друзей Тети, — ответил египтянин.

Он распрощался со всеми и тоже ушел быстрыми шагами, растворившись во мраке улочки.

— Что ж, давайте войдем в мой дворец, — пошутил Миринри. — Вот уж не этого я ожидал в Мемфисе.

— Имей терпение, — почти укоризненно заметил Унис.

— А я и не жалуюсь. Тот дворец, где я жил раньше в пустыне, был намного хуже этого. Просто, наверное, я сам тогда был повеселей.

Они вошли, светя себе глиняной лампой, висевшей у косяка двери, и прежде всего внимательно осмотрели домик. В нем было всего две комнаты, обе прямоугольные, с цементными, ярко раскрашенными полами и стенами, обе очень скромно и просто обставленные, ведь роскошная мебель полагалась только высокопоставленным вельможам. Единственное ложе составлял тюфяк, набитый сеном и обшитый льняным полотном. Кухонная утварь тоже богатством не отличалась: на глиняном подносе были сложены простые глиняные миски. Зато стол ломился от ваз и вазочек с какими-то загадочными и пахучими снадобьями, поскольку египтяне, даже не принадлежавшие к знати, обычно очень тщательно занимались своим туалетом.

— Располагайся в другой комнате, Нефер, — сказал Унис, — а нам хватит места и в этой, верно, Миринри?

— Да мы ведь в пустыне привыкли спать на песке, — отвечал Сын Солнца. — И в Мемфисе я готов спать даже на голой земле.

— А что ты испытываешь, оказавшись здесь, мой господин? — полюбопытствовала Нефер.

— Вряд ли смогу сказать, — ответил юноша, — но мне кажется, что я стал другим человеком. Не знаю, что тому причиной: воздух этого огромного города, нетерпение скорей начать борьбу, жажда власти и величия, а может, и еще что-нибудь. Но здесь, в этой жалкой лачуге, я гораздо счастливее, чем на барке, которую Ата вел по Нилу. Я наконец почувствовал, что чего-то стою в этом мире, что я перестал быть просто безвестным человеком.

— То есть ты готов к великому испытанию, — сказал Унис, все это время внимательно смотревший на юношу.

— Да, — отвечал Миринри. — Я готов бросить вызов всем и вся.

— Готов отомстить за отца и завоевать трон?

— Да, — с огромным воодушевлением отозвался юноша. — Когда старые друзья моего отца соберут своих сторонников, я встану во главе и потребую, чтобы узурпатор вернул корону великого Тети, и сорву у него с головы символ царской власти, предназначенный мне.

— Но будь осторожен, Ата уже говорил тебе. Пепи наверняка создал целую систему слежки, чтобы не дать тебе проникнуть в город. И кто знает, не ищут ли тебя повсюду? Хотя, впрочем, я думаю, что они потеряли наши следы после того, как мы бежали с Острова теней.

— Значит, я буду прятаться в этом доме до возвращения Аты?

— Нет, это было бы неблагоразумно, — ответил Унис. — Человек, зарабатывающий себе на жизнь, подозрений не вызовет. А вот тот, кто живет скрытно и не показывается на людях, сразу привлечет внимание стражников. Ходи вместе с Нефер, ведь может же быть у прорицательницы брат.

— Я сделаю так, как ты советуешь, — с улыбкой отозвался Миринри. — И будем мы, две особы царских кровей, топтать мостовую как два лицедея.

— Уже поздно, — заметил старик. — Ты ложись на постель, Нефер, а нам хватит и ковриков в соседней комнате.

— До завтра, мой господин, — сказала девушка. — А наутро объединимся и станем зарабатывать на жизнь: ведь мы же Дети Солнца.

Они погасили лампу и устроились на ночлег: Нефер на тюфяке, а Унис и Миринри на сплетенной из стеблей циновке, занимавшей часть второй комнаты.

 

Глава 21

ПРОРОЧЕСТВО НЕФЕР

Наутро Нефер и Миринри уже бродили по улицам в сопровождении старика Униса, который где-то раздобыл табл, то есть терракотовый барабан, сверху обтянутый кожей. Он с силой ударял по таблу, чтобы привлечь внимание прохожих. В те времена прорицательницы, к тому же еще торговавшие всякими снадобьями, были у египтян в большом почете. Люди безоговорочно верили в любое пророчество и в чудодейственные свойства таинственных порошков.

По распоряжению Херхора Нефер, в ожидании Миринри, изучала эту прибыльную профессию в деревнях верховьев Нила, а потому без всякого смущения к ней вернулась. Она расположилась на первой же площади квартала, собрав вокруг целую толпу любопытных, явно привлеченных ее необычайной красотой и богатством украшений. Усевшись на циновку, которую нес за ней Миринри, под глухой рокот барабана, на котором Унис играл так, словно больше ничем в жизни не занимался, она обратилась к присутствующим своим мелодичным голосом:

— Я училась в школе медицины в Гелиополисе, где своим рецептам научили меня старцы Великого храма.

Я училась в школе в Саисе, где свои рецепты дала мне Великая Божественная мать.

Я владею волшебными чарами самого Осириса, меня ведет бог Тот, создатель языка и письма.

Чары хороши как лекарство, и лекарства хороши для чародейства.

Из толпы выступила вперед старая египтянка и, чуть помедлив, обратилась к девушке:

— Дай мне рецепт для дочки: она больше не может кормить своего грудного ребенка.

— Пусть поест жаренных в масле нильских черепах, и молока у нее будет в избытке.

Вперед вышла еще одна женщина:

— Я хочу знать, проживет ли мой будущий ребенок долгую жизнь или умрет сразу же.

— Если он, открыв глазки, скажет «ни», он проживет много лет, если же скажет «мба», то жизнь его быстро угаснет, — ответила Нефер.

Она расположилась на первой же площади квартала, собрав вокруг целую толпу любопытных…

К ней подошел старик:

— У меня в саду живет змея, которая каждую ночь выползает из норы и поедает кур. Скажи мне, как сделать, чтобы она оставалась в норе.

— Положи у входа в нору сушеную пагре (нильскую рыбку), и змея не сможет выползти.

— Может, еще скажешь, что делать с мышами, поедающими запасы зерна в амбаре?

— Смажь стены амбара кошачьим жиром, и мыши уйдут, вот увидишь. Можно еще сжечь высушенный помет газели, смешать пепел с водой и размазать по полу.

За ним из толпы выступила девушка.

— Что тебе? — спросила Нефер.

— Научи меня, как отбелить зубы и сделать дом благоухающим, чтобы порадовался мой жених.

— Возьми золу акации, и твои зубы станут белее гиппопотамьих клыков. Если же хочешь ароматизировать дом, то надо смешать ладан, мимозу, смолу терпентинного дерева, корицу, смолу мастичного дерева, корень сирийского аира, потом растереть все это в пыль и бросить щепотку в очаг. Твой жених оценит изысканность аромата.

— А у тебя что? — обернулась она к солдату, у которого половину лица закрывала повязка.

— Произнеси заклинание, девушка, — ответил солдат, — чтобы выздоровел мой правый глаз, в который попала стрела.

Нефер встала, протянула руки и принялась чертить в воздухе какие-то знаки, а потом сказала:

— В южной части неба поднялся шум, и, едва спустилась ночь, шум распространился на север. Вода низверглась на землю огромными колоннами, и гребцы солнечной лодки Ра ударили веслами, чтобы обрызгать себе головы. Я подставляю твою голову под этот благословенный дождь, чтобы он оросил и твой раненый глаз, и для выздоровления призываю бога боли и смерть смерти. А теперь приложи к больному глазу мед, и ты поправишься, ибо так учил Тот.

Место этого солдата тут же занял другой, очень молодой и очень изможденный парень.

— Девушка, — сказал он, — поколдуй надо мной тоже, чтобы избавить меня от цепня, который совсем меня измучил.

— Я быстро тебя вылечу, — очень серьезно ответила Нефер. — О кобель гиены, о злобная сука гиены! О разрушитель! О разрушительница! Услышьте мои слова: пусть змей не причиняет больше боли этому юноше, двигаясь по его желудку! Этого монстра создал злобный, враждебный бог. И пусть он изгонит зло, иначе я призову на их головы огненный дождь, и он сожжет их обоих. Ступай, и скоро ты не будешь больше страдать.

Молоденький солдат ушел, более чем уверенный в том, что скоро выздоровеет. Древние египтяне больше доверяли заклинаниям, чем лекарствам.

Первый день прошел в заклинаниях, одно причудливее другого, и в раздаче не менее экстравагантных рецептов. Вокруг прелестной девушки весь день толпился народ, и только поздно вечером Дети Солнца и Унис добрались до дома, добыв изрядное количество денег. Они были очень довольны, что ни у кого не возбудили даже отдаленных подозрений относительно того, кто они на самом деле.

Кто мог бы предположить, что сын великого Тети согласится стать бродячим артистом, чтобы избежать преследований стражников Пепи?

— Ну, ты доволен, мой господин? — спросила Нефер у Миринри, который со смехом пересчитывал заработанные деньги.

— Ты стоишь всех этих денег, — ответил юноша. — Если я стану царем, то прикажу именовать тебя великой предсказательницей. Жаль, что я не стоял в толпе.

— Почему?

— Я попросил бы тебя предсказать мне судьбу.

— Я тебе ее уже предсказала, когда мы спускались по Нилу.

— Что я стану царем?

— Да.

— А мне этого мало.

Нефер вздрогнула и слегка нахмурилась, сдержав вздох.

— Я поняла, — произнесла она, опустившись на стул и положив голову на краешек стоящего рядом стола. — Я прочла твою мысль.

— Ведь ты же предсказательница.

— Это верно.

— Ну и? Давай свое предсказание.

— Ты ее увидишь.

— В Мемфисе?

— Да, в этом самом городе.

На этот раз вздрогнул Миринри, и лицо его зарделось, как у девушки, что собирается на первое любовное свидание.

Нефер закрыла лицо руками, прижав ладони к глазам.

— Я ее вижу, — снова заговорила она после минутного молчания. — Она возлежит на сверкающих золотом носилках, которые несут восемь нубийских рабов, а перед ней величаво выступает черный бык с золочеными рогами. Звенят священные систры, возносятся к небу восхитительные звуки арф и набл, гремят барабаны… Танцовщицы водят хороводы вокруг носилок и не сводят глаз с урея, блистающего в черных косах прекрасной царевны. Я вижу военные колесницы с солдатами… вижу лучников и стражников… Слышу шум рукоплесканий… это толпа приветствует дочь самого могущественного из африканских царей. О, этот крик! О, что за крик!

Нефер опустила руки и вскочила, с ужасом глядя на Миринри, который стоял перед ней, внимательно ее слушая.

— Что с тобой, Нефер? — спросил он, удивленный таким внезапным рывком.

— Я слышала крик.

— Ну и что?

— Это был твой крик, мой господин. Я отчетливо слышала.

— А дальше? Говори, что было дальше.

— Дальше ничего не вижу, все исчезло, как за густым туманом.

— Этот крик тебя испугал?

— Да.

— Почему?

— Не знаю… но, когда я его услышала, мое сердце сжалось, словно его стиснула чья-то железная рука.

Тут на пороге появился Унис, который в соседней комнате готовил еду из сушеных фиников и семян лотоса. Видимо, он слышал рассказ Нефер и теперь с ужасом на нее глядел. Его лицо, обычно спокойное, изменилось до неузнаваемости.

— Нефер, — выговорил он срывающимся голосом, — ты действительно прорицательница? Ты умеешь читать будущее? Скажи мне, моя девочка.

— Надеюсь, что умею, — отвечала она, снова опустившись на стул и положив голову на край стола.

— Чей это был крик?

— Миринри.

— Ты не ошиблась?

— Нет.

— Ты точно уверена?

— Я очень хорошо знаю голос своего господина.

— Я слышал все, что ты рассказала Миринри, — сказал Унис, и от Сына Солнца не укрылась прозвучавшая в его голосе тревога. — Закрой глаза снова и постарайся разглядеть, что было потом.

Нефер повиновалась и несколько минут молчала. Унис пристально вглядывался в ее лицо, стараясь заметить хоть какое-то движение, хоть какую-то дрожь, но лицо девушки оставалось бесстрастным.

— Ну что? — спросил старик.

— Туман… все тот же туман.

— И тебе ничего не удается разглядеть за густой пеленой?

— Подожди… золотые колонны… сверкающий золотом трон… и человек… у него на парике символ царской власти.

— Как он выглядит? Он молод или стар?

— Подожди…

— Посмотри внимательно.

— Это он.

— Кто?

— Фараон, мы его видели на золоченой лодке… Тот человек, в которого Миринри целился из лука.

— Пепи! — крикнул Унис.

— Да, это он, я его ясно вижу.

— И что он делает?

— Погоди… вокруг него клубится туман… и мне кажется, что его лицо исказил гнев… он побледнел и задрожал… а потом исчез… Ах! Вокруг него еще какие-то люди… Еще один старик… у него в руках изогнутый железный прут, каким изготовители мумий вынимают через ноздри мозг мертвецов… я вижу у него на поясе острый камень из Эфиопии, которым пользуются, чтобы разрезать бок мертвеца и вынуть кишки…

— Кого он собирается бальзамировать? — в ужасе крикнул Унис.

— Не знаю.

— Смотри, смотри… разгони туман своими всепроникающими глазами… Прошу тебя, Нефер…

— Ничего не вижу… Ах!.. Вот еще зал, еще великолепнее первого… Там народ, солдаты, жрецы… фараон… Ах! Это он!

— Кто?

— Херхор!

— Жрец, которого ты убила?

— Он.

— Живой?

— Живой, — ответила Нефер, содрогнувшись всем телом. — Это страшный человек… Он явится в последний момент, и для меня будет роковым его появление… для меня… для меня…

— Что ты такое говоришь, Нефер? — в один голос воскликнули Унис и Миринри.

Девушка не ответила. Она навалилась на стол, словно ее одолел внезапный сон.

— Спит, — сказал Миринри.

— Тихо! — отозвался Унис. — У нее губы шевелятся. Может, она скажет что-нибудь во сне.

Спящая девушка действительно заговорила, с трудом шевеля губами и языком.

— Ра означает день, — произнесла она слабым голосом, — Осирис — ночь. Рассвет — это рождение, вечерние сумерки — смерть. Но с зарождением нового дня путник возрождается к новой жизни на груди Нут, победно поднимается в небо и там плывет в легкой лодке, прогоняя зло и мрак, что бегут перед ним. А вечером торжествует ночь. Солнце уже больше не могучий, испепеляющий Ра, оно становится Осирисом, богом, который живет между сумраком и смертью. Его небесная лодка плывет по мрачным протокам ночи, где демоны пытаются на нее напасть. А после полуночи она выныривает из мрачной бездны, и ход ее становится все быстрее, все воздушнее, а к утру снова обретает победный блеск. Такова жизнь, такова смерть. Так чего же бояться Нефер?

— Спит! — воскликнул Миринри. — Вот странная девушка!

Унис склонился к Нефер, боясь пропустить хоть слово, потом выпрямился и положил руки на плечи юноши.

— Берегись, Миринри! Эта девушка увидела опасность. Будь настороже!

— Ты веришь во все эти видения Нефер?

— Да, — отвечал Унис.

— Значит, веришь в судьбу?

— Да, — повторил Унис.

— А я верю только в свою звезду, что, пылая, поднялась в небо, верю в звук, услышанный на рассвете от статуи Мемнона, и в цветок возрождения, что раскрылся у меня в руках, — ответил Миринри. — Они предсказали, что настанет день — и я стану фараоном. И я им стану, Унис. И никто не разрушит мою судьбу.

 

Глава 22

ВЕРХОВНЫЙ ЖРЕЦ ПТАХА

Много дней подряд Нефер, Унис и Миринри появлялись то на одной, то на другой площади квартала для иностранцев. Одна произносила заклинания и диктовала рецепты, другой считал деньги, а третий с завидным постоянством без отдыха стучал в барабан. Они уже начали сходить с ума от беспокойства и бояться, что все надежды Аты не сбылись, когда вечером пятнадцатого дня их пребывания в Мемфисе в дверь трижды постучали.

Унис и Миринри, постоянно опасаясь неожиданностей от шпионов Пепи, прервали ужин и выскочили в первую комнату, обнажив тесаки и изготовившись отразить любую опасность. Услышав еще три удара, более настойчивых, чем первые, Миринри, вообще нетерпеливый от природы и всегда готовый защищаться, угрожающе спросил:

— Что за надоеда явился беспокоить нас?

— Это я, Ата, тише, мой господин.

Миринри отпер дверь, и египтянин быстро вошел, тщательно прикрыв ее за собой.

— Я уж думал, что не найду вас здесь, — сказал он.

— Почему? — удивился Унис.

— Пошли слухи, что Миринри удалось проникнуть в Мемфис.

— Кто тебе это сказал?

— Один приятель, у которого связи при дворе. Он сказал, что Пепи потерял сон и велел по всему городу расставить стражу.

— То есть население об этом знает? — спросил Миринри, на которого эта новость, похоже, впечатления не произвела.

— Вполне возможно.

— И все знают, что Миринри — сын великого Тети?

— Друзья твоего отца, мой господин, долгие годы распространяли слухи, что сын победителя халдеев не исчез таинственным образом, как его отец. Верно, Унис?

Старик утвердительно кивнул.

— Ага! Значит, народ знает, что я жив, и настанет день, когда я явлюсь потребовать ответа от узурпатора, укравшего у меня трон!

— Да, мой господин.

— И он меня ждет?

— Может быть.

— Может быть! — крикнул Миринри, нахмурившись.

— Пепи могуществен. Он царь Египта.

— Он вор! — взвился Миринри. — Мы еще посмотрим, останется ли народ безучастным, когда я на боевой колеснице проеду по улицам заносчивого Мемфиса, объявлю себя царем из рода фараонов и потребую славы моего отца. Я один прямой потомок Солнца! Я один веду свой род от Ра и Осириса!

— Вот истинный сын Тети! — сказал Унис, горделиво улыбнувшись. — В нем говорит кровь воина. Да, настанет день — и ты будешь великим царем, Миринри! В пустыне сердце твое спало, а воздух Мемфиса его разбудил. Ата, какие у тебя новости?

— Очень важные, Унис, — ответил египтянин. — Старые друзья Тети собрали своих сторонников и наняли три тысячи рабов-эфиопов, которым я пообещал свободу, если сыну Тети удастся отвоевать у узурпатора трон. На это ушло все золото, что друзья перевезли в Мемфис, но оно должно принести плоды.

— Вы готовы?

— Все готовы умереть за торжество юного Сына Солнца, — сказал Ата. — Завтра вечером мы соберемся у гигантской пирамиды в Дашуре и дождемся вас, чтобы нанести решающий удар. Огромная волна огня и железа обрушится на Мемфис и опрокинет узурпатора.

— А я буду во главе этой волны! — воскликнул Миринри. — Кто сможет меня остановить?

— Может быть, судьба, — произнесла Нефер, до сей поры молчавшая.

— Я и судьбу снесу с дороги, — ответил юноша.

— Меня пугает черный бык с золочеными рогами, которого я вчера вечером видела во сне.

— Что за бык?

— Бог Апис.

— В пустыне, где я вырос, я такого не видал.

— Он олицетворяет плодородный Нил.

— А я олицетворяю силу и власть. Кто стоит большего — твой черный бык с золочеными рогами или Сын Солнца?

— За быком тебе встретятся глаза, и для тебя они станут роковыми.

— Какие еще глаза?

— Ты их знаешь и без меня.

— Да ты еще не проснулась, девушка!

— Когда мы уходим?

— Завтра, — сказал Унис.

— Завтра! Я хочу увидеть дворец, предназначенный мне. Говорят, он стоит на холме, среди зачарованных садов. Там я и схвачу узурпатора и отберу у него символ власти, который он у меня украл!

— Когда пойдете через город, старайтесь ничем не выделяться — ни спешкой, ни любопытством. А самое главное — не разговаривайте и не называйте друг друга по имени, — сказал Ата. — Повторяю: царская стража за вами охотится.

— Не бойся, Ата, — ответил Унис, — нетерпение Миринри я беру на себя.

— Завтра вечером, сразу после заката, мы все будем на месте, — сказал египтянин. — А я возвращаюсь в центр города: дорога длинная, и ночь уже на дворе.

Миринри и Унис проводили его до двери. Ата внимательно огляделся по сторонам и, никого не заметив, быстро зашагал прочь.

Он уже вышел из квартала для иностранцев и подходил к широкой красивой улице, шедшей вдоль огромных дамб, возведенных вдоль Нила, чтобы уберечь город от разлива, когда ему повстречался какой-то человек. Он внезапно вынырнул из-за нагромождения камней, видимо предназначенных для возведения очередной колоссальной постройки.

— Да хранит тебя Осирис, — сказал незнакомец.

— Да будет Ра благосклонен к тебе даже после полуночи, — ответил Ата, продолжая свой путь.

Услышав его голос, незнакомец вздрогнул. Он сделал вид, что уходит, а сам, увидев, как Ата растворился в тени пальм, обрамлявших дамбу, быстро вернулся к куче камней и тихо свистнул. Навстречу ему из темноты выступили двое молодых, крепких парней в париках с воткнутыми в них наискосок страусовыми перьями, что было отличительным знаком царской стражи. На обоих были набедренники-схенти из плотной льняной ткани и соломенные сандалии. В руках каждый держал короткий тесак с широким лезвием и два лука.

— Я его нашел, — сказал тот, что свистел.

— Это действительно он?

— Да.

— А ты не ошибся, великий жрец?

— Если Херхор один только раз увидит лицо, он его уже никогда не забудет. Это был тот самый человек, что сопровождал Униса и Миринри.

— А зачем он сюда заявился?

— Не знаю, Манерос. Ах, если бы мы не потеряли его в толпе на площади, Миринри был бы сейчас у нас в руках. Я уверен, что, если здесь Ата, скорее всего, и сын Тети тоже здесь. Терпение, мы его найдем раньше, чем он предпримет какую-нибудь вылазку против фараона, и тогда Нефер заплатит мне за тот удар тесаком, который чуть не отправил меня в путешествие на сияющей лодке Ра.

— Что мы должны сделать? — спросил тот, кого звали Манерос. — Догнать его и убить?

— Идти за ним, вызнать, где он прячется, и не спускать с него глаз. Я уверен, что он собирает старых друзей Тети. Скоро мы дадим бой, и в Мемфисе многим отрубят руки, — хрипло произнес старый жрец. — Я жил ради этой мести и захвачу их обоих, даже всех троих.

— А ты не пойдешь с нами, великий жрец?

— Я поеду за вами на повозке, — отвечал Херхор. — Я еще слишком слаб, и моя рана еще не затянулась. Ступайте, иначе мы опять потеряем его из виду.

Оба солдата, молодые и проворные, бросились по улице бегом, прячась под тенью пальм, чтобы Ата их не заметил.

Старый жрец пересек дамбу и подошел к небольшой повозке, спрятанной за деревьями, которую охранял нубиец атлетического сложения. Египетские повозки, в отличие от наших, были длиннее, хотя их и тащили малорослые быки, проворные, как зебу, которые нынче в ходу у индийцев. Эти легкие двуколки с зелеными колесами, похожие на римские колесницы, сильно приподнятые спереди и открытые сзади, могли вместить максимум двоих пассажиров, ехавших стоя.

Иногда вместо быков в них впрягали коней. Но тогда они служили в основном для военных целей, поскольку у древних египтян не было кавалерии. Они даже и не думали — и это очень странно! — использовать коней для верховой езды. Пройдет не одна тысяча лет, прежде чем эти умнейшие люди, стоявшие в авангарде цивилизации, догадаются, что конь просто создан для того, чтобы его оседлать.

Херхор, казалось, с трудом держался на ногах. Он велел подсадить себя в повозку, и два бычка, подгоняемые рабом, бодро затрусили легким галопом, который вполне позволял жрецу догнать стражников, прежде чем Ата затеряется в извилистых улочках города. Улица, идущая вдоль Нила, была пустынна, так как египтяне имели привычку быстро расходиться по домам. Повозка двигалась свободно, потому что не надо было кого-то объезжать или останавливаться. Раб бежал рядом и постоянно погонял быков, заставляя их не сходить с галопа.

Вскоре Херхор оказался в центре города. Повозка выехала с широкой улицы, и бычки помчались между двух линий массивных домов, время от времени перемежавшихся с великолепными храмами, чьи колонны взлетали в необычайную высоту. Это был изобилующий монументами квартал Амбу, самый роскошный в Мемфисе, здесь селились богачи египетской столицы.

— Куда? — вдруг спросил нубиец, обернувшись к Херхору.

— К храму Птаха, — ответил старик. — Ты видишь двоих стражников?

— Нет, великий жрец.

— Я дождусь их возвращения возле храма.

Повозка помчалась дальше и остановилась на широкой площади, посередине которой возвышалось огромное здание. Перед самой дверью на двух высоких колоннах покоился сфинкс с головой Менеса, создателя грандиозной постройки, которой в изумлении любовались все чужестранцы. Это был храм Птаха, самый просторный и знаменитый в Мемфисе.

Едва повозка остановилась, как к ней через площадь бегом устремились двое. Нубиец тут же выхватил из-за пояса топорик, но, увидев два страусовых пера на головах у бегущих, успокоился.

— Стража фараона, — сказал он Херхору.

Это и действительно были те самые солдаты, которых старый жрец послал по следам Аты.

— Ты догнал его, Манерос? — спросил Херхор, когда стражники подбежали.

— Да, — ответил солдат. Он так вспотел, словно только что вынырнул из бассейна.

— Куда он направлялся?

— Ты правильно угадал, великий жрец. Прежние сторонники Тети готовят наступление, чтобы свергнуть Пепи.

— Как ты это узнал?

— Я обнаружил место, где они собираются.

— Продолжай.

— Они взломали вход в великую пирамиду в Дашуре. Там и собираются мятежники.

— В пирамиде?

— Да, великий жрец.

— Они осквернили захоронение! Наказание будет ужасным вдвойне! Их много?

— Я думаю, они хорошо вооружены, потому что мы видели, как в пирамиду входило много людей, обвешанных оружием. Что мы должны делать, великий жрец?

Херхор несколько мгновений помолчал, потом сказал:

— Завтра бога Аписа поведут к Нилу напиться воды, верно?

— Да, великий жрец, — ответил Манерос.

— Церемония получится более блестящей и угодной нашим богам, если ее будут сопровождать повозки, нагруженные отрубленными руками. Мы принесем большую жертву богам Нила, и они будут нам признательны. Лодка Осириса вот-вот снова поднимется на небо, и мятежники, должно быть, спят. Самый момент захватить их прямо в логове и навсегда сделать беспомощными. Пепи избавится от последних сторонников своего брата, а народу на этот раз будет нечего сказать.

— Я жду твоих приказов, великий жрец, — сказал Манерос.

— Отправь своего напарника в царский дворец, пусть расскажет Пепи о том, что происходит. Пусть соберет всю царскую гвардию, и я ее беспрепятственно проведу к пирамиде. Все должно кончиться еще перед рассветом. — Он снял с пальца кольцо и протянул напарнику Манероса. — С этим все двери дворца откроются для тебя, и фараон сразу же тебя примет. Ступай и не теряй времени.

Солдат понесся как стрела прямиком к небольшому холму, где возвышался роскошный царский дворец.

— К пирамиде, — сказал Херхор, повернувшись к нубийцу, который ждал распоряжений, стоя рядом с бычками.

— А я? — спросил Манерос.

— А ты поедешь со мной. Ты хорошо знаешь все ходы внутри пирамиды?

— Да, Херхор, — ответил Манерос. — Я сам положил последний камень в кладку, когда скончалась царица.

— Значит, ты можешь с уверенностью провести царских гвардейцев по коридорам мастабы?

— Я знаю все ходы, что ведут в центральную крипту, где покоится в саркофаге из синего базальта прах грациозной и нежной Родопе.

— Как нам лучше их захватить?

— Надо спуститься с верхних галерей.

— Хорошо, поехали. Пепи будет мне признателен, да и ты получишь хороший чин, если наша затея удастся. Никогда еще трон фараонов не подвергался такой опасности, и мы должны его спасти.

— Я готов умереть за царя.

— К пирамиде, — приказал Херхор нубийцу.

Повозка покатила по пустынным улицам огромного города на юг, туда, где располагался гигантский некрополь Мемфиса, занимавший почти всю оконечность дельты длиной во много лиг и простиравшийся до самого плоскогорья, образованного последними холмами в цепи ливийских гор. Там уже многие тысячи лет хоронили миллионы и миллионы умерших.

Миновав границу города, повозка оказалась в открытом поле. В темноте проступали очертания пирамид. Одна из них выделялась размерами, ее вершина поднималась выше пальм, отбрасывающих тени на подземный некрополь. Нубиец остановил быков и посмотрел на жреца.

— Что ты там увидел? — спросил Херхор.

— Там солдаты, — ответил раб.

— Не бойся, они здесь не для того, чтобы нас арестовать.

Несколько человек в кожаных шлемах и в кирасах, сплетенных из стеблей папируса, вышли вперед с натянутыми луками, готовые в любой момент выпустить стрелу. Манерос тут же бросился впереди бычков со словами:

— Расступитесь перед Херхором, верховным жрецом храма Птаха. Это приказ фараона.

Солдаты опустили луки и пали на колени, уткнувшись лбом в землю. Повозка проехала мимо них и остановилась напротив пирамиды, где покоился прах прелестной Родопе.

 

Глава 23

ШТУРМ ПИРАМИДЫ РОДОПЕ

В ту эпоху, когда Мемфис достиг наивысшего великолепия и блеска, в его окрестностях возводили многочисленные пирамиды, не уступавшие в размерах тем, что достояли до наших дней и до сих пор восхищают путешественников. Главной заботой каждого основоположника новой династии было приготовить себе захоронение, которое служило бы прибежищем его останкам и останкам его потомков.

Постройка пирамиды начиналась сразу после коронации, что не вызывало удовольствия у подданных: ведь им предстояли годы и годы тяжелой работы, причем без всякого вознаграждения, поскольку цари ограничивались только обеспечением питания этих несчастных. Их кормили репой и овощами, что требовало огромных затрат: не так просто насытить тысячи и тысячи ртов, даже если рабочие трудятся во славу грядущих поколений. Известно, что само по себе строительство пирамиды Хеопса, самой высокой из всех и стоящей до сих пор, обошлось в сущую безделицу — всего в тысячу шестьсот талантов. А вот на одни только овощи ушло девяносто миллионов!..

Пока фараон жил и царствовал, работа не прекращалась ни на минуту, пирамида росла, к ней добавляли все новые и новые камни. Считалось, что с ростом пирамиды продлевается жизнь властителя. Пирамида Хеопса, к примеру, достигла своих гигантских размеров благодаря тому, что фараон, заложивший ее, прожил после восшествия на престол пятьдесят шесть лет. Она стала в своем роде чудом: высота ее была сто тридцать шесть метров, а длина боковых сторон — двести двадцать шесть. Но есть предположение, что она была еще выше и шире, просто ее вершина и часть внешней облицовки разрушились. Как бы там ни было, она производит огромное впечатление на путешественников грандиозностью обводов и гигантской массой. То же впечатление производят и ее «младшие сестры» — пирамиды Хефрена и Микерина, хотя они и намного меньше.

Однако, помимо впечатляющих размеров, египетские пирамиды вряд ли могут чем-то заинтересовать художника, ибо сложены они из абсолютно гладких каменных плит, без всяких скульптурных изображений. Египтяне и не рассчитывали создать произведения искусства, они строили надежное и несокрушимое убежище для своего властителя. Такое убежище было призвано противостоять векам и сохранить царскую мумию до скончания времен.

В сущности, пирамиды — не что иное, как частные захоронения, сходные с мастабами, которые велели возводить для себя богачи, закладывая их и завершая работы сообразно своим достоинствам. Как и в мастабах, за их колоссальными боками прячутся извилистые галереи, в центре расположена крипта, место, предназначенное для останков царя. А сама крипта, помещенная в самом сердце пирамиды, — всего лишь маленькая темная камера, накрытая огромной плитой из розового гранита. В случае обвала плита убережет камеру от чрезмерного веса упавших камней.

Чтобы предупредить опасность обрушения, египетские архитекторы конструировали над криптой еще пять пустых камер, расположенных одна над другой. Та, что была выше остальных, завершалась двумя каменными блоками, сложенными домиком. Такая конструкция распределяла и облегчала давление огромной каменной массы.

Эти воистину удивительные камеры построены с высочайшей степенью прочности: за сотни веков в них не сместилась ни одна плита, и теперь они являют собой оригинальность конструкции пирамид.

В пирамидах полнее всего раскрылся гений египетских архитекторов, трудившихся шесть-семь тысячелетий назад. Эти люди прилагали нечеловеческие усилия, строя пирамиды, поскольку владели примитивными научными знаниями и совсем не располагали никакими машинами. Но что достойно наибольшего удивления, так это тот факт, что древнейшие пирамиды первых династий оказались устойчивее к разрушениям, чем более поздние. Кажется, что архитекторы Египта шеститысячелетней давности работали лучше, чем архитекторы последних династий. Первые пирамиды и по сей день возвышаются на границе с пустыней, горделиво вознося свои вершины. Они с неподражаемым бесстрастием взирают на прошедшие и грядущие века, все так же оберегая в своих чудовищных телах мумии создавших их царей и бросая вызов вечности. Эти первые в мире монументы, наверное, последними исчезнут с лица земли.

Быть может, когда наша планета остынет, опустеет и обезлюдеет и станет в одиночестве вращаться по своей орбите, когда исчезнет род людской, а современные постройки рассыплются в прах, великая пирамида, хранящая мумию Хеопса, так и останется стоять последним наследием погибшего мира. А мумия в глубине неосквернённого захоронения так и будет спать своим вековым сном, в то время как мы все превратимся в пыль. Вполне возможно, что эта мумия, побывав одним из первых людей, видевших зарю нашей цивилизации, станет последним свидетелем того, что на пустынной и мертвой Земле некогда существовало человечество…

Пирамида Родопе, внутри которой собрались сторонники Тети, не отличалась величиной пирамиды Хеопса, но считалась одной из самых крупных в огромном некрополе Мемфиса и в то время еще не была растащена на строительство Фив. В ней, как и в остальных пирамидах, имелись просторные пустые камеры, галереи, а в центре — крипта, где уже несколько веков спала вечным сном прекрасная царица. Она лежала в красивом саркофаге из синего базальта, накрытом гранитной крышкой, такой прочной, что ее невозможно было разбить киркой. Египтяне очень заботились о неприкосновенности захоронений, как своих собственных, так и царских.

Велев рабу-нубийцу спустить себя на землю, Херхор медленно направился к пирамиде, опираясь на руку Манероса и внимательно осматривая переднюю стену колоссального монумента, чья вершина терялась в темноте.

— Где находится камень, затворяющий вход? — спросил он Манероса.

— Над двадцать седьмой ступенькой, — ответил стражник.

— Думаешь, они вошли оттуда?

— Это невозможно, великий жрец. Чтобы закрыть вход в галерею, после того как был похоронен последний потомок последней династии, изготовили плиту из такого прочного и тяжелого камня, что ни один человек не сможет ее ни сдвинуть, ни сломать. Должно быть, мятежникам удалось проникнуть в пирамиду с другой стороны.

— Значит, есть и другой вход?

— Да, над сороковой ступенькой восточной и западной сторон есть две галереи, ведущие в одну из пяти пустых камер. Надо посмотреть, сдвинуты ли валуны, которые их затворяли.

— Сколько солдат тебе нужно?

— До самой камеры проходы очень узкие, — ответил Манерос. — Мне пока будет достаточно двух дюжин солдат, еще пятьдесят пусть останутся на ступенях и будут готовы прийти по первому зову. Остальные пусть рассредоточатся вокруг пирамиды, потому что может существовать еще проход, которого я не знаю. Ведь для тебя не новость, великий жрец, как сконструированы наши пирамиды и насколько трудно двигаться по галереям.

Херхор повернулся к нубийцу, стоявшему рядом в ожидании приказов, и шепнул ему несколько слов. Немного погодя к пирамиде подошли два отряда лучников с факелами и большими вязанками сырых дров, а другие солдаты тем временем бесшумно окружали пирамиду.

— Повинуйтесь этому человеку, — обратился жрец к лучникам, указав на Манероса. — Он один знает, где вход.

— Идем, — сказал царский стражник, обнажив широкий топорик, и полез вверх по ступенькам пирамиды.

Солдаты с зажженными факелами лезли за ним. Как он и предвидел, валун, закрывавший вход в одну из галерей, ориентированных в точности с востока на запад и ведущих в пустые камеры, был сдвинут. А штукатурку, прочную, как гранит, рецепт приготовления которой знали только египтяне, сняли каким-то режущим инструментом.

— Они вошли здесь, — сказал Манерос, обернувшись к лучникам. — Обнаружить их будет нелегко. Где они — в пустых камерах, в шахтах или в крипте?

Задача была не из легких. Архитекторы пирамид вырубали в огромной массе камня множество ходов и шахт, чтобы запутать будущих грабителей и не дать им обнаружить реальное захоронение, и много в том преуспели. Когда Египет захватили арабы, они зря потратили время на поиски крипты, хотя халиф Амрон и велел прорубить в пирамидах еще множество коридоров.

Ходы заканчивались тупиками, шахты никуда не вели и предназначались, чтобы надуть и изнурить воришек, а галереи, прихотливо изгибаясь под большими углами, все оканчивались в одной и той же точке. Подземные камеры, выдолбленные на метры вглубь пирамиды, лестницы, которые никуда не вели… В общем, настоящий лабиринт, вынуждавший воров потерять всякую надежду добраться до настоящей крипты, где покоилась мумия.

С помощью лучников Манерос сдвинул огромный валун розового гранита, закрывавший вход, взял факел и решительно шагнул в коридор, ведущий вниз, к центру пирамиды. Остальные шли за ним, держа наготове секиры, поскольку стрелять из луков, по крайней мере пока, возможности не было.

Соломенная сандалия, брошенная посередине коридора и еще влажная, указывала на то, что они на верном пути. Должно быть, мятежники не так давно прошли здесь, и кто-то из них обронил сандалию, у которой порвались завязки.

Коридор все спускался вниз, но не очень круто. Он был достаточно высок, чтобы человек мог идти, выпрямившись, а в ширину достигал примерно полутора метров. Возможно, он вел в центральную шахту, откуда саркофаг с прекрасной царицей спускали в загадочную крипту, затерянную среди беспорядочных нагромождений камней, которые велел накидать Менкери, чтобы никто не потревожил вековой сон его прекрасной супруги.

Отряд двигался осторожно, светя себе факелами и время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться, пока не оказался в очень широкой шахте, снабженной винтовой лестницей, предположительно ведущей в одну из пустых камер, скорее всего в верхнюю.

— Тихо! — сказал Манерос, обернувшись к лучникам.

Он перегнулся через край шахты, дно которой было видно, и внимательно вслушался. До его ушей долетел слабый звук, похожий на храп какого-то огромного животного.

— Мятежники прямо под нами, — шепнул он. — Они заняли пустые камеры и спокойно спят, уверенные, что их никто не потревожит. Они и не представляют себе, что их тут могут захватить. — Лучникам он велел: — Зажгите вязанку дров, бросьте ее в шахту и пошлите кого-нибудь посмотреть, не появится ли дым с той стороны пирамиды. Я думаю, вторую галерею они тоже вскрыли, чтобы обеспечить себе путь к отступлению.

Один из лучников зажег вязанку и кинул ее в шахту, а второй бегом бросился наружу.

— Приготовьте луки, — продолжал Манерос. — Если мятежники появятся внизу, стрел не жалейте.

Над шахтой на несколько секунд поднялся густой столб дыма, а на дне горела вязанка дров, и вокруг нее плясали языки пламени, отбрасывая на стены кровавые отблески. Конечно, судя по яркости и интенсивности пламени, к поленьям в вязанке было добавлено какое-то горючее вещество. Новая вязанка сгорела очень быстро, провалившись дальше вниз и мгновенно исчезнув, словно растворившись.

— Она провалилась в пустую камеру, — сказал Манерос, свирепо ухмыльнувшись. — Значит, мятежники вскрыли и западный коридор.

Из центра пирамиды донесся отчаянный крик, казалось, взревели сотни и сотни глоток, а потом раздался оглушительный шум.

— Пожар! Горим!

Эхо разносило голоса, и они слышались уже отовсюду, звуки метались по загадочным галереям, ведущим то вниз, то вверх в боках колоссальной пирамиды.

— Кидайте вязанки вниз! — скомандовал Манерос.

В шахту полетело еще штук двадцать вязанок, и языки пламени взвились так высоко, что лучники отскочили назад.

— Ну вот, этот проход закрыт, — сказал Манерос. — Теперь можно поджидать мятежников у выхода из второй галереи. Долго они не продержатся, тем более что им не удастся спуститься в крипту Родопе: она завалена неподъемно тяжелой каменной плитой.

Отряд лучников, уверенный, что теперь-то уж никто из мятежников не сможет пройти сквозь пламя, которое полыхало внизу, как маленький вулкан, доставая языками до краев шахты, быстро двинулся в обратный путь, чтобы спастись от клубов дыма, уже заполнившего галерею.

Выбравшись наружу, Манерос увидел, что пирамида уже полностью окружена воинами фараона. Они стояли ровными линиями, выстроившись в каре.

— Они у нас в руках. Мое продвижение обеспечено, — сказал он.

Он сбежал по ступенькам и подошел к Херхору, сидевшему возле повозки.

— Мы загнали их всех в ловушку, — доложил он. — Фараон будет доволен нашей операцией.

— Ты уверен, что они там, внутри? — спросил великий жрец.

— Мы слышали, как они кричали. Садись на повозку и подъезжай с той стороны, чтобы присутствовать при их капитуляции.

Нубиец подсадил Херхора на повозку и погнал быков сквозь ряды лучников с натянутыми луками к западной стороне пирамиды, где, как предполагал Манерос, был еще один коридор.

Стражники угадали верно. Над сороковой ступенькой противоположного фасада гигантского захоронения клубился дымок, хорошо заметный на фоне начавшего розоветь неба.

— Видишь? — спросил Манерос, указывая на него жрецу.

— Вижу, — ответил тот. — Вели привести писцов и палачей и пригнать повозки. Через полчаса Пепи увидит руки давних сторонников своего братца.

Четверо юношей в набедренных повязках, со свитками папируса и перьями в руках, выступили вперед и уселись по бокам от Херхора. Это были писцы, персоны весьма уважаемые и почитаемые при дворах фараонов, поскольку они регистрировали все мало-мальски важные события, писали некрологи для вельмож и царей, вели строгий учет вынесенным приговорам и литературным публикациям (в ту далекую эпоху писателей тоже было предостаточно). Они взяли свитки папируса, висевшие у них на поясах, и развернули их, изготовившись писать. Стебли знаменитого папируса нарезали тонкими полосками, пропитывали гуммиарабиком, склеивали и формовали из них прямоугольные листки, служившие египтянам бумагой.

За спинами писцов тотчас возникли двое атлетически сложенных рабов-нубийцев. В руках они держали тяжелые бронзовые топоры с широкими и острыми лезвиями. Это были царские палачи.

Херхор не сводил глаз с дыма, который волнами поднимался над сороковой ступенькой. Его высохшее лицо озаряла жестокая радость. Вдруг он резко крикнул:

— Натянуть луки!

На ступеньке, шатаясь и как-то неестественно подергиваясь, появилась фигура. Человек вылез из западной галереи и сразу остановился, гневно взмахнув рукой. А лучники, окружившие пирамиду, тем временем натягивали луки.

Херхор поднялся, опираясь на нубийца, и крикнул:

— Сдавайся, или я прикажу тебя убить! Царское правосудие тебя настигло, но Пепи милостив даже к мятежникам, посягнувшим на его власть. Спускайся!

За первым вышедшим потянулись еще люди, они выходили и падали на ступеньки и очень быстро заполнили все пространство. Застигнутые дымом, проникшим во все пустые камеры и коридор, мятежники были не в состоянии справиться с огнем, полыхавшим в шахте. Чтобы не задохнуться, они ринулись к западному входу и сгрудились на ступенях гигантской пирамиды. Они стояли неподвижно, словно приросли к камням, и тогда Херхор повторил:

— Сдавайтесь, или гвардейцы штурмуют пирамиду!

И вдруг воздух прорезал крик:

— Вперед! Лучше умереть с оружием в руках! — Это кричал Ата.

Те семь или восемь тысяч воинов, что прятались в чреве пирамиды, быстро выбегали из нее, устремившись со ступенек, как лавина. Все они были вооружены мечами, топорами и длинными кинжалами.

Царские гвардейцы втрое, если не вчетверо, превосходили их численностью, к тому же были снабжены широкими щитами. Они встали стеной у западного входа в пирамиду и сомкнули ряды. В мятежников полетел дождь стрел.

Те из мятежников, кого достали эти стрелы, падали один за другим и катились вниз, как мертвые, подскакивая и ударяясь о ступеньки. Но остальные, во главе которых стоял Ата, разъяренный, как голодный лев, бешеной лавиной неслись вниз, размахивая тесаками и секирами.

Этот сумасшедший бег продолжался не более минуты. Стрелы гвардейцев были не в силах остановить людской поток, который быстро достиг подножия пирамиды и с отчаянной яростью набросился на подданных узурпатора.

Сторонники Тети почти все были люди пожилые, но оружием владели искусно, поскольку участвовали в долгой и изнурительной кампании против халдеев. А потому могли представлять серьезную опасность и для царских гвардейцев, хотя те и превосходили их числом.

Крик стоял ужасающий. Ата во главе сторонников Тети несокрушимым броском смял первые ряды гвардейцев и попытался прорваться. Но, к несчастью, отряды, до сей поры укрывшиеся в пальмовой роще, поспешили на подмогу тем, кто окружал пирамиду, и усилили их ряды. На мятежников обрушилась еще тысяча воинов на боевых колесницах, запряженных горячими конями. Они летели прямо на ряды сражавшихся, внося сумятицу.

Все кончилось в несколько минут. Отчаянную храбрость сторонников Тети сломило численное преимущество противника. Поражение было сокрушительным.

Херхор, бесстрастно наблюдавший за жарким боем со своей повозки, увидел, что мятежники разоружены и взяты в кольцо, и крикнул:

— Пусть выйдет вперед главарь презренных!

Ата, весь в крови, в окровавленном схенти, поскольку только что отчаянно сражался, шагнул вперед и бросил на жреца презрительный взгляд.

— Главный — я, — сказал он. — Хочешь меня убить? Пожалуйста. За меня отомстят скорее, чем ты думаешь. Царствование узурпатора Пепи скоро кончится навсегда.

Херхор впился в египтянина взглядом и произнес:

— А я тебя знаю.

— Вполне возможно, — ответил Ата.

— Я тебя видел на Острове теней.

— А, и ты тоже там был?

— Где Нефер? — заорал старик, скрипнув зубами.

— Пойди найди.

— А Унис?

— Это мне неизвестно…

— А Миринри?

— А мне откуда знать?

— Они же были с тобой.

— А я их потерял по дороге, — с издевкой ответил Ата. — Хочешь их найти — поищи вдоль Нила. Только имей в виду, что Нил — река длинная и его истоки скрыты в сияющем мире Ра и Осириса.

— Ты издеваешься надо мной! — рявкнул Херхор.

— Жизни моей захотел? Я же сказал: бери. Миринри и Унис за меня отомстят.

— Унис! — взревел великий жрец с невыразимой ненавистью. — Он должен быть у меня в руках, понимаешь ты это или нет? Именно он, больше, чем Миринри.

— Что так?

— Он враг гораздо более опасный. Один я знаю, кто скрывается за этим именем.

— Ну так в чем же дело? Арестуй его.

— Где ты с ними расстался?

— Я же сказал тебе, старик: на берегу Нила.

— Или, может, они здесь?

— Только они смогут тебе сказать. Давай допроси их.

— А гнев царя тебя не пугает?

— Я знал только одного царя — великого Тети. А его мне бояться нечего, ведь он мой друг.

— Хватит! — в ярости крикнул Херхор.

— А! Царские палачи, — сказал Ата. — Догадываюсь, какая судьба меня ждет. Вот тебе мои руки!

Он спокойно прошел сквозь ряды солдат и протянул руки первому из палачей, стоявших с поднятыми топорами.

— Давай руби, — сказал он. — Дух старого воина от этого не пострадает.

Лезвие дважды сверкнуло, и кисти рук несчастного упали на землю.

— Подари их узурпатору, — произнес гордый египтянин, брызнув кровью в лицо верховному жрецу. — Настанет день — и Унис и Миринри заставят тебя дорого заплатить за эту пытку.

Помощник палача быстро свалил его на землю и окунул кровавые обрубки в таз с теплым маслом, чтобы остановить кровотечение.

— Следующие! — крикнул Херхор.

Перед его повозкой прошли шестьсот человек, и на землю упали тысяча двести рук. Спустя полчаса шестьдесят боевых колесниц покинули подножие пирамиды, чтобы представить при дворе кровавые трофеи.

 

Глава 24

БОГ АПИС

На следующий день после визита Аты Миринри, Унис и девушка, прихватив с собой инструменты, чтобы сойти за бродячих музыкантов, вышли из домика на назначенную встречу. Им предстояло пересечь весь огромный город, который на многие километры раскинулся вдоль берегов Нила, а потому они постарались выйти вовремя, чтобы к закату быть возле пирамиды.

Он спокойно прошел сквозь ряды солдат и протянул руки первому из палачей, стоявших с поднятыми топорами.

Выйдя из квартала иностранцев, они углубились в сеть извилистых улочек, ведущих к центру столицы. Поначалу вдоль улочек тянулись жалкие лачуги с земляным полом, в которых две комнатушки служили кладовками, а дворик — одновременно и спальней, и кухней, так как бедняки предпочитали спать на свежем воздухе. Потом лачуги сменили дворцы со строгими, скупыми линиями.

Архитекторы Древнего Египта, проектируя дома, не очень-то давали волю фантазии, да и о прочности построек особенно не заботились. Прямым тому доказательством служит то, что ни один жилой дом, даже предназначенный для богатого вельможи, до нашего времени не достоял.

Египтяне стремились строить на века только храмы и гробницы. Храмы заключали в себе магические формулы и вечные ритуалы поклонения, и, пока они существовали, божество было милостиво. А захоронения защищали мумии и статуи мертвых, земное прибежище душ, чтобы их молчаливые обитатели не опасались, что их останки кто-то потревожит в глубине усыпальниц.

Тем не менее своим дворцам египтяне старались придать некоторую солидность и элегантность: строили красивые перистили с тонкими, расширявшимися кверху деревянными колоннами, украшали потолки затейливыми рисунками, инкрустировали полы малахитом и ляпис-лазурью, а также пристраивали к домам террасы и снабжали внутренние дворики фонтанами и завешивали их огромными тентами, чтобы создать тень. Пол во внутреннем дворике обычно был выложен яркой мозаикой.

В пустыне, где вырос Миринри, он ничего подобного не видел, а потому со все возрастающим восхищением разглядывал грандиозные храмы, сверкающие золотом обелиски, бесконечные ряды дворцов и гигантских сфинксов на площадях. Лица сфинксов напоминали лица царей первых династий.

— Ну и как тебе твоя столица? — спросил Унис, который вообще ничему не удивлялся, словно Мемфис был ему хорошо знаком.

— Моя? — переспросил Миринри. — Она еще не моя.

— Завтра ты станешь царем, и узурпатор больше не займет трон, украденный у тебя. Когда сторонники твоего отца неодолимой лавиной ворвутся в город, объявляя царем сына великого Тети, народ тут же встанет на их сторону. Народ не мог забыть того, кто спас Египет от халдеев.

— Я готов повести за собой старых друзей отца, — сказал Миринри, — и даже смерть меня не остановит. До пирамиды далеко?

— Путь еще дальний, — сказала Нефер, шагая рядом с ним.

— А ты знаешь дорогу?

— Я много раз танцевала погребальный танец вокруг этой пирамиды. Прекрасная Родопе любила музыку и танцы, и после ее смерти самые красивые девушки Мемфиса каждый год приходят, чтобы порадовать танцем ее мумию.

— Родопе! А кто она была? Царица? — спросил Миринри.

— Бедная девушка, которую Менкери возвысил царскими почестями и которую народ за розовые щечки чтил как богиню. Ей было назначено взойти очень высоко.

— Почему?

— Рассказывают, что однажды, когда она купалась в реке, с неба слетел орел, схватил одну из сандалий, оставленных девушкой на песке, унес ее в Мемфис и бросил к ногам царя, сидевшего на свежем воздухе. Царь очень удивился и заинтересовался, потому что сандалия была крошечного размера. Он велел искать владелицу по всему царству, ибо девушку с такой маленькой ножкой представлял себе только как красавицу. И ее нашли. Звали ее Нитагрит. Царь сразу влюбился и женился на ней, нарек ее более изящным именем Родопе и…

Рассказ Нефер вдруг прервал отдаленный рокот барабанов, и улица стала понемногу заполняться возбужденными людьми. Все подходили очень быстро, а некоторые бежали бегом.

— Что происходит? — спросил Миринри.

— Какая-нибудь религиозная церемония, — ответила Нефер.

— Может быть, — заметил старик. — Кажется, мы недалеко от храма Сфинкса.

— Ты не ошибся, — ответила Нефер. — Вот она, площадь, где стоит самый древний из храмов, которыми гордится Мемфис.

— Пойдем посмотрим, — сказал Миринри. — Должен же я знать религиозные церемонии своего народа.

Они ускорили шаг, а рокот барабанов все приближался, и в него вплетались резкие звуки труб, рожков и флейт. Толпа сбегалась, причем состояла она в основном из женщин, потому что мужчины обычно сидели дома и занимались домашними делами. Миринри, Нефер и Унис быстро вышли на площадь, уже запруженную народом. Посередине площади возвышался огромный храм.

Его называли храмом Сфинкса, и он был самым знаменитым в Мемфисе. Пескам Ливийской пустыни не удалось занести и разрушить его, как занесли они почти все следы египетской столицы. Этот самый древний в мире монумент по простоте конструкции представлял собой переход от мегалитических строений к собственно произведениям архитектуры.

Из надписи, относящейся к царствованию Хеопса, которую несколько лет назад обнаружил на фасаде археолог Мариетт, расчистив его от песка, следовало, что в еще более древние времена его уже заносил песком ветер, дувший вдоль Нила, и тогда его тоже откапывали. Находку, как и гигантского сфинкса, находящегося внутри храма, отнесли к постройкам времен шесу-хор, то есть предков фараонов, народа, таинственным образом исчезнувшего, но успевшего создать первую цивилизацию в долине Нила.

Храм занимал обширную территорию и вмещал тысячи людей, которые могли свободно разгуливать между бесчисленных квадратных колонн, сложенных из огромных гранитных и алебастровых глыб, поставленных друг на друга. Они поддерживали горизонтальную платформу и потолки в залах.

К тому моменту, когда Миринри и его друзья подошли к храму, из просторной двери выходили музыканты и музыкантши и звонко разносились звуки бронзовых труб, простых и двойных флейт, арф, лир, треугольников и свистулек из бронзы и фарфора.

Нефер вдруг сильно побледнела.

— Это бога Аписа ведут к Нилу на водопой! — крикнула она, прижавшись к Миринри.

— Это ведь бык, да? — спросил юноша.

— Да.

— Пойдем посмотрим.

— Я боюсь.

— Чего боишься, Нефер?

— Мне пришло на ум мое пророчество.

Миринри пожал плечами.

— Тебе слишком часто что-то мерещится, — сказал он с улыбкой.

— А если там будет…

— Кто?

Нефер замолчала. Она смотрела на Миринри с тревогой, но внимание юного Сына Солнца отвлекло шествие, появившееся в дверях храма.

Сначала на площади показались музыканты и музыкантши, которые шли впереди, оглушая всех громкой музыкой, а за ними, сверкая браслетами и драгоценностями, разноцветным облаком выпорхнули роскошно одетые танцовщицы и выстроились двумя длинными рядами. Это были храмовые жрицы, и в их задачу входило сделать религиозные церемонии как можно более привлекательными. Древние египтяне обожали наводнять свои храмы роскошью, намного превосходящей роскошь христианских храмов.

Многие сотни музыкантов и танцовщиц уже пошли сквозь толпу, теснившуюся на площади, когда из дверей храма вышел редкой красоты черный бык с золочеными рогами. Его сопровождали два отряда царской стражи и множество жрецов. Это был знаменитый Апис, которому посвящен храм Сфинкса и которому весь Египет поклонялся как эманации Птаха.

Жрецы, как правило, очень придирчиво отбирали молодого бычка и следили, чтобы у него на теле обязательно присутствовали особые знаки, подтверждающие божественное происхождение. Таковыми являлись черный цвет шерсти, треугольная белая метка на лбу, темное пятно вдоль позвоночника, хоть немного напоминающее орла, еще одно пятно под языком, похожее на скарабея, и раздвоенные волоски на хвосте.

Эти особые знаки на теле бычка аккуратнейшим образом выявляли жрецы. Впрочем, им зачастую было достаточно неопределенного расположения пучков шерсти, так же отдаленно напоминающего необходимые фигуры, как небесные созвездия напоминают медведицу, лиру или кентавра…

Египтяне относились к этому везучему животному с таким же благоговением, с каким и по сей день сиамцы относятся к белому слону. Когда бык умирал, во всем Египте объявляли траур. Однако жить дольше двадцати пяти лет бычку не дозволялось. Как бы ни была для жрецов прискорбна эта миссия, но зажившееся на свете животное они топили в источнике, посвященном Апису. Затем его тело, тщательно набальзамированное и ароматизированное, хоронили в специальной усыпальнице рядом с такими же бычками, его предшественниками.

Едва бык появился, как вся толпа пала ниц, уткнувшись лбами в камни, а напуганное громкой музыкой животное глухо замычало и припустило бегом.

За ним ехали двадцать боевых колесниц с двумя наездниками на каждой — возницей и каким-нибудь высокопоставленным чиновником, который горделиво стоял, опершись на копье. Такие колесницы и составляли египетскую кавалерию, поскольку, как мы уже говорили ранее, верхом египтяне не ездили. Колесницы были снабжены огромными корзинами с резервуарами для оружия и колчанов со стрелами по бокам. Они крепились над осями колесниц и были украшены, как и дышла, металлическими пластинами и сияли яркими красками.

Каждую колесницу тащила пара великолепных коней в разноцветных чепраках и с султанами на головах. Вид этих колесниц, несущихся во весь опор по полю брани, был необыкновенно живописен. Египетские цари обычно сражались, стоя на таких колесницах и в решающий момент возглавляя атаку.

Толпа, уже успевшая подняться на ноги, снова пала ниц.

Из двери храма, сверкая золотом, выплыл роскошный паланкин. Его несли на плечах четверо высоких полуобнаженных эфиопов, и у каждого на руках и ногах позванивали драгоценные украшения.

В паланкине полулежала, лениво откинувшись на широкую голубую подушку, расшитую изумрудами и рубинами, молодая девушка. Ее наполовину закрывало опахало из страусовых перьев, которое за длинную ручку держала рабыня. На девушке были ожерелья из драгоценных камней и широкие золотые браслеты, а на голове странный головной убор из золотых пластинок с изогнувшейся змеей, то есть с символом власти.

Лицо ее сияло почти белой кожей, на нем выделялись яркие коралловые губы, а прекрасные бархатные глаза смотрели одновременно и властно, и нежно. Черные, воронова крыла, волосы были заплетены во множество косичек, которые выбивались из-под золотой шапки и рассыпались по плечам.

Едва Миринри увидел девушку, как у него вырвался неудержимый крик:

— Моя царевна!

И прежде чем Унис успел его удержать, он уже опрокинул несколько человек из толпы, смял ряды лучников и упал на колени перед паланкином, протянув руки:

— Ты узнаешь меня? Это я вынес когда-то твое прекрасное тело из реки!

И толпа, и стража, сопровождавшая процессию, на несколько секунд застыли, онемев от удивления. Юная царевна, привстав, пристально, с огромным удивлением рассматривала юношу, тоже не говоря ни слова.

Миринри опрокинул несколько человек из толпы, смял ряды лучников и упал на колени перед паланкином…

И вдруг все с шумом накинулись на дерзкого мальчишку. В воздух поднялись тесаки, дубинки и секиры, готовые изрубить его на кусочки.

Над площадью взвился властный голос царевны:

— Остановитесь!

Миринри не шевелился. Он по-прежнему стоял на коленях перед золотым паланкином, протянув руки и не сводя глаз с дочери всемогущего царя.

— Ты меня узнаешь? — повторил он.

Царевна едва заметно кивнула, и щеки ее порозовели. Оружие опустилось, но лучники двойным кольцом окружили Миринри и Нефер, которая решительно протиснулась сквозь толпу. Им не давали уйти и, видимо, только ждали приказа, чтобы покончить с ними.

— Следуй за мной в царский дворец, — сказала наконец царевна. — Нитокри узнает в тебе того храброго юношу, что когда-то спас ее в верховьях Нила из пасти крокодила.

Миринри издал крик радости, и ему эхом отозвался печальный стон Нефер.

Процессия снова двинулась вперед. Миринри вместе с Нефер шли позади роскошного паланкина, взятые в тесное кольцо дюжиной царских стражников. Стражники смотрели на них отнюдь не дружелюбно. Унис, ругаясь, отошел в сторону.

Дойдя до конца улицы, шествие разделилось. Те, кто шел за Аписом, начали спускаться к реке, а кортеж царевны, состоявший в основном из царских сановников на колесницах и гвардейцев, повернул к восточной части столицы.

Нитокри, прекрасная дочь Пепи, снова откинулась на подушку, а рядом с паланкином шла рабыня-эфиопка и обмахивала царевну опахалом из разноцветных страусовых перьев, скрепленных полукруглой золотой пластиной. Казалось, Миринри больше не интересовал красавицу, но время от времени она оборачивалась, медленно поднимала длинные ресницы, и ее бархатные глаза с быстротой молнии впивались в юношу. Она с восхищением оглядывала своего спасителя, любуясь тонкими чертами его лица, его мощной и в то же время гибкой фигурой. В поле ее зрения попадала и Нефер, которая молча, со слезами на глазах брела сзади. Конечно же, она знала, кто был этот юноша, что спас ее от верной смерти, и отдавала себе отчет, что в их жилах течет одна и та же божественная кровь, что оба они — Дети Солнца.

Процессия пересекла широкую улицу, затененную двойными рядами пальм с очень густыми листьями, и вышла на другую улицу, плавно поднимавшуюся вверх. Вдоль нее тянулись великолепные сады, внутри которых возвышались огромные сикоморы, дававшие густую тень. Минут через пять и паланкин, и кортеж оказались перед жилищем могущественных фараонов.

Миринри застыл, с восхищением глядя на роскошный дворец, где родился и царствовал его отец, как вдруг почувствовал, что падает. На него набросились человек семь-восемь гвардейцев, повалили на землю, связали и заткнули ему рот кляпом, прежде чем он успел оказать хоть какое-то сопротивление.

Царевна и Нефер крикнули в один голос:

— Не убивайте его! Он Сын Солнца!

Из толпы стражников раздался голос, заставивший Нефер содрогнуться:

— Не сейчас! Позже!

— Херхор! — вскрикнула девушка. Она посмотрела на Миринри, который не подавал признаков жизни, словно кляп пропитали каким-то снадобьем, и упала без чувств на руки гвардейцев.

 

Глава 25

В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ ЦАРСКОГО ДВОРЦА

Когда Миринри смог приоткрыть глаза, вместо великолепия дворца фараонов вокруг была непроглядная тьма. Волшебное видение исчезло вместе с золотым паланкином девушки, которую он спас, вместе с просторной улицей, озаренной сверкающим солнцем. На миг ему показалось, что он ослеп. Почему бы его врагам не воспользоваться тем, что он потерял сознание, и не выжечь ему глаза? Унис не раз рассказывал ему о таких наказаниях. Значит, в них не было ничего необычного. При этой мысли он содрогнулся, но сразу успокоился, потому что не чувствовал никакой боли, а глаза его без труда открывались и закрывались.

— Может, уже настала ночь? — спросил он себя. — И где я? В усыпальнице или в подземелье царского дворца? А где Нефер? Где Унис? Что с ними случилось? А что, если сбылось пророчество? Ведь девушка мне предсказывала!

Он поднялся на колени, шаря вокруг себя руками, но ничего не нащупал. Кругом была та же тьма.

— Где я? — еще раз спросил он. — Меня что, похоронили в какой-нибудь мастабе или в пирамиде Родопе? Неужели так бесславно закончились все мои мечты о власти и славе? Нет! Не может быть! Я не хочу умирать! Я ведь сын великого Тети! — Его звонкий, как боевая труба, голос гулко прозвучал в темноте: — Ко мне! Сюда! Спасите сына Тети! Освободите меня, жалкие ничтожества! Я царь Египта!

На этот отчаянный призыв отозвался чей-то глухой стон:

— Мой господин!..

Миринри застыл, ему показалось, что он ослышался, потом громко крикнул:

— Нефер!

— Да, мой господин!

— Где ты?

— Брожу в темноте, пытаюсь тебя найти.

— Подожди, дай-ка я нащупаю руками твое тело…

— Да, мой господин… я тебя не вижу, но слышу хорошо… и чувствую… вот я… рядом с тобой.

Миринри протянул руки и прижал девушку к себе.

— Рядом с тобой… — сказал он, и голос его дрогнул. — Рядом с тобой и смерть покажется сладкой… Это я довел тебя до гибели, а ведь я стольким тебе обязан, добрая и нежная Нефер…

— Мне достаточно было услышать из твоих божественных уст эти слова — и я вновь полна сил, — сказала девушка, ощупывая в темноте лицо Миринри. — Что мне смерть? Мы с детства приучены к последнему в жизни шагу и без трепета смотрим, как приближается сияющая лодка Ра.

Миринри вдруг охватил гнев.

— Умереть! — крикнул он. — Нам с тобой, таким молодым! Распрощаться с Нилом и с землей, которую он омывает, распрощаться с дневным светом и со всем миром, похоронить здесь, в подземелье, и отмщение, и царство, которое по праву меня ожидает! Нет, я не хочу умирать, пока не сяду, хоть на мгновение, на трон могущественных фараонов!

— И не увидишь снова ту, которую потерял, так ведь, мой господин?

— Замолчи, Нефер! Ты знаешь, где мы?

— Думаю, в подземельях царского дворца.

— Сейчас день или ночь? Я не вижу ни проблеска света.

— Солнце село несколько часов назад, — ответила Нефер. — Когда я пришла в себя, здесь еще был слабый свет, но он так быстро погас, что я не успела рассмотреть, откуда он падал.

— Ты просто потеряла сознание или тебе дали выпить какое-то зелье?

— Никто мне ничего не давал.

— Тогда почему же я, как только мне заткнули рот кляпом, больше ничего не видел и не слышал?

— Ясное дело, кляп смочили каким-то снадобьем.

— Нефер, — снова сказал Миринри, немного помолчав. — Подземелье большое?

— Мне кажется, просто огромное.

— Ты не видела, сюда никто не спускался после того, как нас здесь заперли?

— Когда я открыла глаза, я была одна.

— Неужели нас приговорили умереть здесь без воды и пищи?

Нефер молчала, обхватив себя руками. По тому, как громко звенели браслеты у нее на руках, юный фараон понял, что она дрожит.

— Ответь мне, Нефер, — с тоской сказал Миринри.

— Я не могу ничего ответить, мой господин. Но я боюсь этого человека, могущественного, как сам царь.

— Кого?

— Он не умер: наверное, у этого зловещего старика душа слишком крепко сидит в иссохшем теле и удар моего тесака ее только встряхнул.

— Тот самый жрец с Острова теней, про которого ты говорила, что убила его?

— Он жив. Когда тебя арестовывали, я слышала его голос.

— Ты обозналась. Старики не выживают после такого удара. Ты в суматохе приняла за него другого человека.

— Хотела бы я, чтобы это было так, мой господин. Мне тоже кажется, что он не мог выжить.

— А вот я боюсь Пепи, — сказал юный фараон. — Перед ним выбор: потерять трон или убить меня, и он колебаться не станет.

— А Унис? А Ата? О них ты позабыл? Весть о твоем аресте наверняка уже разлетелась по городу и дошла до их ушей.

— За всеми бедами и тревогами я и вправду забыл о верных и преданных друзьях. Интересно, что они сейчас предпримут, объединив всех сторонников моего отца? Попытаются штурмовать царский дворец или поднимут народ моим именем? Ох! Сколько же волнений я пережил за это время! Пасть в тот самый момент, когда казалось, что достаточно только руку протянуть, чтобы сорвать с этого негодяя символ высшей власти! Значит, пророчества солгали?

— Не отчаивайся, мой господин. Давай дождемся рассвета. Ты еще не знаешь, что решит Пепи. Может, у тебя есть достойная защитница в его окружении.

Миринри не ответил и улегся на какую-то циновку, которую нащупал рядом с собой. И для двоих несчастных потянулись долгие, тоскливые часы. До них не долетало ни одного звука, только где-то на мраморный пол подземелья падали капли воды. Казалось, что сотни и сотни людей, населявших роскошный дворец, вдруг разом исчезли, и не слышно стало ни криков часовых, менявшихся на постах, ни криков дозорных. А ведь Нефер знала, что перекрикиваются они громко.

Наконец ночь миновала, и в подземелье понемногу стал проникать слабый свет, возвещающий о том, что дневное светило взошло. Миринри рывком вскочил и с тревогой огляделся вокруг. Они находились в огромном подземелье, где пол, стены и потолок были из белого мрамора. Из двух маленьких окошек под самым потолком, забранных тяжелыми бронзовыми решетками, лился свет, такой слабый, что не мог осветить углы огромной темницы.

— Неужели это действительно подземелье царского дворца? — спросил Миринри у Нефер, которая тоже встала.

— Не сомневаюсь, — ответила девушка. — Я помню, как в детстве бегала по подземным залам царского дворца и играла там с детьми знатных сановников. И те залы были очень похожи на этот.

— Я боялся, что нас бросили в какую-нибудь мастабу или в центр пирамиды.

— Тихо!

— Ты что-то услышала?

— Крики часовых, сменяющихся с поста.

— Нефер, давай поищем, где выход, — вдруг предложил юноша. — Вон там бронзовая дверь.

— Вряд ли она откроется.

— Кто знает, может, за ней стоит стража и стражник ответит, если я крикну? Надо попробовать!

Он подошел к двери, которая на вид казалась очень крепкой, и забарабанил в нее кулаками. После пятого удара за дверью послышался лязг железа, словно открывали целую кучу засовов, и в двери появился старый солдат. Левой руки у него не было, а в правой он сжимал нож с очень длинным изогнутым лезвием. Это страшное оружие было способно раскроить человека до самой груди.

— Что ты хочешь, юноша? — сказал солдат.

— Прежде всего узнать, где мы находимся.

— В подземелье царского дворца, — ответил старый солдат с некоторой почтительностью, которая не укрылась от Миринри.

— И что хотят сделать со мной и с этой юной царевной?

Солдат с удивлением уставился на Нефер, молча подошедшую к Миринри.

— Как ты сказал? Эта девушка — царевна?

— Ты сомневаешься? Тогда смотри.

Он приподнял разноцветное ожерелье, которое девушка носила поверх легкой рубашки, и обнажил ее плечо.

— Урей! — вскричал солдат, увидев татуировку.

— Теперь ты убедился, что она царевна?

— Да, никто из простых смертных не осмелился бы сделать такую татуировку, — ответил солдат.

— Ты уже стар, — снова заговорил Миринри. — Наверное, прошел через много боев, может быть, участвовал и в той битве, когда были побеждены и навсегда изгнаны орды халдеев.

— В этой битве я потерял левую руку, мне ее отрубили секирой, — ответил солдат. — К этой победе нас привел великий Тети.

— Так ты его знал?

— Да.

— Посмотри на меня — я сын Тети!

Старый солдат с трудом сдержал крик.

— Ты! Сын великого царя! Ну да, ты на него очень похож! Те же полные огня глаза, те же черты лица, те же волосы… и ямка на подбородке…

— У него был сын, который потом исчез, — сказал Миринри.

— Я знаю, говорили, что он умер.

— Вранье. Преданные друзья моего отца выкрали меня, они боялись, что Пепи меня отравит.

— Я слышал эту историю, господин. Ее шепотом передавали не только в городе, но и в армии. — Потом, опустившись перед юношей на колени, он сказал с глубоким волнением: — Господин, что я могу сделать для сына великого царя, которому Египет обязан своим спасением и процветанием? Я всего лишь бедный солдат, да к тому же и старик, но если моя жизнь тебе пригодится, то возьми ее.

— Ты мне будешь нужен живой, а не мертвый, — ответил Миринри.

— Что я должен сделать?

— Прежде всего можешь сказать, зачем Пепи велел меня здесь закрыть?

— Этого я не знаю, мой господин. Вас сюда доставили вчера вечером, перед закатом, и велели мне тщательно охранять, а если попытаетесь бежать — убить.

— Ты здесь один?

— На том конце лестницы, за второй бронзовой дверью, дежурит отряд стражи.

— Их нельзя подкупить?

— Они все молодые солдаты и не знают великого победителя халдеев.

— Мой господин, ты, наверное, забыл, что во дворце у тебя есть защитница, — сказала Нефер, повернувшись к Миринри. — Если бы этот солдат мог тайно ее предупредить…

— Кто она?

— Дочь Пепи, — ответила Нефер. — Она может не знать, куда нас бросила стража после ареста.

— Я могу сделать так, чтобы ей сообщили, у меня племянница служит при дворе, — сказал солдат.

— Ты можешь выйти из подземелья?

— Отрядом, что стоит по ту сторону второй бронзовой двери, командую я. Следовательно, я могу войти во дворец. Дайте мне вас снова запереть, не стучите, сидите спокойно, и, клянусь Ра, я передам дочери Пепи ваше известие.

— Мы можем тебе доверять? — спросил юный Сын Солнца.

Старик протянул ему оружие:

— Хочешь, убей меня и попытайся бежать. Я у твоих ног, сын победителя халдеев.

— Я тебе верю. Этого доказательства достаточно.

— Отойдите, дайте мне запереть дверь и дожидайтесь известий.

Миринри и Нефер отошли от двери, и старый ветеран Тети снова загремел цепями и цепочками. Они опять остались одни и стояли лицом к лицу, с тоской глядя друг другу в глаза.

— Нефер, — сказал Миринри, — что ты можешь предсказать сыну Тети?

Юная царевна закрыла руками глаза и сосредоточилась на несколько минут.

— Все то же видение, — ответила она.

— Какое?

— Юноша поражает в бою могущественного царя и вырывает у него из рук символ высшей власти, и громкие крики приветствуют его как царя… а потом…

— Что потом?

— Посреди огромного зала, у самого трона, умирая, падает девушка…

— Кто эта девушка?

— Мне не видно ее лица… Ее закрывает туман, и я не могу его разогнать.

— Это дочь Пепи? — с тревогой спросил Миринри.

— Не знаю.

— Посмотри хорошенько!

— Не могу. Мне ничего не видно!

— Опять тот же ответ! — разозлился Миринри. — Ты хоть ее знаешь?

— Нет, между ней и мной стоит туман.

— Она молодая?

— Кажется, да.

— Черноволосая?

— Похоже.

— Из божественного рода?

— Да, у нее на плече вытатуирован урей.

— Может, все-таки дочь Пепи?

Вместо ответа девушка закрыла глаза, и две большие слезы выкатились на нежные щеки.

— Ты плачешь! Но почему?

— Не беспокойся, мой господин. Когда я напряженно вглядываюсь в будущее, часто бывает, что прихожу в себя вся в слезах.

— Ты говоришь правду? Я могу тебе верить? — спросил Миринри, потрясенный глубокой печалью, отразившейся на лице девушки.

— Ну почему не можешь? Ты ведь знаешь, что я предсказательница, и я много раз тебе это доказывала.

— Это верно, Нефер, — лаконично отозвался Миринри.

Они медленно вернулись к циновке и улеглись рядышком. Миринри был очень встревожен, Нефер — задумчива. Солнце вставало все выше, и по подземелью распространялся свет, но был он какой-то тусклый, мертвенный и печально отражался в мраморных плитах пола, свода и стен.

Вдруг оба вздрогнули от знакомого бряканья засовов и цепей. Кто это — солдат великого Тети или кто-нибудь другой?

— Мне бы хоть какое-то оружие, — пробормотал Миринри.

Бронзовая дверь отворилась, и вошел ветеран Тети в сопровождении четырех стражников с корзинами из пальмовых листьев. В корзинах, видимо, лежала еда.

— Ешьте, — сказал старик, обменявшись с Миринри многозначительным взглядом и указав пальцем на крайнюю корзину справа. И сразу же вышел вместе со своими солдатами, снова заперев бронзовую дверь.

— Ты видела, Нефер, как он указал на корзину? — спросил Миринри, когда они остались одни.

— Да, мой господин.

— Кроме еды, там должно лежать еще что-то очень важное.

Юноша поднял льняную ткань, которой была накрыта корзина, и вытащил кукурузные лепешки, жареную рыбу, фрукты и сладкие пирожки, но того, что ожидал найти, не нашел.

— Ничего, — сказал он, глядя на Нефер. — Неужели старик нас надул?

— Приподними ткань с донышка корзины, — сказала девушка.

Миринри так и сделал и быстро нашел клочок папируса, на котором синими чернилами было мелким почерком выведено: «Нитокри заботится о вас. Ничего не бойтесь».

У Миринри вырвался крик радости:

— Она меня не бросила!

Нефер опустила голову, не проронив ни слова, и лицо ее, вместо того чтобы хоть чуть приободриться, еще больше погрустнело. Быть может, она скорее согласилась бы умереть вместе с Миринри, чем быть обязанной сопернице жизнью и свободой.

— Нефер, — сказал Миринри, удивленный тем, что она не рада. — Ты поняла, о чем нам написали?

— Да, мой господин.

— Если о нас заботится Нитокри, то нам быстро удастся вырваться из рук ее отца.

— Я тоже так думаю.

— Давай поедим, Нефер. Теперь, когда все тревоги позади, можно подумать и о нуждах телесных.

Юный Сын Солнца, словно не замечая глубокой печали Нефер, вывалил из корзинок еду и принялся работать челюстями со всем аппетитом своих восемнадцати лет. Но вдруг застыл и перестал жевать. Снаружи послышались крики. Они становились все громче, и их сопровождал какой-то грохот, будто из царского дворца на полной скорости выехали боевые колесницы.

— Может, это мятежники штурмуют царский дворец? — пробормотал Миринри.

— Ну, во всяком случае, там происходит что-то необыкновенное, — отозвалась Нефер.

— Может, это Унис и Ата со своими отрядами? О, если бы это было так!

— Тише, мой господин!

Крики удалялись, став вскоре еле слышными, зато грохот колесниц нарастал. Казалось, что сотни и сотни колесниц выезжали из подземных помещений царского дворца.

Миринри прислушивался, и тревога его нарастала вместе с грохотом колес. Крики, затихшие в отдалении, он расценил как дурное предзнаменование. Мятежников, если это были действительно они, видимо, преследовали на боевых колесницах. Юноша побледнел и взглянул на Нефер.

— Что ты на это скажешь? — спросил он с тоской.

— Даже не знаю, что сказать.

— Может, там идет сражение?

— Может быть… Кажется, чьи-то шаги…

Тут опять залязгали цепи и засовы, дверь распахнули сильным ударом, и на пороге появился ветеран Тети. Он был один и без оружия. Миринри бросился к нему.

— Это верно, что Нитокри нам покровительствует? — крикнул он.

— Да, мой господин. Более того, она скоро будет здесь.

— Чтобы нас спасти?

— Надеюсь.

— А ее отец?

— Мне сказали, что между великим фараоном и дочерью вспыхнула ссора.

— А грохот колесниц? А крики? Что все это значит?

— Царская прихоть. Он приказал устроить сражение между гвардейскими отрядами, чтобы испытать лошадей. Но довольно, мой господин. У меня есть приказ, и я должен его выполнить.

— Что за приказ?

— Вывести из подземелья эту девушку и отвести ее в дом, принадлежащий фараону, где ее будут ждать слуги и рабыни.

— Зачем? — со слезами на глазах спросила Нефер.

— Не знаю, моя госпожа, — ответил старик. — Этот приказ мне передал один из дворцовых офицеров, и я должен повиноваться под страхом смерти.

Миринри задумался и с сочувствием посмотрел на Нефер. Он понимал, какую боль испытывает девушка, отдавая его в руки Нитокри.

— Нефер, — нежно сказал он, — там, на свободе, ты будешь мне более полезна, чем здесь.

— Каким образом, мой господин? — всхлипнув, сказала девушка.

— Отправившись на поиски Униса.

— Где же я его найду?

— Возле пирамиды Родопе.

— Но встреча была назначена на вчерашний вечер.

— Может, он все еще там, вместе с Атой. Этот человек тебя проводит.

— Да, мой господин, — ответил ветеран. — Я беру ее под свою защиту.

— Ступай, Нефер. Надеюсь, мы скоро увидимся, — сказал Миринри.

— Прощай и не забывай меня слишком быстро.

 

Глава 26

ОСМЕЯНИЕ УЗУРПАТОРА

Царский дворец, где жили фараоны, находился за чертой города на вершине небольшого холма. Он был в Мемфисе единственным и занимал весьма обширную территорию, поскольку был окружен великолепными садами, предметом восхищения всех чужестранцев. Дворец представлял собой гигантский параллелограмм с плоской крышей, устланной алебастровыми плитами, где располагались просторные террасы, уставленные множеством ваз с благоухающими растениями. Дворец имел четыре входа, и над каждым из них располагался бастион, где день и ночь дежурила стража.

Издали дворец казался огромной глыбой белоснежного камня, ибо целиком был построен из белого мрамора. Но впечатление надежности было обманчиво: в отличие от пирамид, он не выдержал испытания временем и бесследно исчез в песках. Возможно, он был разрушен, потому что долгие поиски, организованные современными археологами, ни к чему не привели.

Рассказывают, что в нем были просторные, очень красивые залы с инкрустированными ляпис-лазурью сводами и стенами. В малахитовом полу отражались покрытые золотыми пластинами колонны, понизу и поверху украшенные разноцветными рисунками.

Войдя на крытую галерею, где несли караул две дюжины лучников, четверо рабов-нубийцев поставили паланкин на сияющий полированный камень, и дочь Пепи, легкая, как птица, спрыгнула с него и вошла в просторный зал с мозаичным полом, алебастровыми стенами и золоченым сводом, который поддерживали четыре колонны из яшмы. Зал освещал мягкий свет, струившийся из окон, затененных разноцветными шторами.

Нитокри прошла весь зал и остановилась перед бронзовой дверью, широкой внизу и сужающейся кверху. Перед дверью дежурил стражник с секирой.

— Где мой отец? — сказала девушка.

— В своих покоях.

— Пусть сейчас же придет сюда.

— Он не любит, когда его тревожат, ты же знаешь, Дочь Солнца.

— Мне надо его увидеть, — властно потребовала Нитокри.

Стражник открыл бронзовую дверь и удалился.

Несколькими мгновениями позже в зал вошел Пепи. Он уже снял тот роскошный костюм с золотым передником, в котором его видели на Ниле Унис и Миринри. На фараоне был простой зеленый набедренник-схенти с желтым кругом посередине, завязанный узлом на бедрах и украшенный лентами, и узкая голубая туника без вышивки. На голове красовались сразу два парика, и с них на лоб свешивался маленький золотой урей. Обнаженные руки и ноги были унизаны широкими золотыми браслетами с тончайшей резьбой, а на шее висело ожерелье из розового жемчуга.

— Чего ты хочешь, Нитокри? — спросил он, с нежностью глядя на девушку.

— Я его встретила.

— Кого?

— Того юношу, что спас меня от крокодила.

— Сына Тети? — воскликнул фараон и побледнел.

— Да, Миринри. Его ведь зовут Миринри? И его сегодня арестовали, ведь так?

Пепи не ответил — его словно молнией поразило.

— Он здесь, — снова заговорила Нитокри.

Теперь казалось, что Пепи в грудь ужалила змея. Он отскочил и испуганно взмахнул руками.

— Здесь, в Мемфисе! — воскликнул он. — Так для чего было тогда посылать шпионов, стражников и корабли по Нилу, чтобы его арестовать? Всего и добычи что несколько сотен отрубленных рук, которые вряд ли причинили бы мне много вреда. И что, ни у одного из лучников лука не оказалось, чтобы его застрелить?

— Ты сказал — застрелить? — крикнула Нитокри, с ужасом глядя на него. — Убить сына твоего брата, великого царя, истинного Сына Солнца, который, как и мы, принадлежит к божественному роду? Убить того, кто спас твою дочь, даже не зная, что она его сестра? Что ты такое говоришь, отец?

— А ты чего хочешь? Чтобы я снял с себя урей, что сияет у меня на лбу, и возложил ему на голову? И кем тогда станешь ты?

— Останусь по-прежнему царевной, а может, и больше.

— Что ты хочешь этим сказать? — крикнул Пепи.

— Он меня любит.

— Чтоб мне глаза выжгло огнем, чтоб Апопи, бог зла, обвил вокруг меня свои кольца и сломал мне позвоночник, чтоб Феникс выклевал мне печень! — ругался царь, бросив на Нитокри свирепый взгляд. — Чего ты добиваешься? Чтобы я позволил вспыхнуть кровопролитной войне и дал опрокинуть и меня, и тебя?

— Он — сын того, кто двадцать лет правил Египтом и спас страну от нашествия халдеев, — ответила девушка.

— Тети умер, и о нем уже позабыли, — досадливо махнул рукой Пепи.

— Умер! А ты не забыл, что сказал тебе Херхор, великий жрец храма Птаха?

— Ему то ли привиделось, то ли он действительно узнал моего брата в этом старом недоумке.

— И все-таки ты смущен, отец, я никогда не видела тебя таким бледным. А если Херхор не ошибся? Подумай, отец.

— Я не уступлю трон ни ему, ни его сыну… И потом, это невозможно. Мой брат спит вечным сном в пирамиде, которую он сам приказал построить на границе Великой пустыни. Ему воздали положенные почести, на что же он может жаловаться? Он больше никогда не вернется к жизни, его душа уже много лет путешествует на сияющей лодке Ра. Жрецы мне это подтвердили.

— Что же мне ответить Миринри?

— Ему? Мне достаточно сделать знак страже, которая его арестовала, и завтра он отправится отдыхать в некрополь как простой гражданин Мемфиса.

— Убить его? — вскричала Нитокри. — Ты хочешь запятнать себя кровью этого юноши? Ведь он твой племянник!

В глазах Пепи блеснул зловещий огонь.

— А ты чего хотела? Чтобы я принял его как будущего царя Египта?

— Он имеет на это право.

— И ты этого хочешь?

— Да, отец, хочу.

— Ладно, предположим… А как ты думаешь поступить с девушкой, арестованной вместе с ним?

— Ты знал, что Миринри не один?

— Меня предупредил Херхор.

— Верховный жрец храма Птаха.

— Да, он оказался проворнее тебя.

— И ты знаешь, отец, кто эта девушка?

Пепи с досадой отмахнулся, но потом все-таки ответил:

— Знаю.

— Может, любовница Миринри?

— Нет.

— Скажи, кто она.

— Ее называют Нефер.

— Этого мне мало.

Фараон немного поколебался, потом пожал плечами и сказал:

— Когда она была маленькой, вы вместе играли в этом дворце.

— Значит, это Саури?

— Да, загадочная царевна. Но мне вовсе не хочется, чтобы она вошла в царский дворец вместе с Миринри. Я отдам приказ, чтобы ее препроводили в один из домов, которыми мы владеем в городе, и обращались бы с ней с уважением, подобающим ее происхождению. А теперь ступай. Мне еще надо закончить важные государственные дела.

— Ты мне обещал, отец.

— Завтра я приму твоего спасителя, сына Тети, если это действительно он.

— Я сама должна в этом убедиться, — не отставала Нитокри. — Отдай приказ при мне, так мне будет спокойнее.

Фараон повернулся к стражнику, неподвижно, как бронзовая статуя, стоявшему у двери, и сказал:

— Завтра в полдень пусть затрубят в трубы и рога и пусть соберутся все вельможи. Я устраиваю праздник в честь нового Сына Солнца. Этого тебе достаточно? — добавил он, обращаясь к Нитокри.

— Да, отец, — отвечала прекрасная царевна.

— Ступай!

Пепи проводил взглядом выходящую девушку, и его лицо исказила злобная гримаса.

— Как бы ты не пожалела… — пробормотал он.

Назавтра, за час до полудня, когда Нефер уже покинула подземелье, в узилище Сына Солнца вошла Нитокри. Впереди шли двое трубачей, замыкали шествие восемь стражников.

После того как ушла бедная Нефер, Миринри бросился на циновку, чувствуя себя очень неуютно. Увидев неожиданно вошедшую прекрасную дочь фараона, он с громким криком вскочил на ноги, потом встал на колени и сказал дрожащим голосом:

— Миринри, сын великого Тети, приветствует свою сестру. Если я обязан тебе тем, что до сих пор жив, то и ты обязана мне жизнью.

Нитокри вскинула тонкие брови и, подняв руку, сделала трубачам и гвардейцам знак удалиться. Подождав, пока затихнет шум шагов, она повернулась к Миринри, который все еще стоял на коленях и не сводил с нее горящих глаз, и сказала:

— Ты утверждаешь, что однажды в верховьях Нила спас мне жизнь.

— Да, Нитокри, — отвечал юноша, поднявшись. — Я на руках вынес тогда твое божественное тело, но ведь и мое тело божественно.

— Когда это случилось?

— Ты меня не узнаешь? — крикнул Миринри. — Ты сомневаешься, что это был я?

— Мой отец требует доказательств.

— Доказательство есть, и я тебе его представлю тотчас же. Когда я тебя вытащил, ты потеряла в траве на берегу золотой урей, который носила в волосах, а я через несколько недель его нашел.

— Это правда, — сказала царевна, и глаза ее вспыхнули, а лицо залилось румянцем. — Теперь я уверена, что меня спас именно ты. С тех пор прошло столько времени, а у меня перед глазами все стоит лицо того отважного юноши, что вступил в схватку с крокодилом и убил его.

— Значит, ты думала обо мне? — воскликнул Миринри.

— Чаще, чем тебе кажется, — ответила Нитокри, опустив голову. — Дети Солнца чувствуют свою близость по крови.

— Я сын Тети! Ты об этом знаешь?

Вместо ответа Нитокри протянула руку Миринри:

— Пойдем, твое место в царском дворце. Ты фараон.

Пока они выходили из подземелья, в огромном зале дворца под звуки бронзовых труб и грохот барабанов собрались во главе с фараоном все царские приближенные. Услышав музыку, в зал, униженно кланяясь, вошли еще человек тридцать знатных египтян, по большей части пожилых: советники, военачальники, верховные жрецы. Их сопровождали оруженосцы и придворные.

— Великий Осирис возвратил Египту одного из своих божественных сыновей, — сказал фараон. — Так идемте же ему навстречу и окажем ему почести, которых он достоин по рождению.

— Кто он? — в один голос воскликнули сановники.

— Узнаете чуть позже. Ах! Мои царские регалии!

Один из придворных выбежал из зала и вскоре вернулся, неся что-то вроде плетки с золотой ручкой длиной в фут, из трех тонких пеньковых веревок, переплетенных с золотой нитью, и посох с крюком на конце.

— И пусть поймет, что единственный царь в Египте — это я, — пробормотал Пепи с саркастической улыбкой.

Сделав приближенным знак следовать за ним, он величественным шагом направился на крытую галерею, где его уже ожидал вошедший Миринри. Рядом с ним стояла прекрасная Нитокри.

— Государь! — все как один воскликнули солдаты эскорта и склонились до земли.

На плечо Миринри опустилась чья-то рука, и угрожающий голос произнес:

— Поклонись! Лбом в землю! Это фараон!

— Сын Солнца не падает ниц, как какой-нибудь жалкий смертный, — гордо ответил Миринри. — Убери руку! Ты недостоин касаться моей божественной плоти!

Резко оттолкнув лучника, который пытался заставить его склониться, он подошел к Пепи и пристально на него посмотрел.

— Ты — фараон?

— Да, — ответил Пепи.

— Я тоже сын фараона. Приветствую тебя!

— Я знаю, кто ты, — сказал Пепи. — Но пока что, в присутствии всех этих людей, что меня сопровождают, я не стал бы так тебя называть. Однако, как видишь, я принимаю тебя со всеми положенными тебе по рангу почестями. Входи, ты мой гость во дворце, где некогда обитал величайший из царей Египта.

Такой прием, весьма далекий от того, что ожидал Миринри, сводил на нет все опасения Униса и Аты. Юноша очень удивился и решил, что чего-то недопонял.

— Ты мой гость в доме твоих предков, — повторил Пепи, видимо догадавшись, о чем тот подумал.

— Я признателен тебе, — ответил Миринри, не сводя горящих глаз с прелестной Нитокри, стоявшей теперь за спиной у отца.

— Так войди же, юный Сын Солнца, — сказал Пепи.

Миринри миновал ряды стражников, не смевших поднять голову, прикоснулся к руке Нитокри, которую та с улыбкой протянула ему, чтобы подбодрить, и с глубоким вздохом удовлетворения шагнул через порог. Наверное, в этот момент он не думал ни о верном Унисе, ни о несчастной Нефер.

— Ты у себя дома, — произнес Пепи, повернувшись к Миринри, в изумлении глядевшему на просторный, роскошный зал, и приказал оруженосцам: — Займитесь молодым царевичем. Я буду ждать его в тронном зале.

— Мы увидимся? — спросил юноша у Нитокри.

— Да, мой повелитель, — ответила девушка. — Я тоже там буду.

Миринри провели в прохладную туалетную комнату, тоже сиявшую белым мрамором, и поручили заботам юных ассирийских рабов. Полчаса спустя он вышел оттуда вымытый, надушенный, накрашенный и одетый, как подобает царевичу. За ним следовал эскорт из придворных и оруженосцев.

На него надели парик, а сверху водрузили высокую красно-белую корону с золотым уреем надо лбом. Из-под короны спускались на плечи концы полосатого платка-немеса. Короткий плащ из белейшего льна был сколот бесценной заколкой из рубинов и изумрудов, а бедра обвивал схенти, затканный металлической нитью, с большим золотым треугольником с разноцветной глазурью. На ногах были сандалии с золочеными завязками.

Двенадцать гвардейцев с секирами и длинными страусовыми перьями в волосах уже дожидались его в зале, чтобы оказать ему почести, подобающие человеку божественного происхождения, и сопровождать его.

— Властитель ожидает тебя, Сын Солнца, — сказал командир отряда. — Все приглашенные уже на местах.

Они вышли из зала, прошли по длинной галерее, где окна были завешены яркими шторами из тончайшей ткани в разноцветную полоску, и вошли во второй зал, вдвое просторнее первого. Его высокий свод поддерживали два ряда колонн из розового ливийского мрамора.

Миринри застыл на пороге, пораженный великолепием зала. Стены были отделаны зеленым мрамором с красивейшим природным рисунком, потолок искусно расписан, а пол сверкал золотой мозаикой. По углам зала взлетали вверх струи душистой воды, бившие из фонтанов в форме чаш, каждую из которых держали четыре карлика из красного камня. Огромные вазы из ляпис-лазури были полны цветов лотоса и роз, источавших дивный аромат.

В центре зала в два ряда стояли тридцать столиков, накрытых разноцветными льняными скатертями и уставленных золотыми и серебряными тарелками и чашами всех форм и размеров, покрытыми искусной резьбой. В небольших амфорах стояли пальмовые листья. Перед каждым столиком на ковре с мягкими подушками возлежал в ожидании трапезы высокий гость, а за его спиной хорошенькие рабыни освежали воздух опахалами из страусовых перьев.

В конце длинных рядов колонн стоял такой же низкий, как остальные, но более просторный стол, и за ним на шкурах пантеры возлежали Пепи и Нитокри. За их спинами в высоких золотых амфорах стояли восемь опахал с длинными ручками, и восемь рабов время от времени окунали опахала в душистую воду и обрызгивали монарха и его дочь.

— Входи, царевич, — сказал Пепи, видя, что Миринри остановился. — Твое место рядом со мной.

Чуть поколебавшись, юный фараон прошел между двумя рядами столиков, а сановники вскакивали и низко кланялись ему. Он сел рядом с Пепи на шкуру пантеры. Его сияющие глаза, казавшиеся сегодня еще больше и выразительнее, чем всегда, вместо того чтобы смотреть на Пепи, остановились на нежных, с поволокой глазах царевны.

— Вот жизнь, о которой я мечтал в песках пустыни, — сказал он. — Вот моя мечта, и она сбывается.

Пепи вздрогнул, потом его губы скривились в саркастической усмешке.

— Так, значит, ты много лет прожил в пустыне? — спросил он юношу.

— Да, — отозвался Миринри.

— И мечтал о величии и роскоши Мемфиса.

Юный фараон на мгновение задумался и сказал:

— Нет, я все время думал не о роскоши двора фараонов, а о глазах девушки, которую вырвал из рук смерти и которая в моих руках, может быть, испытала первый душевный трепет.

Нитокри смотрела на него с улыбкой.

— Я тоже о тебе не забывала, — сказала она. — Бессонными ночами я часто видела тебя, и тайный голос говорил мне, что я тебя встречу снова и что тот, кто сжимал меня в своих руках, человек не простой. Наша кровь поняла это, кровь богов.

Пепи нахмурился.

— Потом расскажешь мне, почему ты столько лет прожил в пустыне, вдали от роскоши Мемфиса, — сказал он. Затем, обернувшись к рабам, ожидавшим приказаний, распорядился: — Разливайте!

— За тебя, отважный юноша, за то, что ты спас меня от смерти и сохранил отцу его дочь, — сказала Нитокри, протянув свою чашу Миринри.

— За тебя, о которой мечтал так долго, — ответил Миринри, протянув ей свою.

Пепи свою чашу даже не поднял, она так и осталась стоять на столе. Лоб его еще больше нахмурился, и он бросил на обоих полный гнева взгляд.

В этот момент в зал вбежали нарядные девушки. Это были танцовщицы и музыкантши, а возглавляла их красавица с огромной розой в руках. Она остановилась перед столиком, глядя на царевну и Миринри, и сказала под нежные звуки арф и гитар:

— Осирис, Сын Солнца, утомившись от ласк и поцелуев Хатхор, египетской Венеры, однажды покинул дневную звезду и после долгого полета спустился на землю в поисках новых приключений. Он олицетворял собой любовь. Пронизав небесное пространство, он приземлился прямо возле нашего Нила. И там, на бархатистых песках священной реки, среди папируса и лотосов, наполнявших легкие, как лаской, восхитительным ароматом, он увидел спящую на шкуре пантеры девушку. «О, как ты прекрасна!» — промолвил Осирис. «О, как ты прекрасен!» — ответила девушка, просыпаясь.

— За тебя, отважный юноша, за то, что ты спас меня от смерти и сохранил отцу его дочь.

Их увидел Сотис, злобная небесная звезда, и, воспылав ужасным гневом, поразил влюбленных огненным лучом Ра. Тела их сразу же превратились в пепел, но разъять слившиеся в страстном поцелуе губы Сотис не смог. Из их поцелуя родилась эта роза, а острые солнечные лучи стали шипами. Это тебе, дочь великого фараона!.. Дарю тебе поцелуй прекрасной девушки и Сына Солнца.

Нитокри взяла цветок, но не стала втыкать его в волосы, а протянула Миринри с ослепительной улыбкой:

— Как губы Осириса слились с губами прекрасной девушки, пусть так же сольются однажды губы спасителя с губами спасенной. Это тебе, сохрани ее на память обо мне.

Пепи снова метнул в девушку свирепый взгляд, но ничего не сказал.

— Бросайте розы, — сказала Нитокри, протянув руку к потолку.

Усевшись среди колонн, музыкантши играли прелестный марш, рабы и рабыни разносили приглашенным амфоры с белым и красным вином и пивом, сладкие пирожки и всяческие лакомства, а со свода мягко и бесшумно летели мириады лепестков роз и лотосов, плотным ковром укладываясь у ног гостей.

Нитокри, разгоряченная вином с ливийских склонов, весело болтала с Миринри, пуская в ход все свое очарование и красноречие, а Пепи пристально вглядывался в лицо Миринри из-под полуприкрытых густых ресниц, и по губам его пробегала жестокая издевательская усмешка. Гостеприимство, оказанное сыну великого Тети, явно не было искренним.

Когда воистину лукуллово пиршество завершилось (а древние египтяне, как и римляне, любили побаловать себя бесконечными переменами блюд и всяческими изысками), фараон встал и величественным жестом попросил всех гостей, уже изрядно пьяных, удалиться. Сановники поднялись с мест и с помощью рабов и рабынь разошлись по покоям, в которые вели многочисленные двери, по галереям и тенистым садам дворца.

— Ты тоже ступай, — сказал он Нитокри, которая сидела, прильнув к Миринри. — То, что я скажу царевичу, не должен знать никто, кроме меня и него.

— Отец! — встревожилась Нитокри.

— Он Сын Солнца, — повторил Пепи. — Ступай!

Девушка взяла розу, лежавшую перед Миринри, и поцеловала ее.

— «Я люблю тебя», — сказал Осирис, спустившись с неба, прекрасной девушке. Он тоже был Сыном Солнца.

— «Я люблю тебя», — ответил юноша. «Как ты прекрасна!» — вот что он сказал еще. И она тоже была из божественного рода.

Пепи саркастически ухмыльнулся и властно указал девушке на дверь:

— Ступай! Здесь распоряжаюсь я!

Нитокри положила розу и медленно вышла, оглянувшись на Сына Солнца, который ей улыбался. Когда за ней закрылась бронзовая дверь, лицо царя приняло совсем другое выражение.

— Так, значит, — сказал он, — ты считаешь себя сыном великого Тети и, следовательно, моим племянником?

— Да, — ответил Миринри. — Я сын того, кто спас Египет от нашествия халдеев.

— И у тебя есть доказательства?

— Мне все так говорили.

— Я тебе верю. Ты изведал величие и роскошь жизни фараонов… Тебе достаточно?

— В пустыне, где я жил, я ничего подобного никогда не видел.

— Итак, ты испытал радость могущества.

— Пока нет.

— Чего же ты хочешь теперь?

— Трон, — дерзко ответил Миринри. — Ты знаешь, что он принадлежит мне.

— Почему?

— Я сын Тети, а ты отнял у меня власть.

— Чтобы править, необходимо иметь верных подданных и верных сторонников. У тебя они есть?

— У меня есть друзья моего отца.

— Где они?

— Это знаю только я, но тебе пока не скажу.

— Хочешь их увидеть?

— Кого?

— Друзей твоего отца, тех, кто должен был помочь тебе отобрать у меня трон.

— Что ты такое говоришь?

Вместо ответа Пепи взял плетку с золотым плетением, символ царской власти, и хлопнул ею. Одна из многочисленных дверей зала открылась, в нее вошел старик и низко склонился перед царем.

— Ты придворный бальзамировщик, верно? — спросил его Пепи, глядя на Миринри.

— Да, государь, — ответил старик.

— Открой вон то окно.

— Что ты такое говоришь? — крикнул Миринри, видимо очнувшись от долгого сна и почуяв опасность.

— Полюбуйся на своих сторонников, — с печальной улыбкой произнес Пепи. — Вот они!

Юноша бросился к открытому окну, и у него вырвался крик ужаса. В просторном дворе сидели на земле человек пятьсот-шестьсот, у которых были отрублены руки и сквозь повязки на культях проступала кровь. Впереди всех, возле огромной кучи отрубленных рук, Миринри увидел Ату.

— Несчастный! — вскрикнул Миринри, отпрянув от окна.

— На что тебе теперь нужны такие сторонники? Они ведь даже не могут держать оружие! — с издевкой спросил Пепи. — Чтобы убрать их с поля боя, будет достаточно десяти моих лучников.

Вряд ли Миринри его услышал. Расширенными от ужаса глазами он глядел на несчастных, на которых рассчитывал, чтобы свергнуть узурпатора и вернуть себе трон, принадлежавший ему по праву.

— Все оборвалось внутри, — сказал он осипшим голосом. — Великая мечта умерла. — Потом, порывисто обернувшись к царю, спросил: — Что ты собираешься сделать со мной? Не забывай, что я тоже Сын Солнца, а мой отец был одним из самых великих правителей Египта.

— Сначала выслушаем бальзамировщика, — с улыбкой ответил Пепи. — Посмотрим, что он будет делать с твоим телом.

 

Глава 27

НЕКРОПОЛЬ МЕМФИСА

Миринри, у которого после жуткого зрелища, наверное, слегка помутился разум, впал в странный ступор и переводил глаза с Пепи на придворного бальзамировщика, явно не понимая, что имел в виду властитель.

А тот с усмешкой смотрел на юношу, стараясь понять, какое впечатление произвели на царевича сказанные слова. Увидев, что Миринри застыл на месте, словно молнией пораженный, Пепи продолжал:

— Давай послушаем, что скажет бальзамировщик.

— Бальзамировщик! — вскрикнул Миринри, словно очнувшись. — А ему-то что за дело до моего предназначения?

— До какого такого предназначения?

— До моего.

— И что это за предназначение? Интересно было бы узнать.

— Я должен отвоевать трон моего отца.

— Да кто тебе это предсказал?

— Небо, земля и одна колдунья.

— Что за чушь!

— Нет, не чушь: когда я вышел из детского возраста, на небе появилась хвостатая звезда; когда я приложил ухо к статуе Мемнона, камень начал потрескивать и долго не утихал; когда я взял в руки цветок возрождения, хранящийся в пирамиде моего отца, его лепестки раскрылись. Когда же я встретил девушку, умеющую предсказывать судьбу, она мне предрекла, что я взойду на трон моих предков. Эту девушку звали Нефер!

— Нефер! — в ужасе вскричал Пепи. — Небо, цветок, Мемнон и эта девчонка!

Теперь уже казалось, что не Миринри поразила молния. Теперь могущественный властитель Египта с невыразимым ужасом смотрел на юношу.

— Нефер! — повторил он и, резко повернувшись к бальзамировщику, бросил в гневе: — Ты слышал?

— Да, государь.

— Ты ведь искусен в своем ремесле?

— Думаю, да.

— Как положено бальзамировать царевичей? Я никогда не знал подробностей. Объясни и имей в виду, что речь идет о человеке из божественного рода.

— Ты желаешь богатое, полное бальзамирование, государь?

— Самое дорогое, чтобы мумия сохранялась долгие века, а лучше всего — до конца времен.

— Те, что были набальзамированы этим способом, лежат вот уже двадцать веков без всяких признаков порчи, следовательно, ты можешь быть уверен, что операция, которую я произведу, будет великолепна.

Прислонившись к одной из колонн, Миринри слушал, но смысл до него не доходил.

— Говори и объясни подробнее.

— Прежде всего изогнутым ножом мы кусочек за кусочком удаляем мозг умершего, затем уничтожаем его последние частицы с помощью особых снадобий, рецепт которых знаем только мы.

— Продолжай, — сказал Пепи.

— Изъяв мозг (а мозг портится быстрее всего, и из-за этого бальзамирование может не удаться), мы делаем на теле боковой надрез острым камнем, из тех, что поставляют нам эфиопы, ибо больше нигде таких нет, и через этот надрез извлекаем кишки, моем их в пальмовом вине и помещаем в растертые пряности.

— Да уж, занятие невеселое, — сказал фараон, не сводя глаз с Миринри.

— Затем мы заполняем живот чистым толченым миро, корицей и другими пряностями, однако полностью исключаем ладан, который может все испортить.

— Ах! — вставил царь.

— Потом мы зашиваем надрез и помещаем тело в соль, покрыв его разными сортами природных щелочей, и оставляем на шестьдесят суток. После чего моем и запеленываем в льняные пелена, пропитанные гуммиарабиком. И процедура закончена. В таком виде тело может не бояться времени.

— Так ты возьмешь на себя бальзамирование твоим способом тело…

— Чье? — удивленно спросил старик.

— А вот этого юноши, когда он умрет, — сказал Пепи, ткнув пальцем в сторону Миринри. — Чтоб потом не жаловался, что я не был щедр.

Юный фараон вздрогнул и отскочил от колонны, возле которой стоял.

— Мое!

— Твое. Когда ты умрешь в великом некрополе Мемфиса, этот человек берется набальзамировать тебя, как фараона, как твоего отца.

— Моего отца? Ах ты, подлец! Я бросил шакалам его мумию, ибо это был не он! Но тебя надо убить!

Гордый юноша вдруг прыгнул на Пепи, как лев на добычу, подмял его под себя и придавил к полу. Он уже собирался его придушить, но на громкий крик бальзамировщика все как одна двенадцать бронзовых дверей зала распахнулись, и вбежали пятьдесят царских гвардейцев в полном вооружении. Они набросились на Миринри, вопя на бегу:

— Спасайте царя!

Миринри услышал грохот и, поняв, что ему угрожает опасность, выпустил Пепи.

— Ага! Убить меня хотите! Так-то вы, презренные, принимаете сына великого Тети!

Он подскочил к ближайшему столу, схватил тяжелую бронзовую амфору с вином и, прислонившись к колонне, стал бестрепетно дожидаться нападения. Сейчас он походил на молодого рычащего льва, готового укусить или растерзать когтями.

— Взять живым! — хрипло рявкнул Пепи.

Первый же солдат, попытавшийся схватить Миринри, упал с размозженной головой. Тяжелая амфора опустилась на него, как дубина, и смерть его была мгновенной. Второй солдат, третий, а за ним и четвертый попытались свалить Миринри, но он, как дикий зверь с железной мускулатурой, уложил их всех возле колонны.

Сын пустыни виртуозно управлялся с амфорой, и она представляла для гвардейцев немалую опасность. Тогда они, побросав секиры и мечи, все разом набросились на него. Давления такой массы тел он не выдержал и, изрядно тряхнув гроздь висевших на нем солдат, упал на колени. Он попался! Вокруг него обмотали два жестких ремня, и десять рук так крепко его связали, что он не мог пошевелиться.

— Убить его? — спросил командир гвардейцев, занеся над Миринри секиру и глядя на Пепи, который уже встал.

— Никто из вас не достоин пролить кровь фараона, — ответил царь.

— Тогда что нам делать дальше?

Пепи немного помолчал и сказал:

— Уложите его в паланкин и закройте в большом некрополе одним из тех камней, что мы используем для запечатывания входа в пирамиды. Отныне мои подданные будут сооружать себе другое подземелье, если, конечно, хотят, чтобы их похоронили как следует. В Египте достаточно территории, чтобы выдолбить мастабу.

— Ничтожество! — крикнул Миринри, отчаянным усилием пытаясь сорвать с себя путы.

— Когда смерть настигнет его, — холодно продолжал Пепи, — наш придворный бальзамировщик возьмется набальзамировать его тело, как должно бальзамировать фараонов или царевичей. Повинуйтесь!

— За меня отомстят! — крикнул Миринри.

— Кто? — с иронией поинтересовался Пепи.

— Унис, он пока еще на свободе.

Он подскочил к ближайшему столу, схватил тяжелую бронзовую амфору с вином и стал бестрепетно дожидаться нападения

При звуке этого имени смертельная бледность покрыла лицо могущественного монарха, и он вздрогнул всем телом. Казалось, его охватило сильное волнение, а точнее — глубочайшая тоска и тревога.

— И этот тоже в Мемфисе? — запинаясь, спросил он.

— Да, и он за меня отомстит и вонзит меч тебе в самое сердце.

— Я сумею его опередить, — пробормотал Пепи про себя.

В этот момент четверо лучников внесли паланкин, затянутый черной тканью.

— Прочь! Унесите его прочь! Уберите его с глаз моих! — рявкнул Пепи, совершенно растерявшись.

Миринри подняли, бросили в паланкин, и восемь стражников, встав вдоль шестов, почти бегом вынесли его из зала.

— Убирайтесь все, — сказал Пепи, указав на бронзовые двери.

Оставшись один, он тяжело плюхнулся возле того стола, за которым, лежа на шкуре пантеры, с ним пировал Миринри, и сразу же утонул в куче розовых лепестков.

— Да, пусть я ничтожество, — сказал он, проведя рукой по лбу, залитому холодным потом, — но того требует спокойствие Египта.

Он схватил амфору, где еще оставалось вино, налил себе в чашу и залпом выпил.

— Забудем, — пробормотал он.

— Кого? — спросил у него за спиной чей-то голос.

Пепи быстро обернулся и схватил с пола меч, брошенный стражником. Перед ним стоял Херхор, верховный жрец храма Птаха, бесшумно вошедший в зал.

— Забудем кого? Царя? — переспросил Херхор.

— Что тебе надо?

— Хочу предупредить, чтобы ты остерегался.

— Кого? Его уже унесли в некрополь, и через несколько минут камень навсегда завалит вход туда.

— Миринри, твой племянник, явился в Мемфис не один.

— Ну да, с ним был тот, кто называет себя Унисом, верно? — с горечью спросил Пепи, сдержав вздох.

— Тот, кто, возможно, гораздо опаснее Миринри, — ответил жрец. — И потом, есть еще одна личность, которой твоя дочь нынче утром неосторожно даровала свободу.

— Саури?

— Точнее, Нефер, раз уж мы ее так нарекли.

— Опять эта девчонка!

— Она так же опасна, как Унис, если не больше.

— Как ты мне посоветуешь поступить?

— Уничтожить их всех.

— Всех! — в ужасе воскликнул Пепи. — И Саури тоже?

— Того требует спокойствие в царстве. И потом, я ненавижу Нефер.

— Все еще?

— Я не забыл, как она ударила меня тесаком на Острове теней.

— Ты знаешь, где Унис?

— Я послал по его следу самых проворных твоих ищеек. Говорят, вплоть до момента, когда бога Аписа повели на водопой, он находился с Миринри.

— Думаешь, им удастся его схватить?

— Они уже взяли след.

— И что я потом буду с ним делать?

— Убьешь, — ответил Херхор.

— Еще одно злодеяние?

— Того требует спокойствие в государстве, о царь.

— И его! И его тоже?

— Народ верит, что он умер много лет назад.

— Боюсь, что такое преступление будет стоить мне трона, Херхор.

Жрец пожал плечами:

— Урей очень прочно сидит на твоей голове, государь. Чья же дерзкая рука его сорвет?

— И все же, — помолчав, сказал Пепи, — меня мучают тайные опасения. Я не чувствую себя в безопасности и вряд ли сегодня усну спокойно.

— Вопли голодного Миринри, которые, как дикие звери, будут метаться по подземельям мастабы, недолго будут смущать твой сон, государь, — сказал Херхор. — Он сможет продержаться пять, шесть, ну, от силы семь дней, и то благодаря природной выносливости. А потом все будет кончено, и ты больше не услышишь его голоса.

— Но в его жилах течет моя кровь! — крикнул Пепи.

— Он ведь не твой сын, — холодно заметил жрец.

— Он сын моего брата.

— Ха! Почти чужой человек!

— Кто создал тебя? Гений зла?

— Богиня мести.

— В нашей религии нет такой богини.

— Нет, так будет.

— Да ты еще ужасней меня.

— Я пытаюсь сделать так, чтобы сбылась моя мечта.

— Какая мечта?

— Поразить в самое сердце того, кто сделал меня, верховного жреца храма Птаха, жалким нищим.

— Хочешь отомстить Тети?

— Да, твоему братцу, — злобно прошипел Херхор. — Если бы я не нашел в тебе покровителя, кем был бы я сейчас? Голодным бродягой, одним из тех, кто за еду нанимается строить наши колоссальные пирамиды.

— Но ты расхищал сокровища храма.

— Так говорили злопыхатели, — огрызнулся Херхор. — А твой братец больше поверил им, чем мне. Ладно, я сюда пришел не для того, чтобы дискутировать по поводу моей персоны, а для того, чтобы спасти твое царство и твой народ, государь.

— Так что же ты мне посоветуешь сделать? — дрожащим голосом спросил Пепи.

— Если тебе дорого спокойствие в государстве — убей их всех беспощадно.

— Я не в силах поднять на него руку.

— Государь не должен колебаться.

— Нынче вечером он будет у нас в руках. Я уже сказал, что по его следу идут охранники.

— Хоть бы не видеть его! Я не вынесу его горящего взгляда: такое обвинение слишком ранит мне сердце.

— Один удар клинком в сердце, нанесенный верной рукой стражника, — и кто о нем вспомнит?

— О нем будут говорить его сторонники.

— Ну да, конечно, все безрукие схватятся за оружие, — издевательски произнес Херхор. — Хотя, впрочем…

Его неожиданно прервал стук распахнувшейся бронзовой двери. В зал не вошла, а ворвалась прекрасная Нитокри. На ней лица не было, глаза ее горели, одежда была наброшена кое-как. Она протянула унизанные драгоценными браслетами руки к верховному жрецу и властно скомандовала:

— Выйди прочь, гений зла!

— Нитокри! — отшатнулся Пепи, напуганный гневом, которым дышало ее лицо.

— Прочь! — повторила юная царевна, не глядя на отца и указывая Херхору на бронзовую дверь.

— Ты, верно, забыла, госпожа, кто я такой? — нахмурившись, сказал жрец.

— Ты верховный жрец храма Птаха, я знаю, — резко ответила Нитокри, и ее звонкий голос разнесся по залу. — Этого достаточно? А ты не забыл, кто я? Я царевна и когда-нибудь буду править Египтом и стану одним жестом наказывать тех, кто вызывает у меня отвращение. Убирайся сейчас же!

— Ты еще пока не царица, девочка.

— Когда здесь, в царском дворце, звучит голос дочери фараона, все, от первого до последнего подданного, обязаны повиноваться! — крикнула Нитокри, гордо выпрямившись перед Херхором. — Прочь!

— Только когда мне прикажет твой отец. Он один царствует, и он один может приказывать, — ответил старый жрец, позеленев от ярости. — Я должен повиноваться твоей дочери? — обернулся он к Пепи.

Тот, казалось, вообще не понял, о чем его спросили. Он прислонился к колонне и беспомощно глядел на дочь. Он был раздавлен.

— Я должен повиноваться? — повторил жрец.

Пепи кивнул.

— Ладно, — иронически хмыкнул Херхор. — Только не забывай, Пепи, что царство твое на краю пропасти и жрецы на твоей стороне только ради спасения, спокойствия и величия земли, благословленной великим Осирисом и оплодотворенной Ра.

Он бросил на Нитокри вызывающий взгляд, неспешно пересек зал и вышел в ту самую дверь, в которую вошла девушка. Та подождала, пока дверь закроется, быстро обернулась к Пепи и дрожащим голосом сказала:

— Что ты сделал, отец, с тем юношей, которому я обязана жизнью, с Миринри?

— Он убежал.

— Куда?

— Не знаю. Может быть, он не хотел, чтобы я его отблагодарил.

— Лжешь! — крикнула девушка, рванувшись, как молодая львица, которая оборачивается на подранившего ее охотника. — Его схватили стражники и куда-то унесли.

— Да нет же…

— Кто убил вон тех людей, что лежат возле колонны с разбитыми головами? — спросила Нитокри, указав на трупы стражников, которые никому в суматохе не пришло в голову убрать. — Та же сильная рука, что убила крокодила, который хотел меня сожрать, когда мое божественное тело купалось в Ниле.

— Эти люди были предателями, мятежниками, мои воины взяли их в пирамиде Родопе.

— Ты лжешь! — повторила Нитокри с еще большим напором. — Этих несчастных сразил Миринри.

— Кто тебе это сказал?

— Сама узнала. Где он? Куда ты его велел утащить? Я знаю, что только что из дворца твои лучники вынесли закрытый паланкин. Кто был в паланкине?

Царь помолчал и, сделав над собой неимоверное усилие, сказал:

— Кто здесь командует — ты или я? Или я больше не царь Египта? Если кто-либо мне досаждает, я его удаляю с глаз. Спокойствие в царстве превыше всего.

— Ты велел его убить? — закричала Нитокри, набросившись на Пепи и как следует его встряхнув.

— Кого?

— Миринри.

— Нет… чего ты так испугалась? — смутился Пепи.

— Что ты убьешь его!

— Ты что, влюбилась в него?

— Да, я его люблю.

Пепи била дрожь. Он сделал несколько неверных шагов и, приложив руку ко лбу, произнес, словно разговаривая сам с собой:

— Ну ладно, этот… Но ведь есть еще один? Ведь если все рухнет, то кем же стану я?

— Отец! — крикнула девушка. — Я люблю его!

Пепи прислонился к колонне, закрыл лицо руками и забормотал осипшим голосом:

— Это конец… вокруг меня все рушится… власть… царство… это расплата… — Потом выпрямился, сделав над собой усилие, и опять заговорил: — Он… нет, никогда… Херхор его схватит… народ его уже позабыл… Его уже убили халдеи… и он снова исчезнет…

— Что ты такое говоришь, отец? — в тревоге спросила Нитокри.

— Отправь одного из стражников в некрополь, где я велел заживо похоронить Миринри, — сказал Пепи. — Роковой камень еще не завалил вход… Если же завалил, вели разобрать стену… Пусть живет и пусть будет счастлив, если ты его любишь… ведь он спас тебе жизнь… И пусть правит… но после меня… народ Египта будет мне признателен… Он Сын Солнца…

— Ты сказал, в некрополе, отец!

— Да, иди распоряжайся, я тебе его дарю…

— Миринри мой? О, какое счастье!

— Замолчи! Быть может, это конец Египта. Ступай!

Нитокри выбежала из зала. И в ту же секунду на пороге возник Херхор. В глазах его горел недобрый огонек. Пепи налил себе вина и выпил не глядя.

— Ты уступил, дал слабину, государь? — спросил верховный жрец.

— Она его любит, — сухо ответил Пепи, поставив пустую чашу на