Вывезли Дашку из воспитательного дома в небольшую семью; взяли ее потому, что свой ребенок умер, на его место и взяли. Там ее думали и вырастить, но вскоре кормилица Дашки опять родила, потом через год еще. Ребята остались живы, и Даша стала в тягость, и стала кормилица ей место приискивать…

Отдали ее Маланье. Девочка горько плакала и кри-чала, когда ее взяла Маланья и повезла к себе. Привезла ее Маланья домой, хотела приласкать, дала ей баранку, но Дашка вывернулась от Маланьи, не взяла и баранки, а бросилась к двери и закричала, обливаясь слезами:

– Мама, мамушка… Мама!

Маланья, видя, что девка не на шутку разошлась, веле-ла Аксену попробовать унять ее.

– - Ты что ж это орешь-то, а? -- притворно сердито крикнул Аксен.-- А хочешь прутом? Замолчи лучше.

Дашка испугалась, затряслась и сразу притихла. Маланья посадила се на печку. Дашка долго там всхлипывала, пока не обессилела; потом она крепко заснула. Проснулась Дашка, огляделась кругом, вспомнила, где она, и опять в слезы. Маланья стала было опять утешать ее, но Дашка и слушать ее не хотела; отпихнула она прочь ее и закричала:

– - О мама, о родная!

Маланья рассердилась.

– - Я тебе дам маму, какой там еще маме кричишь, я те-бе мама, слышишь! А будешь плакать -- волку отдам.

Дашка опять забилась в угол, но не перестала плакать. Стала понемногу привыкать она к новому месту. Но так привыкнуть, как к родному, она не могла, все ей вспомина-лась прежняя матка, и она тосковала по ней, на Маланью же с Аксоном волком глядела. Они также к ной ни любви, ни жалости не чувствовали: взяли они ее, как и почти всех "шпитонков" берут, из выгоды. Они только что отделились тогда от отца, нужды у них было много, ну и взяли, чтобы деньгами за нее нужде помочь. Сразу заложили они Дашкин билет, удовлетворили кое-какие нужды свои, а про Дашку и забыли, ни рубашонки, ни одежонки ей порядочной не справили. Держали они ее в чем попало, а кормили впро-голодь. На то, что она тосковала, никто не обращал вни-мания. И сидела она в уголке где-нибудь или на печке. Помешает она Аксену или Маланье, дадут ей подзатыльник, перейдет она в другое место. Так и слонялась она целый день из угла в угол.

На первых порах, как привезли Дашку, стали было за-бегать в избу к Аксену ребятишки и девчонки, забегут и станут Дашку или на улицу звать, или в избе затеют играть, но Маланья живо отучила их.

– - Куда вы пришли-то? -- крикнет она на них.-- Ребенка смущать? Убирайтесь, наша девка вам не товарка, у вас-то отцы и матери есть, они вас и балуют, а наша шпитонок, кто ее справлять-то будет? Ступайте вон.

Так росла Дашка загнанная и запуганная. Слезлива она была так, что от малейшей причины плакала. Больше всего за это ее не любила Маланья.

– - Эх ты,-- говорила она,- нюня этакая, все сердце надорвала; когда ты только поумнеешь-то?

Пошел третий год, как Дашка у Аксена с Маланьей жила, нужды у них поубавилось за это время, и они стали думать отдать Дашку кому-нибудь, да случилось так, что Маланья сама забеременела и родила. Дашка ей стала нужна как нянька. После того, как родила Маланья, жизнь Дашки еще хуже попита. До этого с нее хоть ничего не спра-шивали, а тут заставили ее нянчить маленького, качать его, жевать соски, бегать на речку с пеленками. Зимой еще не так трудно было: Маланья сама дома сидела, больше сама с ним занималась, но настало лето, начались работы, стала Маланья из дома уходить,-- и пришлось девочке по цельным дням с Николкой сидеть. Мальчик был уже порядочный, разойдется, расплачется, не знает что и де-лать с ним Дашка. Как его утешить? И в люльку-то его положит, и опять вынет,-- начнет но избе с ним ходить, он плачет, и она с ним, и таскать-то его тяжело, и досадно, что не уймет ничем, и боится, чтобы мать не узнала, что орал у ней. А Маланья если узнавала, то не давала спуску: ты что ж, скажет, дура, не можешь ребенка уходить? и даст ей или тумака хорошего или за волосы дернет.

Чем больше вырастал Николка, тем хуже становилось Дашке. Мальчишка балованный, гневливый, от всякой ма-лости раскричится так, что не унять его. Только Дашка отвернется на минутку, из люльки после него убрать или пеленку замыть, а он уж разорался.

Не любили Дашку пи ровесники, ни большие; все ви-дели, какое житье ее, и все думали, что так и надо. "Что ж,-- думали многие,-- чего ж еще ой? Ведь она шпи-тонок" .

Николка стал подрастать, начал кое-что смыслить, стал ходить, говорить. Дашка думала,-- чем больше Николка будет, тем легче ей станет. Не тут-то было: мальчик вышел капризный, избалованный, нянькой стал всячески помы-кать; разозлится иногда, царапает ее, начнет кусать. Ма-ланья глядит на пего и только посмеивается.

– - Так, так ее, сынок, хорошенько, вперед умней будет.

Маланья говорила это в шутку, а Дашке было больно;

но отбиваться от Николки она боялась и волей-неволей должна была все переносить на себе. Стал больше подра-стать Николка, стало Дашке еще хуже с ним, приучился он драться с нею, стал матери па нее наговаривать: то бьет она его, то объедает. Дашке это не спускали.

Один раз Николка под беду ее подвел. Пошла она раз весною с Николкой к пруду. Стали бегать там на бугре, цветы рвать. Вдруг Николка вздумал взойти на кладки, с чего белье полощут, и оттуда ноги помыть. Дашка побоя-лась, как бы не свалился с кладок, стала его уговаривать не ходить туда. Николка обозлился, рванулся от нее и от этого не удержался на досках и упал в воду. Дашка как увидела это, так чуть не обмерла от испуга. Бросилась она на кладки и закричала во всю мочь:

– - Николка утопился! Николка утопился! Батюшки мои!

Крик Дашки услыхала одна баба, подбежала к пру-ду, поймала Николку за рубашонку и вытащила. Николка был без памяти. Баба отнесла его домой. Маланья как увидела мальчика мокрого и недвижимого, так чуть па но-гах удержалась. Бросилась она к нему и вместе с бабой начала приводить его в чувство. Когда Николка опамято-вался, то Маланья стала расспрашивать, как он в воду попал. Николка сказал, что его нянька столкнула.

– - Это что ж, он надоел тебе, что утонить его хотела? -- набросилась Маланья на Дашку.-- Ах ты, подлая тварь, вот я тебе покажу дворянство.

Дашка поняла, что ей теперь немало вольется, пощады ей нечего ждать, и сердечко ее похолодело.

Стала она думать, как бы избежать наказания, и решила убежать из дома.

Выждав, когда Маланья вышла из избы в горенку за су-хой рубашкой Николке, Дашка потихоньку тоже вышла из избы, пробралась на огороды и оттуда через иоле бро-силась в лес. Прибежав в лес, Дашка забралась в густой чащарь и засела там. Долго она сидела, ничего не думая, и только дрожала от волнения. Потом в голове ее зародились мысли, стала она думать, что дома делается:

"Небось там ищут меня, мамка сердится; пущай пои-щут, а я не пойду туда, буду здесь сидеть".

И она дальше забилась в чащарь и свернулась кала-чиком. Ей было приятно, что она избежала наказания, а что дальше будет, ей еще не приходило в голову.

Долго сидела Дашка довольная, что так сделала, пока ей не захотелось поесть. Она долго крепилась, но голод взял свое, и Дашка вышла из чащаря, побрела по лесу и стала рвать ствольняк и щавель на лужайках и есть. Наелась Дашка до оскомины и нарвала было в запас себе, и хотела опять спрятаться в чащарь, как на нее наткнулись мужики, которых выгнали искать ее. Они схватили ее и повели в деревню.

Маланья встретила Дашку с перекосившимся от гнева лицом. Она молча схватила ее за руку и потащила за двор, где у них был небольшой садик. Там она наломала прутьев из крыжовника и стала хлестать ее. Дашке никогда так больно не приходилось. В ее тельце впивались острые шпильки крыжовника и, отламываясь, оставались там. Она благим матом кричала, что она не виновата, но Маланья ничего не слыхала. Она оставила ее только тогда, когда пру-тья все измочалились и она сама устала. Дашка повалилась на траву и, корчась от боли и рыданий, осталась тут. Когда Маланья стегала Дашку, то за загородкой стояли мужики и бабы и глядели на это. Все они стояли молча, жалости к девочке ни у кого не было. Маланья всем рассказала, что Дашка нарочно толкнула парня в воду, поэтому все и считали, что стегают за дело. Только одна старуха не вытерпела и пожалела было Дашку. Она бро-силась к Маланье и хотела у ней отнять девочку, но Маланья тут уж сама бросила и ушла из садика. Ушли за нею мужики и бабы; старуха осталась одна с девочкой.

– - Эво как бьется, сердечная,-- сказала старуха, гля-дя на Дашку.-- Небось сердечко зашлось. Дорвалась до тебя эта ведьма-то. И что это за люди, что у них к чужому дитю жалости нет?! -- И старуха хотела было поднять Даш-ку с земли, но Дашка не вставала.

– - Вставай, дурочка. Пойдем, в избу сведу,-- сказала старуха.

– - Никуда я не пойду, я умру тут,-- захлебываясь от рыданий, пролепетала Дашка.

– - Не умрешь, коли бог смерти не пошлет,-- сказала старуха.-- Хоть бы лучше помереть тебе, потому что уж что твоя за жизнь? Как ты сама не законная, так и жизнь твоя такая…

Дашка и тогда и после думала, отчего она незаконная и отчего ее такая жизнь? но своим умом она еще не могла решить, и только после эта же старуха разъяснила ей, кто такое она и почему зовется "шпитонок". Дашка уз-нала, что у ней, может быть, есть родная мать и, может быть, еще живет в Москве богато. Она очень удивилась этому.

– - Что ж она не возьмет меня к себе? -- спросила она старуху.

– - Как же ей взять тебя, может быть, она тайно тебя ро-дила, чтобы никто не знал. А может, она в чужих людях живет, так где ж ей держать тебя? -- сказала старуха.

Девочке это было понятно.

– - Так, знать, ей не жалко меня, коли так?

Где жалко! Она, чай, о тебе и не думает: родила, ста-щила, и ладно. Може, она после тебя еще пятерых роди-ла да также сволокла.

– Так зачем же она родит-то?

– - Так, родится…-- сказала старуха.-- Впрочем, не все одинаковые, бывают и жалостливые, находят своих деток.

– - Матери находят?

– - Да, разыщут, или с собой возьмут, или сюда наез-жают, проведывают.

– - II батьки находятся?

– - Мет, не слыхала, да разве у шпитонок есть отцы? Они небось и не знают и не думают, что у них дети есть.

Узнавши это, Дашка стала часто думать и желать, чтобы ее мать нашлась. Приехала бы и увезла куда-нибудь, где жизнь Дашки не такая была бы. И в таких думах Дашка забывала свою горькую долю. Зато еще тяжелее ей было, когда приходили эти думы. Видела она, что этого никогда не исполнится, что только думать об этом можно…