1

Патрульный модуль плавно кружил над восьмым районом Центрального сектора Имбры. Работа патруля в этом районе всегда была непыльной, напротив, доставляла дежурным массу удовольствий — природа была изумительной красоты, прозрачный, как свежевымытое стекло, воздух казался на вкус просто сладким, а преступления общими усилиями были сведены к нулю. В окраинных секторах ребятам, конечно, приходилось попотеть, а здесь — здесь был просто курорт, рай, поэтому за счастье подежурить в Центральном районе полицейским обычно приходилось побороться.

— В точке номер пятьсот сорок три — человек, подпадающий под пункт пять, — сообщил бдительный компьютер, не имеющий, в отличие от людей, привычки расслабляться.

— Угроза общественной морали? Максимальное сближение, — приказал Гринсвиль, старший патрульный, и модуль камнем упал перед странным человеком на длинную пустынную дорогу, обсаженную гигантскими секвойями.

Патрульные спрыгнули на землю. Человек в сером балахоне и с лысой зеленой головой стоял неподвижно, а когда офицеры приблизились, поклонился им так доброжелательно и кротко, что те сразу заподозрили неладное.

— Можем мы поинтересоваться, куда вы направляетесь, господин? — спросил Флин, второй патрульный, невысокий крепыш с цепким пронзительным взглядом; у него и хватка была бульдожья, Гринсвиль не раз убеждался в этом.

Человек снова отвесил поклон и спокойно взглянул на патрульных. Он не нервничал, как сообщил Гринсвилю в наушники специальный прибор, оценивающий по шкале индекс агрессивности каждого потенциального преступника.

— Вы разрешите произвести идентификацию вашей личности? — спросил Флин, осторожно устраивая правую руку на кобуре.

Лысый поклонился и протянул ему палец. Флин быстро приложил мизинец к идентификатору, взглянул на результат и показал прибор Гринсвилю. Оба переглянулись и отдали лысому честь.

— Вам что-нибудь нужно, господин Рикани? — спросил Гринсвиль и получил в ответ низкий поклон. — Вы хорошо себя чувствуете? — Снова поклон. — Эта дорога ведет в космопорт, вам это известно? — Поклон. — Ну что ж, — с кислой гримасой произнес Гринсвиль, — не смеем вас больше задерживать, господин Рикани. Всего доброго…

Лысый поклонился в последний раз и снова зашагал по дороге — босиком, с драной котомкой на плече.

— Черт, у меня даже голова закружилась от его поклонов, — сказал Гринсвиль. — Скажи, Флин, если бы у тебя был такой счет в банке, как у него, у тебя появилось бы желание остричься наголо, выкрасить свою голову в зеленый цвет и отправиться босиком неизвестно куда?

— А то! — с чувством произнес Флин и вздохнул.

Космопорт Имбры бурлил, как горная река на перекатах, но звукопоглощающие материалы его интерьера сводили сильный гул, витающий над озабоченно снующими толпами, к легкому шороху, похожему на листопад. Йюла сюда подвезла одна молодежная компания, празднующая чей-то день рождения и для продолжения банкета отправляющаяся на известный курорт в соседнем секторе. По дороге ребята быстро переняли у нового знакомца привычку постоянно вставать и кланяться и вовсю дурачились, тоже поднимаясь в автомобиле в полный рост и кланяясь друг другу после каждой реплики, чем в конце концов привлекли внимание патруля, остановившего их и сделавшего замечание. Йюла в этой компании приняли как родного и никак не хотели расставаться с ним, но, к сожалению, ему нужно было совсем в другую сторону.

Первым делом он прошел в туалетную комнату, чтобы вымыть сбитые в дороге босые ноги, а потом внимательно изучил расписание. Из объяснений компьютера-диспетчера следовало, что на Порт-О-Баск нет ни одного прямого рейса. Планета находится довольно далеко от Имбры, на самой границе со вторым сектором, и добраться до нее можно через промежуточные станции на планетах, что в двух часах лета от Порт-О-Баска, — только там выдаются визы на его посещение.

Йюл остановился посередине центрального зала космопорта. Над прозрачным куполом то и дело яркими стрелками вспыхивали трассы модулей, покидающих Имбру и увозящих пассажиров к кораблям на орбите. Йюл летал редко и сейчас смотрел во все глаза на пеструю, многоголосую, озабоченную толпу вокруг, чувствовал, как ему передаются и завораживают ее деловой ритм, ее нетерпение и бешеный пульс, но сейчас ему как никогда нужны были спокойствие и хладнокровие, поэтому он заставил себя, не сходя с места, уединиться в шумной толпе, сконцентрироваться на собственных переживаниях и намерениях. Кто-то тронул его за локоть.

Йюл обернулся. Перед ним стоял сухощавый мужчина лет пятидесяти в строгом черном костюме. Незнакомец как бы ненароком показал Йюлу мизинец правой руки, выкрашенный в зеленый цвет, поклонился и, тут же получив в ответ низкий поклон, пошел к ближайшей информационной стойке космопорта. Йюл немедленно проследовал за ним.

— Пожалуй, мне нужно во что бы то ни стало посетить Орбост, — задумчиво нажимая кнопки, произнес мужчина. Он скосил глаза, но Йюл никак не прореагировал на его слова, поэтому мужчина продолжил: — Или нет, я передумал. Агара? Нитерой? Раншария? — Он называл самые крупные транспортные узлы сектора. Йюл стоял неподвижно. — Так. Хальс… Луксор… Бияне… Нон, — Йюл поклонился. Нон был одной из планет, входящих в содружество Порт-О-Баска. — Да-да… Нон — самое подходящее место для осуществления моего проекта… — забормотал мужчина. — Нон и Порт-О-Баск… — Йюл снова энергично поклонился. — Отлично-отлично…

Он купил Йюлу билет на корабль до Нона и проводил до дверей посадочной площадки. Прощаясь, Йюл опустился перед мужчиной на колени, чтобы вытереть рукавом невидимую пыль на его ботинках — это было единственное, чем он мог отблагодарить его. Они раскланялись и расстались навсегда — двое людей, объединенных общей целью и общей моралью, непонятной другим.

…Модуль прибыл на орбиту через несколько минут. Он вошел в нужную ячейку в брюхе корабля, и вскоре немногочисленных пассажиров пригласили занять свои места в салоне. Всех проверили сканирующими устройствами на предмет наличия оружия или запрещенных препаратов. Йюл только уселся в кресло, а к нему уже подошел человек в штатском. Он неприязненно оглядел Йюла и представился:

— Служба безопасности корабля. С какой целью вы собираетесь посетить Нон?

Йюл молчал.

— Вы не имеете права задавать нам вопросы, — вдруг вмешался сидящий рядом с Йюлом толстяк. — Вы не визовая и не патрульная служба.

Мужчина обернулся и сделал жест рукой. К нему подошел офицер в форме С-патруля.

— Ну вот вам и патрульный, — сквозь зубы произнес мужчина.

— Патруль может только произвести идентификацию личности, — окрысился толстяк. — С согласия пассажира. Мы свободные люди.

— А я вообще не вами интересуюсь, — еле сдерживаясь, пояснил мужчина.

— А за грубость ответите, — парировал свободолюбивый сосед Йюла.

Йюл молча протянул офицеру палец правой руки. Проведя идентификацию, тот взглянул на представителя службы безопасности корабля и отрицательно покачал головой. Когда они ушли, толстяк довольно хохотнул и весь час до Нона проспал, натянув на глаза шляпу.

Йюл тоже дремал. Полет не представлял собой что-то особенное и практически ничем не отличался от передвижений на модуле. Очнулся Йюл от того, что кто-то громко произнес у него над ухом:

— Господин Рикани, это ваша сумка?

Два офицера в форме С-патруля держали в руках котомку Йюла, которая на протяжении всего полета лежала на полу у него под ногами. Йюл не успел ответить, потому что снова вмешался толстяк:

— Кто вам разрешил прикасаться к моим вещам? — закричал он. — Я протестую! Я требую понятых и адвоката!

Он вскочил на ноги и, бешено размахивая кулаками перед носом патрульных, поднял такой шум, что через пару секунд офицеры оказались совершенно деморализованы. Тот из них, кто держал котомку Йюла, нервно, словно ядовитую змею, бросил ее толстяку под ноги и отступил назад. Но толстяк набрал в грудь воздуха и снова так заверещал, что женщины в салоне принялись испуганно ойкать.

— Я не позволю с собой так обращаться! — схватив офицера за грудки, кричал он. — Вы видели? Видели? — взывал он к пассажирам. — Они подложили мне наркотики! Заберите сумку! Где мой адвокат?!

В проходе появился уже знакомый ему и Йюлу представитель службы безопасности. Он подобрал котомку Йюла и хмуро приказал офицерам и толстяку следовать за ним. Йюл поднялся было, но толстяк мягко толкнул его обратно в кресло и незаметно показал свою правую руку с наполовину выкрашенным в зеленый цвет мизинцем.

2

Йюл прибыл в космопорт Драктона, крупного административного центра Нона, который находился в глубокой ложбине среди немыслимой высоты гор, поздним вечером. Сверкающие красными габаритными огнями модули гроздьями проваливались с орбиты планеты в эту дыру, погруженную в холодные ветреные сумерки, и так же густо и часто взмывали вверх, обратно к невидимым с земли кораблям, но уже — с зелеными огнями. Ослепительные красно-зеленые трассы причудливо и смело расчерчивали небо, и эта космическая живопись показалась Йюлу просто восхитительной.

Он походил по холодному неуютному космопорту, похожему на грязный муравейник, где среди пассажиров наблюдалось смешение самых разных социальных групп: рядом с хорошо одетыми людьми толпились темные неопрятные личности, а в воздухе висела странная взвесь из ароматов дешевых кислых сигар и дорогих парфюмов.

— Чачак? Ошава? — обратился к Йюлу парень в грубом кожаном пиджаке.

Его черные волосы были заплетены в длинную косу и украшены яркими бусами, зеленые джинсы заправлены в белые сапоги, которые, похоже, владелец ни разу не удосужился вымыть. В темных глазах незнакомца таилось глубокое неудовлетворение жизнью.

Йюл молчал, рассматривая парня.

— Хай-Коу? — настойчиво продолжал тот, то ли предлагая что-то, то ли спрашивая, и беспокойно вертел на указательном пальце связкой ключей. Йюл подумал и поклонился. — Пошли!

С неба сыпался колючий снег. Необогреваемые дорожки вокруг космопорта были покрыты ледяной коркой, и голые ноги Йюла сразу одеревенели от холода. Парень провел его на стоянку автомобилей, распахнул дверцы ветхой желтой машины.

— Садись!

Йюл стоял неподвижно, опустив глаза.

— Денег нет? — озарило парня. Он задумался, потом махнул рукой. — Поможешь мне с одним делом. Не бойся, ничего противозаконного. Погрузить-выгрузить… Тут, по дороге на Хай-Коу. Меня зовут Гепард. Точно тебе говорю, немой, — это мое имя. Не смотри так.

…Автомобиль прыгал по колдобинам, как лягушка. Парень лихо рулил, но всю дорогу молчал, хмуро поглядывая в зеркало обзора на Йюла. При въезде в тоннель в горной гряде их остановил патруль. Йюлу посветили фонариком в лицо, спросили у водителя, есть ли в машине груз, и отпустили, убедившись, что взять с них нечего.

Они выехали из тоннеля и сразу очутились словно в центре страшного урагана. Настоящим хозяином Драктона, большого города, раскинувшегося на обширной голой равнине, был ветер. Он нес с собой снег, перемешанный с песком, и автомобиль с трудом продвигался к мигающим впереди огням.

Через полчаса они подъехали к трехэтажному каменному строению, выполненному в форме подковы. При виде вышедших из машины Гепарда и Йюла громко залаяли здоровенные гладкошерстные псы, бросаясь грудью на высокую железную решетку ворот. В доме зажглось окно, и вскоре Гепард уже переговаривался с кем-то по внутренней связи.

— Помощника привез, — донеслось до стоявшего в стороне Йюла. Ветер рвал на Йюле его длинное одеяние. Он сильно напрягал слух, хотя стоял совсем рядом с Гепардом. — Только недолго, я тороплюсь…

Ворота распахнулись, перегораживая маленький пустой двор пополам и оттесняя собак в угол. Свирепые животные просто сходили с ума при виде оказавшихся вне их досягаемости людей. Гепарда с его спутником провели в темное холодное помещение без окон, похожее на склад.

— Сюда. Наклоняйтесь пониже, здесь низкий потолок, — донеслось до Йюла.

Больше он ничего не услышал, потому что получил сзади страшный удар по голове.

Когда Йюл очнулся, то обнаружил себя сидящим на стуле посреди склада. Он весь, словно батон колбасы, был крепко-накрепко перевязан капролатовой веревкой. Рядом с Йюлом находились трое мужчин. Один из них лил Йюлу из ведра воду на голову, другой, высокий, плечистый, раздраженно выговаривал Гепарду:

— Если ты нас подвел, Геп, пеняй на себя. Кого ты приволок? На какой помойке ты его подобрал?

— Он прилетел рейсом с Имбры, Карел. Первым классом.

— А на башке у него что? Почему он босой? Что он о себе рассказывал?

— Он молчит… Может, у него языка нет?..

— Что?! Я уже вызвал Лориша. Он через пять сек будет здесь!

— Ну и что? — огрызнулся Гепард. — Хватит лаяться! Покажи мой товар!

— Проваливай во двор и жди там в своем драндулете. Получишь товар, когда будет результат.

— Я два года отдаю тебе каждую заработанную мной кредитку! — разозлился Гепард. — Заметь, я их не рисую. Но ты все время заставляешь меня платить еще и еще. А сейчас втянул меня в эту историю. Мне нужно скорее, понимаешь ты или нет? В любой момент может прийти двенадцатичасовая виза. Покажи товар!

— Еще одно слово, — злобно выдохнул Карел, — и ты вылетишь отсюда, как пробка из бутылки. Навсегда. Убирайся.

Гепард что-то пробурчал и вышел. Увидев, что Йюл пришел в себя, высокий наклонился, всматриваясь в его лицо.

— Лысая башка, дай пирожка? — с усмешкой сказал он и наотмашь ударил Йюла по щеке. — Будешь вести себя хорошо — недолго будешь мучиться. Усек, извращенец?

— Карел, Лориш уже здесь, — сообщил второй.

— Ну не дай бог ты пустой, — недобро сказал Карел Йюлу и двинулся навстречу вошедшему в склад мужчине в форме С-патрульного. — Рад тебя видеть, дружище…

— В доме есть кто-нибудь еще? — перебил его патрульный. — С ума сошел? Вызываешь меня в такое ненадежное место!

— Самое что ни на есть надежное, Лориш, — заверил Карел. — Ни одной живой души в округе — все на празднике.

— У меня мало времени. Что это? — брезгливо спросил патрульный, увидев Йюла.

— Все нормально, Лориш. В прошлый раз нам попался глист в обмороке, похожий на туберкулезника. А оказалось, что у него денежек побольше, чем у нас с тобой…

Все еще не избавившись от сомнений, Лориш жестом приказал уложить пленника лицом вниз на ледяной пол, и Йюл почувствовал, что его мизинец придавили к теплой твердой поверхности, что обычно делалось при проведении идентификации личности. Через несколько секунд Карел радостно закудахтал над его распростертым телом.

— Ну, туберкулезник, ну, зеленая башка! — восхищенно кричал он. — Ну ты даешь!

Йюла перевернули на спину. Карел радостно потирал руки, второй мужчина ухмылялся, даже мрачный патрульный заметно повеселел — так их всех обрадовал счет в банке, которым располагал попавшийся им в руки господин Рикани.

— Посади его на стул, Пол. Да привяжи покрепче. Надо помассировать ему правую руку, затекла, наверное. Давай развяжи руку и прибавь света, — командовал Карел. — Лориш, откуда компьютер?

— С Агары, — ответил патрульный. — Получил сегодня, четыре часа назад. Его владелец прилетел на Нон по делам бизнеса.

— А он не успел еще заявить о пропаже? — встревожился Карел. — Черт бы их побрал с этой обязательной регистрацией записных книжек!

— Ребята его держат, пока не получат команду от меня. Потом слегка проломят башку, чтобы память потерял, и вывезут куда-нибудь в многолюдное место. Да все как обычно. Он потом и ответит за денежки господина Рикани. Чего спрашиваешь?

— Все-таки тревожно. Один раз живем, — ответил Карел. — Ну что, господин Рикани? — обратился он к Йюлу. — Будем выписывать чек или как?.. Молчит… Пол, посмотри, рука у него шевелится?

Руку Йюла освободили ровно настолько, чтобы под нее можно было подсунуть плоский компактный компьютер, называемый записной книжкой, на экране которого Йюл должен был заполнить чек и поставить подписи, выполненные в четырех графических вариантах: факсимильную, печатными буквами, прописью и полстраницы художественного текста традиционного содержания с кучей ошибок, известных только хозяину счета и владельцам банка, где вкладчик хранил свои деньги. Представление подписей для сличения с образцом происходило поэтапно: запрос на вторую подпись приходил только после официально подтвержденного согласия банка с подлинностью первой.

Пол поднес и поставил совсем рядом с Йюлом столик, на котором были разложены острые ножи, бритвы, пара зубил и другие инструменты весьма понятного назначения.

— Ну что? — снова продолжил Карел свой односторонний диалог с Йюлом. — Начнем? Или ты хочешь, чтобы мы сначала опробовали на тебе эти штуки? — Он кивнул на столик.

Йюл выглядел испуганным. Пол больно ткнул его в спину, и он кивнул.

— Молодцом, — похвалил Карел.

Шею пленника вдруг начала сводить странная судорога. Он с усилием поворачивал голову вправо, кое-как возвращал ее в прежнее положение, то есть глядел прямо на Лориша, стоящего перед ним, голова снова, будто помимо его воли, отворачивалась, и все начиналось сначала, при этом Йюл не отводил взгляда от патрульного.

— Эй-эй! — встревоженно крикнул Карел. — Что с тобой? — Йюл замер. Патрульный не мигая наблюдал за ним. — Пол!

Подручный Карела подошел и пристроил компьютер на коленях у Йюла так, чтобы тот мог писать на экране, и вставил ему в руку специальное перо. Во дворе вдруг бешено залаяли собаки.

— Иди проверь, что там, — приказал Карел, и Пол вышел. — Написал? — спросил Карел, присаживаясь на корточки перед Йюлом и разворачивая к себе компьютер.

Йюл запрокинул назад голову и резким движением ударил лбом по его носу. Карел как подкошенный повалился на пол. Лориш стоял неподвижно и не отрываясь смотрел на Йюла. Тот даже при большом желании не смог бы подняться вместе со стулом на ноги, потому что стул был накрепко привинчен к полу. Йюл посмотрел Лоришу в глаза, потом перевел взгляд на острое лезвие, лежащее на столике рядом. Патрульный скованной походкой подошел к столику, взял бритву, задумчиво постоял с занесенным над Йюлом лезвием и осторожно вложил его в руку Йюлу. И так же заторможенно продолжал наблюдать за ним.

…Когда Пол снова вошел в склад, перед ним вдруг возник Йюл, уже освободившийся от своих пут. Лориш стоял истуканом. Увидев вошедшего, Йюл отступил на шаг назад и поклонился. Пол бросился на него, но Йюл отскочил в сторону, уворачиваясь от его кулаков, и снова поклонился. Лориш пришел в себя, словно очнулся от сна, и принялся медленно расстегивать кобуру на поясе, в которой находился БК…

…Гепарду очень скоро наскучило мерзнуть в машине, он злился на весь божий свет, поэтому, вытерпев десять минут, вылез из машины и, чертыхаясь, двинулся к складу. В дверях он неожиданно столкнулся с немым, который сразу отступил на шаг и поклонился. Гепард остолбенел. Вид у немого был очень смиренным, он еще раз весьма доброжелательно поклонился человеку, так коварно заманившему его в ловушку. Гепард осторожно толкнул дверь склада, заглянул внутрь и присвистнул.

— Понимаю… Ты не любишь, когда с тобой грубо разговаривают, — пробормотал он и примиряюще поднял вверх руки. — Немой поклонился. — Но меня ты ведь не станешь убивать, правда?.. Мир?.. — Немой снова отвесил ему низкий поклон. — Сматываться нужно, лысый! Быстро!

Посреди двора стоял патрульный модуль.

— Подожди меня здесь! — сказал Гепард, заскочил в дом и вскоре выбежал с большой, но, судя по всему, нетяжелой коробкой в руках.

По команде Гепарда они перенесли в модуль тяжелое тело Лориша, потом сами с трудом втиснулись в одноместную машину и взмыли в ночное небо.

Мгновенно Драктон остался где-то позади. Йюл разглядывал однообразные ландшафты Нона, фиксируемые бортовым компьютером, — сплошные каньоны среди зазубрин высоких, десяти-двенадцатикилометровых гор. Через несколько минут модуль нырнул между темными гранитными стенами в неохватное ущелье и, скользнув над ревущей рекой, спикировал на скальный уступ. В кабине модуля стало совсем жарко, но снаружи бушевал ледяной ветер. Гепард критически взглянул на босые ноги Йюла.

— Ноги ведь обморозишь, дурья башка… Нельзя нам брать его обувь, понял? Это улика. — Йюл молчал. Гепард сердито смотрел на него. — Молчит, молчит… Не знаешь, то ли одобряет, то ли убить собирается. Чего замер? Мои ноги отрежут или твои?

Не дождавшись от Йюла никакой реакции, Гепард выругался и принялся стягивать с мертвого тела патрульного высокие кожаные сапоги.

— Надевай! — сказал он, сняв наконец обувь, и сунул ее в руки немому.

Йюл приподнялся, как сумел, поклонился и снова сел.

— Сапоги надевай, говорю! — нетерпеливо повторил Гепард. — Хватит кланяться. Некогда!

Немой снова отвесил ему поклон. Гепард на мгновение потерял дар речи.

— Чего? Уж не просишь ли ты, чтоб я тебя обул?.. — Поклон. — Слушай, — раздраженно начал было Гепард, потом плюнул и быстро натянул Йюлу на ноги сапоги. Тот поблагодарил новым поклоном. — И откуда вы только такие беретесь, придурки? — пробормотал Гепард. Лицо у Йюла оставалось бесстрастным. — Посиди здесь, я скоро.

Он вернулся с узлом, извлеченным из трещины в скале, и переоделся. Через пять минут рядом с Йюлом сидел совсем другой человек: коротко стриженный блондин с зелеными глазами в новом джинсовом костюме и теплой куртке. Свой маскарадный костюм Гепард выкинул в черные, бурлящие внизу воды.

Модуль помчался обратно к Драктону, миновал его и устремился на север.

— Нам в Ошаву, — объяснил Гепард. Дорогу он знал отлично, словно постоянно летал по этому маршруту. — Не знаю, немой, что ты за тип, но надеюсь, что не навредишь мне. И моему отцу. А о том, что видел, молчи, будто… Ну да. Ты и так немой. Прощаешь меня? Ну, за все… это?

Йюл привстал и поклонился. Гепард кивнул и замолчал до самой Ошавы, небольшого городишки на серо-зеленой равнине среди сплошных гор.

Некоторое время модуль висел в стратосфере, изучая обстановку. Патрульных машин в этом районе бортовой компьютер не обнаружил, поэтому аппарат снизился на пустынном плато неподалеку от городка. Они выгрузили коробку, Гепард повозился с блоком управления, и вскоре модуль, поставленный на автопилот, с мертвым телом на борту исчез в небе.

…Не меньше часа они брели по заснеженной горной дороге, протянувшейся вдоль южной стены каньона и ведущей к городу. Здесь почти не ощущался ветер, и воздух был заметно теплее, чем наверху, — вставало солнце. Уже посветлело, и заклубился пар от тающих прямо на лету крупных снежинок.

Коробку они несли вдвоем, ухватившись по бокам за веревки, которыми она была перевязана. Гепард искоса поглядывал на Йюла. Тот шел, устремив вперед неподвижный взор, словно монах из какого-нибудь затерявшегося среди гор монастыря, встречающий новый день не слышной другим, сосредоточенной молитвой.

3

Наконец они спустились в город и сели на обшарпанный маршрутный автобус. Сошли они в каком-то бедном квартале и быстрым шагом добрались до высокого круглого здания, напоминающего крытый древний амфитеатр. Он и выглядел как развалины, и только слабые признаки — тепло, какие-то резкие запахи, похожие на те, что издают животные, неясные приглушенные звуки, доносящиеся из выбитых окон, — говорили о том, что развалины обитаемы.

Гепард, в обнимку с коробкой, юркнул в какую-то боковую дверцу, предоставив Йюла самому себе, и тот не задумываясь шагнул за ним. В ноги ему тут же со всего маху ударилось какое-то невысокое животное. Йюл инстинктивно ухватил его за голову, чтобы не упасть, и животное испуганно и пронзительно закричало. Этот крик был специфическим — так обычно орут только ослы…

— Ах, Лиланд! Ах, упрямец! — раздалось вдруг из темноты коридора, и навстречу Йюлу выбежал двухметрового роста человек с шоколадным цветом кожи, одетый в короткие, до колен, штаны и теплый свитер. На вид мужчине было лет пятьдесят. Его короткие курчавые волосы серебрились сединой, но крепкая фигура оставляла впечатление силы и основательности. — Где ты-ы? Лила-анд? — пропел мужчина густым басом и увидел Йюла.

Йюл, глаза которого уже привыкли к полутьме, оттолкнул от себя осла и низко поклонился темнокожему.

— Вы к господину Леону, господин? — вежливо, но немного настороженно спросил тот. — Йюл снова поклонился. — Пойдемте, — Мужчина ухватил за гриву и без всякого видимого усилия поволок по коридору возмущенно орущего осла, на ходу объясняя Йюлу: — Не хочет сидеть в клетке. Он у нас всего год. Никак не может забыть вольные денечки. Эх, Лиланд, старина, мы и сами в клетке. Думаешь, нам легче?

— С кем это ты разговариваешь, Джиб? — Из одной двери выглянул немолодой седой мужчина в сером спортивном костюме. Увидев рядом с Джибом странного лысого человека, он смущенно улыбнулся.

— Это к вам, хозяин, — уважительно сказал темнокожий.

В ответ на поклон Йюла мужчина жестом пригласил его войти в комнату. Мебели там почти не было — только кровать, заправленная красным покрывалом, стол у окна с двумя стульями и обшарпанные деревянные полки вдоль стены, утсавленные склянками, баночками и картонными коробками.

— Слушаю вас, — выжидающе глядя на Йюла, сказал мужчина, которого темнокожий назвал господином Леоном.

Йюл поклонился и замер, устремив глаза в пол. Мужчина внимательно смотрел на него. У него было румяное обветренное лицо, волнистые седые волосы и белые пушистые усы. Он был довольно грузен, но передвигался по комнате с долей грации, обычно присущей бывшим танцорам, до старости сохраняющим легкость движений и моложавость лиц.

— Вы, наверное, к Гепу? — произнес мужчина, и Йюл снова поклонился. — Прошу вас, садитесь.

Но Йюл опустился не на стул, а на матрас у стены, лежащий прямо на полу, и, прислонившись к стене, вытянул ноги. Глаза у него закрывались сами собой, тело ломило от страшной усталости. Леон тронул его за плечо и подал глиняную миску, полную отварной фасоли. Йюл сидя поклонился и медленно и сосредоточенно принялся есть, аккуратно беря каждую фасолину двумя пальцами и отправляя ее в рот.

Леон некоторое время исподтишка наблюдал за ним, сидя за столом и просматривая какие-то бумаги, а когда снова взглянул на гостя, тот уже крепко спал, поставив миску себе на ноги.

— Себастьян заболел. Ты не посмотришь его? — донеслось до Йюла. Он приоткрыл глаза. В комнате находились темнокожий, Леон и Геп. — Какой номер пропал… Вчера звонил Патри, подтвердил наш ангажемент, это просто счастье, сынок! — Леон говорил возбужденно и торопливо. У Гепа был чрезвычайно утомленный и недовольный вид, он слушал отца несколько рассеянно. — Что делать с Себастьяном, ума не приложу. Если бы он поднялся, Джиб мог бы видоизменить номер, у нас еще есть месяц.

— Вряд ли он поднимется, отец, — резко сказал Геп. — Нечего тешить себя несбыточными надеждами. Я осмотрел его, он умирает от тоски по Басе. Надо было лучше следить за ее питанием. Когда самка гибнет, жираф не может оправиться несколько лет. Тем более он не сможет выплясывать на арене под музыку. Самое лучшее для нас — усыпить его.

— Никогда! — твердо сказал Леон.

— А на что мы будем его содержать?! Я сказал ему, что если он не встанет к вечеру, я его усыплю.

— И он понял тебя? — горько спросил Леон.

— Понял! Они все меня понимают.

— Себастьяну всего семь лет — я надеюсь, что он сможет преодолеть депрессию…

— Посмотрим.

Из-под полуприкрытых век Йюл наблюдал за беспокойно расхаживающим по комнате Леоном и его темнокожим работником, который молча сидел на стуле, сложив на коленях свои большие мозолистые руки. Плечи у него были согнутыми, словно он хотел сделать свое огромное тело как можно более незаметным. Геп стоя что-то ел прямо из маленькой кастрюльки.

— Почему у тебя забинтована рука? — спросил он с набитым ртом. — Это Ванда? — Леон неопределенно покачал головой. — Давно надо было заменить пуму пантерой. Она пластичнее в дрессировке, более колоритна и не так спесива. Почему ты всегда упрямишься, отец? Ты ждешь, когда Ванда перегрызет тебе горло, потому что сходит с ума от диких болей в позвоночнике? Она отработанный материал.

— Знаешь, я тоже чувствую себя отработанным материалом, когда ты так говоришь.

— Ой, не начинай. Что-то Берта все время крутится у клетки Летиции… — Йюлу показалось, что при этих словах сына Леон вздрогнул. Джиб еще больше ссутулился. — Надеюсь, вы не включали у Летиции свет?

— Ну ты же не разрешил, сынок…

— Так. Все, поел, — сообщил Геп, утираясь полотенцем. — Пойдем посмотрим на наших дармоедов.

— А твой друг? Кто он такой? — нерешительно спросил Леон.

— Случайный знакомый. Немой. Ничего парень, только странноватый. Ты бы поговорил с ним, отец.

— С немым?.. — удивился Леон.

— Надо все-таки выяснить, что ему нужно. Я в некотором роде обязан ему. И мне все время кажется, что он чего-то от меня ждет. Черт их всех разберет с этими сектами, с их странными обычаями… Ладно, я пойду посмотрю медведей. Встретимся через десять минут у Себастьяна.

Он вышел, а Леон с темнокожим переглянулись.

— Что будем делать, Джиб? — спросил Леон. — Как мы объясним ему, что Берта, — Леон помрачнел, — съела жеребенка?.. Даже язык не поворачивается говорить такое…

В комнату ворвался золотистый ретривер, с ходу бросился к матрацу, на котором лежал Йюл, и принялся облизывать ему лицо. Йюл тихонько засмеялся, уворачиваясь от собаки.

— Берта! — воскликнул Леон. — Забери ее, Джиб! Извините, господин…

Джиб позвал собаку, и она послушно легла у его ног, колотя хвостом по полу. Йюл встал и поклонился — сначала Леону, потом Джибу. Они в ответ тоже отвесили неуклюжие поклоны.

— Берта не причинит вам вреда, она добрейшее существо, — обратился к Йюлу Леон. — Я подобрал ее три года назад, больную, мы ее выходили, а теперь она нянька всем нашим болящим зверям да и нам самим. Чуть стоит кому-то прихворнуть — Берта уже здесь, вылизывает раны, болячки, греет своим телом, сторожит каждый вздох и стон… У нее есть душа, и получше, чем у некоторых людей, уверяю вас, господин. — Джиб при этих словах хозяина энергично закивал. — Ума только не приложу, как такое могло случиться, — Леон снова горестно вздохнул. — Когда Геп узнает… Господи, помоги нам. — Йюл внимательно смотрел на отца Гепа. Тот махнул рукой. — Что ж, сказав А, говорят и Б! Летиция, наш карликовый пони, ожеребилась пять дней назад. Это была полная неожиданность. Геп купил ее в начале этого года за совершенно невообразимые деньги. Мы даже и не подозревали, что она ждет прибавления. А тут встаем утром… а там жеребята, трое! Геп хороший ветеринар, он хорошо разбирается во всех тонкостях ухода за лошадьми. Его мать-покойница была заядлая наездница, она и погибла-то под копытами — на представлении лошадь понесла. Ну, в общем Геп весь в нее. Он запретил нам включать свет — чтобы поберечь глазки новорожденных, сказал, они могут ослепнуть. Нас, естественно, туда не допустил, поставил положенные прививки, сам уехал на два дня по делам. Вчера ночью Летиция принялась ржать, сильно беспокоиться… Мы заподозрили, что с жеребятами что-то не так. Джиб возьми да и пусти к ней в загон Берту. Мы всегда так поступали — и когда Ванда окотилась, и когда у вомбата появились детеныши… Нашу умницу все принимают за свою… Так и с Летицией вышло. Только Берта забежала туда, успокоилась лошадка. Утром Джиб полез в загон — а там только двое жеребят. — Темнокожий великан покивал головой, но снова ничего не сказал. Вид у него был удрученный. — Куда он мог деться?! — продолжал Леон. — Мы там все обшарили, везде посмотрели! Геп так трясется над этими жеребятами, говорит, они стоят кучу денег. Да даже не в этом дело… Представляете, какой этот будет цирковой номер — четверка карликовых пони, запряженная в коляску, которой управляет мышь в ливрее! Ах, что это будет за чудо! — От избытка чувств глаза Леона подернулись слезой. Джиб тоже заерзал на своем стуле. Берта подняла голову и внимательно посмотрела на него, он погладил ее по голове. — Нет, я не верю, что Берта могла его съесть! Все выяснится, — решительно закончил свою длинную речь Леон. Он помолчал и боязливо добавил: — Но мы страшимся гнева Гепа…

— Вдруг господин Геп ошибся? — несмело произнес Джиб. — Может быть, их родилось не трое, а двое?

Леон рассердился.

— Ошибся! Он умеет считать до трех! Ладно… Важнее все-таки другое — самое главное наше дело сдвинулось с мертвой точки, — повернулся Леон к Йюлу. — Мы получили ангажемент на выступление с очень известной цирковой труппой. Предстоят отличные гастроли. Конечно, мы с Джибом уже старики, но ни у кого нет таких номеров с животными, как у нас. А уж Геп — просто классный дрессировщик, от бога, — горделиво произнес Леон. — Они долго думали, искали, решали, но наконец поняли, что без старого Леона им не обойтись. Теперь мы ждем визу на Порт-О-Баск. — Йюл вскочил со стула и низко поклонился. — Что, вам тоже нужно туда? — Снова поклон. — Но это непросто — виза и билет недешевы… Ой, что это я? Мы все обсудим с сыном, господин. Мы умеем быть благодарными. Сын говорил, что он вам очень обязан. — Йюл смотрел в пол. — А пока пойдемте. Геп, наверное, уже ждет нас.

Они вышли из комнаты — впереди Леон, за ним Йюл, а позади Джиб с собакой. Внезапно Берта заскулила и бросилась вперед. Она юркнула в боковой коридор. Мужчины поспешили за ней.

— Ну, вот и все, моя девочка. Больше не будет больно, никогда не будет больно, — донесся до них голос Гепа и почти сразу — встревоженный лай Берты. — Спи…

Cраженный этими словами, Леон остановился.

— Он усыпил Ванду…

— Отец, — снова услышали они голос Гепа. — Иди сюда. Простись.

…Пума лежала на боку и тяжело дышала. Ее желтые глаза уже подернулись пеленой, но она узнала Леона, когда он вошел в клетку, даже сделала слабую попытку приподнять голову. Берта возбужденно принюхивалась и дважды лизнула дикую кошку в нос. Леон встал на колени, взял голову Ванды в ладони и, роняя слезы на ее пушистую дымчатую грудь, прошептал:

— Мы с тобой отработанный материал, старушка… отработанный материал…

Геп поднял глаза к потолку и вздохнул, потом выскочил из клетки и быстрым шагом пошел по коридору, чтобы не слышать этих слов. За спиной у него вдруг пронзительно заскулила Берта.

— Хозяин, господин Геп пошел к Летиции, — упавшим голосом сообщил Джиб.

— Да-да… Пойдемте… Незачем оттягивать объяснение. — Леон поднялся с колен. Джиб накрыл тело пумы цветной простыней, и они вышли из клетки.

…Небольшой зарешеченный загон, наполовину перегороженный фанерными щитами, освещался тусклыми лампами, так что приходилось сильно напрягать зрение, чтобы рассмотреть что-нибудь внутри. Леон с Джибом с вытянувшимися лицами остановились у решетки. Геп находился за перегородкой — они отчетливо различали его движения, шуршание и какое-то тихое постукивание. Вопреки ожиданиям они не услышали гневных восклицаний и проклятий. Мало того, Геп тихонько… напевал.

Неожиданно дверца фанерного загона распахнулась, и оттуда выбежало какое-то совсем небольшое, размером с большую кошку животное. Йюл присел на корточки, чтобы получше его рассмотреть. Это была миниатюрная копия лошади, больше похожая на игрушку, чем на живое существо… Леон торопливо полез в карман за сахаром и негромко позвал:

— Летти…

Игрушечная лошадка, топоча малюсенькими копытами, резво подбежала к решетке и тщательно подобрала с ладони предложенные ей сахарные крошки. Она была иссиня-черной, с антрацитовой всклокоченной гривкой и блестящими карими глазами, маленькими, как пуговицы. Щиколотки ног у нее были тоже мохнатенькими, а круп — гладким. Выглядела она очень упитанной и здоровой.

— Я уже давал ей сахар, отец, только что, — послышался голос Гепа. — Немой, хочешь взглянуть на это чудо? — Геп высунулся из-за двери. — Идите все сюда, только не стучите сапогами.

Внутри загона было совсем темно. Когда глаза их привыкли к темноте, оказалось, что у дальней стены этой маленькой каморки толкутся, перебирая тонкими, как карандаши, ножками, два крохотных, с человеческую ладонь, черных жеребенка. Геп, стоя на коленях, слушал через фонендоскоп третьего, который лежал, распластавшись на боку на толстой мягкой подстилке. Выглядел жеребенок заморенным, и ножки у него были неправдоподобно истонченными. Леон с Джибом медленно переглянулись.

— Этот слишком слаб, но, надеюсь, поправится. Конечно, самый последний всегда слабее остальных, — объяснил Геп. — Ну ничего, главное сейчас — не тревожить его, я ввел ему глюкозу. А эти хороши, — гордо произнес он, указав глазами на крохотулек-жеребят. — Летиция просто мать-героиня. Никогда не слышал, чтобы приплод у карликового пони был таким большим. — Летти! — негромко позвал он, и лошадка снаружи застучала по полу копытами, заглянула в вольер. — Пора кормить малышей!

Он выпроводил всех из каморки, а сам остался присматривать за удивительным семейством. Леон с Джибом в полнейшей растерянности отправились проверять других своих питомцев. Они не разговаривали. Йюл шел за ними.

— Значит, нам с тобой не по глазам было, Джиб, — наконец изрек Леон. — Старость не радость.

Его темнокожий служитель скептически покачал головой. Задумавшись, они не заметили, как прошли вольер с жирафом, потом, спохватившись, бросились туда — что-то там было не так.

…Из-за верхнего края решетки выглядывала голова на длинной и стройной, как мачта старинного парусника, шее. Огромные прекрасные глаза, осененные ресницами кинодивы, были полны невыразимой печали. Увидев людей, жираф покачал кремово-желтой пятнистой шеей, склонился к решетке и осторожно обнюхал Леона. Мощные передние ноги животного разъезжались — от слабости его мотало из стороны в сторону.

— Себастьян, дружок, — только и смог сказать Леон, поглаживая его изумительную бархатистую шкуру, пеструю, как мозаика.

Джиб протянул жирафу кусок сахара — тот бережно слизнул его своим невероятно длинным ярко-голубым языком…

4

Геп осматривал медведицу и одновременно разговаривал с Йюлом, который стоял снаружи вольера, перед решеткой, и с интересом наблюдал за ним.

— Ты принадлежишь к какой-то секте. У вас свои законы. Ты куда-то навострил лыжи, при этом дав свой особый обет. Не нравятся мне твои желтоватые белки, Лера. Надо добавить тебе в меню рыбы и водорослей. Повернись. Так вот, я уверен, что разговаривать ты можешь, просто вы себе усложняете задачу, так? — Йюл поклонился. — А что это за рана? Опять Чарли кусается? Ох, получит твой супруг по своему отвислому заду. Обстригаетесь, красите голову зеленкой, надеваете этот мешок вместо нормальной одежды — чтобы, наверное, укрепить свой дух, выказать пренебрежение к общепринятым нормам поведения, продемонстрировать силу воли. — Йюл поклонился. — А то, что босиком ходите — так это укрощаете плоть, точно? Видишь, угадал. Только как ты, парень, без языка найдешь то, что тебе нужно? Никак. Не вертись, Лера, подумаешь, немножко жжет… Потерпи. В следующий раз дашь отпор этому обалдую, когда он начнет отбирать у тебя мясо. Нельзя быть такой беззубой в наше время. Кстати, открой рот. Ты парень хоть куда, замочил троих и не притомился. Ты принимаешь чужую помощь, но сам никогда ничего не просишь. Как же ты собираешься ужиться на Порт-О-Баске? Визу мы тебе сделаем и билет купим, но, знаешь, друг, слишком ты фигура колоритная и несведущая в тамошней жизни, чтобы прожить на этой чудной планете больше пяти минут, — если тебе повезет попасть туда в четвертую фазу луны, — Геп вздохнул. — Хорошо еще, если ты будешь с нами, но ведь ты наверняка по своим делам отправишься? — Йюл склонил голову. — То-то и оно… Может, передумаешь? Нет?

Геп смотрел за спину собеседника. Йюл резко обернулся. В дверях медвежьей секции стояли трое мужчин в форме С-патруля.

— Господин Сагриш, вы арестованы и будете немедленно подвергнуты допросу, — сказал один из них. — Господин Рикани, вы арестованы временно и проследуете за нами.

В тесной комнате Леона, мгновенно заполнившейся людьми, сразу стало жарко. Хозяин жилища растерянно смотрел на патрульных, Джиб приткнулся в угол. Допрос вел тщедушный темноволосый следователь, одетый в форменную синюю одежду: прямые брюки, с острыми, как лезвия, стрелками, и строгий френч, усыпанный золотыми пуговицами. Он сидел за столом, на который поставил свой кейс с компьютером. Один патрульный стоял у двери, двое других, с оружием наготове, — по бокам от Гепа и Йюла, посаженных на стулья посреди комнаты. Еще двое патрульных, как сообщили при аресте Гепу, отправились «на поиски улик».

Прежде всего следователь провел идентификацию личности обоих арестованных.

— Я не понимаю, почему допрос проводит военный следователь, — возмущенно сказал Геп. — Я гражданское лицо.

— Вы что, не слушаете новости? — рассеянно спросил следователь, раскрывая кейс и включая компьютер. — Вы подданный Титуана, господин Сагриш. А ваша планета уже восемнадцать часов находится в состоянии войны с Ноном.

При этих словах и Леон, и Джиб сильно переменились в лице.

— Следует ли понимать вас так, что вы являете собой военный трибунал? — У Гепа сразу пересохло во рту.

Следователь кивнул — нисколько не рисуясь и с видом человека, озабоченного только как можно более быстрым отправлением правосудия.

— Сколько баллов подразумевает процедура допроса? — хрипло спросил Геп. — Семьдесят?

— Военное время, господин Сагриш! — напомнил следователь. — Тридцать пять. У вас есть желание вызвать виртуального адвоката?

— Но нет денег, — огрызнулся Геп.

— Тогда приступим. Предлагаю вам учитывать, что любое ваше слово или фраза могут быть оценены по желанию следователя.

— Я не такой тупой, как вы думаете.

— Минус один балл, — спокойно сказал военный.

Леон шумно и предупреждающе вздохнул, его доброе круглое лицо сморщилось, как печеное яблоко.

— Если будете мешать, господин Леон Сагриш, вас выведут, — предупредил следователь. — Господин Геп Сагриш, как вы оказались в доме Карела Грушицки?

— Заехал по делу.

— Плюс один балл. По какому делу?

— Карел приобрел для меня коллекцию марок, только что выпущенных на Алсме-Пи. Я ее забрал.

— Плюс один балл. Вы коллекционируете марки?

— С изображениями животных.

— У вас большая коллекция?

— Четыреста тысяч единиц.

— Плюс пять баллов. Представите доказательства?

— Голографический каталог своей коллекции я всегда вожу с собой. Готов продемонстрировать.

— А марки, купленные у Грушицки?

— Они в моей комнате, в большой коробке из-под корма для животных.

— Плюс три балла. Законы Нона запрещают утаивать от подозреваемого известные следствию подробности, поэтому я обязан сообщить их вам, господин Сагриш…

Следователь развернул кейс, и на противоположной стене замелькали кадры захватывающего боевика, в котором человек с лысой зеленой головой практически мгновенно убил сначала одного, а потом остальных двух угрожавших ему мужчин…

— Следствие по вашему делу уже проведено, господин Рикани. Ваши действия в отношении преступников признаны правомерными. Я буду обращаться к вам по ходу следствия только для того, чтобы прояснить ситуацию с господином Сагришем.

Йюл встал и поклонился. С-патрульные вскинули оружие, а следователь поморщился:

— Предупреждаю — никаких резких движений и поклонов. Сядьте.

— Он только так может выразить свое согласие, — пояснил Геп.

— Минус три балла! — повысил голос следователь.

Он щелкнул кнопкой, и присутствующие увидели заглядывающего в склад Гепа.

— «Понимаю… тебе не нравится, когда с тобой грубо разговаривают… Но меня ты ведь не станешь убивать, правда? Мир?»

Следователь остановил запись.

— Почему вы так спросили, господин Сагриш? Эти слова могут означать только одно: вы чувствовали свою вину перед господином Рикани. Это так? Вы причастны к тому, что случилось с ним сразу по прибытии на нашу миролюбивую планету? — Впервые голос следователя прозвучал так жестко.

— Нет, я не причастен… Я не знал, что там происходит, в том помещении… Когда я увидел трупы, я подумал, что этот незнакомый мне лысый человек болен, психически нездоров, понимаете?..

Следователь взглянул на Йюла.

— Вы согласны с этим, господин Рикани?

Геп замер. Йюл встал и поклонился.

— Хорошо… Один балл, — все же с большим подозрением глядя на Гепа, произнес следователь и снова нажал на кнопку.

— «Сматываться нужно, лысый! Быстро!»

— Минус десять баллов.

Демонстрация записи продолжалась. Геп вместе с Йюлом вошли в склад и, подхватив под мышки убитого Лориша, вынесли его наружу. Вскоре прозвучал высокий, характерный для взлетающих модулей звук. Стало понятно, что съемку производила камера, встроенная в записную книжку безвестного бизнесмена с Агары, похищенная Лоришем и оставшаяся на складе.

— Вы признаёте, господин Сагриш, что вместе с господином Рикани скрыли факт преступления и уклонились от привлечения к его расследованию органов правопорядка Нона, а также незаконно использовали патрульный модуль?

— Признаю…

— Минус двадцать баллов! Мотивы этого?

— Желание избавить от неприятностей и без того пострадавшего гостя планеты господина Рикани…

— Плюс пять баллов…

— И естественное человеческое желание избежать возможной судебной ошибки при решении моего дела — за преступление, которое я не совершал…

Следователь подумал.

— Плюс три балла. Господин Рикани, на вас обувь покойного офицера Лориша Фау. Чем вы объясните этот факт?

Йюл молчал, разглядывая носки сапог, выглядывающих из-под его одеяния.

— Прошу вас отвечать на вопросы. В идентификационной карте не указано, что вы не можете говорить.

— Вы не провели медицинское обследование, — раздался голос Леона. — Возможно, господин Рикани лишился голоса вследствие пережитого жестокого с ним обращения …

Худощавое лицо следователя порозовело.

— Приношу свои извинения господину Рикани. — Йюл встал и поклонился. — Сядьте.

В комнату вошли двое патрульных с большой коробкой в руках.

— Мы не обнаружили ничего запрещенного или противозаконного, господин следователь, — отрапортовал один из них.

— Откройте коробку, — приказал военный.

Он принялся методично вынимать и складывать на столе кляссеры с марками, внимательно разглядывая каждую из них. Зачем он проделывал это с такой тщательностью, было непонятно даже патрульным, что ясно вырисовывалось на их поскучневших лицах. Следователь занимался этой работой не меньше часа и ни на кого не обращал внимания.

— Фауна Алсме-Пи чрезвычайно богата и необычна, — закончив, в раздумье произнес он. Геп настороженно смотрел на него. — Внимание. Господин Геп Рон Сагриш, силы правосудия Нона признают вас виновным в непривлечении службы патруля к раскрытию преступления, а также в похищении, использовании в собственных целях и в последующем уничтожении патрульной машины. Предварительный итог допроса: вы получили тридцать четыре отрицательных балла и девятнадцать положительных. Общий результат: пятнадцать отрицательных баллов. По законам Нона вы обязаны возместить стоимость испорченного имущества, то есть, — следователь заглянул в компьютер, — шестьдесят четыре тысячи галактических кредиток пополам с господином Рикани, это будет тридцать две тысячи. Один балл приравнен к ста кредиткам. Итого плюс полторы тысячи к тридцати двум, получается — тридцать три с половиной тысячи кредиток. Кроме того, восемь тысяч кредиток за следственные мероприятия, всего — сорок одна с половиной тысяча.

Геп истерично хохотнул:

— Да все наше имущество вместе с животными едва ли стоит больше двух тысяч!

— В таком случае — пожалуйте на принудительные работы, пока не выплатите долг, — невозмутимо отозвался следователь.

— До конца жизни…

— А вам, господин Рикани, — не обращая внимания на реплику Гепа, продолжал следователь, — вменяется в обязанность уплатить тридцать две тысячи галактических кредиток за уничтоженный патрульный модуль плюс шесть кредиток за присвоенную форменную обувь. Плюс шесть тысяч за проведенные следственные мероприятия. Итого тридцать восемь тысяч шесть кредиток. — Йюл встал и поклонился. — Можете проделать это незамедлительно. Вот номер счета в Федеральном банке Драктона. — Он развернул к Йюлу свой компьютер. — Так, посмотрим… — сказал он через некоторое время. — Семьдесят девять тысяч пятьсот шесть кредиток. — В комнате наступила такая тишина, что стало слышно, как мурлычет в ближайшем вольере львица. — Надо ли понимать, что вы внесли за господина Сагриша его долг? — Йюл встал и поклонился. — Законы Нона не запрещают этого, — холодно произнес следователь и презрительно взглянул на Гепа. — Но не совершаете ли вы ошибку, господин Рикани?.. — Йюл молчал. Следователь вздохнул и закрыл свой кейс.

— Я могу задать вопрос? — угрюмо сказал Геп. Следователь кивнул. — Как вы так быстро нашли нас?

— Идентификация вашей личности была проведена сразу, но под ваши параметры подпадало сто восемь человек в этом секторе Нона, поиски могли затянуться. Очень удачно, что вся одежда патрульных снабжена специальными маячками. Это нововведение. Мы нашли вас по сапогам, которые надеты на господине Рикани. Вы удовлетворены? И все-таки… я не объявляю допрос и следствие по делу господина Сагриша законченным, поскольку намерен лично провести осмотр здания и животных на предмет выявления улик. Надеюсь, господин Сагриш, вы составите мне компанию и познакомите с предметом своих неустанных забот.

— Сколько баллов стоит отказ провести для вас эту экскурсию? — дерзко спросил Геп.

Следователь пожевал тонкими губами.

— Думаю, не меньше пяти. У вас есть пятьсот кредиток? Или вы привыкли, чтобы за вас платили другие?

Вспыхнув, Геп первым вышел из комнаты. Военный усмехнулся и вместе с патрульными двинулся за ним.

Геп оказался весьма немногословным экскурсоводом. Он ничего не рассказывал сам, только отвечал на вопросы. Следователь, косясь на вездесущую жизнерадостную Берту, которая не отходила от них ни на шаг, рассматривал клетки так же пристально, как перед этим — каждую марку, извлеченную из коробки. Вопросы он задавал неожиданные. Например, он спросил, сколько раз в день обливают водой белого медведя и почему у него шкура не белая, а желтоватая, каким мясом кормят тигров — парным или замороженным — и во что обходится содержание трех пятнистых крыс с Ниджама. Леон, Джиб и Йюл наблюдали за ним издалека.

Летиция со своим семейством привела следователя в полный восторг. Он сразу повеселел, любуясь чудными малышами, и даже повозился с ними, встав в фанерном загоне на колени. Геп сам дал ему фонарик с рассеянным красноватым лучом — чтобы глаза жеребят не пострадали.

После этого следователь осмотрел клетку с жирафом, поболтал с попугаями и в превосходном настроении вернулся в комнату Леона. Гепа под конвоем ввели за ним. Открыв свой кейс, военный довольно долго щелкал кнопками, потом снова достал коробку с кляссерами и порылся в ней.

Из-за тревоги за сына на Леоне просто не было лица. Его мучили дурные предчувствия. Когда дверь внезапно распахнулась и в комнату вошли мужчина и женщина в зеленой форме, традиционно используемой на Ноне в ветеринарии, несчастный отец совсем пал духом. Взглянув на него, Геп криво усмехнулся.

— Приветствую вас, господа, — поднимаясь навстречу вошедшим, деловито произнес следователь. — Вижу, вы уже во всеоружии. Пожалуйста, ставьте сюда, на стол…

— Мы провели предварительный анализ, господин следователь, — сказала женщина — полноватая, с копной рыжих волос и добродушным лицом, усеянным веснушками. С помощью мужчины она осторожно поставила на стол внушительных размеров пластиковый ящик. — Здесь был применен ни-ту-май, довольно сильное снотворное. Но это так чревато, жестоко. — Женщина покачала головой. — Мы уже нейтрализовали его действие.

— Необходимы понятые. Желающие есть? — обратился следователь к присутствующим. Двое патрульных шагнули вперед. — Отлично. Смотрите внимательно.

Женщина надела прозрачные перчатки и извлекла из ящика крошечного черного жеребенка. Его худенькое тельце дрожало, как лист на ветру. Женщина ласково, одним пальцем погладила ему спинку. Малыш перебирал на месте ножками и дико косил глазами, пугаясь столпившихся вокруг него невероятно огромных существ.

Столешницу по краю огородили книгами о животных, взятыми с полки, и поставили на стол еще одного перепуганного жеребенка. Третий, самый слабый и маленький, лежал на боку — он не мог стоять. Женщина ловкими движениями начала что-то делать с его вздрагивающим телом, и, приглядевшись, Йюл понял, что она разматывает почти невидимые, похожие на паутину, нити, стягивающие жеребенку его тонкие ножки и мордочку…

Закончив, ветеринар осторожно поставила освобожденного малыша на ноги. Он вскинул голову, звонким голоском, похожим на тихое журчание воды, заржал, и, взбрыкнув передними ножками, легко и уверенно поскакал по столу. Все увидели, что жеребенок другой, не такой приземистый, как малышки-пони, — с благородными линиями красиво вылепленного тела, с гордым поворотом крошечной головы и неправдоподобно тонкими изящными ногами…

Женщина взяла его под брюшко и небольшим прибором, напоминающим карандаш, стала быстро водить по шкуре, удаляя черную краску с его боков, головы, крупа. Скоро жеребенок превратился в василькового цвета конька с яркой синей гривой…

— Лон-зани, гордость и символ Алсме-Пи! — торжественно провозгласила женщина-ветеринар. — По нашим предположениям, данной особи четыре года. — И, не удержавшись, она всплеснула руками от восторга.

Следователь продемонстрировал понятым марку, найденную им в коллекции Гепа — на ней был изображен миниатюрный голубой конь, стоящий на ладони человека.

— Лон-зани значит «Смотри на меня во все глаза», — сказал следователь. — Забава королей Алсме-Пи…

Геп, про которого практически забыли, протиснулся к столу, наклонился и подставил коньку вытянутый указательный палец.

— Алле! — тихонько сказал он, и лон-зани легко перепрыгнул через его палец. — Алле! — снова сказал Геп, с любовью глядя на конька. Тот снова прыгнул. — Алле! Алле…

Все сгрудились вокруг стола, глядя на дрессированное чудо.

— Вынужден прервать столь занимательное представление, — выждав минуту, произнес следователь. — Господин Геп Рон Сагриш, вы обвиняетесь в контрабанде чрезвычайно редкого и дорогого живого существа, называемого на языке алсме «лон-зани» и являющегося национальным достоянием планеты, а также в жестоком обращении с данным животным, могущим повлечь его гибель. По соглашению, существующему между Ноном и дружественной нам Алсме-Пи, — следователь не смотрел на Гепа, ветеринары тоже потупились, — подобное преступление карается смертной казнью. По законам военного времени приговор будет приведен в исполнение немедленно. Но напоминаю, законы Нона гуманны, и, несмотря на чрезвычайное положение, вы получите просто смертельную инъекцию…

— Большое спасибо, — сказал Геп.

Леон согнулся на своем стуле и глухо зарыдал, закрыв лицо руками. Джиб растерянно склонился к нему.

Геп улыбался уголками губ и, с грустью прощаясь с мечтой, восхищенно смотрел на скачущего по поверхности стола веселого голубого конька размером не больше женской ладони…

— Но вы не можете так поступить с подданным своей планеты! — вдруг поднял голову Леон. — Мне кажется, что закон в этом случае менее строг…

— Господин Сагриш — подданный Нона? — изумился следователь. Вряд ли любая другая новость могла сильнее удивить его, патрульных да и самого Гепа. — Немедленно объяснитесь.

— Я выразился фигурально, господин следователь. Мой сын без пяти минут гражданин Нона. Месяц назад мы покинули Титуан. Возможно, вы представляете себе, каково перевозить животных с планеты на планету. Этого и врагу не пожелаешь. Больше семидесяти дней мы оформляли справки, добывали разрешения у ветслужб, прошли массу тестов и контролей, а когда наконец очутились в космопорте, оказалось, что температурный режим боксов для транспортировки животных не соответствует санитарным нормам. Хорошо себя там чувствовал только Чунка, наш белый медведь. Я потребовал у ответственных служб космопорта исправить положение дел, но на меня тут же натравили патруль. Вы, конечно, знаете, господин следователь, что к власти на Титуане недавно пришла партия «Вперед-вперед!», проповедующая откровенно милитаристские взгляды, — грубые солдафоны, напрочь лишенные представления о чести… В результате у нас чуть было не отобрали визы, меня самого ударили по лицу, а моего помощника назвали черномазой дрянью…

— Это подтверждено документально?

— Конечно! Я немедленно подал жалобу в полицейское управление Эбеля. Но мы сразу отбыли на Нон, потому что хотели как можно скорее покинуть планету, где так грубо попирают человеческое достоинство и не гарантируют своим подданным самые элементарные права! — Голос Леона преисполнился такого пафоса, что Геп сразу вспомнил выступления отца в цирке, перед публикой, которую Леон мастерски умел обольщать, когда был в ударе. Не было случая, чтобы эта его патетика при объявлении номеров оставила кого-нибудь равнодушной. Геп взглянул на следователя — тот посуровел лицом, а в глазах его промелькнуло выражение, похожее на сочувствие.

— Что было дальше, господин Леон?

— Три дня назад мы подали прошение правительству Нона о предоставлении нам политического убежища.

— Почему вы ждали так долго? Целый месяц?

Умные люди подсказали наконец Леону, как ускорить процесс получения визы на Порт-О-Баск. Выход был простым — сменить подданство. Когда Леон заикнулся об этом, Геп только пожал плечами. Его давно перестала интересовать родина, планета социальных контрастов и мелких локальных драчек за власть, у которой все было в прошлом, а впереди — возможность поправить дела только путем запугивания одиноких или впавших в зависимость планет своим действительно мощным, но стремительно устаревающим военным потенциалом. Титуан был скучен, грязен и до отвращения нищ. Но то, что отец подал прошение об изменении подданства, сын Леона слышал впервые. Впрочем, это было и неудивительно — Геп никогда не испытывал желания ходить по кабинетам, все его документы находились у Леона, который действовал по доверенности.

— Итак, почему вы не подали прошение сразу? — настойчиво повторил следователь, начиная буравить Леона взглядом.

— Мы ждали результатов полицейского расследования по моей жалобе, господин следователь. Нормальные люди расстаются со своей родиной только тогда, когда их вынуждают сделать это. — Голос у Леона снова зазвенел. Геп потупил взор. — Три дня назад я получил наконец ответ с Титуана. — Это было чистое и счастливое совпадение. Леон зашел в посольство своей планеты за какой-то очередной справкой, там ему заодно вручили и ответ из полицейского управления Эбеля, а в коридоре он повстречал бывшего соотечественника, который дал совет просить подданства Нона. — Взгляните, господин следователь… — Леон дрожащей рукой достал из внутреннего кармана пиджака крошечный диск письма. Следователь вставил его в компьютер. — Они пишут, что у меня был дерзкий взгляд! Как будто это их извиняет! Скажите, могли ли мы — я, мой сын и господин Джиб Янна — более сомневаться в необходимости как можно скорее обрести новую родину?! — Леон скорбно склонил седую голову.

Следователь внимательно ознакомился с письмом и сделал по компьютеру несколько запросов.

— Ваша просьба о получении подданства Нона была удовлетворена шестнадцать минут назад, господа, — удивленно хмыкнул он. — Леон вскочил и бросился обниматься с сыном и Джибом, которые тоже не преминули изобразить бурную радость. — Чтобы получить новые удостоверения, вам необходимо посетить посольство Нона в Драктоне. Что ж, я рад, что первым сообщаю вам эту новость… Это в корне меняет ситуацию. Наша планета заботится о своих соотечественниках, господа! — торжественно произнес следователь. — Думаю, господин Сагриш, вам необходимо подать апелляцию в высшие судебные органы Нона, и, вполне вероятно, смертную казнь вам заменят пожизненным заключением.

Леон без сил опустился на стул.

— И это все, что можно сделать для моего сына?.. — растерянно спросил он.

Йюл выступил вперед и низко поклонился военному. Тот задумчиво посмотрел на него, потом подсел к компьютеру и защелкал кнопками.

— Желаете внести за господина Сагриша ВОСЕМЬСОТ ТЫСЯЧ кредиток, господин Рикани? — с большим сомнением сказал следователь, обнаружив нужную информацию.

Йюл с достоинством поклонился…

— Он пришел сюда почти раздетый, голодный, с этой странной прической. Я кормил его вчерашней фасолью. Он ел с такой благодарностью, если не благоговением, с таким одухотворенным видом, словно я дал ему амброзию, пищу богов… А сегодня он заплатил за тебя восемьсот сорок одну тысячу пятьсот кредиток. Разве такое возможно? Это нормально? — Леон с тревогой смотрел на сына.

— Ты хочешь спросить, здоров ли он? — Геп, лежа на кровати, глядел в потолок. — Душевно он здоровее нас с тобой.

— Но как мы расплатимся с ним?!

— Мы купим ему билет на Порт-О-Баск. Оформим визу.

— Разве он сам не в состоянии это сделать?

Геп устало потер лицо ладонями.

— Отец… Законы его… его братства, — нашел он нужное слово, — запрещают просить или использовать собственные средства для своих целей. Он только может — и должен — принимать чужую помощь, предложенную от чистого сердца. Это момент доверия к людям, вера в поддерживающую силу добра. Они, зеленоголовые, так думают, понимаешь?

— Мы в большом долгу перед этим человеком, сын. Наши гастроли теперь отменяются, — Леон вздохнул, — но я напишу письмо Фрайталю с просьбой помочь господину Рикани.

— Как, Фрайталь еще жив?

— Когда человек живет в ладу с самим собой, у него счастливая старость.

— Только не на Порт-О-Баске… — пробормотал Геп.

5

Ютика смотрела на себя в зеркало, которое ей только что подарил Остин. Он сказал, что это зеркало волшебное — оно сделает ее еще более красивой. Она надменно спросила:

— Ещё красивее?..

Ему понравилось, он засмеялся своим чудесным смехом. Она надеялась, что он поцелует ее, но он лишь сказал, что сегодня вечером приглашает ее на прием. Сердце у нее сладко заныло, но она не подала вида, что волнуется.

Оба вели себя так, словно не было вчерашнего упоительного дня, когда они летали в горы смотреть на цветные водопады, и не было вечера и бесконечной ночи, после которой у нее припухшие губы и этот горячий блеск в огромных карих глазах. Она была без ума от него, но Гелль, ее служанка, женщина с опытом, пережившая бесчисленное множество любовных историй и даже теперь, на закате своих дней, не упускавшая возможности пофлиртовать, сказала, что сегодня она должна быть холодна с ним, если не хочет потерять.

Она не хочет. Поэтому когда Остин ушел, Ютика встала перед огромным зеркалом, где в нескольких плоскостях кружились виртуальные изображения ее прелестной фигурки — так она могла видеть себя со всех сторон одновременно, во всевозможных ракурсах, исключающих искажения. Как обезьянка, она придавала своему личику самые разные выражения — от презрительного недоумения, когда все существо женщины выражает негодование и обиду, до снисходительной улыбки краешками губ, когда она поощряет ухаживания.

Потом дело дошло до нарядов. Нужно было выбрать самый подходящий — чтобы он был дорогим, но это не бросалось в глаза, чтобы он был красивым, но не слишком, чтобы в свои двадцать лет она не выглядела в нем на девятнадцать или двадцать один, чтобы он очаровывал, но не подавал напрасных надежд, чтобы она себе в нем нравилась, и очень, но самое главное — чтобы Остин был сражен наповал…

Задача казалась неразрешимой, через час Ютика просто отчаялась, поняв, что путь к сердцу самого дорогого для нее человека заказан по причине несовершенства ее гардероба из шестидесяти платьев. Когда это стало очевидным, девушка смахнула слезы и призвала на помощь Гелль. Та немедленно выпроводила ее из комнаты, заперла дверь и, завалившись в кресло, с наслаждением выкурила сигарету. Без всяких угрызений совести подремав с полчаса, Гелль не глядя взяла из гардероба первую попавшуюся тряпку и вызвала хозяйку. Ютика примерила платье и бросилась спасительнице на шею…

В обязанности Витациса входил контроль за веселящимися гостями. Осуществлял он его с ненавязчивой тщательностью, неизменно вызывавшей у начальства одобрение. Он умудрялся вести светскую беседу, фланировать от одной группы гостей к другой, говорить дамам комплименты, смеяться, острить и все время удерживать в своем поле внимания огромное количество самого разного люда, порой довольно экзотического, ведь приемы босса славились своей экстравагантностью. Здесь никому не приходилось скучать — у хозяина всегда был наготове какой-нибудь фокус или выходка, которую в течение всего званого обеда гости ждали с нетерпением.

Сегодняшний прием не должен был стать исключением. Но судя по появлению в зале лиц с весьма подозрительной внешностью, в вызывающе безвкусных одеждах, хозяин снова решил устроить так называемое хождение в народ, когда высший свет Порт-О-Баска был безжалостно забыт, а главный упор делался на заигрывание со всяким отребьем из тимминсов, коренных жителей планеты. Понятно, почему, — третья фаза луны близилась к своему завершению.

Значит, сегодня Витацису придется держать ухо востро. Сначала аборигены будут накачиваться спиртным, пока оно не польется у них из ушей, потом перебьют небьющуюся посуду, затеют увлекательное массовое представление типа «стенка на стенку», и утром охране придется развозить всю эту шваль по их трущобам. Впрочем, чем больше шума, тем приятнее будет хозяину, который порой и сам участвовал в подобных заварушках.

Поэтому, увидев, как в зал входит Ютика, новая девушка хозяина, Витацис очень удивился. Девчонка была что надо — нежное лицо, большие глаза, ослепительно-белая кожа, а формы… Выпускница экономического колледжа, и папа не бедный, и все у нее было бы впереди, но теперь она связалась с хозяином Витациса, а это все равно что прыгать с испорченным парашютом…

Ютика вошла и с удивлением огляделась. Здесь не было ни одного знакомого лица. Ее никто не встретил, поэтому, скрывая растерянность, она сама прошла к столику. Витацис моментально оказался рядом и заговорил с ней, она была этому очень рада.

Чем больше охранник разговаривал с этой на редкость обаятельной и остроумной девушкой, тем больше ему, прожженному цинику, становилось ее жаль. Она, как кошка, была влюблена в хозяина, поэтому вряд ли была способна соображать и мыслить трезво. Стало быть, развязка наступит очень скоро…

…Хозяин появился в зале, но Ютика продолжала невозмутимо смотреть на сцену, где, упиваясь успехом, бешено вихляли бедрами танцоры в чисто символических одеяниях — программа вечера вполне соответствовала вкусам гостей. Она не обернулась даже тогда, когда хозяин подошел к соседнему столику. И тогда, когда он направился было в глубь зала. Молодец девчонка, отметил Витацис. Правда, она уже немного пьяна, но разве Витацис знает ее норму?

Передумав, хозяин развернулся и подошел к Ютике. Он довольно холодно приветствовал ее и приложился губами к руке, глядя на девушку, как ученый на препарируемое им живое существо. В дверях неожиданно возникло маленькое столпотворение, поэтому Витацис отвлекся, поспешив на выручку электронному швейцару.

— Как тебе нравится у меня? — спросил Остин, забрав у нее из рук ее бокал с коктейлем и отпивая.

— Никак.

— Совсем?

— Даже хуже.

Она не злилась, она была просто в бешенстве — глаза у нее стали чернее черного. Но внешне это больше никак не проявлялось. Когда она научилась так владеть собой?

— А эти ребята? — Остин кивнул на сцену.

— Я слишком хорошо воспитана, чтобы сказать все, что я о них думаю. Но очень хочется.

Он захохотал.

— Я тоже не всегда люблю условности!

— Я заметила, — сказала она, чуть улыбнувшись. Она начинала узнавать в этом человеке своего возлюбленного.

— Тебе было хорошо… вчера?..

Она сразу попалась — как рыбка в сети. Расслабилась. Глаза у нее посветлели. Он пристально смотрел на ее нежную шею, которую вчера столько раз целовал, и девушка краснела под его взглядом. Когда маска безразличия сползла с ее лица и она снова потеряла голову от того, что он так близко, Остину сразу стало скучно. Он знал каждое слово, которое она сейчас произнесет. Он встал. Она тоже поднялась и подошла вплотную, глядя на него сияющими глазами. Какая скука… Он холодно отступил от нее на шаг.

— Я не мог отказать себе в удовольствии подарить тебе зеркало, Юти, и не пожалел. Потому что немало позабавился, наблюдая за твоими ужимками и прыжками. — Он закривлялся, повторяя ее мимику перед зеркалом… — Гелль же была просто великолепна, так и передай ей. Она завалилась спать в кресло, потом взяла первую попавшуюся тряпку и подсунула тебе, выдав за результат напряженного получасового выбора. Кстати, у меня в это время были друзья, им тоже понравилось. — Он с интересом наблюдал за ней.

— Жалко, что я не разделась перед твоим зеркалом догола, — улыбнулась Ютика. — Но я же не знала.

— Тебе нехорошо? — с преувеличенным участием поинтересовался он. — Ты так побледнела… — Она держалась лучше, чем он мог ожидать. — Знаешь, милая, — сказал он с искренним сожалением, — беда любой женщины в том, что она уверена в собственной исключительности, если мужчина провел с ней ночь. Она сразу уподобляется сове, которая на свету не видит того, что делается у нее под носом. А меня интересуют женщины, умеющие удивлять, способные как можно дольше удерживать мое внимание. Любовь — это прежде всего игра, в которой не всегда знаешь, кто победит. Увы, ты предсказуема. И это платье на тебе, извини, просто кошмарно традиционно.

— Понимаю. Тебе больше понравилось бы, если бы я дала тебе пощечину, ты — мне, и мы бы вцепились друг другу в волосы на глазах у твоих дорогих гостей. Это и должен был быть гвоздь вечера, любимый? Может, рискнем?

Он развеселился.

— А это мысль! Но нет, момент уже упущен… С чего мы вдруг начнем хлестать друг друга по щекам?

— А если попробовать? На нас уже смотрят.

— Нет. Категорически нет. Ты уходишь?

— Зачем? Веселье в самом разгаре. Мне все больше нравится у тебя. Я, пожалуй, еще выпью. — Она снова села за столик.

Он задумчиво посмотрел на нее, наклонился и поцеловал в щеку. В душе у него что-то слабо шевельнулось — может быть, нежность? Или восхищение?

— Иди развлекайся, — улыбнулась она. Глаза у нее были карими и сухими.

Анахайм пошел вдоль столиков. Она посмотрела ему вслед. Красив, проклятый, так красив, что перехватывает дыхание… Женщины, способные удивлять… Что ж, Остин, ты сам напросился.

— Вы очаровательны, Ютика, — говорил Витацис, ловко ведя девушку в медленном танце. — И вам не место в этом зале. Почему вы не уедете домой?

— Мне здесь нравится.

— У вас слишком горькая улыбка, чтобы я в это поверил, — тихо сказал охранник. — Пожалуйста, уходите отсюда. Я могу отвезти вас.

— И вас за это не выгонит с работы… ваш хозяин?..

Она думала только о нем, а ведь они болтали минут двадцать на самые разные темы, и ему казалось, она уже забыла все, что хозяин наговорил ей. Витацис злился на самого себя — какого черта он прицепился к ней? Он совсем спятил. Скольких он перевидал, этих девушек, уезжавших отсюда совершенно уничтоженными, с разбитым сердцем и такой вот растерянной, отчаянной улыбкой? Но в Ютике было что-то такое, что волновало его. Витацис не влюбился, нет. Он испытывал к этой одинокой девочке, умудрившейся налететь на его хозяина, что-то братское… жалость, сочувствие… Но разве он может прямо сказать ей: не вспоминай, как он был нежен с тобой вчера и какие слова говорил, беги отсюда, беги без оглядки, как из ада, и молись, чтобы он больше никогда не вспомнил о твоем существовании?.. Сколько тогда Витацис проживет? Пять минут? Или, если повезет, десять…

Охранник поежился. Мысль о смерти отрезвила его, как ледяной душ.

— Зачем вы посадили на господина Анахайма «жучка»? — холодно спросил он.

Она покачнулась, но он поддержал ее, обнимая за талию.

— Не понимаю…

— Если вы не уедете, я вынужден буду поставить его в известность о том, что вы это сделали.

Она немного отстранилась, чтобы взглянуть ему в лицо, и он увидел в ее глазах такое страдание, что ему стало не по себе. Зачем так-то?.. Плюнь и разотри! И ради Бога, уезжай!

— Я не могу простить его. За что он так со мной? — И ни слезинки. Закаменела сердцем и закусила удила. — Он подарил мне зеркало, а потом развлекался, наблюдая за мной на расстоянии. Сказал, что при этом присутствовали его друзья. Пожалуйста, не трогайте меня. Я буду просто сидеть и думать, что мне теперь делать и как мне справиться с этим.

Ты справишься, девочка, уезжай! Если бы она могла читать его мысли…

— Вы думаете, я боюсь его потерять? Я вырву эту любовь из своего сердца, с корнем. Но сейчас я хочу остаться.

Витацис усадил ее за столик и отошел. Издалека он снова взглянул на нее. Гладкие черные волосы, снизу заплетенные в косу, длинной волной прикрывают белоснежные плечи. Чудо-платье из маленьких изумрудных звездочек так изящно, что Ютика в нем просто ослепительна. И так держится, что даже эти вонючие пьяные тимминсы не смеют заговаривать с ней — только облизываются издали.

Ладно, решил охранник, пусть «жучок» останется на его совести — вдруг пронесет… Больше он ничем не может помочь ей, но и наблюдать за тем, что может произойти дальше, ему не хочется — слишком он хорошо знаком с богатой фантазией хозяина.

Витацис подошел к столу с экзотическими блюдами. Весело смеясь и толкаясь локтями с одним чрезвычайно говорливым и нетрезвым тимминсом, они принялись, дурачась, пробовать все блюда подряд, пока не добрались до салата с милли, кислым зеленым плодом, к семечкам которого организм охранника был неравнодушен. Через две минуты, в туалете, у Витациса открылась жуткая рвота, и охрана отвезла его домой.

Проходя через весь зал к выходу, он больше ни разу не взглянул на черноволосую девушку в удивительно красивом платье, пребывающую в одиночестве.

Анахайм снова переоделся — что-то этот новый костюм кажется ему слишком жарким. Или он так возбужден? Да нет, с сожалением тут же понял он, никакого, даже самого легкого, волнения он не испытывает.

— Как наша юная леди? — спросил он Кито, своего ближайшего помощника.

— Все время твердит: «Я не хочу никого убивать».

Руки Анахайма, поправляющие воротник рубашки, застыли в воздухе.

— Вы что, пугали ее? Она тронулась?

— Что вы, хозяин! Мы обращаемся с ней, как с королевой, — как вы приказали. Но она заладила свое, чуть не плачет…

— Переодели? — Кито кивнул. — Сопротивлялась?

— Да нет, — как-то неуверенно ответил помощник.

Анахайм развернулся к нему от зеркала.

— В чем дело, Кито?

— Не знаю, хозяин. Она странная…

Анахайм хищно улыбнулся.

— А я говорил вам! Надеюсь, будет весело. Посмотрим, какие вы смелые… — обращаясь к кому-то невидимому, процедил он.

В зале слегка приглушили по углам свет, высветили площадку перед сценой, и гости возбужденно завопили, правильно определив, что сейчас начнется самое главное. Хозяин приема под радостные и восторженные крики прошествовал к креслу в центре зала, перед сценой. Когда он уселся и вокруг встала охрана, дали знак начинать.

Тут же на сцену под какую-то веселенькую детскую песенку выкатили огромную подарочную коробку, обвязанную разноцветными лентами. Подскочившие танцоры подняли крышку, и коробка развалилась, как карточный домик. Внутри стояла девочка в коротком пышном платьице цвета молока, из-под которого выглядывали кружевные панталончики. На ее коротких светлых волосах, на макушке, был завязан большой синий бант, а сама она словно находилась в каком-то полусне.

— Друзья мои, познакомьтесь: это Лавиния! — громко сказал Анахайм. — Девочка, мечтающая повзрослеть!

Гости зааплодировали и сразу притихли, разглядывая явно не по возрасту одетую девочку и пытаясь угадать, в чем будет заключаться фокус. Не отводя от зала глаз, Лавиния осторожно сняла синие туфельки и белые носочки и откинула их в сторону, оставшись босой.

— Что-то она слишком заторможенная, — сказал Анахайм Кито, который сидел слева от него. Ну-ка, — Он щелкнул пальцами, подзывая молодого смазливого официанта.

Тот почтительно выслушал хозяина, выскочил на сцену и, скользя на гладком паркете, подлетел к девочке. Он только дотронулся до краешка ее платья — и упал, как подкошенный. Никто почти не уловил короткого резкого выпада правой руки Лавинии, коснувшейся кончика носа служителя.

В зале стало тихо. Девочка по-прежнему будто грезила, только из глаз ее покатились крупные слезы. Анахайм всем телом подался вперед, восхищенно разглядывая ее. Лавиния протянула вперед руку с ладонью, обращенной к сидящим в зале людям, и обвела рукой пространство впереди себя — так обычно делают слепые. Зрелище было не очень приятным.

Неподвижное тело официанта тут же унесли, а в зале появились несколько человек в одинаковых свободных брюках и блузах жемчужно-серого цвета. Впереди шел встревоженный темноволосый мужчина лет шестидесяти, сухощавый и подтянутый.

— Проблемы, Остин? — негромко спросил он, склоняясь над Анахаймом и одновременно поглядывая на девочку на сцене.

— А это ты мне скажи, Шит, — весело ответил Анахайм. У него было превосходное настроение, он от души развлекался.

По приказу мужчины один из его людей приблизился к девочке, прикоснулся к ее руке и тоже был мгновенно убит. Тимминсы, сгрудившиеся вокруг сцены, испуганно отхлынули назад. В пьяной толчее кое-кто из них оказался на полу, под ногами толпы.

Лавиния плакала молча, лицо ее было похоже на маску. Труп унесли. Шит отдал короткий приказ, и к девочке подошли двое его бойцов. Они остановились на расстоянии вытянутой руки и не двигались, но, почувствовав приближение опасности, Лавиния напала первой.

Шит смотрел на нее, и лицо его все больше мрачнело. Когда она высоко подпрыгнула вверх, разведя в стороны ноги, он уже знал, чем все закончится: его ребята, которых он только зря послал на верную смерть, с обеих сторон ухватят ее за пятки. Ее тело выгнется назад, а когда они, увлеченные за ней силой инерции ее тела, начнут валиться вперед, она прогнется еще сильнее, сложившись пополам, и убьет их своими маленькими жесткими кулачками — точными ударами в область сердца. И не успеть ничего исправить…

…Она мягко и ловко перекатилась по полу, встала на четвереньки и огляделась заплаканными сонными глазами. Из носа у нее бежала кровь. Шит издал короткий резкий возглас, и последние двое его бойцов, уже вставшие в боевую стойку, сразу расслабились и отступили назад.

— Что, Шит, слабо? — засмеялся Анахайм.

Старый воин с таким невыразимым гневом посмотрел на него, что улыбка тут же сползла с лица Анахайма.

— Что случилось? — сменив тон, спросил он.

— Работа у тебя становится все более опасной, Остин, — сказал Шит. — Я думаю, клан разрешит мне уйти — как бы ты ни был нам нужен.

— Что?!

— Я не хочу находиться рядом с тобой, когда зеленоголовые придут по твою душу — и по мою тоже!

— Я просто развлекаюсь, Шит…

— А я работаю! Что ты делаешь, Остин? — Шит не глядя показал за свою спину, на Лавинию, которая уже снова стояла на ногах. — Дразнишь гусей, о которых ничего не знаешь?

— Да что за черт? — растерянно проговорил Анахайм. — Говори же ты яснее!

— Девочка обучена древнему боевому искусству. Она вошла в состояние транса, из которого ее сейчас очень трудно вывести, это установка на режим боя до собственной смерти. Ее сил хватит на двенадцать-тринадцать человек, а когда она истощит их все, она умрет на месте, и тогда я не завидую тебе, Остин. За ней придет зеленоголовый. Это смертник, давший обет отомстить. Если очень постараешься, ты убьешь его. За ним появятся двое зеленоголовых. Возможно, ты убьешь и их, но — потеряв много, уверяю тебя, очень много своих людей, потом придут трое, за ними четверо, пятеро… Короче, они уже не отвяжутся от тебя, пока не разрушат твою жизнь.

— Ты боишься? — в тревоге спросил Анахайм, пытаясь понять, правду ли говорит Шит.

— Я боец, но я не самоубийца. Мы никогда не связываемся с зеленоголовыми, это я усвоил еще с молоком матери.

— И что же мне теперь делать? Я не могу вернуть ее туда, откуда взял! Это будет расценено как трусость… как поражение…

— Сейчас усыпите ее капсулой со снотворным и немедленно проведите реанимационные мероприятия, чтобы вывести из транса. Подлечите хорошенько, а потом отпустите, здесь, на Порт-О-Баске. Но не в четвертую фазу луны, иначе зеленоголовые тебя не поймут, — нужно дать ей шанс выжить. Поторопись.

— Что это за зеленоголовые? — встревоженно спросил Анахайм.

— Передай охране: приласкать босого человека с бритой зеленой головой… — медленно и четко объяснил Шит. — И если ты увидишь его здесь, Остин, понимай так, что это начало твоего конца.

Анахайм только поднялся в свой кабинет и с мрачным видом уселся в кресло, как на мониторе появилось лицо Кито.

— Хозяин, для вас есть сообщение.

— Подожди… Как там наши аборигены? — Анахайму хотелось отвлечься от тяжелых мыслей.

— Блюют на столы.

Лицо Анахайма расплылось в широкой улыбке.

— Потом покажете мне запись. Дерутся?

— Два раза начинали, но мы пресекли. Думали, вы присоединитесь.

— Расхотелось. Что там у тебя?

— Одна ваша знакомая интересовалась вашими родителями.

— Неужели госпожа Регенгуж?..

— Совершенно верно, хозяин. Она посетила вашу мать.

— Как это — посетила? Вы что, разрешили им встретиться?

Лицо у Кито вытянулось.

— Вы не предупреждали, хозяин…

— Ладно, ладно, не предупреждал, — исподлобья взглянув на него, сказал Анахайм. — И что? Были проблески в сознании?

— Да нет, обычный бред… извините… Перескакивает с одного на другое… повторяет по нескольку раз. Они говорили в основном про кошек. Но госпожа Регенгуж один раз спросила про вашего отца и про вас…

— А что мать? — настороженно спросил Анахайм.

— Она даже не отреагировала, думала о чем-то другом.

— Брошки… были?..

— И брошка. Все, как обычно. Тоже совала гостье в руку, говорила, что алмазная, предлагала взять на память.

— Так и брошек не напасешься. Вы проверили?

— Буквально накануне все проверяли — ничего не нашли.

— Хорошо.

— Но была одна странность — когда госпожа Регенгуж ушла, ваша мать принялась петь.

— Петь?

— Петь.

— Скажи, — рассеянно и думая явно о другом, сказал Анахайм, — Эва ведь красивая?

Кито остолбенел. Каждый день службы у хозяина был для него тяжким испытанием, и сколько помощник Анахайма помнил, он всегда боялся таких вот невероятных вопросов, готовился к ним — но все равно попадал впросак. Вот и сейчас он чуть не брякнул: «Да ей лет сто!» Но Бог отвел, и секретарь сообразил судорожно кивнуть.

— Извините, хозяин, к вам рвется Яр, говорит, срочно, — прислушавшись к чьему-то монотонному гудению в наушниках, торопливо сообщил он.

— Давай его!

— Хозяин, вы предупреждали о человеке с лысой зеленой головой… — удивленно, словно сильно сомневаясь в достоверности полученного указания, заговорил начальник охраны здания, появившийся на экране. Анахайм смотрел, как у Яра дергается щека от нервного тика, полученного в результате недавнего ранения, и ему казалось, что у него самого сейчас начнется тик. — Мы засекли его в коридоре…

— Да говори же ты скорее, с-скотина! — закричал Анахайм. Он рванул воротник рубашки так, что ткань затрещала.

Охранник сильно заморгал глазами.

— Мы устранили его!

— Родил наконец… Где Шит?!

Тело зеленоголового лежало в комнате отдыха охраны на бильярдном столе и было накрыто простыней. Прибавив шагу, Анахайм опередил Шита, первым подошел к столу и, глубоко вдохнув, нервно сдернул покров.

Перед ним лежала женщина. Анахайм узнал ее, и ему по-настоящему стало плохо — голову дикой болью сдавил спазм. Женщина была босой, с наголо выбритой головой, выкрашенной чем-то масляно-зеленым. Глаза, в которых застыло глубокое горе, были широко раскрыты, красивые губы упрямо сжаты — словно перед смертью женщина сильно стиснула зубы. Прямо посередине лба у нее краснела маленькая дырочка. Это была Ютика.

— Врача, — выдавил из себя Анахайм.

— Не надо, ей уже не поможешь, — возразил Шит и склонился, чтобы рассмотреть щиколотку правой ноги женщины.

— Мне врача…

Личный врач Анахайма вырос как из-под земли, поставил укол и начал делать хозяину массаж головы.

— Что-то странное, Остин, — сказал Шит, выпрямляясь. — Татуировки нет, и раскраска неправильная… Не понимаю…

— Что стоите, будто обгадились? — сказал Анахайм охране. — Где запись?!

— Ребята прокручивают пленки, ищут все о ней…

— Быстрее!

После заварухи вокруг Лавинии Ютика спокойно поднялась из-за своего столика, где сидела в одиночестве, и прошла в дамскую комнату. Она заперлась, открыла шкафчик со всевозможными женскими принадлежностями. Достав средство для удаления волос, густо намазала кремом корни своих роскошных черных волос и уже через минуту стояла перед зеркалом абсолютно лысая. Форма черепа у нее была совершенной, и даже теперь эта тоненькая девушка с огромными черными глазами, полными гнева, была необыкновенно хороша.

— Ты смотришь сейчас на меня, да, Остин? Ты ведь любишь глядеть в чужие зеркала… Не сомневаюсь, у тебя везде установлены камеры, даже в женском туалете. Я не просто рада этому, я мечтаю, чтобы ты сейчас видел меня. А также о другом, — говорила Ютика, разрисовывая себе голову зеленой губной помадой. — О том, что когда тебе сообщат о человеке с зеленой головой, тебя скрючит от страха за свою шкуру, ведь ты трус, — потому что только самый трусливый и ничтожный человек может самоутверждаться за счет женщины, которая его любит. И пока твои верные псы еще не разорвали меня на части, говорю тебе: ты дерьмо.

— Пошли отсюда! — заорал Анахайм на охрану.

Всех, кроме Шита, как ветром сдуло.

— Я презираю тебя. Я не смогу тебя убить, но испугать до смерти — это в моих силах. Мне очень хотелось бы пройти весь этот длинный коридор, ведущий к залу, и появиться перед тобой, чтобы увидеть, как ты содрогнешься от ужаса. Наверное, не успеть, ну ничего. До скорой встречи, любимый, — на том свете, теперь уже моем… Ты помнишь? Я — начало твоего конца. Жду. — Она улыбнулась, сдерживая подступившие слезы, с ненавистью плюнула в зеркало, открыла дверь и вышла в коридор.

— Дура, — отшатнувшись от экрана, прохрипел Анахайм. — Что это, Шит?

— Ты же слышал… Ты плохо обошелся с девчонкой — она отомстила. Что тут еще думать? Татуировки нет, раскраска неправильная. Я уже говорил… — Шит выглядел расстроенным.

Анахайм подошел к телу Ютики.

— Что за день сегодня? Со всеми бабами тако-ой облом… Ну, Ютика… ну, удивила… ничего не скажешь…

— Ты сам их, таких, ищешь. С другими тебе скучно. Вот и повеселился…

— Почему, говоришь, раскраска неправильная? — разглядывая девушку и все еще сомневаясь в том, что гроза прошла стороной, спросил Анахайм.

— Настоящие зеленоголовые будто надевают половинку арбуза с прорезями для глаз, нижняя линия проходит под глазами. А у нее — как будто шапочка, лоб чистый. Какая красивая, — Шит смотрел на Ютику с невысказанным сожалением.

— Поняла? — спросил Анахайм неподвижное тело, словно Ютика могла его слышать, и лицо у него исказилось от злости. — Неправильно намалевалась! Никакой эстетики!

6

— Если сейчас за поворотом стоит патруль, пойду я, а если никого нет — ты.

— Нашел дурака… Сейчас уже конец третьей фазы, какой тут может быть патруль в такое время? Сделаем все наоборот!

— Как хочешь. Только не забудь, что сказал хозяин — обращаться с ней, как с одуванчиком.

Фидж, напарник Чичеваца, говорил так уверенно, потому что верил в свою счастливую звезду и точно знал, что сам он не вылезет из машины, когда девчонку, лежащую в багажнике, они доставят в Маккай, самый что ни на есть средний район города и по уровню жизни, и по уровню преступности. Это место хозяину предложили выбрать его аналитики, занимающиеся ситуацией с девчонкой. Почему на роль ее провожатых они предложили Фиджа и Чичеваца, для обоих оставалось загадкой, — то ли миссия эта была слишком ответственной, то ли ими дорожили меньше, чем другими боевиками. Ни одна из этих приходящих в голову идей не вдохновляла.

— Как ты думаешь, она уже очухалась? — спросил Чичевац, глядя в затылок Фиджу, ведущему автомобиль.

— Сейчас узнаем…

За поворотом топтался полицейский, в нетерпении поглядывающий на свои наручные часы. Чичевац выругался, а Фидж, не выказывая эмоций, продолжал сосредоточенно смотреть на дорогу. Купола небольших поместий Маккая почти везде уже закрылись, улицы в надвигающихся зеленоватых сумерках выглядели пустынными. Как всегда, ближе к ночи, температура воздуха неуклонно — как и настроение Чичеваца — снижалась. Совсем скоро по длинной обледеневшей автостраде Милагро, столицы Порт-О-Баска, будет уже опасно передвигаться.

— Давай на следующем перекрестке, — хмуро скомандовал Чичевац.

— Что, у всех на виду? Вдруг там патруль?

«Да какая, к черту, разница», — где и у кого на глазах рисковать своей шкурой», — мысленно добавил он и взглянул в зеркало обзора на напарника.

Тот понимающе кивнул. Он тоже боялся скованной наручниками девчонки с бантиком на макушке.

Чичевац почти не почувствовал веса легкого тела, которое вынес и положил на холодную дорогу. Глаза у пленницы были закрыты, и это немного беспокоило его, потому что инструкции на этот счет они с Фиджем получили самые четкие: девчонку нельзя оставлять в бессознательном состоянии. Сначала он расстегнул наручники на ее тонких, как спички, ногах, потом — на скрещенных на груди руках. И не успел еще приподняться с колена, как она будто железными пальцами ухватила его за запястье и процедила, уставившись на него светлыми глазищами:

— Снимай пиджак…

Автомобиль медленно тронулся с места. Чичевац запаниковал, глядя то на девчонку, то на отъезжающую машину. Он дернул свою сразу ставшую деревянной руку — она сжала еще сильнее и прошипела:

— Мне нечего терять — я все равно могу замерзнуть.

Он как-то сразу понял, что она имела в виду, и нервно затряс другой рукой, высвобождая ее из рукава. Девчонка отпустила его руку и вскочила на ноги.

Запахнувшись в пиджак, который был четырежды велик ей, она громко засвистела вслед бегущему за автомобилем Чичевацу. Когда тот наконец тяжело плюхнулся на сиденье, Фидж выжал из машины все, что смог.

— Эта тварь украла у меня пистолет… — растерянно ощупывая расстегнутую кобуру на поясе, пробормотал Чичевац.

— Легко отделались, — с облегчением заметил напарник и пошутил: — Возвращаться не будем?

На Милагро неотвратимо надвигался холод. Уже заиндевели купола поместий, заблестело покрывшееся тонким слоем льда шоссе и колом встал пиджак на Лавинии, а дорога по-прежнему была пустынной. Неестественно-зеленые сумерки густели на глазах, и девочке казалось, что она плывет в океане. Ландшафт был совершенно однообразен — ряды одинаковых куполов, сомкнувших свои ряды вдоль бесконечной дороги. Да если она и плывет, то на месте, среди бездарных декораций нелепого и опасного спектакля под названием «Одна на Порт-О-Баске в предверии четвертой фазы луны»…Согреться не помогал даже быстрый бег, на который она перешла. Ее туфли отчаянно жали, голые коленки посинели от холода, но она бежала, стараясь припомнить все, что знала про эту чудную планету.

Свет фар позади вдруг высветил ее длинную тень, и кто-то разухабисто ударил по тормозам. Лавиния отскочила в сторону. Бронированный автомобильчик, почти квадратный по форме, напоминал крепыша, пышущего здоровьем и избытком сил. Поравнявшись с девочкой, он остановился и с грохотом распахнул единственную дверцу.

До Лавинии донеслись радостное гоготанье, улюлюканье и многоголосый ядреный мат. Девочка немедленно нырнула в вонючее — словно в нем раздавили плод каффу — чрево броневичка. На мгновение внутри все стихло, и тут же на скользкую дорогу неведомой силой вышибло из автомобиля тимминса в живописных этнических лохмотьях. Второй вылез на четвереньках, держась за глаз и отчаянно воя, третий выскочил как ошпаренный.

Броневик круто взял с места, и через секунду его уже не было видно в густом зеленом тумане.

— Мы уже закрываемся, Косталац, — донесся в динамик автомобиля немного удивленный мужской голос.

— Открывай, я тебе сказал!

— Почему у тебя опущены щитки на стеклах? — Голос становился все более встревоженным. — С каких это пор ты ездишь вслепую?

— Арнем, считаю до трех. Один.

— Хватит! Не горячись… Мы что, чужие? Просто немного странно…

— Два!

Ворота перед броневичком распахнулись, машина миновала короткий тоннель и остановилась посреди довольно просторного двора перед трехэтажным зданием, из которого доносилась музыка и веселые пьяные голоса.

— Арнем, мне нужна записная книжка, быстрее, — продолжал разговор голос из броневичка.

— Где же я тебе ее возьму? Почему не выходишь?

— Свою дай! На время.

— А мои трусы тебе не требуются?

— Я тебе все зубы выбью, гад… Еще острить будет…

— Да ты спятил, Коста? Перебрал, что ли?

— Если сейчас не принесешь компьютер, стреляю по окнам.

— Слушай, это просто беспредел…

В ответ донеслась такая злобная и витиеватая брань, что тут же на ступени, ведущие к дому, пулей выскочил Арнем, хозяин заведения. В одной руке у него была пластинка компьютера, на запястье другой болталась на ремешке увесистая дубина. Он подошел к автомобилю и постучал в боковое стекло, задернутое тинталитовым щитком.

— Отдашь компьютер и вытащишь меня, — голос Косты прозвучал глухо и, как показалось Арнему, подавленно. — Не вздумай дурить…

Арнем обернулся и взглянул на свое заведение. Ему почему-то захотелось подозвать ребят из охраны, но тут дверца приоткрылась. Арнем вложил записную книжку в высунувшуюся руку Косты и согнулся, пытаясь заглянуть в салон. Дверца широко распахнулась, и Арнем встретился глазами с какой-то девчонкой с синим бантом на голове, которая держала Косту на прицеле огромной «тузлы», оружия, запрещенного на Порт-О-Баске…

Не теряя времени, пигалица тюкнула Косту в затылок рукояткой пистолета, и тот повалился вперед, на руки потерявшему дар речи Арнему. Девчонка дернула головой, мол, забирай и проваливай, и Арнем поспешил выволочь тяжеленное обмякшее тело наружу. Дверца с грохотом захлопнулась.

Возможности компьютера, попавшего в руки Лавинии, оказались частично ограниченными из-за задолженности по абонентской плате. Но связь по Порт-О-Баску никто не отключил, и это радовало. На всякий случай Лавиния послала короткое межпланетное сообщение, состоящее только из одного предложения, — вдруг проскочит? — «Я жива, мама…» И лихорадочно принялась изучать справочные каталоги в поисках полезной информации. Так, технические характеристики и возможности автомобиля, в котором она сейчас сидела взаперти, ее приятно удивили. Потом она связалась с первым адресом из длинного списка частных детективов.

— Господин Дабуцци?

— Ну, — вяло ответил ей толстомордый и неопрятный корнер, полукровка, что сразу было видно по его далеко не идеальному овалу лица и рыжему цвету волос. А самое главное — в отличие от голубоглазых аборигенов, у корнеров были угольно-черные глаза, в которых при всем желании невозможно было разглядеть зрачки. Если тимминсов неохотно брали на работу из-за пристрастия к спиртному, то корнерам чаще всего отказывали именно из-за этого отталкивающего, завораживающего взгляда, поэтому обычно они носили цветные контактные линзы и, кроме того, красили волосы. Рыжеволосые и черноглазые — более странное цветовое сочетание трудно было придумать. — Чего надо? — Дабуцци методично опустошал тарелку, руками вылавливая длинные макаронины и обливая грудь соусом.

— Меня зовут До, — назвалась Лавиния первым пришедшим ей на ум именем и помолчала: она начала понимать, что ей вряд ли здесь помогут. — Мне требуется ваша срочная помощь…

— Через сорок пять минут начинается четвертая фаза. Обещают сильную бурю, — лениво сказал Дабуцци.

— Я заперта в автомобиле. Меня окружают люди, которые хотят убить. Вы нуждаетесь в деньгах? Мне нужно, чтобы вы вызволили меня отсюда.

Челюсть у Дабуцци отвисла, животный взгляд черных глаз стал осмысленным.

— Так ты та девка, которая избила… — с угрозой заговорил он, приподнимаясь.

Лавиния отключила связь. Автомобиль ходил ходуном — по нему стреляли, но звуки были совсем тихими, приглушенными — броневичок был прекрасно загерметизирован. Она завела его, сделала по двору стремительный круг, пару раз во что-то врезалась, остановилась и прислушалась. На время хлопки прекратились.

…Второй детектив тоже оказался корнером. Уже через несколько секунд разговора с ним Лавиния вдруг почувствовала, что у нее перед глазами все плывет.

— Открой дверь, дорогая. Ты среди друзей, — говорил ей спокойный ласковый голос.

Она снова отключила связь и, придя в себя, внимательно просмотрела каталог детективов, пока не нашла то, что ей нужно. Детектив Андровиц был потомственным колонистом, свое агентство основал еще десять лет назад и имел синюю звездочку на лицензии, говорящую о том, что означенный господин берется за самые рискованные дела. Как гласил рекламный листок, несмотря на свои сорок лет, детектив был в отличной физической форме, не употреблял напитки, препараты и вещества, вредящие здоровью. Расценки на его услуги были чрезвычайно высоки.

Когда она связалась с ним, он озабоченно сказал:

— Мы должны говорить и действовать очень быстро, госпожа Лавиния.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Новости в Милагро распространяются мгновенно, город-то небольшой. Вся проблема в том, что до конца третьей фазы осталось тридцать пять минут.

Весь его вид вызывал доверие. Лавиния немного отстранилась, чтобы он увидел связанного и все еще не пришедшего в себя тимминса на заднем сиденье.

— Вы проверили? — оживился Андровиц. — У него не линзы?

— Все нормально.

— Вы должны немедленно сообщить Арнему, что с вами находится другой тимминс, — надо остановить их, потому что они наверняка попробуют поджарить вас из «салаттина». Помнится, у Арнема была пара таких излучателей.

— Мне кажется, они не пожалеют и тимминса — слишком я их разозлила.

— Вы не знаете здешних порядков. На Порт-О-Баске с тимминсами давно уже обходятся нежно.

Они взглянули друг другу в глаза.

— Значит, население планеты сокращается?

Андровиц кивнул. От этой проницательной девчонки ничто не укроется…

В бок броневичка что-то тяжело ударило. Лавиния едва успела подхватить выскользнувший из рук компьютер. Она щелкнула тумблером внешней связи и крикнула:

— Со мной тимминс, дураки!

Андровиц с экрана подавал знаки, чтобы она выключила звук.

— Мы не обговорили финансовую сторону дела…

— Слушаю вас.

— Я прошу, — он испытующе смотрел на девочку, — сто пятьдесят тысяч за то, чтобы вызволить вас от Арнема и укрыть в надежном месте до окончания четвертой фазы. Арнему и Косталацу нужно предложить тридцать тысяч.

— Не мало?

— За то, чтобы открыли ворота?!

— За то, чтобы отпустили меня. Можно добавить пятьдесят, к примеру.

— Облезут! Они и этому обрадуются.

— Что ж, меня вполне устраивают ваши условия. А сколько вы возьмете за то, чтобы увезти меня с Порт-О-Баска?

— Нет, это сложно. Я не могу рассекречиваться. Сейчас я действую инкогнито. Мой канал защищен от прослушивания, иначе я не рискнул бы вести с вами переговоры. Если я приму решение вывезти вас, обратная дорога сюда мне будет заказана — местные ребята мигом башку оторвут…

— И все-таки?

— У меня здесь бизнес, клиентура, связи, родня… Я смог бы бросить это все, ну, к примеру, за полтора миллиона… Если бы решился…

— Но вы не решитесь.

— Наверное, нет… Точно — нет, — с сожалением заключил детектив. — Немедленно начинайте переговоры, госпожа Лавиния, а то ребята в Милагро слишком нервные и нетерпеливые, чтобы ждать так долго. Ни за что не открывайте щитки. Пусть они выпустят автомобиль, отдавая команды «взад-вперед-вправо-влево». Когда окажетесь на шоссе, газуйте, ориентируясь по приборам, строго на восток. Или на запад. В Милагро все шоссе имеют это направление.

— Я помню. Здесь только одна длинная дорога вдоль пустыни.

— Точно… Я подберу вас минут через десять.

— А вдруг они так быстро не согласятся отпустить меня?

— За деньги?.. — Андровиц улыбнулся. — Сначала предложите двадцать тысяч. Но только долго не торгуйтесь. Самая последняя сумма — тридцать, и точка. Иначе процесс затянется. Делайте вид, что это ваши последние сбережения. Кстати, перечислите им деньги только тогда, когда откроют ворота и выпустят вас. — Детектив помялся. — Мне одну треть сейчас, одну треть за воротами и еще одну — потом.

Лавиния засомневалась.

— А почему — за воротами? — Андровиц молчал. — А если я передумаю платить? Как вы можете мне доверять? Или я говорю какую-то глупость?

— Я думал, вы взрослая девушка, — нехорошо усмехнувшись, сказал детектив.

— Поняла… Далеко я не убегу, да? — Она вздохнула.

Витацис приехал в самую крупную резиденцию хозяина на Порт-О-Баске, развлекательный центр Модена, с инспекцией тамошней охранной службы. Это было проявлением доверия и автоматически означало повышение, которое охранник, несомненно, заслужил за те восемнадцать лет, что верой и правдой служил своему беспокойному и требовательному хозяину. Четвертая фаза луны только что началась; на город опустился холодный зеленый туман, пошел снег, тоже отливающий зеленым и густо залепивший купол центра.

…Он медленно обошел комплекс, приглядываясь к веселящейся толпе, состоящей из богатых и беспечных представителей элиты, специально дожидавшихся четвертой фазы луны на Порт-О-Баске и заплативших бешеные деньги за то, чтобы пощекотать себе нервы на самой опасной и манящей планете сектора. Женщины и мужчины в вечерних сногсшибательных туалетах, потрясающие деликатесы со всей галактики, сервис, поражающий своим качеством, — все было, как обычно в такие дни, но не было самого главного, и это вдруг начало вызывать у Витациса сильную тревогу: Анахайм не приехал, хотя он обожал такие приемы и никогда не пропускал их.

Витацис задавал Дихраму, начальнику службы охраны резиденции, все положенные вопросы, кивал и через десять минут понял, что внутреннее беспокойство мешает ему сосредоточиться, и что больше всего его самого сейчас заботит количество тимминсов, находящихся в здании.

Как заверил Дихрам, их было только положенное количество в числе охранников — голубоглазых, костляво-высоких, с непослушными прядями черных волос, упрямо выбивающихся из смазанных воском причесок. Но все тимминсы были почему-то новенькими. Витацис не увидел ни одного знакомого лица из числа служивших у хозяина, и это тоже усиливало его тревогу. Преодолев просто нестерпимое желание дернуть за волосы ближайшего из охранников, чтобы убедиться, что они жесткие, как проволока, Витацис уже развернулся, намереваясь пройти в отведенные ему апартаменты, как вдруг краем глаза увидел, что тимминс, прикрывая рукой правый глаз, наклонился, словно что-то уронил.

Сердце у Витациса ухнуло вниз. Он шагнул к парню, резко дернул его за локоть и взглянул в лицо. Один глаз у того был голубым, а второй, из которого только что выпала цветная линза, — угольно-черным…

— Клянусь Богом, господин Витацис, — залепетал Дихрам, — я не знал, что это не тимминс… Хозяин прислал их вчера, сорок два человека… сказал, все нормально…

Витацис быстро пошел в кабинет начальника охраны, тот бросился за ним.

— Всех сюда, по очереди, — выдохнул Витацис, падая в кресло. — Негласно… и без паники… Я лично осмотрю… Каждого вернуть после проверки на его пост…

…Все сорок два охранника оказались корнерами.

— Какой прогноз погоды? — бесцветным голосом спросил Витацис.

— Буря…

— Сколько человек в здании?

— Тысяча тридцать один. — Сидя напротив него за длинным столом, Дихрам плакал, закрыв лицо руками. — У меня же семья… дети…

Витацис вызвал Анахайма.

— За что, хозяин? Меня — за что?! — спросил он, глядя в его смеющиеся глаза.

— За «жучка» Ютики, — безмятежно улыбаясь, ответил Анахайм. Экран погас.

Витацис достал «тузлу», приставил к своему виску и спустил курок…

Автомобильчик стоял там, где ему и было положено стоять, — на дороге на задворках Милагро.

— Надо было шлепнуть ее еще у Арнема, — сказал Косталац Андровицу, сидящему рядом. Вел модуль тимминс, помощник детектива. — К чему такие сложности?

— Если сам Анахайм решил не связываться с ней, значит, на то были причины, — с досадой ответил Андровиц. — Пришлось через своих осведомителей выяснять, в чем тут дело.

— И что теперь?

Косталац всегда соображал туговато, но сейчас это особенно раздражало. Андровиц до смерти устал кормить своего младшего брата, вызволять его из всяких переделок, но хуже не было вот этих объяснений, когда приходилось продираться через дебри неразвитого сознания.

— Решил, что не стоит жадничать. Мы хорошо поживились.

— Так я и думал, что ты откажешься потрясти ее, — зло сощурив глаза, сказал Косталац. — У нее столько денег! А ты отказался от тех пятидесяти тысяч, что она предлагала нам с Арнемом, да еще и не получил свою треть! Целых сто тысяч! И кто ты после этого? — В горле у Косталаца клокотало.

— Заткнись! — рявкнул Андровиц. До каких же пор он будет нянчиться с этим упрямым и жадным недоумком, которого мать прижила от тимминса?! — Я вел себя так, чтобы она мне поверила! Могли вообще ничего не получить! А сейчас мы закопаем ее в землю, чтобы скрыть все следы, понял? Иначе нам не поздоровится! Ты не слышал, что я сказал? Анахайм отпустил ее, потому что побоялся! Ты смелее Анахайма?

Косталац заорал, что он видел этого Анахайма в гробу, что он круче, что он их всех — гадов, уродов — зароет… Андровиц заставил себя не слушать эту отвратительную визгливую похвальбу. Ему очень бы хотелось, чтобы вместо Ямника, сидящего сейчас вместе с девчонкой в автомобиле, оказался этот истеричный никчемный болван с громовым голосом и трусливой душонкой. Судьба, к сожалению, распорядилась иначе.

Дела у детектива шли из рук вон плохо. Порт-О-Баск с его давно свернутым производством совсем захирел, и пустыня быстро сожрала опустевшие города. Милагро еще держался благодаря туристическому бизнесу, принадлежащему Анахайму, но все понимали, что и этому близок конец. Поэтому то, что они неожиданно срубили у девчонки столько деньжонок, было очень кстати. Бросить бы все и уехать отсюда… Но нет, хозяин не разрешит… Андровиц тоскливо вздохнул.

Модуль, выпустив гидравлические клешни-захваты, завис над броневичком, подхватил его и вскоре подлетел к заброшенному заводу по производству сельскохозяйственных механизмов. Гигантский пресс не однажды уже сослужил Андровицу хорошую службу. Вот и сейчас он заглотил в свою бездонную пасть крошечный бронированный автомобильчик, расколол его, как орех, сдавил в лепешку и выплюнул на кучу металлолома…

7

Молодой тимминс в грязных отрепьях поднял высоко вверх извлеченную из-под отбросов на гигантской свалке за городом пустую бутылку, чтобы разглядеть находку. В рифленом горлышке бутылки сразу загудел набирающий силу ветер. За эту посудину дадут никак не меньше трех саулей, ведь в ее зеленоватом стекле присутствует примесь купа — редкого минерала, давно признанного целебным.

Что-то вдруг звякнуло. Тимминс удивленно оглянулся назад, в сторону, откуда дул ветер. Вокруг высились горы отходов, но с каждым днем люди все реже выбрасывали что-нибудь полезное, тщательно сортируя мусор, поэтому для тимминсов наступали тяжелые времена. Теперь уже не хватало не то что на еду — на выпивку… Тимминс поправил свои очки, позволяющие видеть и ночью, наклонился и пошарил руками по груде объедков и пластиковых пакетов.

— Ёлац, — растерянно позвал он дружка, копошившегося рядом. — Ветер принес куп. — Он показал свою грязную ладонь, на которой лежали зеленые, неровные, с острыми краями камешки.

— Сматываемся! — ахнул Ёлац, но было уже поздно — на гребне холма из отходов показались огромные тени, и вскоре тимминсов окружили хорны.

…Они настороженно смотрели на людей. Вожак ходил взад-вперед и яростно бил себя по бокам длинным, похожим на плеть, хвостом. Остальные скалились, замерев на месте.

— Вот… занимаемся делом… Очень нужным делом, — изо всех сил стараясь держаться уверенно, говорил Ёлац. Он приподнял, показывая хорнам свой пакет со звякающими пустыми бутылками. — Расступитесь и дайте нам дорогу!

Сильный ветер сносил слова человека в сторону, но хорны и так догадывались, о чем он говорит. Только сегодня они почему-то были настроены весьма агрессивно и уступать дорогу явно не собирались. Понимая, что медлить больше нельзя, Ёлац пошел вперед, глядя вожаку прямо в глаза.

Злобно озираясь, предводитель хорнов, крупный самец ростом с доброго коня, слегка пригнулся к земле, словно перед прыжком, и даже в таком положении он был выше человека — дикая песчаная кошка, проклятие Порт-О-Баска…

Стая тоже заволновалась. Своим обликом хорны напоминали огромных львиц, под короткошерстными песочно-желтыми шкурами которых перекатывались мощные, чудовищной силы мускулы.

Остановившись в полушаге от страшной разинутой пасти, Ёлац набрал в грудь воздуха, открыл рот и громко издал длинный протяжный звук, идущий из самых глубин его испитого нутра:

— Мя-я-у-у!..

Хорн прижал уши к голове, прислушиваясь. Ёлац снова повторил древнее приветствие, и вожак немного расслабился. Тимминс тоже. Он оглянулся на спутника, тот восхищенно кивнул — не каждый абориген может воспроизвести речь хорнов… Ёлац поставил пакет с бутылками под ноги и разодрал на своей груди вонючие лохмотья.

— Слышишь? — в отчаянном пьяном запале выкрикнул он, выпячивая вперед волосатую грудь.

Он мог бы этого и не делать — хорны издалека по звуку сердца отличали тимминсов от колонистов и корнеров, но Ёлацу хотелось покрасоваться перед товарищем. Вожак пригнул голову и отошел в сторону. Тимминс, подхватив свой пакет и спотыкаясь, прошествовал мимо, следом бросился его дружок.

Огромная стая, какой тимминсы в жизни не видели, двинулась за ними к поселению, состоящему из многочисленных жалких лачуг. Люди шли молча, слыша за своей спиной тяжелое дыхание и все более сердитое мяуканье — буря бесновалась вокруг, заражая своим безумием страшных духов пустыни, прилетевших на ее крыльях…

— У тебя точно столько денег?

— Даже больше.

— Ты мне заплатишь?

Ямник спрашивал ее об этом каждые пять минут. Она терпеливо кивала — конечно, заплатит. И сейчас повторила:

— Мы нужны друг другу. Это же и так понятно. Ты хочешь уехать отсюда, а я — выжить. И тоже уехать. Ты поможешь мне, а я тебе.

Он остановился, отогнул шарф, которым было замотана ее голова — чтобы не слепил песок — и заглянул в глаза. То, что они у девчонки тоже были голубыми, немного успокоило его.

— Я в жизни никого не обманула, — сказала Лавиния.

А еще сказал, что ему семнадцать. Врет, наверное. В семнадцать соображают лучше. Или он тугодум. Или вообще на голову слабый. Хотя сумел же сообразить сказать ей, что Косталац брат Андровица… Собственная судьба больше ни на секунду не вызывала у Лавинии сомнений. Поэтому они выскочили из броневичка, пока не подоспел господин детектив, и благодаря умению тимминса быстро закопались в дюну с наветренной стороны.

Отсидевшись там с час, пошли навстречу ветру. Это был план Ямника. К тимминсам сейчас идти нельзя — кто-нибудь может донести Косталацу. Только в пустыне можно укрыться и переждать. Свой плащ парень отдал Лавинии. Замерзнуть он не боялся, тимминсы умели выживать в песках даже при длительных минусовых температурах. К тому же ветер хотя и становился пронзительнее, был гораздо теплее — как всегда перед появлением хорнов.

Мгновенно растаявший тонкий налет снега быстро уплотнил зыбкий верхний слой песков, и идти стало легче. Дюны пели высокими пронзительными голосами, и сквозь это пение путники вдруг расслышали далекое многоголосое завывание…

— Садись, — прошептал Ямник, хватая девочку за руку.

Они сели на песок, соприкасаясь спинами. Тысячи чудовищных размеров кошек промчались мимо. Трое из них, сбившись с ритма бега, подошли совсем близко, но, уловив знакомый громкий стук сердца тимминса, скользнули дальше, вслед за ветром, который нетерпеливо гнал стаю на Милагро.

— Тимминсы всегда жили в дружбе со своими братьями — песчаными кошками. Хорны охотились и приносили людям добычу — люди лечили их, делились с ними водой, которую добывали из глубоких расщелин в подземных пещерах. Тимминсы давние, надежные и сильные друзья…

Фрайталь говорил медленно, чтобы новый вожак хорнов, молодой, напористый, агрессивный самец, проникся значительностью его речений. Старик никогда зря не ронял слов, но то ли силы в нем уже не те, то ли ветер слишком разъярил стаю, только вожак хорнов, полуприкрыв голубые глаза, смотрел на вожака людей как на пустое место — словно и не желал ничего понимать. Да, хуже всего было то, что он не вступал в обычный диалог. Он молчал!

Фрайталь слегка повысил голос и расцветил свою речь красочными оборотами и сравнениями, сделал ее более энергичной, усложнил фразы, хотя столетний возраст и нездоровье вождя не располагали к лингвистическим изощрениям. Чтобы перебороть нежелание вожака разговаривать, старик напомнил ему, что изначально хорны произошли от людей, даже глаза у них такие же голубые. Именно поэтому они должны помогать людям, почитать их, уважать…

Вожак вытянул вперед усатую морду и улыбнулся.

— Это люди произошли от хорнов. Просто шерсть на их боках вытерлась, хвосты отпали, а сами они поднялись на задние лапы, чтобы осматривать пустыню, как жалкие суслики, — иронично сказал он.

Фрайталь похолодел. Никогда еще кошки не осмеливались так разговаривать с тимминсами, тем более — сравнивать их с сусликами, самыми слабыми и робкими существами пустыни.

— Разве хорны лечили тимминсов громким биением своих сердец?! — сердито спросил старик. — Разве человек приходил к хорну и просил: вылечи меня? — Вожак опустил глаза. Стая за его спиной настороженно слушала. — Ты еще очень молод, хорн, — добавив к голосу презрения, произнес Фрайталь. — Ты многого не знаешь. Но в стае есть зрелые и опытные самцы, те, кто еще помнит старые времена. Мне сто лет, и я тоже их помню…

— Какой толк от старичья? Времена меняются! — встряхнувшись, дерзко ответил вожак.

— Но не обычаи! — возразил Фрайталь, пытаясь склонить на свою сторону слушавшую их перепалку стаю. К сожалению, в ней, наверное, и в самом деле почти не осталось никого из тех, кто помнил о дружбе с людьми. А раз не помнят, значит, не верят…

— Почему тогда люди больше не живут в пустыне? Почему они ушли из песков и строят свои жилища из вонючих камней? Я и сам могу ответить. Потому что они боятся — бури, ветра, песков, снега, холода. И хорнов!

— Боятся? — горько сказал старик, вкладывая в произнесенное слово по возможности большее недоумение и сожаление по поводу такой нелепой трактовки происходящего, и сокрушенно покачал головой. — Как мы можем бояться вас, когда в нас живет память о каждом больном хорне, которого выходили наши предки?

— Сейчас мы лечимся сами…

— От бури, которая сводит вас с ума?.. Сами? — с расстановкой, не обращая внимания на скорбные ноты в голосе хорна, спросил Фрайталь. — Зачем же вы всякий раз, едва начинается ветер и солнце уходит слишком далеко от Порт-О-Баска, зачем тогда вы прибегаете к тимминсам и жадно слушаете, как стучат их сердца? Разве этим вы не ищете у людей защиты? Разве не жметесь к порогу их домов в ожидании ласки и спасения от безумия?..

Вожак мгновенно взъерошился, вздыбил шерсть, прыгнув навстречу старику, который стоял перед толпой тимминсов, и в гневе закричал. Стая вскочила на ноги и тоже замяукала — злобно, обиженно…

— Ничего, иногда полезно услышать правду, — снисходительно сказал человек.

— Правду ты не узнаешь никогда! — прорычал вожак. — Мы приходим, чтобы показать людям, кто хозяин на нашей земле!

— Безумцы… Нельзя поддаваться буре, слушать вой ветра, — назидательно сказал Фрайталь. — За что вы убиваете колонистов?

За то, что они отняли тимминсов у хорнов! За то, что они пришли и загадили эту землю, увели песчаный народ в свои города, заставили работать на своих заводах, споили… Никто теперь не говорит хорнам: «Подойди, я почешу тебе между ушей, поглажу спину, выну занозы из лап, вырежу гнойники и смочу раны соком колючек, а главное — прижму тебя к своему сердцу, чтобы успокоить, спасти от бури…» И неважно, что хозяин ростом так мал, что смотрит на тебя снизу вверх… Кто поймет страдания хорнов, потерявших своих хозяев? И если самый главный из тимминсов так презрительно отзывается о них, ищущих у людей защиты, как вожак может перебороть свою гордость и высказать их общую боль? И к чему? Чтобы над ней снова посмеялись? Остается одно — месть… Да, когда тебя не любят, выход один — защищаться…

— Вы слабые, вы спились. Зачем вам жить? — отрезал хорн. Это было похоже на приговор.

Фрайталь с новым воодушевлением предался воспоминаниям и говорил еще долго, но его страстные речи были напрасны. В ответ на все уговоры кошки только морщились, вдыхая жуткий зловонный запах, исходящий от нетрезвых, до смерти напуганных появлением стаи людей, и продолжали сидеть на месте. Никак не убедить злых духов пустыни в том, что тимминсы по-прежнему сильны…

Наконец вожаку наскучило слушать старика, он снова начал громко и неприятно мяукать, и стая подхватила этот зловещий крик.

— Ты говоришь, мы боимся вас? — Фрайталь повысил голос, насколько смог. — Да самый маленький из тимминсов, умирая, посмеется тебе в лицо!

Удивившись такой постановке вопроса, вожак замолчал, и стая вслед за ним затихла.

— Принесите младенца! — приказал Фрайталь. — Пусть вождь хорнов устыдится своих обвинений.

Когда принесли завернутого в лохмотья ребенка, Фрайталь дрожащими руками распеленал его и протянул вожаку. Тот подошел и с интересом принюхался. Детеныш человека спал. Ему было месяца четыре, он был черноволосым и таким слабым на вид, что хорн разочарованно фыркнул.

Стая ждала, что он скажет, и он открыл было пасть, но старик перебил его:

— Разбуди тимминса!

Вожак скривился, нехотя лизнул детеныша в щеку. Тот сразу проснулся и увидел склонившегося над ним хорна. Глазки у него были мутновато-голубыми, безмятежными — как небо над пустыней в первую фазу луны…

Вожак оскалился, чтобы напугать детеныша, но тот вдруг засмеялся и схватил песчаную кошку за усы. Хорн закричал утробным пугающим голосом — младенец совсем развеселился, с размаху хлопая ручкой по страшной оскаленной морде.

— Ну что, по-прежнему считаешь, что мы боимся вас? — усмехнулся Фрайталь. Пот заливал его морщинистое лицо, а ноги отказывались держать. — Пока у тимминсов рождаются такие дети, они хозяева Порт-О-Баска! Убирайтесь!

Вожак жалко мяукнул и кивком головы дал стае знак уходить…

…Тимминсы смотрели, как кошки устремились к Милагро, а Фрайталь думал о том, что это была их последняя победа. Новое сражение им не выиграть…

— Заберите! — резко сказал он, отдавая ребенка. Он не мог без душевной боли видеть его бессмысленный взгляд. Все чаще у тимминсов рождались дебилы…

Веселящиеся в нетерпении поглядывали на большой темно-зеленый купол над главным залом Модены, вмещавшим полторы тысячи человек. Иногда, для пущего эффекта и поддержания соответствующего настроения, музыка в зале стихала, включали прямую трансляцию бури, которая все усиливалась, и в толпе раздавались выкрики: «Смотрите! Вот они!» — кому-то чудились на экране, среди желтых смерчей, обрушившихся на Милагро, грозные тени.

Когда Анахайму донесли, что хорны рядом с Моденой, он почувствовал такое сильное волнение, какое давно уже не испытывал.

— Сколько их? — жадно поинтересовался он.

— Примерно четыре тысячи…

Анахайм знал, что он в безопасности, что он далеко от Модены и в окружении верных тимминсов, и все равно его прошиб пот. Вот оно, верное средство от скуки… Нет, он обожает эту планету!

— Включите все экраны! Вы записываете, ничего не пропустите? — в беспокойстве спрашивал он у операторов.

…Музыка стихла, едва зазвучав, темно-зеленый купол начал светлеть, делаясь прозрачным, и вскоре веселящиеся увидели, что он весь облеплен громадными, песочного цвета, кошками… Хорны смотрели вниз, на людей, и прислушивались. Туристы, постепенно осмелев, принялись показывать пальцами на необычных тварей, многие снимали их на пленку.

Кошки недолго стояли в неподвижности, скоро им стало ясно, что внизу бьются только сердца колонистов. Ни одного тимминса в здании не было. Стало быть, эти люди не дружат с хозяевами Порт-О-Баска, и они просто добыча, слишком легкая для хорнов, слишком доступная, чтобы радоваться такой победе. Напротив, это даже вызвало их гнев — и без того растревоженных и озлобленных завываниями ветра.

Они действовали молча и слаженно: припали грудью к прозрачному куполу, закрыли глаза и легко просочились сквозь непробиваемую полипластовую твердь, не навредив ни ей, ни себе. Когда они плавно, будто на крыльях, растопырив в стороны свои мощные лапы, хвосты и оскалив пасти, опустились на толпу, Анахайм почти убрал звук, боясь оглохнуть…

8

— Ужасная трагедия в Милагро… Развлекательный центр Модена подвергся ничем не спровоцированному нападению со стороны хорнов… Больше тысячи человек погибли, растерзанные дикими кошками… По решению правительства сектора Порт-О-Баск закрыт для посещения до полного выяснения обстоятельств дела…

Это сообщение передавали каждые полчаса по всем информационным каналам Нона. Геп с Йюлом вторые сутки сидели в космопорте Драктона, пытаясь добиться для Йюла разрешения улететь на Порт-О-Баск. Взятка, которую с ходу предложил Геп, была с сожалением отвергнута начальником смены — на Порт-О-Баск отменили абсолютно все рейсы.

— Останешься у нас, — сказал Геп Йюлу, вернувшись с неудачных переговоров в комнату ожидания.

Йюл упрямо мотнул головой.

— Парень, ты там сдохнешь, — задумчиво глядя на него, убежденно сказал Геп. — Ну за каким чертом тебе понадобилось соваться в этот ад кромешный? До окончания четвертой фазы луны еще целых две недели. Ты слышал? Кошки на Порт-О-Баске взбесились. Наша Ванда была в десять раз меньше хорна, и то хамила, как последняя сволочь, — если была не в настроении. Отец постоянно ходил весь перебинтованный. Ее можно было хоть в клетке держать, а эти вообще преград не знают. Их пули не берут! В четвертую фазу луны ни один корабль не смеет пролететь рядом с Порт-О-Баском, потому что эти твари могут внезапно появиться и на орбите, и упаси бог, если на корабле не будет ни одного тимминса. Такие случаи известны. — Гепа передернуло. — Будь моя воля, я бы эту планету взорвал, и вся недолга…

Йюл молчал, опустив глаза. Геп хмуро наблюдал за ним, потом сказал:

— Послушай, друг, если хочешь чего-то добиться, нужны большие деньги. Их у меня нет. Давай с тобой определимся: позволяет тебе мораль твоего братства выделить мне на руки прямо сейчас такое количество денежных знаков, чтобы при виде них начальник смены забегал бы по космопорту в поисках корабля на Порт-О-Баск, как бешеный таракан?

Глаза у Йюла стали такими печальными, что Геп только вздохнул. Йюл полез в карман своего длинного серого балахона, вынул письмо, адресованное Фрайталю, которое Леон вручил ему при прощании, и с поклоном протянул Гепу.

— Ну-ну, — скептически произнес Геп, однако письмо взял.

Начальник смены тщательно помусолил все шесть кредиток, полученные от Гепа, чтобы проверить, не фальшивые ли они, и обратил к просителю подобревшее лицо.

— Мне нужен тимминс, — сказал Геп. — Желательно цивильный, трезвый, и чтобы от него не воняло.

— Имеющий отношение к косморейсам, — уточнил начальник смены.

— Естественно.

— Гижиц. Частный извоз. Модуль серии «осина», шестой модификации.

— Почему — «осина»? Что это за название такое?

— Не все равно, что ли? — равнодушно спросил начальник.

— Все равно, — согласился Геп. — Только давайте порезвей. Чтобы прямо сейчас эту его осину увидеть.

— Он не полетит на Порт-О-Баск, честно предупреждаю. Фрайталь запретил возвращаться на планету. Все в ожидании больших событий.

— Посмотрим, — протянул Геп.

…Через десять минут он уже вернулся к Йюлу и без особого удовлетворения доложил:

— Улажено. Имя Фрайталя по-прежнему оказывает на тимминсов магическое воздействие. Старик все еще вождь аборигенов. А ты — запомни — его лучший друг. Полетишь бесплатно. Пилот твоего модуля — Гижиц, тимминс. Модуль возьмет на борт один грузовой корабль, пересекающий по касательной третий условный эллипс орбиты Порт-О-Баска, — другим путем грузовик не может пройти в этом районе, там слишком мало проложенных трасс. Пилот подрядился доставить срочный груз, а сам застрял здесь, на Ноне, платит бешеную неустойку, поэтому рад без памяти, что ему подвернулся тимминс. Так что полетите к обоюдному согласию. Грузовик скинет вас в точке, максимально приближенной к Порт-О-Баску, а там сами дотелепаетесь. Я предупредил Гижица насчет тебя, он тебя доставит прямо к Фрайталю. Знаешь, я никому об этом не рассказывал… Когда-то давно, когда мне было три года, моя мать поехала с гастролями в Милагро, взяла меня с собой, веселая, говорят, была женщина. И я там потерялся, в песках. Я прожил с кошками целый год, забыл свою речь, зато научился мяукать… Иногда мне снится: вокруг кошки размером с лошадь… и я мяучу, как они. — Геп поежился. — Как только хвост у меня не вырос? Отец все бросил, прилетел на Порт-О-Баск и весь год, каждый день, ходил в пустыню, искал меня. Он жил с тимминсами, помогал им, лечил, стал их другом. Поэтому Фрайталь однажды пошел с ним в пески, призвал кошек и устроил им допрос с пристрастием. Когда эти твари все-таки привели меня, отец потерял сознание — я шел на четвереньках и мяукал. Наверное, из-за того случая я и стал так хорошо чувствовать животных. Я понимаю их — даже когда они молчат и просто смотрят на меня. Не скажу, что я ненавижу кошек, но всякий раз, когда вижу даже маленького котенка, испытываю напряжение… Видал храбреца? Правда, это быстро проходит и перестает бросать в пот. От вида котенка. — Геп хохотнул. — Теперь ты знаешь — Фрайталь наш друг. Он тебе обязательно поможет. Да не кланяйся ты, черт немой! Дай я тебя обниму…

— Как ты ориентируешься в пустыне? — поражалась Лавиния.

— Как ты — в своем доме.

Ямник вылез из пещерки, в которой они спасались от бури, встал на бархан, запрокинул голову, закрыл глаза и шумно втянул ноздрями воздух. Лавиния не мешала ему, наблюдала молча.

— Буря вот-вот кончится, и можно будет идти, — сказал он.

— Где Милагро?

Он кивнул влево.

— Но мы пришли оттуда! — Лавиния показала рукой в противоположную сторону.

Ямник засмеялся.

— Мы шли не по прямой.

— Разве?..

— Конечно.

— Скажи, когда ты уедешь отсюда, чем ты займешься? Ну… что ты будешь делать?

— Ты не будешь смеяться? — Лавиния помотала головой и на четвереньках выбралась из укрытия. — Научусь читать.

После некоторой паузы девочка кивнула.

— У тебя получится. Это просто.

— Ты думаешь? — с надеждой спросил Ямник. — Среди тимминсов это не поощряется…

— Зачем тебе оглядываться на тимминсов?

— Это мой народ.

— Безграмотный народ.

— Подожди, — вдруг насторожился он. — Сюда бежит хорн. Дай руку!

Хорн передвигался по пустыне как-то тяжело и странно, будто был ранен. Он то и дело заваливался в песок, часто останавливался и тряс лапами. Да и ростом явно не вышел, не тянул на полноценную песчаную кошку. Но даже детеныш хорна смертельно опасен для человека. Поэтому Ямник быстро вспоминал все слова из кошачьего языка, какие знал.

Напрасно тимминс надеялся, что хорн пройдет мимо — он шел прямо на них. Приблизившись, хорн сел на гребне дюны и поочередно затряс передними лапами.

— Мя-я-уу! — не дожидаясь, пока он решит напасть на них, сказал Ямник и крепко сжал руку Лавинии.

— Гав! — отозвался хорн глуховатым голосом, и Лавиния, услышав его, радостно запрыгала на месте.

Тяжело раскачиваясь в стороны, хорн сбежал с дюны навстречу девочке.

— Как ты нашел меня? Дорогой мой, любимый песик! — кричала Лавиния, обнимая Гладстона за шею.

— А это уже технические тонкости, — отмахнулся тот и радостно залаял.

С утра Анахайм плавал в бассейне, и перед его мысленным взором все время проходили ужасные сцены, разыгравшиеся на днях в Модене. Поэтому сейчас он особенно остро чувствовал, какое это счастье — жить, двигаться, дышать, а не лежать разорванным на части в луже крови. Он шумно вдохнул воздух, нырнул в голубую прозрачную воду, пронизанную искусственными солнечными лучами, и вынырнул только тогда, когда в голове сильно зашумело, а перед глазами замелькали черные круги. Анахайм довольно засмеялся. Игра со смертью — самое сильное из всех ощущений…

Он лег в воде на спину, чтобы отдышаться, и тут неожиданно почувствовал на себе чей-то взгляд. Он медленно повернул голову. На бортике бассейна сидел хорн.

Глотнув воздуха, Анахайм камнем ушел под воду и вынырнул у другого края бассейна. Хорн был уже тут как тут и смотрел на него немигающим злобным взглядом.

Если бы Анахайм мог видеть себя сейчас со стороны, наверное, он не узнал бы в этом побледневшем, перепуганном мужчине обычно такого самоуверенного, обеспеченного, властного, привыкшего приказывать и повелевать человека. Впрочем, сейчас он думал только об одном — о том, как сильно ему хочется жить, поэтому он снова и снова нырял в эту противную теплую воду, пронизанную солнцем, глотал ее и, захлебываясь, выныривал, чтобы снова встретиться взглядом с сидящей на краю бассейна дикой кошкой.

Когда силы совсем оставили его и он, не глядя по сторонам и уже ничего не соображая от смертельной усталости, перевалился через край бассейна, каждую секунду ожидая последнего своего вздоха, вдруг обнаружилось, что хорн исчез. Кое-как Анахайм выполз из бассейна, на дрожащих ногах добрел до шезлонга и рухнул в него.

На все его вызовы по внутренней связи никто не отзывался. Отдышавшись и приведя мысли в более или менее рабочее состояние, Анахайм оделся и прошелся по своей резиденции. Через полчаса картина случившегося была хотя и неясной, но достаточно полной: он был совершенно один в своем роскошном доме, напрочь лишенном какой-либо связи не только с внешним миром, но и с внутренним — ни один селектор не работал, экраны потухли, пропало все оружие, обычно имевшееся в его распоряжении, опустели ангары с автомобилями и модулями. Он был один в доме, по которому бродил хорн.

Анахайму стало так страшно, что он закричал. Тут же испугавшись, что этим он может привлечь внимание дикой кошки, он замолчал, разыскал в одной из комнат охраны бинокль и бросился к лестнице, по которой можно было подняться на прозрачный купол, — чтобы обозреть окрестности.

…По центральной — и единственной — дороге Милагро брели толпы. Колонисты — мужчины, женщины, дети — шли вперемежку с грязными оборванцами, шатающимися, пьяными тимминсами. К каждому из аборигенов были прикованы наручниками с обеих сторон по колонисту, причем оба, как величайшую драгоценность поддерживали и оберегали тимминса, чутко сторожа каждый его шаг и вздох. Некоторые из тимминсов, одуревшие от алкоголя до такой степени, что не понимали происходящего, вдруг начинали голосить песни. Их мягко увещевали, испуганно уговаривали помолчать…

Напрасно Анахайм лихорадочно водил по толпе биноклем, пытаясь найти хотя бы одного свободного аборигена — таковых здесь не было. А он отдал бы сейчас любые деньги за счастье идти в обнимку с пьяным тимминсом по этой дороге, теряющейся в густой зеленоватой мгле, туда, где на горизонте, на границе с пустыней, высились смутные силуэты слетевшихся в Милагро модулей…

Заканчивалась посадка бегущих с Порт-О-Баска людей в четырнадцатый транспортный корабль. Он вместил в себя восемь тысяч беженцев, был переполнен до последней степени, и экипаж, требуя отменить посадку еще одной партии людей, переругался с представителями правительства сектора, проводящими срочную, внеплановую, эвакуацию, которую самостоятельно начал Фрайталь.

Объявив об экологической катастрофе, вождь в одночасье отдал тимминсам приказ покинуть родину и рассеяться по планетам сектора. Поскольку вопрос о возможной потере контроля над ситуацией на Порт-О-Баске неоднократно и безуспешно дебатировался в правительстве, юридически к решению Фрайталя придраться было невозможно. Ответственность за исход событий теперь лежала на чинушах из Галактического Совета, и только от разумности и слаженности их действий зависело количество возможных жертв, которые могли появиться в результате паники и других, неучтенных, факторов. Все население Милагро бросилось покупать право покинуть планету в паре с тимминсом — говорили, что это самый безопасный способ.

Тринадцать кораблей, под завязку загруженных женщинами и детьми, уже вышли из зоны шестого условного эллипса орбиты Порт-О-Баска — теперь они были вне опасности, потому что на большем удалении от планеты хорны прежде ни разу не появлялись на модулях и кораблях.

Прибытие нового транспортного каравана ожидалось только через несколько часов. С орбиты готов был стартовать последний корабль, но беженцы, прорвав патрульное оцепление, окружили челночный модуль, который должен был доставить к кораблю еще одну партию беженцев. Тимминсы препятствовали его взлету — по требованию правительства сектора в нем должен был улететь Фрайталь, и среди аборигенов, еще остающихся в Милагро, началась паника. Несмотря на все уговоры патруля, старик, поддерживаемый под руки с двух сторон помощниками, вышел на пощадку высокого трапа перед огромным диском модуля.

Буря остервенело хлестала песчаными вихрями по опустевшему городу. Возбужденные крики людей, толпящихся далеко внизу, под ногами у вождя, сливались с воем ветра, норовящего повалить его на колени и швырнуть вниз. Ухватившись за поручни, Фрайталь хотел крикнуть, что он останется здесь, пока последний человек не покинет Порт-О-Баск, но его внимание вдруг привлекла широкая темная полоса по краю песчаного урагана, стремительно летящего на Милагро.

— Хорны! — раздались испуганные крики…

Они окружили многотысячную толпу и мгновенно все поняли: колонисты увозят тимминсов с собой, они оставляют диких кошек совершенно без защиты, даже без видимости защиты перед бурей, без последней робкой надежды на успокоение… Глотки хорнов исторгли яростный многоголосый вопль, и призыв вожака отомстить швырнул тысячи смертоносных тел на людскую толпу.

Они без жалости убивали колонистов, не трогая тимминсов, но вид разыгравшейся бойни лишал аборигенов Порт-О-Баска последних остатков разума.

Фрайталь плакал, стоя над погибающей толпой, и видел, как тимминсы в ужасе протягивают к нему руки с болтающимися на наручниках отгрызенными руками колонистов. Люди внизу тоже плакали и кричали, умоляя помочь…

В яростном мяуканье хорнов старик не слышал ни торжества, ни радости — только скорбь, и он вдруг понял истинную причину их поведения. Спасительное решение сверкнуло в его голове, как яркая вспышка молнии, и старик закричал во всю силу своих слабых, больных легких:

— Тим-ми-и-и!

Вожак сразу услышал его — будто только и ждал этого. Он рыкнул на стаю, приказывая остановиться, и, как на крыльях, взметнулся наверх, к Фрайталю.

— Тимми, иди сюда, малыш! — Вождь протягивал к хорну руки. — Иди, я поглажу тебе спинку…

Хорн упал на живот и, роняя с окровавленной морды слезы, окрашенные в розовый цвет, с обиженным мяуканьем подполз к старику.

— Вот так, вот так, — похлопывая его по спине, приговаривал Фрайталь. — Я уйду с тобой в пески, обещаю. Не бойся бури, буря — ерунда. И ветер, что так страшно воет, — ерунда. Непогода пройдет, как проходит все плохое. Солнышко скоро вернется к Порт-О-Баску, снова засияет на небе. — Хорн прижимался к нему и жалобно подвывал, изливая давние невысказанные обиды и страхи. — Со мной уйдут и другие, те, кто захочет, и мы снова заживем, как прежде…

Стая внизу возбужденно замяукала, а по людской толпе быстро пронеслась взбудоражившая всех новость: вождь уходит в пустыню.

— Тимми…тимми, — зашелестело тут и там.

Тимминсы гладили кошек по спинам, хлопали по бокам и удивленно переглядывались, опьяненные вдруг обретенной властью, а грозные хорны, только что сеявшие смерть и ужас, вновь обретя своих хозяев, жалобно мяукали. И их собственная покорность была для них тоже радостной.

Обхватив подставленную вожаком шею, Фрайталь шел медленно, но идти ему было легко, ведь возврат к прежней жизни сулил оздоровление нации, ее возрождение. За вождем потянулись многие — около трех тысяч тимминсов, окруженных ластящимися к ним кошками.

И никому уже не казалась страшной буря…

9

— Быстрее! — закричал офицер С-патрульной службы Нова-Горицы, ближайшей к Порт-О-Баску планеты, на завозившегося тимминса, который безуспешно пытался выудить из своих невообразимо грязных штанов ключ от наручников — ими к нему был прикован Анахайм.

Патруль сортировал колонистов, туристов и тимминсов, только что прибывших на транспортном корабле «Дайкон». Предпочтение отдавалось туристам — у всех были паспорта. Их без всяких ограничений ссаживали с корабля и обеспечивали им возвращение на родную планету. Колонистам и корнерам был отведен карантинный отсек станции, а аборигенов, как прокаженных, загоняли обратно на «Дайкон». Этих вычисляли по внешнему виду и цвету глаз — удостоверившись в отсутствии контактных линз.

…Ключ никак не находился, сзади напирала многотысячная толпа, в узком душном коридоре пересадочной станции Нова-Горицы не было никаких условий для содержания людей, поэтому власти старались провести сортировку беженцев ускоренными темпами, чтобы как можно скорее отправить «Дайкон».

— Вдруг в ботинок провалился? — торопливо предположил Анахайм.

Тимминс задрал ногу, собираясь разуться.

— Спятил, что ли? — разозлился офицер. — Может, ты надумаешь еще и ноги здесь вымыть?

— Офицер, разрежьте так! Я заплачу, — нервно попросил Анахайм. — Правда, только после того, как вы проведете идентификацию моей личности. Потому что с собой у меня ничего нет, сами понимаете… Но я готов.

Он сильно ударил локтем под дых настырно отталкивающего его от пропускной стойки колониста, подпираемого сзади толпой. Колонист извернулся и ударил Анахайма в затылок чем-то зажатым в руке. Анахайм выругался. Не имея возможности повернуться, он растопыренными пальцами правой руки ткнул куда-то себе за спину на уровне лица. Сзади раздался вопль.

— О чем вы думали, когда пристегивались тинталитовыми наручниками? — озлобленным, смертельно уставшим голосом произнес офицер. — Быстрее! Нашел? — сказал он стоящему столбом тимминсу.

— Нет, господин офицер…

Анахайм замахнулся на него.

— Налево! — приказал офицер. — Оба!

— Вы не имеете права, я протестую! — закричал Анахайм. — Я не должен к тимминсам!

Запищал таймер, напоминающий патрульному, что за прошедшее время он обязан был пропустить через стойку уже пятерых беженцев. Задержка грозила офицеру серьезными неприятностями.

— Не имею права? — побледнев от злости, сказал он и, вложив в удар всю силу своего раздражения, кулаком саданул Анахайма в челюсть. — Тащи его! — приказал он тимминсу.

Тот, как сумел, подхватил потерявшего сознание спутника, протиснулся через турникет и поволокся налево, обратно, в огромный отсек корабля.

За два месяца «Дайкон» проделал невообразимо длинный путь от первого сектора до границ четвертого.

Никто не хотел возиться с беженцами. Каждая станция находила очень веские уважительные причины, по которым никоим образом не могла обеспечить проведение карантинных мероприятий и адаптацию людей, покинувших родную планету. Везде, в каждом перевалочном пункте от них, как от чумных, откупались топливом, продуктами, вещами, и корабль отправлялся все дальше и дальше, пока волевым решением Галактического Совета их не приняла Бамбала.

Неорганизованность, царящая на этой пересадочной станции, объяснялась ее периферийностью и отсутствием более или менее приличного контроля со стороны центра, усугублялась бестолковостью властей местных и беззастенчивым разворовыванием ими же бюджетных средств. Бамбала отнюдь не горела желанием обласкать лишившихся родины странников. Поэтому корабль с прибывшими решили на пятнадцать дней просто оставить на орбите, рассудив, что если в течение этого времени не обнаружатся какие-либо признаки массовой эпидемии, карантин с легким сердцем можно будет снять и рассовать тимминсов по окрестным планетам.

Дни, проведенные Анахаймом на «Дайконе», по остроте ощущений не уступали самым изысканным и излюбленным из обычных его развлечений, если не превосходили их. В закрытом отсеке корабля, в котором находились больше тысячи тимминсов, почти не работала вентиляция, а места общего пользования быстро вышли из строя. Люди вповалку спали на матрацах, брошенных прямо на пол.

Отрезанные от мира из соображений профилактики, тимминсы умудрялись в течение всего долгого полета, а потом и карантина, доставать спиртное и, чувствуя себя в этих нечеловеческих условиях как дома, с восторгом предавались пьянству.

Цвик, тимминс, к которому Анахайм по-прежнему оставался прикованным, был бесспорным лидером в этом виде спорта. Он таскался от одной компании к другой и, отличаясь буйным нравом и чрезмерной обидчивостью, везде затевал драки. Поэтому его напарник по наручникам волей-неволей был вынужден принимать участие в потасовках — уже на второй день окосевшим от пьянства тимминсам оба они казались сиамскими близнецами, Анахайма везде называли Цвиком, и ему доставалось на равных с соседом. Кроме того, он традиционно выполнял роль транспортного средства, когда, взгромоздив на спину свою вторую, бесчувственную, половину, пробирался ночью к их законному матрацу, — чувство собственности у тимминсов было развито на удивление сильно, и упаси бог было кому-нибудь пристроиться на чужом месте.

Раздача еды происходила не менее экстремально. Тележки с судками и запаянными пластиковыми пакетами подавались через герметичные рукава, у которых роились толпы. Всегда побеждали сильнейшие, к коим не относились Анахайм с его вечно пьяным Цвиком, поэтому ели они редко и жадно. Постоянно побитый, оголодавший, одуревший от зловония и заедавших его насекомых, Анахайм с тоской ожидал приближения ночи, когда по его душу поочередно приходили страшные призраки…

Это началось во вторую ночь полета. Угомонившийся после пьяной драки Цвик наконец заснул в луже своей блевотины. Анахайм, насколько позволили наручники, отодвинулся от него и вдруг в приглушенном на ночь мутном свете ламп различил очертания бродящего между тимминсами хорна. Кошка передвигалась ловко и бесшумно. Она обнюхивала спящих, переворачивала лапой, прислушиваясь к стуку их сердец, и искала, искала…

Следующей ночью появился зеленоголовый. Этот, походив, замирал посреди огромного зала, где раздавались рулады храпа, вздохи, сонное бормотание, потом уверенно направлялся к чьему-либо матрацу и вглядывался в лицо спящего…

Анахайм боялся рассматривать и зеленоголового, и хорна — ему казалось, что его взгляд обязательно привлечет их внимание. Он прижимался к Цвику, как к самому родному существу, пытаясь укрыться за ним и отчаянно надеясь, что громкий стук сердца тимминса заглушит его собственный. Несколько раз он был близок к тому, чтобы истерично закричать от страха — нервы у него были истощены до предела.

…На исходе второй недели карантина двери отсека распахнулись и появившаяся комиссия из членов правительства сектора с возмущением обнаружила, что не была проведена даже самая простая санобработка беженцев, отчего карантин необходимо срочно возобновить. Анахайм взвыл, как дикий зверь, и, подхватив на спину Цвика, ринулся к комиссии.

Выслушав его путаные объяснения, перемежающиеся всхлипываниями, ругательствами и заверениями в собственной финансовой состоятельности, удивленные члены комиссии разрешили патрулю отвести странную пару в помещение охраны корабля, чтобы, подобрав ключи к замку наручников, освободить полусумасшедшего господина, действительно мало похожего на тимминса.

— Друг! Цвик! — пьяно рыгнув и широко распахнув объятия, с чувством воскликнул Цвик, когда столь желанное для Анахайма освобождение состоялось. — Мне тебя будет не хватать… Дай я тебя поцелую!

Тимминсы еще долго смеялись, вспоминая эту историю. Фрайталь помог другу Леона отомстить за нанесенную его семье обиду, а тимминсы сыграли свою роль с непринужденной легкостью — она и не требовала от них большого напряжения…