Вы спросите, откуда ко мне приходят сюжеты для моих рассказов? Это бывает по-разному. Вот этот сюжет явился мне из неприятного воспоминания, прочно застрявшего в моей памяти еще с ранней юности.

Я вырос в городе Колумбус, что в штате Огайо. Каждое лето мы с друзьями с нетерпением ждали открытия Большой ярмарки. Нам нравилось на ней все — гигантские дыни и тыквы, всевозможные сласти, лихие скачки и другие состязания, карнавал, лошади-призеры, коровы-рекордистки и жирные флегматичные боровы.

Однажды вечером мы задержались на ярмарке дольше обычного, и я почему-то, теперь уж забыл почему, отстал от ребят. Ярмарка закрывалась. Огни постепенно гасли. Я бежал вдоль забора, разыскивая своих друзей.

Внезапно мне преградил дорогу огромный дядька в мешковатом черном костюме. У него было большое круглое и морщинистое лицо, напоминавшее капустный кочан.

— Поторопись! — крикнул он мне. — Давай сюда! Скорей! Ты как раз еще успеешь!

Я остановился и посмотрел на него. Ярмарка к этому времени почти опустела. Что ему от меня надо?

— Быстрей-быстрей, ты как раз успеваешь! — прошептал он и заговорщицки мне подмигнул. — Иди сюда!

По моей спине побежали мурашки. Я повернулся и бросился наутек. За спиной мне вслед летел смех — холодный и жестокий.

Этот смех преследовал меня потом по ночам очень долго. И теперь, когда я взялся писать этот рассказ, мне припомнился тот великан с капустной головой, встретившийся мне в детстве на опустевшей ярмарке.

Каждую осень мы с приятелем Питом ходили на нашу местную ярмарку. Просто так, ради прикола. Поверьте мне, там было над чем посмеяться. Например, на ярмарке показывали всякие странные диковинные вещи, которые специально возили из города в город. А уж люди там были еще более странными. С нами всегда увязывалась Франни, двоюродная сестра Пита. Впрочем, ярмарка нравилась ей по-настоящему. И она называла нас с Питом воображалами и пижонами.

— Нехорошо смеяться над людьми, — упрекала нас Франни. Но от этого мы смеялись с еще большим азартом.

Нам уже исполнилось по двенадцать лет. Но на ярмарку мы ходили еще с детского сада. Надо сказать, за эти годы она почти не менялась и всегда была прикольной.

— Колин, гляди-ка! — Пит ткнул меня в ребра. Мы только что вошли в коровник. Нам нравилось строить рожи коровам. — Вон туда! — Пит показывал куда-то вперед.

Я уставился на блестящую желтую статую.

— Вот это круто! Джордж Вашингтон, выпиленный из коровьего масла!

— Ты уверен, что это Джордж Вашингтон? — засомневался Пит. — По-моему, статуя больше напоминает твою маму!

— Точно! — воскликнул я. — Она очень похожа на мою маму!

И мы с ним покатились со смеху.

— Не вижу ничего смешного, — заявила Франни. — Кто-то здорово потрудился над этой фигурой.

— Зачем? — фыркнул я. — Она же через час растает. По-моему, это просто глупо.

Мы шагали вдоль длинного ряда стойл, кривляясь и мыча. Коровы, казалось, не сердились на нас. Но их хозяева провожали нас недобрыми взглядами.

— Мне стыдно идти рядом с вами, — заявила Франни и пошла немного поодаль.

Стоял холодный ветреный вечер. На звездном небосклоне низко висел яркий полумесяц.

— Ты только погляди на того обжору! — восхитился Пит. — Он ест сразу четыре гамбургера — по два в каждой руке!

— А ты обрати внимание на того осла! — сказал я и показал пальцем на какого-то фермера. — Он надел черные носки с сандалиями. Выглядит по-идиотски.

— Прекратите! — возмутилась Франни. — Нехорошо судить о людях по их виду или одежде.

— Почему же нехорошо? Очень даже хорошо! — заявил Пит.

Мы перешли в соседний павильон и увидели там ряды столов, на которых лежали гигантские кочаны капусты. Некоторые из них были прямо как горы!

Неподалеку от нас мигнула фотовспышка. Какая-то женщина щелкала кадр за кадром могучую зеленовато-желтую капусту.

— Эх, жалко, что я не захватил свой фотоаппарат! — воскликнул я.

— Вон та тетка похожа на свою капусту! — фыркнул Пит. — Такая же зеленая и сморщенная!

— Проходите дальше, ребята! Проходите! — поторопил нас крупный краснолицый фермер. Обе руки он положил на разложенные перед ним кочаны, словно ласково гладил их.

Внезапно в павильоне воцарилась тишина. Все люди вытянули шеи и куда-то смотрели.

Я оглянулся и увидел приближавшихся к нам двух мужчин и одну женщину. На них были синие блейзеры, а на ярко-красных значках, приколотых к груди, виднелась надпись: «Жюри окружной ярмарки».

— Вот здорово! Мы очутились тут как раз во время конкурса! — обрадовалась Франни.

— Скучи-и-ща! — зевнул Пит. — Пошли скорей отсюда!

— Нет, подожди, — сказал я. — Нагнувшись, я подобрал жирного лилового червяка, который полз по земляному полу. Когда фермер отвернулся, я повесил этого червяка на кочан.

— Ну все, теперь можно уходить; — сказал я. Когда мы вышли наружу, я расхохотался как сумасшедший. — Не думаю, что этот дядька получит сегодня какой-нибудь приз за свою капусту.

— Глядите! Свиньи! — воскликнул Пит, показывая на следующий павильон. — Свиньи — это круто. Пошли поглядим на них!

Мы протолкнулись сквозь толпу малышей с палочками мороженого, словно прилипшими к их ртам. Потом вошли в просторный павильон. Там стоял невообразимый шум. Свиньи визжали и хрюкали.

Мы с Питом встали на четвереньки и тоже принялись хрюкать.

— Ребята, когда вы наконец повзрослеете? — сокрушенно покачала головой Франни.

Нет уж! Не дождешься. Потом начался настоящий бунт. Какой-то боров попытался на нас напасть. Хрюкая и повизгивая, он бросился на стенку своего загона. Другой боров воспринял это как сигнал к действию и тоже бросился в бой.

— Они нас затопчут! — закричал я. — Спасайся, кто может! Свиньи нас затопчут!

Мы так хохотали, что едва не свалились в загон.

Кое-кто из хозяев свиней бросился к нам через павильон. Замешкайся мы, и от нас бы мокрого места не осталось. Мы промчались прочь. Оказавшись на улице, мы сунули головы в павильон и похрюкали напоследок.

— Не смешно, — простонала Франни и мученически закатила глаза. — Напомните мне на будущий год, чтобы я не ходила с вами на ярмарку.

— Напомни себе, что нужно развивать чувство юмора! — возразил ей Пит.

Она хотела стукнуть его кулаком по спине, но он ловко увернулся.

Мы заглянули под длинный тент, натянутый на углу ярмарки, и увидели там ряды гигантских оранжевых и желтых тыкв.

— Ничего себе! Какие безобразные! — фыркнул я, шагая по длинному проходу. — Отстой! Они жутко бугристые.

Я сдавил один конец полосатой оранжево-зеленой тыквы.

— Фу! Какая-то мягкая. — Я повернулся к Питу и сказал с усмешкой: — Ты еще не потерял свой маркер?

Вместо ответа он вытащил из кармана джинсов черный маркер.

Я взял его. Затем огляделся по сторонам, убедился, что на меня никто не смотрит, и написал на боку тыквы большими черными буквами: БРАК.

— Какой ужас! — воскликнула Франни. — Я больше этого не вынесу. Вы жуткие оба! — И она направилась прочь от нас, что-то сердито бормоча себе под нос.

Я поднял над головой большую тыкву и крикнул:

— Эй! Вернись! Гляди, эта тыква похожа на тебя!

И мы с Питом снова закатились от хохота.

— Ничего, потом она перестанет злиться, — сказал Пит.

Тут нам неожиданно преградил дорогу толстый дядька в соломенной шляпе с обвисшими полями. Он был одет в жуткую красную рубашку в клеточку и мятые белые шорты.

— Сюда, орлы! — проговорил он, заговорщицки подмигивая нам. — Торопитесь!

— А? Что вам нужно? — спросил я.

— Я уже долго наблюдаю за вами. Идите сюда, — проговорил он.

Мы с Питом попытались проскользнуть мимо него. Но он загородил нам проход своим большим брюхом.

Дядька снял соломенную шляпу. Под ней оказалась копна ярко-рыжих волос. Круглое лицо было усеяно веснушками.

Он махнул куда-то шляпой.

— Скорей. Торопитесь. В Молодежный павильон.

Через минуту он привел нас к задней двери какого-то длинного и приземистого павильона, выкрашенного в белый цвет. Потом все той же шляпой загнал нас в узкую дверь.

Мы с Питом вошли в небольшую, тускло освещенную комнату.

— Эй, куда мы попали? — воскликнул я. — И вообще — что все это значит?

— Я вижу, что вы оба — толковые ребята. Лидеры, — лениво проговорил мужчина и поскреб макушку. По его пухлому лицу расплылась непонятная усмешка. — Угу. Итак, передо мной стоят два лидера. — Он нахлобучил шляпу на голову и гоготнул.

У меня неожиданно пересохло во рту и засосало под ложечкой. История, в которую мы попали, нравилась мне все меньше.

— Нам с Питом пора уходить, — заявил я и направился к двери.

И опять дядька загородил нам дорогу.

— Не дрейфьте, — сказал он. — Все будет тип-топ. Вот увидите. Да, кстати, меня звать Мак-Колли. Для вас просто Мак. Подождите, я сейчас вернусь.

Он проворно выскочил на улицу и захлопнул за собой дверь.

Я метнулся к ней и подергал ручку. Она не поддавалась.

— Нас… нас заперли, — сообщил я Питу.

— Вот дурдом, — пробормотал Пит. — Что от нас нужно этому типу?

Я огляделся вокруг. Комнатка была маленькая и узкая. Голый цементный пол. Никакой мебели вообще. На дальней стене я различил полки. На них стояло много больших стеклянных банок.

— Эй, ты слышишь? — прошептал Пит.

Точно. Я прислушался и тоже услыхал веселые крики и смех. Они доносились вроде бы из другой части павильона.

Потом я различил музыку, громкие аплодисменты.

— Кажется, там идет какое-то представление, — заметил Пит.

Я пожал плечами и направился к полкам.

— Гляди, сколько тут банок, — сказал я. — Похоже на маринованные овощи.

И тут же из моей глотки вырвался испуганный вопль.

— Этого… не может быть, — пробормотал я, не веря своим глазам.

Тем не менее, мои глаза меня не обманывали. В стоявшей передо мной банке плавала кисть руки. Настоящая. Белая и небольшая.

Человеческая рука.

— Пит…

— Я… я в-в-ижу, — пробормотал мой приятель.

Я обвел глазами другие полки. В каждой из стоявших на них банок плавали в каком-то густом желе человеческие руки.

— Ой, бр-р-р-р! — Мои коленки внезапно подогнулись и задрожали. — Как ты думаешь, они настоящие?

— Похоже на то, — ответил Пит.

Тут открылась дверь, и в комнату хлынул вечерний свет. Это вернулся толстяк в соломенной шляпе. В руках он держал два бумажных кулька, наполненных синеватой сахарной ватой.

— Вот принес вам, ребята, гостинцы. — Он сунул нам кульки.

— Они настоящие? — спросил я, показав на банки.

Толстяк покачал головой:

— Не дрейфьте, орлы. Они просто так, для показа.

— Нам пора идти, — заявил я. — Правда. Мы и так уже задержались, и…

Мак-Колли прищурил глаза, глядевшие из-под края соломенной шляпы.

— Не торопитесь так, орлы! Съешьте сначала мои гостинцы.

Я взглянул на синеватую липкую гадость.

— Если мы все съедим, нам можно будет уйти?

— А то! — хмыкнул Мак-Колли. — Ну, давай, орлы, налетай.

— За стеной снова раздались смех и аплодисменты. Толстяк глядел на нас, скрестив руки на большом брюхе, и ждал, когда мы доедим сладкую вату.

Мы поднесли кульки к губам и отгрызали куски тягучей массы.

— Ну как, сладко? — поинтересовался он.

Я молча кивнул и схватил зубами очередной кусок. Он был жутко приторный, но вкусный. Только это была все-таки не сладкая вата. Она не таяла во рту, как привычное нам лакомство. Ее приходилось жевать. А она при этом надувалась пузырями, будто жвачка.

— Доедайте все до конца, парни, — повторял Мак-Колли. — Доедайте.

Сладкая масса надулась перед моими губами в огромный шар. Я пытался прожевать ее и проглотить. Но это было все равно что пытаться съесть надутый воздушный шар. Чем дольше я жевал, тем больше он становился.

Пит, давясь, разинул рот и попробовал выплюнуть липкую массу. Но она пристала к его зубам и небу. Выплюнуть ее было невозможно!

Наконец я кое-как все-таки дожевал и проглотил последний кусок. Как я устал!

— Теперь мы можем идти? — спросил я.

Усмехнувшись, Мак-Колли кивнул:

— Ясное дело. Да вам как раз и пора.

— Что пора? — спросил Пит.

Мак-Колли открыл дверь в дальней стене и жестом велел нам идти через нее. Мы направились куда-то по длинному темному туннелю. Мы шли, а веселье и хохот становились все громче.

«Куда он нас ведет? — думал я. — Ведь мы удаляемся от выхода на улицу».

Я хотел припуститься бегом, но мои ноги словно налились свинцом.

В конце туннеля Мак-Колли распахнул настежь дверь. В глаза нам ударил яркий свет.

— Давайте, орлы! Вперед! — произнес толстяк и вытолкнул нас под этот свет.

— Ой! — воскликнул я, когда увидел кучу народа. Это была большая арена.

Когда Мак-Колли вытолкнул нас с Питом на площадку, раздалось громкое ликование. Я услыхал смех и возгласы.

— Что это значит? — воскликнул я.

— Ступайте, — приказал нам Мак-Колли. — Мы пришли как раз вовремя, к началу конкурса. Желаю удачи. Не подкачайте.

— Как это? Какой еще конкурс? — Меня захлестнула волна ужаса.

— Колин, давай выбираться отсюда, — прошептал Пит.

Слишком поздно. Мы уже стояли на сцене рядом с двумя другими ребятами. Один из них был самый долговязый и костлявый парень, каких я только видел в своей жизни. Похоже, наш ровесник, но ростом метра два, не меньше.

Рядом с долговязым стояла девчонка лет пятнадцати. В джинсах и розовой майке, с каштановыми волосами по плечи, которые росли из ее лица! Отовсюду — из щек, подбородка, ушей. Они росли даже из ее ноздрей. Короче, настоящая уродина.

На нас направились четыре ослепительных луча.

Зал взорвался аплодисментами и криками, когда долговязый парень и волосатая девчонка уходили со сцены.

Я заслонил глаза от яркого света и пытался разглядеть, кто же сидит в зале.

Я увидел фермеров в мешковатых комбинезонах и ярких клетчатых рубашках. Среди них были и те два свинаря, которые прогнали нас с Питом. И еще тот самый дядька, которому я посадил червяка на капусту.

Две тетки держали на коленях призовые тыквы. У сидевших рядом с ними здоровяков рты и подбородки были измазаны пятнами черники.

Короче, здесь были все те люди, над которыми мы с Питом смеялись. Казалось, они заполнили весь зал, глядели на нас, усмехались и хлопали.

— Пит, бежим отсюда! — закричал я.

— Я… я не могу пошевелиться, — промычал мой друг.

— Что? В чем дело? — спросил я.

И тут же закричал от ужаса, когда взглянул на свои руки. Мои пальцы так раздулись, что стали напоминать сардельки! Руки тоже распухли до размера бревен. Я поднес их к глазам и понял, что я весь тоже распухаю на глазах у зрительного зала. Мой живот рос с поразительной быстротой, все больше и больше натягивая майку.

— Пит… — пробормотал я, а потом взглянул на своего друга и ахнул. Пит превратился в настоящее чудовище! Он сделался как воздушный шар, какие носят на параде в День благодарения.

— Вы только поглядите на этих парнишек! — закричал из зала какой-то дядька. — Они все растут и растут!

Все засмеялись.

— Помогите! Дайте нам-м-м-м-м! — Я попытался позвать на помощь, однако мой язык так распух, что заполнил весь рот.

Я поднес свои большие руки к голове и ощупал ее. Моя голова тоже сделалась большой. А мой круглый живот прыгал и прыгал перед моим носом.

«Я похож на кочан капусты, — подумал я. — Я не могу говорить. Не могу шевелиться. Я… я в самом деле превратился в капусту!»

— Ха-ха! Этого парнишку можно катить домой! — крикнул кто-то. Весь зал так и грохнул от хохота.

Я снова повернул к Питу свою тяжелую голову. Он подпрыгивал на ногах, словно огромный мяч.

Тут за моей спиной послышались шаги. Зрители замерли в предвкушении новой забавы. На сцену выбрались четверо мужчин в рабочих комбинезонах.

Нас с Питом окружили суровые судьи. Один из них схватил меня за руку и сдавил ее. Другой судья измерял рулеткой окружность моей жирной ноги.

— Метр десять! — выкрикнул он.

Я попробовал отойти от них, но мой чудовищный вес не давал мне пошевелиться.

Судья обмерил мою голову металлической рулеткой и посмотрел на ее шкалу.

— Два тридцать! — крикнул он.

Некоторые зрители завыли и засвистели.

— Не годится! — выкрикнула какая-то тетка.

Третий судья отгибал назад мои пальцы-сардельки, пока они не начинали хрустеть. Четвертый стучал молотком по моим жирным коленкам.

— М-М-М-М-М! — Я кричал от боли. Но мой толстый язык заполнил весь рот. Наружу не вырывалось ни звука.

Судьи колотили меня по спине, тыкали пальцем в живот. Один из них сжал мой нос так сильно, что из глаз у меня полились слезы.

— Отстой! Брак! Оба! — крикнул откуда-то с галерки какой-то фермер. — Забраковать их нужно! На помойку выбросить!

— Дайте им шанс! — услышал я голос Мак-Колли. — Это мои ребята! Дайте им шанс!

— Стой спокойно! — велел судья. — Я должен взять образец кожи.

«Ну, уж нет! — подумал я. — Образец кожи? Зачем это ему понадобилась моя кожа?»

Я снова попробовал отодвинуться от них. Куда угодно, лишь бы не стоять с ними рядом. Но мое большое тяжелое тело не слушалось меня.

Судья взял в руку металлический инструмент, напоминавший большой нож для сыра. Прижал его к моему телу и потянул на себя.

Боль пронзила мою грудь.

Судья снял длинную полосу моей кожи. Он поднял ее и поглядел на свет. Остальные судьи тоже принялись ее рассматривать.

— Слишком тонкая, — заявил один из них.

— Забраковать, — пробормотал другой.

Мое огромное тело пульсировало и ныло от боли. Внезапно меня поддели гигантским совком и бросили на широкие напольные весы.

Я тяжело упал на них. Но все же попытался разглядеть показания весов. Мне не удалось это сделать. Мешал мой огромный живот.

— Девятьсот пятьдесят килограммов! — выкрикнул судья.

— Слабовато! — заорали несколько фермеров.

— Слишком мелкий! Забраковать! — поддержали их другие.

Толпа начала распевать:

— Мелкий! Мелкий! Мелкий!

— Стойте! Поглядите на его руки! — Мак-Колли подбежал к рампе. — Может, хоть его руки пригодятся! — закричал он.

Только не это, подумал я. Перед моими глазами встали руки, плавающие в больших банках, и огромный пузырь моего тела затрясся от страха.

— Отстой! Отстой! Брак! Забраковать его! — Эти слова звенели у меня в ушах вместе с уханьем и улюлюканьем.

Пита убрали со сцены, подняв его на свисающую с потолка цепь. Тут я почувствовал, что и на мое круглое тело набросили нечто вроде сетки. Меня подняли в воздух и перенесли над ареной к двери, виднеющейся в боковой стене.

— Отстой! Отстой! БРАК! — Вот были последние слова, которые я услышал, прежде чем исчез еще в одном темном туннеле.

Вслед за Питом я очутился на длинном конвейере. Мы лежали на спине. Конвейер куда-то быстро двигался.

Он нес нас к огромному штамповальному механизму, падавшему сверху на предметы, поступающие к нему на конвейере. Штамп. Штамп. Штамп. Буквы на нем были зеркальные, но я прочел их без труда. БРАК.

Я набрал в грудь воздуха. Собрал все силы. И попытался скатиться с конвейера.

Я закряхтел, застонал от натуги. Напряг все мышцы. Но так и не смог пошевелиться. Я был слишком тяжелым.

— У-у-и-и-у-у-а-а-а! — Пит завыл от боли, когда его пришлепнул огромный металлический штамп.

Затем эта махина снова поднялась, готовясь припечатать свою следующую жертву, то есть меня.

Когда конвейер подтащил меня туда, я зажмурил глаза и затаил дыхание.

ШТАМП.

Мое тело наполнилось болью. Я увидел ярко-красный свет. А затем глубокую-преглубокую бесконечную тьму.

* * *

Меня разбудил резкий запах: Отвратительный, зловонный. Как от гниющих овощей.

Я поднял голову и увидел над собой ночное небо. Бледный полумесяц плыл за клочками облаков.

«Сколько же я пробыл без сознания?» — промелькнула мысль.

— Фу, как воняет! — простонал рядом со мной Пит. — Дышать нечем.

Стараясь не дышать, я огляделся по сторонам. Мы валялись на какой-то помойке. Верней, в мусорном контейнере. На куче овощей. Среди гниющей капусты, разбитых кабачков, прокисших дынь, почерневшей вонючей тыквы.

Отстой. Брак. Выброшенные на помойку отходы.

Среди них оказались и мы с Питом.

— Эй, мы уменьшились, — сказал я. — Мы стали обычной толщины.

— Точно. Мы больше не пузыри! — воскликнул Пит.

Мой живот ужасно зачесался. Я вытащил из-под рубашки гнилой лист салата. Несмотря на ночь, по нему ползали мухи. Они кружились и над моим животом, и над моей майкой.

Пит извлек из своей шевелюры мокрый кусок тыквенной мякоти.

— Бр-р-р! Сейчас меня стошнит, — пробормотал он.

— Пошли скорей отсюда, — сказал я. — Надо кому-нибудь сообщить, что творится в Молодежном павильоне. Мы должны предупредить остальных людей.

— Нужно заявить в полицию, — сказал Пит. — Нельзя так обращаться с детьми. Скорей, Колин. Пошли поищем какого-нибудь копа.

Хватаясь за стенку контейнера, мы поднялись на ноги. Наши кроссовки увязли в гнили. Мы провалились в нее сначала до колена, а потом и по пояс. Но все-таки я ухитрился вцепиться в край контейнера и помог выбраться Питу, а потом вылез и сам.

Все огни по-прежнему горели. Ярмарочная карусель вертелась, как и днем. Из театра под открытым небом доносилась музыка кантри. Там играла какая-то фольклорная группа.

— У входа на ярмарку наверняка дежурит полицейский, — сказал Пит. — Пошли туда.

Мы побежали к воротам. Но вскоре остановились, услыхав зовущий нас голос. Мы повернулись и увидели Франни. Она шла к нам с недовольным видом.

— Куда вы исчезли? — спросила она. — Я вас уже заждалась.

— Ты, ты просто не поверишь, что с нами случилось! — возбужденно воскликнул я. — Такая жуть! Мы… нам нужно найти полицейского. Мы…

— Они проделывают с ребятами страшные вещи! Вон там, в Молодежном павильоне! — добавил Пит.

— Что-что? — переспросила Франни. — В каком еще Молодежном павильоне?

— Он стоит вон там, — ответил я и хотел было показать рукой. Но показывать было нечего. Лишь пустой клочок территории, заросший травой.

— Он только что стоял здесь. Буквально минуту назад, — настаивал я.

— Я видела, как вы оба зашли в павильон ужасов, — сказала Франни. — Но когда вы оттуда вышли, я понятия не имею.

Я вытаращил на нее глаза и раскрыл от удивления рот.

— Чего? Какой еще павильон ужасов?

Франни показала на ярко освещенное сооружение за нашей спиной. На его стенах были намалеваны гигантские привидения и скелеты. Мерцающая вывеска обещала: «Дом тысячи криков».

— Да. Я видела, как вы оба туда вошли, и стала вас тут ждать, — сказала Франни. — Вы что — вышли через заднюю дверь?

Мы с Питом переглянулись.

— Ты, ты в самом деле это видела? Не врешь? — спросил у нее Пит.

Франни кивнула:

— Точно. Видела. Что там было? Это вы там так вопили? Даже тут было слышно.

Я так и не понял, что случилось с нами в тот вечер. Но мне и думать об этом не хочется. Через полчаса я вернулся домой и был страшно этому рад.

— Ну как, повеселился на ярмарке? — спросила из кладовки мама.

— Не то слово, — буркнул я.

— Уже поздно! — крикнула мама. — Прими душ и ложись спать.

Я поднялся наверх и включил в ванной воду. Потом зашел в свою комнату и стал раздеваться.

Может, мы с Питом и вправду пробыли все это время в павильоне ужасов? Франни ведь не станет нас обманывать. Она видела, как мы туда вошли.

Может, мы просто ударились обо что-нибудь головой и нам все померещилось?

Я стащил с ног носки и бросил их на пол.

Ладно, нужно выбросить всю эту ерунду из головы, решил я. Забыть раз и навсегда и никогда больше не вспоминать.

Я стащил с себя майку и бросил ее на кровать. И увидел себя в зеркале.

И тут я понял, что не смогу об этом забыть.

Я не смогу убедить себя, что с нами ничего не случилось. Не смогу выбросить все из головы.

Потому что на моей груди большими черными буквами было написано: БРАК.