Три путешествия

Стрейс Ян

ВВЕДЕНИЕ

I

Много было в XVII в. искателей приключений; подобных голландцу парусному мастеру Стрейсу. За их внешне занимательными рассказами о чудесных заморских странах, о диковинных нравах и обычаях людей, населявших эти страны, за переплетением вымысла и были нетрудно прощупать реальную историческую основу.

То была заря капиталистического развития Европы. В безграничной жажде наживы молодой капитализм устремляется в колонии, обрекает их на поток и разграбление. Купцы и пираты, мореплаватели и воины прокладывают пути в Индию и Китай, в страны Нового света и в Среднюю Азию.

Особенно отличалась в этом смысле Голландия. “Голландия, где колониальная система впервые получила полное развитие, уже в 1648 г. (В 1648 г. кончилась восьмидесятилетняя война Нидерландов с Испанией.) достигла высшей точки своего торгового могущества” (Маркс, Капитал, т. I. стр. 670, Госиздат, 1931 г.) — пишет Маркс. В первой половине XVII в. нидерландцы завязывали торговые сношения со всем известным тогда миром, с берегами Южной Европы, Азии, Америки и Африки. Голландские военные и торговые суда бороздили моря и океаны.

“Голландия была образцовой капиталистической страной XVII в.”, — говорит Маркс. Ее развитые мануфактуры уже тогда нуждались в привозном сырье, в рынках сбыта. Страна не могла прокормить собственным хлебом многочисленное неземледельческое население, и проблема хлеба стала весьма остро.

В 1651 г. изданный Кромвелем “навигационный акт”, специально направленный против нидерландской торговли и мореплавания, нанес Голландии первый сильный удар. В 1655 г. к враждебной политике Англии примкнула Франция. Но ослабленная Голландия пока не была оттеснена на задний план, ее могущество было только поколеблено. Нидерланды оказывали поднявшейся Англии отчаянное сопротивление. Они пускали в ход все средства: дипломатическую ловкость и обещание коммерческих выгод, военную силу и торговую изворотливость. Одним из важнейших плацдармов англо-голландской борьбы стала и далекая Московия. Такова историческая основа “путешествия” Стрейса в Московию, которую он пересек от западной границы до восточной, от Балтийского моря до Астрахани, да и всех его трех путешествий, которые смыкаются в одну общую цепь. Вольно или невольно, Стрейс выполнял задание молодой голландской буржуазии, когда описывал торговые пути, рынки, цены на товары, нравы и обычаи народов Московии и Востока”

Большинство иностранцев рассматривало Московское государство как колонию. Голландцы добивались монополии на торговлю русским хлебом; они пошли еще дальше и просили в 1630 г. разрешения распахивать в России “повинные земли” и засевать их. Европейцы стремились превратить Россию не только в сырьевую базу, но и в транзитный путь в Среднюю Азию, Индию и Китай.

И эта проблема много старее Стрейса.

На путь через Россию в Персию и на выгоды восточной торговли обратили внимание еще в 70-х годах ХV в. послы Венецианской республики в Персии Контарини и Барбаро.

От начала XVI в. дошел рассказ Павла Иовия Новакомского об одном "искателе восточного пути" генуэзском капитане Павле, которому принадлежал план нового торгового пути в Индию. Павел вел свой путь от Риги на Москву, оттуда реками Москвой, Окой и Волгой в Астрахань, дальше Каспийским морем в Асхабад и в Индию. Это был в основном тот же путь, каким много позднее ехал Стрейс.

Экономическое значение этой торговой артерии отмечал в начале XVI в. и автор знаменитых записок о Московии австрийский барон Сигизмунд Герберштейн.

Так проблема московского транзита издавна занимала Европу. Но особенно остро встала эта проблема со второй половины XVI в., когда на сцену выступили Англия и Голландия — крупнейшие торговые державы эпохи первоначального накопления.

Англичане опередили голландцев, Еще в 1553 г. первый английский корабль случайно добрался до устья Северной Двины. Капитан удачливого корабля Ричард Ченслер выдал себя за официального английского представителя и был милостиво принят Иваном Грозным.

Результаты не замедлили сказаться” Уже в 1555 г. Грозный предоставил английской компании привилегию на беспошлинную торговлю и другие льготы. За этой привилегией в 1567 г. последовала новая. На этот раз англичанам в дополнение к прежним преимуществам была разрешена беспошлинная торговля в Казани и Астрахани, Нарве и Дерпте, следовательно разрешено ездить не только северным путем, но и через Балтийское море. Английская компания получила также право торговать с восточными народами — с Персией.

Грозного прозвали “английским царем”. Англичане сравнивали открытие северного пути с открытием португальцами морского пути в Индию. Агент компании М. Локк подчеркивал, что “торговля с Персией, проходя через Россию в Англию, имела бы чрезвычайное значение для Англии”, ибо товары России и Персии шли бы через английские руки в другие европейские страны “вне угроз со стороны турок, без ведома Италии и Испании и без каких-либо разрешений от короля Португалии”.

Монопольная компания не замедлила использовать свои преимущества. В 1557 г. капитан Антоний Дженкинсон был направлен в Московию для дальнейших изысканий. В 1558 г. он спустился по Волге до Казани и, намереваясь отыскать Китай сухим путем, доехал до Бухары.

В своем отчете капитан Дженкинсон довольно сдержанно отозвался о выгодах восточной торговли. Если Стрейс отмечает здесь всюду большие торговые возможности, то иначе отзывается об этом его английский предшественник. Дженкинсон сообщал, что “ежегодно в этот город Бухару бывает большой приток торговцев, которые путешествуют большими караванами из окрестных соседних стран, Индии, Персии, Балха, России и разных других… но и эти торговцы так нищи и бедны и привозят товары в столь малых количествах для продажи, что там нет никакой надежды на какую-либо хорошую торговлю. Я предложил товарообмен торговцам этих стран… но они не захотели менять на такой товар как сукно... Русские привозят в Бухару юфть, овчины, различные шерстяные ткани, деревянную посуду, уздечки, седла и т. п., а увозят оттуда разного рода хлопчатобумажные изделия, различные шелка, краски и другие предметы, но эти обороты лишь незначительных размеров”. И дальше Дженкинсон говорит о “незначительности оборотов и малой прибыли” и называет “ничтожной” торговлю с Персией через Шемаху и Астрахань.

Впрочем предприимчивый Дженкинсон был настойчив; совсем в духе той беседы, которую, как увидим ниже, сто слишком лет спустя Стрейс вел с армянскими купцами, предложил персидскому шаху забрать весь шелк-сырец, доставлять взамен суки” и другие товары.

Англичане только начали осваиваться с восточным рынком, который, обещая многое в будущем, был незначителен в настоящем. Здесь следует попутно отметить, что российские купцы уже проникли в Персию и в Среднюю Азию, хотя их обороты были тоже незначительны.

В 1561 г. Дженкинсон повторил свой маршрут по Волге до Астрахани и через Каспийское море в Персию. Компания добивалась свободы торговли в странах Востока и свободы проезда в Индию. В течение второй половины XVI в. английские мореплаватели неоднократно следовали через Россию на Восток.

Вслед за капитаном Дженкинсоном между 1568 и 1573 гг. следуют путешествия англичан Томаса Алькока, Артура Эдвардса, Томаса, Бэнистера и Джефри Докета. Все они стремились на Восток. Эдвардс вел переговоры с персидским шахом и обещал доставлять ему ежегодно 200 тыс. штук каразеи и сукон, в то время как шах просил всего 100 тыс. штук. В письме компания Эдварде указывал на возможность получения в обмен на каразею, шелка-сырца, хлопка и пряностей. В 1579 г. компания снова послала Эдвардса. Он умер во время путешествия в Астрахань.

Одновременно английские правительственные агенты направляются в Москву для переговоров о дальнейших льготах и привилегиях. Таковы посольства Томаса Рандольфа в 1567 г. и Джерома Боуса в 1583 г. Рандольф отмечает, что английская компания построила специальную барку для плавания по Волге.

При Иване Грозном англичане достигли максимума того, чего добивались. Иван IV весьма благосклонно относился к Англии, так как рассчитывал на ее политический союз и помощь в ливонской войне за Балтийское побережье.

Дальнейшее развитие представляет любопытную картину медленного, но неуклонного ограничения английских привилегий. Первые ограничения наметились уже при Федоре Ивановиче и Борисе Годунове. За англичанами было по-прежнему сохранено право повсеместной беспошлинной торговли, но компания лишилась своей монополии. Северный путь был открыт и для других иноземных компаний: Грамота 1584 г. лишила компанию права розничной торговли.

Напрасно английский посол Флетчер, ссылаясь на выгоды для Москвы от британской торговли, на жертвы, которые несут англичане, завязывая сношения с Россией, настаивал на сохранении былых привилегий. Московское правительство указывало Флетчеру, что англичане на Руси не “великие убытки терпели”, а наоборот, “торгуючи беспошлинно много лет, многие корысти себе получили”. Москва особенно подчеркивала чрезвычайные преимущества, которые дарованы Англии “мимо всех иноземцев” и заключаются в том, что ей дозволено проезжать “в Бухару, в Шемаху, в Казвин, в Кизилбашскую землю... и мимо Казани и Астрахани во все в те государства пропущати торговати государь велит и пошлин с них имати не велит”, тогда как “иным иноземцам никому никуды мимо Московское государство ходити не велено ни одное версты за Москву, не токмо в Казань и за Казань, и за Астрахань”. Пора безраздельного господства Англии в Московии миновала.

II

Одна из причин неудачи англичан заключалась в успешной конкуренции Нидерландов. Первый нидерландский корабль пристал к Лапландскому берегу невидимому в 1564 г. Приехавший на нем крупный купец Винтеркениг заключил торговый договор с Печенгским монастырем и, вернувшись на родину, основал первую голландскую компанию для торговли с Россией. Через четверть столетия после Ченслера, в 1578 г., к устью Двины впервые прибыл голландский корабль. Постепенно завязываются регулярные сношения между обеими странами.

Какое значение придавали голландцы торговле с Россией, наглядно показывает проект, представленный Нидерландским генеральным штатам в конце XVI в., в котором говорится, что “бог... указывает вам новую дорогу, которая столь же прибыльна, как и плавание в Испанию

,

а именно—дорогу в Россию”. Один испанский автор писал в 1626 г. что “самая большая торговля”, которую голландцы ведут теперь и вели долгие годы и которую они считают наиболее обеспеченной… это торговля с севером и главным образом с Москвой”.

Голландцев, как и англичан

у

влекли сюда неисчерпаемые запасы дешевого сельскохозяйственного сырья. Неслучайно много лет спустя Стрейс, как и все иностранцы, путешествовавшие по Московии, неизменно отмечает баснословную дешевизну предметов потребления. Промышленная и торговая Голландия хотела превратить Россию в свою сырьевую базу.

Целью голландцев

,

как и англичан, было не только установление правильной торговли с Россией, но и поиски северного нуги в Индию и Китай: голландцы рассчитывали пробиться через север к сказочным богатствам Востока.

На этом пути надо было освободиться от англичан. В ход пускаются все средства. Голландский купец де-Валле подкупил ценными подарками и крупнейшими денежными взятками виднейших приближенных царя: Никиту Романовича Юрьева, Андрея Щелкалова и Богдана Бельского. Англичане жаловались, что голландцы развратили русских чиновников” что они нарочно ставили на самых плохих своих сукнах фальшивое английское клеймо, чтобы дискредитировать английские товары, распространяли об Англии небылицы, рисуя ее во образе бесхвостого льва с тремя опрокинутыми коронами или в. виде дворняжки с обрезанным хвостом и ушами.

Голландия обнаружила большую гибкость. Английская торговля была сосредоточена в основном в руках одной компании. Уже в начале XVII в. компания вызвала против себя нападки английского парламента именно потому, что выродилась в монополию нескольких лиц. Не имея достаточных капиталов, ее “директора” не могли насытить не очень, вообще говоря, значительный спрос русского рынка.

Голландская торговля не была столь узко монопольной. Сами англичане признавали голландский ввоз более разнообразным. Ассортимент нидерландского импорта был весьма разнообразен, хотя и предназначался на удовлетворение нужд верхов русского общества в предметах роскоши.

Размеры голландской торговли в Московии показывают следующие цифры: в начале XVII в. в Гвинею приходило 10 нидерландских кораблей, в Китай — 3, в Ост-Индию — 7, в Россию — 20. В 1572 г. в Архангельск приходило 3 голландских судна, в 1600 г. — 9, в 1618 г. — 30, в 1658 г. — более 50 голландских и всего 4 английских корабля.

Голландский купец и дипломатический агент Исаак Масса злорадно констатировал в 1618 г.: “Сколько здесь (в Москве. — 

А. Г.

) прежде англичан уважали, столько их ныне презирают сколько они прежде здесь гордились, столько они теперь повесили нос... С нашими купцами в нынешний год поступлено чрезвычайно милостиво”.

50 лет спустя англичанин Коллинс со злобой и завистью писал: “Голландцы, как саранча, напали на Москву и отбивают у англичан хлеб. Они гораздо многочисленнее и богаче англичан... В России их принимают лучше, чем англичан”.

А Стрейс всюду на Востоке отмечает наличие купцов-соотечественников. Он с удовлетворением отмечает, что в Гомбруне “наши соотечественники-нидерландцы самые крупные и приятные из всех купцов” (гл. XXXVI), и персидский шах рассматривает голландцев как союзников и друзей, с которыми он ведет крупную торговлю. В этом смысле симптоматичен разговор Стрейса с армянскими купцами. “Только из Голландии, — сказали они, — можно будет ввозить через Каспийское море олово, цинк, ртуть, сукно, атлас и другие нидерландские материи и товары, которые можно хорошо и с большой выгодой продать в Дербенте, Шемахе и Ардебиле. Поэтому следовало бы всю торговлю шелком направить в Голландию; и гораздо лучше и удобнее отправлять товары в Голландию Каспийским морем, Волгой, через Архангельск, чем предпринимать далекий путь с большим и дорого стоящим конвоем или стражей, со многими опасностями, сначала сухим путем в Смирну, а оттуда с большими потерями от берберских разбойников через Гиспанское море, не говоря уже о невероятной пошлине, взимаемой турками, причем они (купцы. —

А. Г.

) полагают, что московский царь будет брать меньшую пошлину, чтобы развить и направить ту выгодную торговлю в свою страну” (стр. 232).

Здесь целая экономическая программа, очень хорошо объясняющая место Московии в системе международных связей той эпохи и обостренную борьбу за использование московского транзитного пути, которая издавна велась между Англией и Голландией и вылилась в прямую войну, описанную в отдельных эпизодах Стрейсом (гл. XXXVII). Война эта имела свои глубокие и старые корни. Московия занимала несомненно значительное место в борьбе двух могущественнейших держав Европы XVII в.

III

Мы сказали, что Голландия вытесняла Англию е московского рынка, но было бы глубоко ошибочным видеть в России XVI, XVII вв. колонию Европы, страну, попеременно меняющую хозяев. Европа, правда, стремилась превратить Московию в свою колонию. Стрейс разговаривал с персидским купцом о богатых возможностях торговли с Голландией через Россию, не принимая совершенно в расчет того, как будет реагировать на это Москва. В этом случае он следовал примеру других иностранцев, склонных рассматривать Россию как страну неограниченных, ничем не стесняемых возможностей.

Однако хотя иностранцы сулили Москве пошлину от транзитной торговли, но для самодержавного крепостнического московского государства интересы торгового капитала были далеко не безразличны, оно хотело само, через своих торговых “агентов” - купцов держать в своих руках торговые нити между Востоком и Западом.

Еще в середине XV в. Москва завязала сношения со Средней Азией через Каспийское море и Закавказье.

В конце XV в. тверской купец Афанасий Никитин добрался Волгой до Астрахани, оттуда через персидские владения в Индию. Он особенно интересовался торговлей, описал торговые порты и города. Но татарские ханства на Волге мешали налаживанию правильных связей. Завоевания Казани и Астрахани (завоевание Казани довольно подробно описано Стрейсом) в середине XVI в. открыли московским купцам старый среднеазиатский торговый путь и сделали их здесь едва ли не главными хозяевами.

Со второй половины XVI в. складываются более или менее правильные и регулярные сношения Московии со Средней Азией. В отдалении маячила сказочно богатая Индия. В 1529 г. приезжал в Москву для отыскания сухопутного пути в Индию генуэзец Павел Центурнон, а в 1537 г. — венецианец Марко Фоскарини. Живо интересовался этой проблемой Иван Грозный.

В стремлении Москвы к Индии было больше туманных мечтаний, чем реальных возможностей, но это желание проникнуть в сказочный край все же симптоматично для московских аппетитов.

Гораздо более реальную основу имели связи с низовьями Волги и со странами, расположенными у Каспийского моря. В 1557 г., т. е. на другой же год после завоевания Астрахани, там появляются “гости из Юргенча (Хивы. —

А. Г.

) со всякими товарами”. Сношения среднеазиатских ханств е Москвой крепли и учащались. Особенное внимание на азиатскую торговлю было обращено при царе Алексее Михайловиче. Стрейс отмечает, что на рынке в Шемахе “большей частью останавливаются русские и обменивают олово, медь, юфть, соболей и другие товары” (стр. 245). В той же Шемахе, согласно Стрейсу, русские фигурируют то как рабы, то как работорговцы (стр. 245).

Однако русское купечество было еще слабо в восточной торговле, а более активная роль принадлежала азиатским купцам “ Число посольств из Азии в Московию всегда превышало число посольств из Московии в Азию. Инициатива трех посольств, отправленных в 1646 г. в Персию, Бухару, Индию для урегулирования торговых и дипломатических вопросов, принадлежала среднеазиатским государствам.

Торговля последних была поставлена в Московии в стеснительные условия. Монополия наиболее выгодных статей торгового оборота в руках царя и “гостей”, большие пошлины, которыми облагались предметы оборота частных купцов, не могли содействовать свободному развитию экономических связей. 

Частная торговля восточных купцов допускалась, как правило, не далее Астрахани. В “памяти” из Посольского приказа от 18 ноября 1585 г. прямо сказано: “А тезикам бы есте, которые приедут с бухарскими послы и со юргенчьскими, отпустили их вместе с ними, а которые у них торговые люди пришли в Казань, а вы б о том к нам отписали и вы б их из Казани не пропущали по прежнему нашему указу”.

Все ввезенные товары таких частных купцов подлежали прежде всего оплате в Астрахани различными пошлинами. Требовалось особое разрешение, чтобы купцы могли ехать торговать дальше Казани, при отъезде из которой нужно было уплатить пошлины в двойном размере по сравнению с русскими купцами.

В 1627 г. торговые люди Москвы, и других городов жаловались в челобитной, что “кизылбашские и бухарские земли тезики из Астрахани и из Казани ездят по всей вашей государевой вотчине... и у нас, холопей ваших, оне и последние промыслы отняли”. Челобитчики просили, чтобы “кизылбашские и бухарские тезики дале Астрахани и Казани вверх вашу государеву вотчину тож б не ездили”.

Новоторговый устав 1667 г., чрезвычайно ограничивший иностранную торговлю вообще, содержал специальные статьи о восточной торговле. Статья 77-я устанавливает весьма высокую пошлину с купцов, которые едут “из-за моря Кизылбаши, индейцы, бухаряне, армяне, кумыки, черкасы”. А статья 79-я гласите “А золотых и ефимков не покупать и русским людям под заповедью кизылбашам не продавать”.

Москва мало знала Среднюю Азию. Из Бухары ждали золота, в Индию отправляли плохие меха и слюдяные зеркала в то время, когда там уже получались европейские товары.

Восточные ханства платили Московии той же монетой. В 1651 г. шведский торговый представитель доносил, что в этом году в Астрахань не приехал ни один русский купец, так как шах захватил в Персии всех московских торговцев. В 1652 г. он доносил, что персы презирают русских и, наоборот, охотно торгуют с иностранцами. Стрейс также отмечает, что шах освободил англичан и голландцев от пошлин.

Несмотря на большие льготы на торговлю шелком, какие получила армянская торговая компания в конце 60-х и в начале 70-х годов XVII в., дела этой компании шли плохо. Московские гости указали на то, что армяне привозят “малое число” и то плохого шелку, “да и тем малого числа шелкам с русскими торговыми людьми по другому договору не торгуют, а желают торг иметь с иноземцы, по совету галанцов торговых людей”.

Азиатский Восток и европейский Запад были заинтересованы в максимальной свободе сношений через Россию. Но поперек пути стояло московское купечество с его притязаниями; а за купечеством стоял фактический хозяин Московии — крепостническое дворянство во главе с московским царем. 

Ограничения и стеснения западной торговли нарастали постепенно. Они шли по линии запрещения торговли иностранцев внутри страны, за пределами портов, шли по линии запрещения вступать в связь с непосредственным производителем, минуя русского торгового посредника и т. д. и т. п.

В 1627 г. наказан пенею англичанин, торговавший с персами. “Как были на Москве кизылбашские купчины, пришед в нему на гостин двор, купили у него в палате, где он с товаром своим сидит, олова прутового тридцать пуд”. Между тем “по государеву указу англичанам и иным иноземцам торговым немцам с кизылбашскими купчины заморскими никакими товарами и оловом торговать не велено”.

Сокрушительный удар постиг англичан в 1649 г., когда они были высланы из Московского государства за то, что “короля своего Карлуса до смерти убили”. Изгнание англичан облегчало отмеченную выше временную победу голландцев. Но при всех их успехах и им не удалось превратить Россию в свою колонию.

В 1630 г. в Москву прибыло нидерландское посольство. Оно добивалось разрешения на монопольную покупку зерна. В монополии было отказано. Первые Романовы предоставили право транзитной торговли с Востоком только экономически маломощной гольштинской компании и не соглашались на транзит экономически сильных, а потому опасных Франции, Англии и Голландии.

Новоторговый устав 1667 г. завершил запретительные и ограничительные мероприятия Москвы в отношении иностранцев и свел ограничения предшествующих лет в единую систему.

Но нидерландцы, сильно укрепившие свои позиции в Москве, где они заняли первое место, не оставили своих колониальных поползновений. В 1675 г. в Москву был прислан голландский посол Кунраад фан-Кленк. В свите посла состоял и Стрейс. Кленк хотел втянуть Россию в войну, которую в то время вела Голландия с Францией. Не получив согласия Москвы, занятой войной с Турцией за Приднепровье, Кленк перешел к торговым предложениям: допустить голландцев к транзитной торговле с Персией, отменить новоторговый устав 1667 г. и разрешить свободную покупку хлеба. Предложения Кленка встретили отказ. Было созвано совещание гостей. Гости категорически указали, что об отмене новоторгового устава не может быть и речи: в результате устава разбогатела казна, “также и они, гости и всего Московского государства торговые люди, учали промыслы иметь и в торговых промыслах заводиться и час от часу полниться”. Отмена же устава приведет к вытеснению русских купцов иностранцами. То же самое произойдет, по мнению гостей, если голландцам разрешить свободный транзит в Персию: они захватят восточную торговлю, “а русских людей до покупки и до промыслов к персидским товарам не допустят, и принуждены они будут персидские товары купить у них, иноземцев, с прибавочной ценою”.

Неслучайно во всех мероприятиях против иностранной торговли основной нитью проходит запрещение розничной торговли: феодал, базирующий свое хозяйство на непосредственной эксплуатации мелкого крестьянского хозяйства, боялся, что иностранец, не стесненный в розничной торговле, свободно курсирующий по всей Московии, ее торгаш и торжкам, захватит эти торжки в свои руки, в ущерб помещику-крепостнику. С другой стороны, дворянское государство было непосредственно заинтересовано в торговых операциях, сосредоточенных в руках московских гостей. Нельзя забывать, что сам царь был первым купцом государства, что он стремился к монополизации в руках своих и гостей торговли наиболее доходными статьями, в том числе и шелком, шедшим как раз с Востока.

Записки Стрейса интересны прежде всего отражением борьбы европейского торгового капитала за Московию и Восток. Проблема московской и восточной торговли является ведущей темой третьего “путешествия”. Правда, эту проблему ставили и другие иностранцы; правда. Стрейс очень много позаимствовал у своего предшественника, секретаря гольштинского посольства Олеария, оставившего замечательные записки. Но это не лишает ценности записки Стрейса. Это показывает лишь, что вопросы, занимавшие обоих путешественников, были животрепещущими для своего времени, играли роль важных мотивов европейской политики, интересовали столь широкие круги, что нуждались в повторении.

Но независимо от содержания (а оно, как мы увидим ниже, дает немало нового по сравнению с Олеарием и другими иностранцами) Стрейс своей манерой изложения вводит новую струю. У Олеария медлительное изложение, холодное описание чопорных приемов и торжественных речей. Он много говорит об официальной стороне дела, он обретается на верхних этажах общественного здания, он — ученый чиновник. Стрейс избегает сухого изложения фактов и “академических” описаний, он дает нечто вроде авантюрной повести, яркой и увлекательной, с той же, что и у Олеария, идеей пути через Московию на Восток; Стрейс обращается к более широкой аудитории, к средним и низшим слоям буржуазии своей родины.

IV

Записки Стрейса интересны еще в том отношении, что содержат некоторые сведения для понимания кризиса середины XVII в. Здесь Стрейс дает кое-какой новый и оригинальный материал, тем более важный, что кризис этот изучен явно недостаточно. Недостаточно выяснены не только его причины, но и конкретные показатели.

Страна не успела еще выйти из потрясений крестьянской революции начала XVII в., как в ней начала намечаться передвижка хозяйственных центров, передвижка населения, вызвавшая упадок старых районов при слабом на первых порах подъеме новых. В основе кризиса лежала хищническая политика помещиков-крепостников, истощавших силы крестьянской массы, обрекавших колонии на поток и разграбление и тем подрывавших базу, на которой покоилась экономика ряда областей.

Начиная со второй четверти XVII в. все явственнее становились признаки разорения Поморья, отлива отсюда жителей. Пустели деревни, безлюдели крестьянские дворы, население “брело розно”. “Пить и есть нечего и кормятся христовым именем”. Ряд неурожайных лет в начале 40-х годов довершил упадок. Царские чиновники сообщали из северных городов, что “многие оскуделые крестьяне от правежу бегают с женами и детьми по лесам, и пашня у них яровая не пахана”, что крестьяне “хотят бежать в сибирские города и по иным городам”.

Падают и крупнейшие торговые центры, пункты связи с Европой. Число дворов двинской группы — Холмогор и Архангельска — с 744 в 40-х годах дошло до 645 дворов в 70-х годах. Единственное в XVII в. “окно в Европу”, Архангельск, продолжало все же сохранять свое положение крупнейшего центра связи с Западом. Несмотря на отдаленность и неудобства географического расположения на далеком Севере, у скованного большую часть года льдами выхода к морю, Архангельск привлекал к себе иностранцев тем, что сообщение через него было связано с уплатой незначительных пошлин по сравнению с путем в Россию через Балтийское море.

Однако Москва, прогнанная с Балтийского моря в результате Ливонской войны, не порывала связей с Балтикой, да стороне которой были географические преимущества.

Во второй половине XVII в. население возвращалось обратно к Балтийскому морю.

Резко определившееся истощение пушных богатств Сибири ослабило экономические позиции Архангельска, в оборотах которого пушной торг занимал существенное место. Зато растут тяготеющие к Балтике посады северо-западной цепи: Углич, Тверь, Торжок, Старая Русса, Новгород и наконец Псков — важнейший город этой окраины, головной пункт всей цепи.

Путевые впечатления Стрейса отлично иллюстрируют указанные сдвиги. “Октября 20-го мы пересекли границу Московии в деревне Печоры, там хорошее пастбище, и держат много коров... Эта деревня богаче многих городов этого края”. “Псков — большой город, добрых два часа в окружности”. А вот как Стрейс описывает дорогу из Пскова в Новгород: “Это путешествие было веселее и приятнее, чем через Лифляндию, потому что тогда мы должны были ехать дремучими лесами и болотами, а теперь проезжали хорошими пастбищами, нивами, конопляными и льняными полями”.

Отмечая, что в результате московского завоевания новгородская торговля упала, Стрейс тут же прибавляет: “но не заглохла, ибо в настоящее время в нем собираются купцы, преимущественно из Гамбурга, Любека, Швеции и Дании, которые прибывают из реки Невы до самого Новгорода. Торговля идет зерном, ячменем, льняным и свекловичным семенем, мехами, коноплей, льном, в особенности юфтью”. Торжок “весьма населен и красив”. Чрезвычайно интересны наблюдения Стрейса и во время путешествия по Волге. Перед читателем проходит вся панорама этой важнейшей водной артерии. Тут и Нижний-Новгород с канатными дворами, и красивые села и пажити, а кое-где и города между Нижним и Казанью.

Дальше — Козьмодемьянск, где население промышляет изготовлением и продажей саней, корзин, кошелей, ведер, ковшей, кувшинов и бочек. Этот промысел, говорит Стрейс, весьма доходен, что не мешает Козьмодемьянским жителям жить бедно и плохо.

Вот две недавно отстроенные деревни у Соляной горы. Здесь много соляных котлов и сковородок для выварки соли, тут же добываемой. Соль отправляется “большими грузами вверх по Волге, по направлению к Москве. Добыча соли дает работу многим людям и способствует развитию большой торговли”.

В то время эти места еще не были окончательно усмирены. Колониальные завоевания включили всю Волгу в состав Московского государства. Но волнения националов еще продолжались, беглые крестьяне собирались в казацкие отряды и тревожили своими нападениями купеческие караваны, войсковые отряды. Стрейс подчеркивает, что плавание по Волге не безопасно из-за нападений донских казаков. Стрейс обратил внимание, что Чебоксары сильно укреплены, в них увеличенный “по случаю бунта казаков” (т. е. разинцев) гарнизон. У впадения реки Усы в Волгу тоже неспокойно: “Здесь весьма опасно проезжать из-за разбойников, которые скрываются в кустарниках и, завидя кого в горах, быстро нападают на него”. В Саратове также военная обстановка: “В нем живут только московский воевода, стрельцы, назначенные для защиты от казаков и калмыцких татар”. Приехав в Астрахань, Стрейс вводит нас в обстановку большого города на стыке с азиатским Востоком — города, где кипит торговая жизнь, куда приезжают представители различных национальностей Азии и Европы.

И хотя в описании путешествия по Волге Стрейс во многом следует за Олеарием, раньше проезжавшим здесь, но целый ряд деталей говорит за то, что, используя готовую канву, Стрейс вносит здесь значительный материал непосредственных, личных впечатлений и наблюдений.

V

Особый, самостоятельный интерес представляют страницы путешествия Стрейса, посвященные движению Разина. Мимо них не пройдет ни один исследователь этого движения. Хотя Стрейс ненавидит Разина и возглавленное им движение, но классовая ненависть не помешала ему сделать ряд ценных и правильных наблюдений. Значение этих наблюдений тем более велико, что они принадлежат человеку, попавшему в самый водоворот событий и передавшему свои непосредственные впечатления от виденного и слышанного. Страницы, посвященные разинскому движению, наиболее ценны. Мы располагаем довольно скудным запасом источников о разинщине. Тем большее внимание должны привлечь к себе данные записки.

Рассказ Стрейса о разинщине выигрывает по сравнению с записками других иностранцев, пользовавшихся для описания разинщины либо официальными правительственными сообщениями (Томас Ньюкомб), либо изложением событий у Стрейса (Койэт, автор “Посольства Кунраада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу”), либо дающих мало конкретного материала и много рассуждений (Шурцфлейш), либо передающих только отдельные разрозненные моменты из истории движения (Рейтенфельс).

Поэтому неправильным представляется мнение т. Б. Тихомирова о незначительной ценности записок Стрейса в части, касающейся “разинщины” (Б. Тихомиров, Источники по истории разинщины, “Проблемы источниковедения”, сб. 1, 1933, стр. 64.)

,

и уж совершенно неосновательно уверяет т. Тихомиров, будто “Стрейс выдвинул и развил легенду о том, что Разин мстил царскому правительству за своего брата, якобы повешенного за нарушение дисциплины во время похода 1665 г. в Малороссии” (Там же, стр. 65.).

Как раз наоборот. Излагая эту легенду, Стрейс прибавляет: “Это принято считать причиной его недовольства или, вернее, поводом к его варварским жестокостям. По это неверно, что следует из того, что он выступает с оружием не только против царя, но и против шаха персидского, который не причинил ему ни вреда, ни несправедливости”.

Движимый классовой ненавистью Стрейс изображает Разина как грабителя. Однако и враг не мог не заметить в “разинщине” ее истинных классовых целей. Характерна в этом смысле речь Разина к перешедшим на его сторону: “За дело, братцы! Ныне отомстите тиранам, которые до сих пор держали вас в неволе хуже, чем турки или язычники. Я пришел дать всем вам свободу и избавление, вы будете моими братьями и детьми”.

Недаром “после этих слов каждый готов был идти за него на смерть и все крикнули в один голос: “Пусть он победит всех бояр, князей и все подневольные страны”. Такова истинная антидворянская, антифеодальная программа движения.

Именно в этом отмечаемые Стрейсом корни огромной популярности движения в крепостном крестьянстве и в других слоях эксплуатируемой массы. “Глупый народ, — пишет Стрейс, — начал роптать и высказывать похвалы разбойнику, и во всех городах этой местности начались такие волнения, и каждый миг приходилось со страхом ждать ужасного кровопролития. “Восстань, восстань, народ!” — кричали даже стрельцы.— “К чему нам служить без жалования и идти на смерть? Деньги и припасы истрачены. Мы не получили платы за годы, мы проданы и преданы”.

Вот почему войска контрреволюции массами переходили в революционный стан, а “весь простой народ склонился к нему (Разину. —

А. Г.

),стрельцы нападали на офицеров, рубили им головы или передавали их совсем флотом Разину”. Недаром воевода Прозоровский “весьма дивился, не ведая, где он (Разин.—

А. Г.

) в столь короткое время собрал такую большую силу, ибо у него оказался флот из 80 новых судов, на каждом две пушки и множество войска”. “Сила его (Разина. —

А. Г.)

росла день ото дня, и за пять дней его войско увеличилось от 16 тыс. до 27 тыс. чел. подошедшими крестьянами и крепостными, а также татарами и казаками, которые стекались со всех сторон к этому милостивому и щедрому полководцу”.

Солдаты флота князя Львова восстали, убили офицеров, “объявили, что они за казаков и передали суда в руки Стеньки Разина не иначе, как заранее в том столковавшись”. По образному, абсолютно справедливому замечанию Стрейса, “пламя восстания разбросало во многих местах свои искры”. Даже там, где пока господствовала контрреволюция, она чувствовала себя весьма неуверенно. Еще Разина нет в Астрахани, а феодалы уже не знают, на кого можно положиться, уже “слышно было здесь и там о разных мятежных сговорах, большей частью тайных”, уже наместник потерял всякую власть и, скрепя сердце, молча выслушивает всякие оскорблениям, а дворяне заняли места “простых солдат”, будучи не уверены в рядовых стрельцах.

Трудно переоценить значение этих наблюдений, правдивость которых нельзя заподозрить тем более, что они записаны человеком, ненавидевшим крестьянскую войну. Приведенные места рисуют огромную силу восставших, их пестрый национальный состав, колоссальный размах движения, поднявшего всех, кого угнетал и эксплуатировал феодально-крепостной строй.

Дошло до того, что “господа, надев дешевое, плохое платье, покидали жилища и бежали в Астрахань”. С дворянами расправа была беспощадной: их убивали, топили в Волге, головы убитых помещиков крестьяне в мешках приносили к Разину в знак своей верности.

Изображая Разина кровожадным зверем, Стрейс принужден отметить в нем ряд положительных черт. Разин “держался скромно”, его “нельзя было бы отличить от остальных” его соратников. Зато по отношению к представителям господствующих классов он вел себя совсем иначе. “Держал он себя по отношению к персидскому королю с таким высокомерием, как будто сам был царем”, он придерживался порядка и сурово преследовал проявления недисциплинированности. Разин возмутился, когда Прозоровский предложил ему выдать перешедших на сторону революционной армии “слуг его величества”, и с негодованием отверг это предложение, сказав: “Должен я предать своих друзей и тех, кто последовал за мной из любви и преданности”. Чувство большого внутреннего достоинства сквозит в его ответе Прозоровскому, посмевшему делать Разину “предписания, как своему крепостному, когда я рожден свободным”.

“Кровожадность” Разина имела определенную классовую направленность и касалась “по большей части начальников”, а не “простого народа”.

Любопытно, что в отличие от других крестьянских войн феодально-крепостной эпохи разинщина не была облечена в оболочку монархической идеологии. По свидетельству Стрейса, Разин “не хотел носить титула, сказывая, что он не пришел властвовать, но со всеми вместе жить, как брат”.

Койэт, автор описания посольства Кунраада фан-Кленка, рассказывает, будто Разин снарядил две лодки, посадил в одну из них юношу, которого выдавал за покойного царского наследника Алексея Алексеевича, бежавшего от бояр, а в другой лодке, утверждал Разин, находится патриарх Никон. Таким агитационным приемом Разин привлек якобы на свою сторону массу (“ Посольство Кунраада фан-Кленка”)

.

Если и верно это утверждение Койэта, то оно все же не нарушает основного вывода: “монархизм” у Разина не играл значительной роли.

Если к восстанию примкнули все низы феодального общества — крепостные крестьяне, казаки, националы, эксплуатируемый люд приволжских городов, — то против крестьянской войны ополчились общественные верхи, без различия национальности, сословий. Не только аппарат крепостнического государства, но персидский шах, польские и немецкие офицеры, шотландские дворяне, английские и голландские капиталисты, немецкие лейтенанты и прапорщики — все поднялись на подавление восстания, добровольно предложили услуги феодальной контрреволюции, (Стрейс, см. также письмо капитана Бутлера). Не даром ненависть разинцев была обращена и против иностранных гостей.

Стоит прочитать письмо капитана Бутлера, чтобы почувствовать всю силу его диктуемой классовыми интересами ненависти к движению, страх перед размахом борьбы угнетенной массы, неуверенность в представителях этой массы, находившихся на царской военной службе, их готовность восстать при малейшей возможности.

Достаточно было одному полковнику попробовать убеждать солдат “отступиться от казаков как мятежников и верно защищать город”, чтобы получить ответ, “чтобы он заткнул свою глотку”. Другие офицеры были убиты восставшими. Исключение делалось, по свидетельству Бутлера, только для персов, о которыми обращались более милостиво. Бутлер не может объяснить этого явления, но, невидимому, оно мотивируется указываемым Стрейсом желанием Разина заключить союз с восточными ханствами, чтобы объединенными силами выступить против Москвы.

Как видим, записки Стрейса, при всей необходимости строго критического подхода к ним, заслуживают нашего внимания. В живой и легкой форме они дают дополнительный материал для понимания ряда существенных исторических вопросов.

Не случайно буржуазно-дворянская историография мало занималась и мало использовала “путешествия” Стрейса. Дело тут не только в том, что он не всегда оригинален и прибегал к заимствованиям. Буржуазная историография сознательно игнорировала изучение крестьянских войн. Поэтому буржуазные историки, широко используя “сказания иностранцев о Московском государстве”, оставляли Стрейса в тени. Тем важнее сейчас сделать рассказ Стрейса о разинщине достоянием широкого круга читателей.

То же можно сказать и об истории угнетенных народностей.

Историю народов СССР начали писать только после Октября. Буржуазно-дворянская историография подходила к тем, кого она вслед за колониальными завоевателями называла “инородцами”, как к объекту “культурнической миссии великорусского племени”, лишала их права на самостоятельное существование, игнорировала их в своей великодержавной шовинистической науке. И тут записки Стрейса вносят нечто свое, свежий бытовой материал, живо изложенный наблюдательным путешественником.

Предлагаемая вниманию читателя книга представляет собой не только занимательное чтение, но и значительный интерес как исторический документ.

 

Парусный мастер Ян Стрейс и его путешествие

Стрейс, Стрюйс, Струс, даже Струф и Страус и, наконец, Штраус — так на все лады называли в русских документах и исторических исследованиях этого человека, который приобрел себе славу неутомимого путешественника (Струф и Ян Струс: “Дополнения к актам историческим”, т. V, СПБ. 1853 г. ч. 1, № 47, стр. 268, 270. Стрюйс (франц. Struys): П. Юрченко, Русский архив, 1880 г., кн. 1, “Первое путешествие по России голландца Стрюйса”. Страус и Штраус (нем. Strausz): А. Попов, О построении корабля “Орла” в государствование царя Алексея Михайловича, “Русская беседа”, 1858, кн. 4, отд. V, стр. 3. Стрейс (голл. Strays): А. Ловягин, Введение к книге “Посольство Кунраада фан-Кленка в царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу”, СПБ, 1900.).

Уроженец Нидерландов, сбежавший от строгого отца, который все же успел обучить его “хорошему ремеслу, парусному делу”, Ян Стрейс в 1647 г. нанялся на корабль “Святой Иоанн Креститель”, снаряженный в Амстердаме генуэзцами вместе с другим кораблем “Святой Бернард” для большого торгового плавания. Эти корабли, торговые, военные и разбойничьи в одно и то же время, на пути из Генуи в Суматру захватывали мелкие суденышки, грабили побережья, расправлялись с туземцами и наконец сами попали в плен к голландцам. Стрейс перешел на службу к Ост-Индской компании, побывал в Сиаме, на Формозе, в Японии. Вернувшись в 1651 г. в Голландию, он через четыре года снова ушел в плавание, попал в Ливорно, нанялся в Венеции в морскую армию, воевал с турками, попал в плен, бежал, побывал на островах Архипелага. В 1657 г, он снова в Амстердаме, женится, обзаводится семьей, но не оставляет помыслов о дальнейших путешествиях. В1668 г., узнав, что уполномоченный московского царя набирает людей для плавания по Каспийскому морю, он нанялся парусным мастером и отправился со шкипером Давидом Бутлером, назвавшим себя капитаном, в неизвестную ему Московию.

Прорезав все Московское государство от Новгорода до Астрахани, Стрейс был свидетелем движения Степана Разина, подвергался опасности быть убитым казаками, бежал вместе с другими матросами на шлюпке по Каспийскому морю. В Дагестане их всех обратили в рабство. Стрейса выкупил польский посланник в Шемахе, а в 1671 г., заплатив выкуп своему хозяину, он выбрался из Персии, прошел с караваном из Исфагана в Гомбрун, откуда морем отправился в Батавию, где снова поступил на службу к Ост-Индской компании. Наконец, на обратном пути в Голландию он попал еще в плен к англичанам и вернулся домой 7 октября 1673 г. Такова история Стрейса по его книге. Кроме того мы знаем, что в июле 1675 г. он снова поехал в Московию простым конюхом и пушкарем в свите Кунраада фан-Кленка, чрезвычайного посла Генеральных штатов Голландии и принца Оранского.

В Москве он предъявлял правительству претензию за прошлую службу. В русской Голландского двора книге № 9, содержащей в себе официальные записи приема, речей, бесед и разговоров с послом, значится:

“Посол говорил: “В прошлых же годах, по указы блаженные памяти великого государя, его царского величества, послан был в Астрахань иноземец корабельщик и в воровство Стеньки Разина ушел за море и через многие земли вышел в Галанскую землю, и из Галанской земли к Москве выехал с ним послом. А великого государя его царского величества жалованьем против своей братии корабельщиков, которые в Астрахани были с ним вместе, не пожалован. И ныне он, посол, великому государю, его царскому величеству, бьет челом и милости просит за того корабельщика, чтоб великий государь, его царское величество, пожаловал его, велел ему, корабельщику, на расплату долгов его и для скудости выдать свое великого государя жалованье против его братии и подал ближним боярам челобитную”
(“Посольство Кунраада фан-Кленка”, Введение, стр. XXVI—XXVII, прим. П.).

Была ли удовлетворена его просьба — неизвестно. В сентябре 1676 г. через Архангельск Стрейс вернулся с посольством в Голландию. В том же году в Амстердаме вышло описание трех его путешествий (1647—1673 гг.) с посвящением бывшему советнику амстердамскому Николаю Витсену и Кунрааду фан-Кленку, владетелю Лоргейма и Орсена, советнику и судье в Амстердаме. “Привилегия”, выданная правительством книгопродавцам Якобу Мерсу и Иоганну Зоммерену на право издания книги Стрейса, датирована 23 сентября 1675 г. Это говорит о том, что книга была написана до путешествия посольства фан-Кленка. Сведения о дальнейшей жизни Стрейса крайне скудны. Известно лишь, что он жил в Дитмарше, где и умер в 1694 г. (A. I. van der Аа Biographisch Woordenboek der Nederlanden. Tiende Deel Haarlem. J. J. van Brederode.1874. bl. 329. В. Кордт указывает на работу W. С. Ackerdiick, Оvеr den Nederlandsche reiziger J. J. Struys 1824, которой не оказалось в библиотеках Москвы и Ленинграда (В. Кордт, Чужоземнi подорожi по схiднiй Европi до 1700 р., У Kиiвi, 1926 г., стр. 133)).

Книга Стрейса имела несомненный успех, была переведена на несколько языков и переиздавалась несколько раз вплоть до начала XIX в. Первое, основное голландское издание представляет собой книгу в четвертую часть листа, на плотной бумаге с широкими белыми полями: J. J. Struys. Drie aanmerkellijke en seer rampspoedige REYSEN, door Italien, Griekelandt, Liflandt, Moscowien, Tartarijen, Meden, Persien, Oost-Indien, Japan, en verscheyden andere Gewesten... T'Amsterdam, by Jacob van Meurs, op de Keysers Graft, en Johannes van Someren, in de Kalverstraat, 1676. Met Privilegie. Число страниц: IV+378+34+12 вкладных гравюр, карта Каспийского моря и одна выходная гравюра, причем на последней означено: J. Jan sen Struys Voyagien door Moscovien,Tartaryen, Oost-Indien, en andere deelen der Werelt. Met Privilegien, t'Amsterdam, Anno 1677 (Неточность в ссылках на эту книгу и заставляла предполагать наличие двух различных изданий — 1676 и 1677 гг. См. “Русский архив” , 1880 г., кн. I, стр. 5, прим. 1.).

В том же году у тех же издателей вышло другое издание этой книги в 4°, но на более тонкой бумаге, с малыми полями, иной заставкой на титульном листе и добавлением слов: Hier is noch by gevoeght Frans Sansz. Van der Heyden vervaarlijke Schipbreuk van t'Oost-Indisch Jacht ter Schelling, onder het Landt van Bengalen. Это приложение — самостоятельная книжка в 96 страниц с изображениями, особым титульным листом и вступной гравюрой (помечена 1675 г.), просто подверстанная к книжке Стрейса (Возможно, что именно это издание и было первым по времени.).

В остальном названное издание ничем не отличается от предыдущего. Следующее за ним в 4° с тем же заглавием и числом страниц, как в основном издании (но с новой заставкой на титульном листе), вышло в 1686 г. у книгопродавцев “Jan Blom, vooran in de Kalverstraat, en Aart Dirkse. Oossaan, op den Dam”, t'Amsterdam; и в 1746 г. by Steeve van Esveldt, t'Amsterdam; с изменением орфографии и числа страниц (IV+382+28+14), с пометкой “Laaste druck”, сделанной на титульном листе и с приложением Vervaalyke Schipbreuk vant'Osstindisch Jacht ter Schelling etc. Кроме того в 1705 г. “Путешествие” Стрейса вышло под заглавием: J. J. Struys aanmerkelijkeen seer Rampspoedige Reysen, door Lijfland, Moscovien, Tartarien, Persien, en Oost-Indien. Met een berschryving van de Gelegentheyt, Aart en Gewoonte dier Volkern, en Landen, beneffenz seltsame voorvollen tot sijn te rugkomst alhier, t'Amsterdam. By de Weduwe vanGysbert de Groot, Boekverkoopster op den Nieuwen-Dijk, in de Groote Bybel. 1705, p. 112.

To же там же в 1713 г. Это — значительно сокращенное издание только третьего путешествия, без рисунков и писем с корабля “Орел” и Давида Бутлера (Так, гл. XXII, занимающая в основном издании 8 неполных страниц, здесь уместилась на одной. Всего в этом издании 32главы вместо 37 в третьем путешествии основного издания.). В. Кордт указывает еще на одно голландское издание Стрейса: Гаарлем, 1741 г. (В. Кордт, Чужоземнi подорожнi по схiднiй Европi до 1700 р. У Киiвi, 1926, стр. 133. Все издания и переводы Стрейса кроме указанного имеются в Гос. публ. библ. в Ленинграде.).

Первым переводом книги Стрейса был немецкий: Joh. Jans. Strauszens sehr schwere, wiederwertige und denkwuerdige Reysen durch Italien, Griechenland, Lifland, Moskau, Tartarey, Meden, Persien, Ostindien, Japan und unterschiedliche andere Laender... Aus dem Hollaendischen nebergesetzet von A.M. Amsterdam. Bey Jacob von Meurs and Johannes von Sommern. Buchhaendlern daselbst. Anno 1678. Mit Freiheit. In 4°, в два столбца VI+223+9 стр., карта, 29 изобр., вступ. гравюра и заставки в тексте. Также и в немецком переводе вышло сокращенное издание третьего путешествия: Ungluekliche Schiffsleute oder merkwuerdige Reise zwanzig Hollaendern... Erstlich in Nider-Teutscher Sprache beschrieben von Job. Jansen Strauss und nun in Zuerich zum Druck verfertiget durch Jacob Redinger. Bey Heinrich Mueller im Jahr des Herren 1679. 8°, 213+11 стр. Тридцать семь глав третьего путешествия сведены здесь в шесть частей. В середине книги, в конце четвертой части, после рассказа Стрейса о бегстве голландцев из Астрахани вставлено краткое изложение письма Бутлера. В 1797 г. в переводе с французского появляется в двух томах: Johann Struys, ehemaligen Schiffskapitans in franzoesischen Dinsten — Erzaehlung der Abentheuer und merkwuerdigen Begebenheiten auf seinen Reisen durch Italien, Griechenland, Russland, Persien und Ostindien. Nebst einer genauen Beschreibung der Voelker, Sitten, Gebrauche und Lebensart der von ihm bereis ten Laender. Aus dem franzoesischen, Lpz. 1797. Bd. I, S. 321; Bd. II, S. 328.

И наконец: Johann Jansen Straussens Reise durch Italien, Griechenland, Liefland, Moskau... Aus dem Hollaendischen neber setzt und mit berichtigenden Anmerkungen aus neuern Reisen versehen. Gotha und Erfurt Heuningsche Buchhandlung 1832, in 8°, S. 458 без письма Бутлера с большим числом примечаний (Рецензия на это издание была помещена в “Журнале Министерства народного просвещения”, 1834 г., № 6, май, стр. 326—328. Любопытно отметить, в чем в это время видели значение книги Стрейса. Так, о третьем путешествии сказано: “Описание знаменитых развалин Персеполя есть важнейшая часть в сем последнем путешествии, и оно (по словам немецких газет) столь достойно всеобщего внимания, что само по себе, без отношения в прочим частям книги, делает ее весьма занимательной” (стр. 328)).

Французские переводы: Les voyages de Jean Struys en Moscovie, en Tartarie, en Perse, aux Indes et en plusieurs autres pays etrangers .. Par Glanius. A Amsterdam, chez la veuve de Jacob van Meurs. MDCLXXXI. 4°, XII+360+14 p.; с изобр. (также с приложением: Relation du Naufrage d'un Voisseau Hollandais nomme ter Schelling). Последующие издания: Id. Vol. 1—3, Lyon, chez C. Rey et L. Plaignard. 1682, 12° (С него сделан перевод П. Юрченко.); Vol. 1—3, Lyon, 1684, 12°; Vol. 1—3, Amsterdam. 1712, 12°; Vol. 1—3, Amsterdam, 1720, 12°; Vol. 1—3, Amsterdam—1762, 12°; Vol. 1—2. Konen. 1724, 12°; Vol. 1—3, Amsterdam, 1762, 12°; то же в сокращенном издании. Voyages de Jean Struys en Russie, en Perse et aux Indes, mis dans un meilleur ordre, et reduit aux faits les plus interressants. Paris 1627, 12°; Vol. 1—2 (Между прочим это издание было в библиотеке А. С. Пушкина (см. Б. Л. Модзалевский, Библиотека А. С. Пушкина, СПБ 1910, стр. 344). В письме к Норову (ноябрь — декабрь 1833 г.) Пушкин писал: “Отсылаю тебе, любезный Норов, твоего Стеньку; завтра получишь “Struys и одалиску” (Переписка под ред. В. И. Саитова, т. Ш, СПБ 1911 стр., 62)); id. ib. 1832, 12° Vol. 1—2.

Известны следующие английские переводы: The Perillous and most Unhappy Voyages of John Struys, through Italy, Grece, Lifeland, Moscovia, Tartary, Media, Persia, East India, Japan and other Places in Europe, Africa and Asia... Rendred out of Net herdutsch by John Morrison. Printed for Samuel Smith. London 1683, 4°. VI+XVI+378+X p. с изобр.; предисловие переводчика к читателю; The voyages and travels of John Struys... Printed for Abel Swalle. Ib. 1684, 4°.

Книга Стрейса рано вызвала к себе интерес в России. Уже во времена Петра I иноземцу Венедикту Шиленгу был заказан “перевод с голландского языка о разорении Астраханском через Стеньку Разина”, перевод этот не был закончен (П.Юрченко, О путешествии по России голландца Стрюйса, “Русский архив” , 1879 г., № 7, стр. 266—269; см. также: П. П. Пекарский, Наука и литература в России при Петре Великом, т. I, 1862, стр. 224, и А. Соболевский, Из переводной литературы петровской эпохи (библиографические материалы), СПБ 1908, стр. 20.).

Затем в “Древней российской вивлиофике”, издаваемой Николаем Новиковым, было помещено “Введение о строении первого в России корабля, именуемого “Орел”, каков построен был во дни великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея России, близ села Дединова. И о плавании того корабля Волгою до Казани, а оттуда в Астрахань, и по всему морю Каспийскому, под Правлением Господина Брукмана. Выписано из книги зомовой: Вояж Иоанна Стрюса в Москву и Персиду и в прочие страны, из первого тома, напечатанного в Лионе 1684 года от Рождества Христова, на французском языке, а по словенску 1719 года” (“Древняя российская вивлиофика”, изд. 1-е, СПБ 1773, ч. 1, стр. 40—60; то же, изд. 2-е, ч. 3, 1788 г., стр. 463—471. Издание 1719 года нам не известно и ни в одной авторитетной библиографии не отмечено.).

В 1824 г. выдержки из Стрейса были напечатаны А. Корниловичем в “Северном архиве” (Голландец Ян Янсен Стрейс (отрывок из “Опыты истории”, “Путешествие по России” ), “Северный архив”, СПБ 1824 г., ч. 9, стр. 275—290, ч. 10, стр. 26—40.).

В 1880 г. в первой книге “Русского архива” был напечатан перевод П. Юрченко с французского перевода (“Путешествие по России голландца Стрейса”, “Русский архив”, 1880, т. I, стр. 17—128, с предисловием переводчика (стр. 4—16). П. Юрченко перевел только места, относящиеся к России. (Из первого тома: стр. 291—293; 296—298 и 304—455; из второго: стр.1—103 и 107: из третьего: стр. 118—181). Сюда вошли из третьего путешествия гл. I (неполн.), гл. II—XV, гл. XVI (неполн.), копия с письма, писанного на корабле “Орел”, и копия с письма Давида Бутлера.). Выбор издания дли перевода был не совсем удачен. Лионское издание 1682 г. значительно отличалось от голландского 1676 г. довольно произвольным обращением с переводимым текстом. Так, в голландском, равно как в немецком переводе 1678 г. и английском 1683 г., Разин, перед тем как бросить княжну в воду, обращается к Волге с такими словами: “Прекрасная река, от тебя получил я так много золота, серебра и драгоценностей, ты отец и мать моей чести и славы, и тьфу! на меня за то, что я до сих пор ничего не принес в жертву тебе. Ну хорошо, я не хочу больше быть неблагодарным”. В переводе Юрченко, согласном с лионским изданием, это обращение имеет такой вид: “Нужно признаться, ни одна река не может сравниться с тобой, и нет славнее тебя. Чем только я не обязан тебе за то, что ты доставила мне столько случаев отличиться, и за то, что дала средства скопить столько сокровищ? Я обязан тебе всем, что имею, и даже тем, чем я стал. Но, в то время как ты составляешь мое богатство и осыпаешь меня благодеяниями, я испытываю неприятное чувство неблагодарности. Хотя бы это произошло от бессилия, оно все-таки не оправдывает меня и не лишает тебя права жаловаться на меня. Ты, может быть, поступаешь так даже теперь, когда я говорю, и мне кажется, что я слышу твои жалобы и упреки за то, что я не позаботился предложить тебе что-нибудь. Ах, прости, любезная река! Я признаюсь, что обидел тебя, и если этого признания недостаточно, для того чтобы успокоить твой справедливый гнев, я предлагаю тебе от чистого сердца то, что мне дороже всего на свете. Нет более достойного изъявления моей благодарности, и ничто не может лучше выразить мое почтение за милости, которыми ты осыпала меня” (“Русский архив” , 1880 г., т. I, стр. 91—92. Здесь Юрченко делает такое примечание: “Эта речь, действительно странная в устах казака вследствие искажения иностранцев, переделана господином Костомаровым (т. П, стр. 273—274), которому следовали Афанасьев и другие”.). Приведенный пример дает возможность судить не только о степени расхождения этих изданий, но и о направлении, в каком велась переработка путешествия Стрейса при переводе.

Из “Русского архива” главы “Путешествия”, касающиеся города Астрахани, были перепечатаны в “Памятной книжке Астраханской губернии на 1894 год” (Астрахань 1893), стр.103—143, и в “Астраханском сборнике” в 1896 г. (“Астраханский сборник”, издание Общества исследователей Астраханского края, выпуск I, Астрахань 1896 г., стр. 108—148. Перепечатаны главы IX, XI (не полностью), гл. XII—XVI, копия с письма, писанного на корабле “Орле”, и вопия с письма Д. Бутлера.). В последнем помимо того были воспроизведены два рисунка из французского перевода Стрейса: “Вид города Астрахани” и “Взятие города Астрахани Стенькой Разиным”. После перевода Юрченко новых переводов книги Стрейса до настоящего издания не появлялось.

Неоднократно высказывались сомнения в достоверности “Путешествия” Стрейса. Репутация этой книги была поколеблена еще при жизни автора. Комментатор и переводчик Эразма Питер Рабус, основавший журнал “Boekzaal van Europe”, поместил в нем (1693 г., июль и август) краткое изложение книги иезуита Авриля, появившейся и в голландском переводе ((Avril, P.) Voyage en divers etats d'Europe et d'Asie, entrepris pour decouvrir un nouveau chemin a la Chine... Paris 1691, 4°; ib. 1692, 4°; ib. 1693, 12°; Utrecht 1693, 4°; нем. Curieuse Reise durch unterschiedene Staaten in Europa und Asia... Hamburg, anno 1705; голланд.: Reise door verscheidene Staten von Europa en Asia... uit het Frans overgebragt door H. v. Quellenburg, t'Utrecht by Anthone Schouten. Travels into divers Parts of Europe and Asia... London 1693. Об Авриле см.: П. Пирлинг. “Французский иезуит в Москве в XVII столетии”, “Русская старина”, 1902, сентябрь, стр. 473—483.).

Авриль писал в своей книге: “По дороге в Эривань с великим удовольствием взирал я на прославленную гору Арарат, о которой думают, что на ней после потопа остановился Ноев ковчег. Я не знаю, наблюдал ли ту гору Ян Стрейс, составивший основательное описание ее в истории своего путешествия, в тщательности которой он хочет нас уверить. Что до меня, так я имел довольно времени, месяц с лишним, проведенный мной в Эривани, чтобы ознакомиться с положением горы и со всеми мельчайшими вещами, имевшими к ней отношение, а посему не мог без гнева прочесть то, что этот охотник до приключений пишет. Сверх очевидной неправды он еще осмелился дать вымышленное описание путешествия, которое он якобы совершил на эту совершенно недоступную гору, и притом поместить ее в пятидесяти милях от Каспийского моря, тогда как она отдалена от него на сто пятьдесят миль” (Phil. Avril, Reize door verscheidene Staaten van Europa en Asia... t'Utrecht 1694, p. 33.).В другом месте Авриль говорит: “Астрахань, согласно точнейшим вычислениям географов, — город, расположенный под 48° северной широты, на острове, образованном Волгой в тринадцати милях от устья реки, чтобы ни говорил Стрейс, который хочет, чтобы он был удален на пятьдесят миль” (Ib. p. 45.).

В 1694 г. в тетради за май — июнь “De Boekzaal van Europe” появился “Berigt wegens Jan Jansz Struys”, из которого видно, что пресловутый путешественник (alomberuchten reiziger) 28 мая 1693 г. посетил Рабуса, жалуясь на несправедливое обвинение в “лживых речах”. Далее последовал “дружеский разговор” о “странной истории горы Арарат и случившихся там происшествиях” , что Рабус “и многие другие” считали басней, также о положении Астрахани у Каспийского моря и различных иных вещах. Рабус приводит слова Авриля и ради беспристрастия добавляет, что у Стрейса Арарат удален от Каспийского моря не на 50 миль..., а еще того меньше. В заключение Рабус выразил свое удовлетворение тем, что ему довелось побеседовать с великим путешественником (De Boekzaal van Europe geschicht door P. Rabus. Mey en Iuny 1694, t'Rotterdam, p. 562—566.). Замечания Авриля послужили исходным пунктом и для позднейших оценок “Путешествия” Стрейса.

В 1763 году Г. Ф. Миллер издал “Описание Каспийского моря” Ф. И. Соймонова с таким примечанием: “К страусенову путиописанию присовокуплены два письма, кои кажется предпочтены быть должны его известиям: чего ради мы о нем и последуем в числении дней. Ибо Страусен полагает отъезд из Дединова 12 мая, а 22 июля прибытие в Астрахань; но о сем мы показываем только для того, чтобы дать опыт неисправности сего путиописателя, который по всему виду сочинил свою книгу из одной памяти и вмещал многие вымышления, между коими не последняя есть и та о горе Арарате, хотя и хотел он то доказать письменным свидетельством. Зри о том П. Авриля — Voyages en divers Etats d'Europe et d'Asie, p. 58” (Ф. И. Соймонов, Описание Каспийского мора и чиненных на оном рассийских завоеваний, яко часть истории Петра Великого... с внесенными где потребно было дополнениями Г. Ф. Миллера, СПБ 1763, стр. 324. Тоже: “Ежемесячные сочинения и известия о ученых делах”, 176В, октябрь, стр. 320.).

Это примечание Г. Ф. Миллер включил и в свое издание “Sammlung russischer Geschichte” (Sammhung russischer Geschichte. Des siebenten Bandes fuenftes nnd sechstes Stueck (Herausg. т. G. Fr. Mueller, St. Petersburg 1763, S. 499)).

Аделунг, отчасти опираясь на Миллера, говорит, что путешествие Стрейса “по малой степени образования сочинителя представляет много известий неосновательных и неверных... Многие сомневались даже в том, точно ли Иоанн Стрюйс находился в России. Но эти сомнения должно приписать только неосновательности и неверности его известий” (Ф. Аделунг, Критико-литературное обозрение, Путешественники по России до 1770 г. и их сочинения. Перевод А. Клеванова, ч. 2, Москва, 1864 г., стр. 210—211.).

В XIX в. “Путешествием” Стрейса начинают интересоваться как историческим источником прежде всего при изучении разинского движения. А. Попов одним из первых говорит, что “при изложении истории возмущения Стеньки Разина следует обратить внимание на источники иностранные. Первое между ними место должно принадлежать Страусу” (“История возмущения Стеньки Разина”, “Русская беседа”, М. 1857, т. I, стр. 61.).

На Стрейса ссылаются Н. Костомаров в своем сочинении “Бунт Стеньки Разина” (изд. 2-е, СПБ 1859) и С. Соловьев в “Истории России с древнейших времен” (т. XI, М. 1880). Пользуется известиями Стрейса И В. Ключевский в своей книге “Сказания иностранцев о Московском государстве” (М. 1866). Постепенно книга Стрейса входит в научный и литературный (Пользуясь книгой Костомарова, Н. А. Вронский ввел в свою драматическую хронику “Стенька Разин” рассказанный Стрейсом эпизод о посещении Разина Давидом Бутлером с пятью немцами (“Вестник Европы”, май 1871 г., стр. 25—42)) обиход, ссылки и указания на нее возрастают в числе, чему немало способствует и появление перевода П. Юрченко. К ней устанавливается известное доверие с некоторыми, пожалуй, общими для всех “сказаний иностранцев” оговорками.

Доказательство справедливости известий Стрейса видели в том, что автор действительно был в России и его имя встречается в русских записях. А. Попов в статье “О построении корабля “Орла” указывает на согласие показаний Страуса с русскими источниками, даже в большей части самых мелких подробностей. Он говорит между прочим, что в Нижнем остались лейтенант Шак и боцман для приема разных корабельных снастей, которые приготовлялись в Нижнем и еще не были готовы. В отписке к царю нижегородский воевода Ордын-Нащокин говорит: “А по росписи, которые корабельные снасти и припасы на корабли же в Нижнем делают и готовят наспех, и те все корабельные снасти и припасы изготовя они пошлют с порутчиком, с Миколаем Шаком с товарищи, которые для того оставлены в Нижнем” (А. Попов, История возмущения Стеньки Разина, М. 1857 , стр. 17—19.).

В своей “Истории возмущения Стеньки Разина” Попов отмечает обычное недоверие к Стрейсу: “...между тем как его известия точнее многих других иностранных писателей, пользующихся известностью. Почти все, что ни сообщает он о Стеньке Разине, подтверждается другими источниками и доказывает, что он действительно в это время был в России. Некоторые неточности, свойственные вообще всем иностранным писателям о России, еще не могут служить поводом к недоверию к Страусу”. Далее Попов указывает на особую важность “по известиям в отношении к возмущению Разина” приложенных к путешествию писем “с корабля “Орла” и Давида Бутлера. “Все обстоятельства, встречающиеся в рассказе, подтверждаются русскими источниками”, — говорит Попов о письме Бутлера и “для образца справедливости” последнего приводит из “Актов исторических” показания стрельцов при следствии, произведенном князем Одоевским, подтверждающие в деталях рассказ Бутлера о встрече его после бегства из захваченной казаками Астрахани с стрелецким головой Лопатиным, ехавшим из Терков с сорока шестью стрельцами, которые взбунтовались, поймали Лопатина и Бутлера и привели в Астрахань (А. Попов, О построении корабля “Орла”, “Русская беседа” , 1868 г., кн. 4, отд. V, стр. 13—14. Ср. Дополнения к актам историческим, т. V, № 47, стр. 280.).

П. Юрченко пытается обосновать значительность книги Стрейса с другой стороны: “Не боясь упрека в пристрастии предмета своего перевода, мы готовы настаивать на важности известий этого иностранца, знавшего русский язык, прожившего около двух лет в России и не отделенного подобно посланникам, их секретарям и свите от народа, даже во время путешествия” (“Русский архив” , 1880 г., стр. 3.). Юрченко даже полагает, что “доказывать справедливость известий о России Стрюйса, как поступил А. П. Попов, нет нужды. Если в чем они нуждаются, то разве в сличении их с другими и объяснении”. И далее: “Укор Стрюйсу автора статьи Е—S, написанной у Мишо (Biographie Universelle par Michaud, v. 40, p. 343.), в том, что он человек без образования, скорее может быть обращен в похвалу ему как наблюдательному путешественнику: схоластика заразила бы его предрассудками, которые мешали бы его наивному рассказу”.

Такое отношение к книге Стрейса мы встретим в дальнейшем у ряда авторов, кончая совсем недавней работой В. Веретенникова. “Старые сомнения в рассматриваемом источнике, — пишет В. Веретенников, — являются совершенно необоснованными и должны быть оставлены; у нас нет никаких оснований заподозревать сообщаемые Стрюйсом данные” (В. И. Веретенников, Об иностранных современных событиях, источниках для истории разинского восстания. Научные записки научно-исследовательской кафедры истории европейской культуры, II, История и литература, Харьков, 1927 г., стр. 171—177.).

Подобное утверждение в такой категорической форме кажется нам поспешным. Оценка книги Стрейса как источника требует разрешения вопроса об источниках самих “Путешествий” Стрейса.

Основном источником “Третьего путешествия” Стрейса послужило описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 гг., Адама Олеария (До появления в свет книги Стрейса вышел ряд изданий книги Олеария: Оfft begehrte Beschreibung der Newen Orientalischen Reyse, Schlesswig 1647; Vermehrte Newe Beschreibung der Moskowitischen und Persischen Reyse, ib. 1656; id. Ib. 1661. Ausfuehrliche Beschreibung der kundbaren Reyse nach Moskow und Persien, ib. 1663; id. ib. 1673; голландские переводы: Beshrijving Vande Neuwie Parciaensche Reyse, t'Amsterdam 1651; id. t'Utrecht 1651; Persianische Reyse uyt Holsteyn, door Lijflandt, Moscovien... t'Amsterdam 1651; французские переводы: Relation du Voyage de Moscovie... Trad, par L. R. D. B. Paris 1656, Id., trad. par A. de Wicquefort. Vols 1—2, ib. 1659; Jd., Yol 1—2, ib. 1666; английские: London 1662; ib. 1669.).

Повторив в значительной части своего пути маршрут этого замечательного путешествия, Стрейс в своей книге, глава за главой, следует описанию Олеария: описание жителей Ливонии (в главе I), путь из Новгорода в Москву (II—III), описание Москвы (IV), образ жизни московитов (V—VII), путь по Москва-реке, Оке и Волге и города на них (IX—XI), описание калмыцких татар (XI), Астрахани (XII), ногайских и черкесских татар (XVI), Каспийского моря (XIX), Дербента (XX), Шемахи (XX), пути из Шемахи в Ардебиль (XXVII), описание Ардебиля (XXVII—XXYIII), путь из Ардебиля в Исфаган и города на этом пути (XXIX—XXX).

Близость Стрейса к Олеарию становится особенно наглядной, если сравнить его путешествие с первым изданием Олеария, еще не подвергшимся переработке и расширению. Что Стрейс пользовался этим изданием, доказывает и повторение его неточностей или разночтений по сравнению с позднейшими. В издании 1647 г. легенда о Царевом Кургане передана так: “Man berichtete uns, dass in denselben ein Tartarischer Kayser Namens Mamaon, welcher mit 70 Koenigen aus Tartarien den Wolga-Strom hinauf gehen und ganz Russland ueberziehen wollen, aber allhier gestorben und begraben liege. Und hetten die Soldaten, deren eine unzehliehe Menge gewesen, mit Hueten und Schilden soviel Erde zum Begraebnis getragen, darvon dieser Berg” (Оfft begehrte Beschreibung, S. 225.). Также и в голландском переводе Олеария число татарских царей семьдесят (Beschrijving van der Nieuwe Parsiaensche Reyse, t'Amsterdam 1651 , S. 273, и в издании t'Utrecht 1651, S. 368.). А в расширенном и переработанном издании Олеария 1656 г. мы уже читаем: “Ein Tartarischer Fuerst Namens Mamaon, welcher mit 7 Koenigen aus Tartarien” (Vermehrte Newe Beschreibung, Schleswig, MDCLVI, S. 358.). У Стрейса: Seggende, dat aldaar een Tartarischen Keyser, met 70 Konigen, begraven lagh, soo hy de Wolga afquam, om Ruslandt in te menen, en soude de Soldaten met haar Helmetten en Schilden de Aerde, voor de Begraaf — stede tot sulken hoogen Bergh hebben doen worden (“Drie aanmerkelijke Reysen” , 1676, S. 184.).

Стрейс и Олеарий почти всегда совпадают в написании географических названий, собственных имен и терминов, взятых из чужого языка. Когда Стрейс приводит данные о положении местности и указывает широты, они по большей части совпадают с данными Олеария, опиравшегося на собственные наблюдения и вычисления, что при разноречивости показаний тогдашних путешественников имело большое значение. Так, о городе Саба Олеарий сообщает: “Selbige Stadt setzen die Perser unter den 85° longit. und 35° latitud. Latitudinem habe ich auf 34° 56' gefunden” (Offt begehrte Beschreibung, S. 366—367.). Стрейс прямо пишет: “Saba — город, лежавший на широте 34° 56'” (гл. XXX). Стрейс и Олеарий совпадают в мельчайших деталях описания, в своих сентенциях, сравнениях и определениях. Если Олеарий утверждает, что “русские рождены для рабства”, то и Стрейс повторяет это утверждение. Если Олеарий сравнивает дома в маленькой персидской деревеньке Membere с печами для выпечки хлеба, то это мы находим и у Стрейса (Ibidem, S. 365.).

Стрейс заимствует у Олеария сказочные и анекдотические подробности. Из Олеария взяты: легенда о святом Антонии, приплывшем на мельничном жернове по Тибру в Волхов (гл. II); рассказ о приключении на горе Арбухим, предание о Царевом Кургане, Змиевой горе и Золотой горе (гл. XI). Рассказ о чудесном растении баранец, который не раз приводился как свидетельство лживости и ненадежности показании Стрейса, имеется и у Олеария (Ibidem, S. 117.). Даже известие Стрейса о положении горы Арарат по всей видимости пересказ плохо понятого места из Олеария, который говорит о горе Caucasus: “Es strost an das armenische Gebierge Ararat, und dieses an den Taeurum. Es seynd aber alle montes contigui oder an einander haengendes Gebierge, welches in Mengrelia (so wird itzo Colchis genandt) sich erhiebt, und durch gantzt Asiam bis an Indien streichet. Nach der Breite wirt Er beym mari Caspio versus Pontum 4 Asiam minorem auff 50 Meilen gerechnet” (Ibidem, S. 165.). 

Стрейс иногда даже мало прибавляет к известиям Олеария. Некоторые из них он берет дословно со всеми подробностями (например описание гробницы Сефи в XXVIII главе), чаще всего сокращает и собирает в одну главу то, что у Олеария занимает несколько глав, производит перемещение и перетасовку заимствованных сведений (Только утвердившимся представлением о “Путешествии” Стрейса как о простом “бесхитростном” рассказе малообразованного матроса можно объяснить, что этот известный, определивший значительную часть книги Стрейса источник оставался неотмеченным. Б. Курц приводит из Стрейса анекдотическую подробность о горе Арбухим сейчас же вслед за примером из Олеария, никак не связывая между собой оба путешествия (Б. Курц, Звiстки чужоземцiв як iсторичне джерело. Записки iсторично-фiльологiчного вiддiлу УАН, ст. 101)). Он ни разу не упоминает имени и книги Олеария, хотя, говоря о селении Низабат, замечает: “Па этом месте несколько лет тому назад потерпело кораблекрушение голштинское посольство” (гл. XXI). Только в письме Давида Бутлера, приложенном к “Путешествиям” Стрейса, как раз свободном от заимствований из Олеария, упоминается его книга. Говоря об укреплениях города Терки, Давид Бутлер добавляет: “Старый город и замок был построен и укреплен, согласно описанию Адама Олеария, голландцем Корнелиусом Кластом”.

Помимо Олеария Стрейс для “третьего путешествия” пользовался и другими источниками. Первые четыре абзаца XIII главы заимствует он из “Краткого, но достоверенного известия о кровавом возмущении в Москве, учиненном великим предателем и обманщиком Стенькой Разиным, донским казаком”, вышедшего в 1671 г. на немецком и голландском языках, а в 1672 г. на английском и французском (Kurtze doch wahrhaftige Erzehlungen von der Blutigen Rebellion in der Moscau, angerichtet durch den grossen Verraehtor und Bedrieger Stenko Rasin Donischen Casaken, um den Anno 1671, S. 20. Kort wacrachtigh Verhaal, von de bleedige Rebellye in Moscovien, aen gerecht, door den Grooten Verrader en Bedrieger Stenko Rasin, donsche Cosak... tot Haarlem... Anno 1671. S. 16. A relation concerning the particulars of the rebellion, lately raised in Muscovy by Stenko Razin.... Printed bej tho. Newcomb. 1672; Relation des particularites de la rebellion de Stenko Razin... Traduit dc l'anglois par C. Desmares, Paris 1672. Русские переводы (с английского): А. Станкевича в “Чтениях О-ва истории и древн. российских при Моск. Ун.” М. 1895, кн. 3, отд. Ш., стр. 1—21. Т. Ф. фон Крузе в “Сборнике областного войска донского статистического комитета”, вып. IV, Новочеркасск 1804, стр. 15—31.). Приложив к своему “путешествию” письмо Давида Бутлера и анонимное письмо с корабля “Орел”, Стрейс как бы собрал воедино известный ему материал о Разине. В свою очередь, как показал А. М. Ловягин, разинский материал “путешествия” Стрейса послужил источником для книги Койэта “Посольство Кунраада фан-Кленка”.

Историческое значение личных наблюдений Стрейса и его записок выясняется во вступительной статье А. И. Гайсиновича.

В “Путешествии” Стрейса проступают черты, которые позволяют нам говорить о нем как о литературном произведении. Автор не заботится о том, чтобы дать описание только действительно виденного и наблюденного, для него важнее собрать диковинные, причудливые, поражающие известия и подробности, рассказать о разнообразных событиях и приключениях, достойных памяти и внимания. Возникает особый повествовательный жанр. Путешественник или лицо, от имени которого ведется рассказ о совершенном им путешествии, приобретает некоторые свойства литературного персонажа: его движение в книге носит сюжетный характер. “Я” повествования подвергается неминуемой героизации. Стрейс выступает перед читателями, украшенный всеми необходимыми добродетелями. Он — стойкий христианин, который мужественно переносит ужасные пытки и не поддается на всевозможные прельщения неверных, прилагавших все усилия к тому, чтобы заставить его “отречься от душеспасительных христианских слов и веры”. Он не менее мужественно “разыгрывал незнающего” и “не выдал своих товарищей”, когда взявшие его в плен дагестанские татары спрашивали о них и стреляли в него тупыми стрелами. Он, разумеется, отличный семьянин, твердо заявивший соблазнявшим его девушкам, что не может взять их в жены, “ибо имею в своей стране жену, которая родила мне двоих детей, и я никогда в своей любви и преданности не покину их”. Можно сомневаться, был ли реальный Стрейс преисполнен столькими добродетелями. Вся история его приключений скорее говорит обратное. Но он хотел представить себя таким, и это отвечало моральным и эстетическим требованиям пробивающегося к верхам мелкого бюргера его времени.

Таким образом в “Путешествиях” Стрейса можно выделить историю самого автора, его приключения, и заимствованный статический, как бы нейтральный описательный материал, которым обрастает произведение. Стрейс говорит в предисловии, что он вел путевые заметки и ему удалось сохранить их “во время всех нападений, опасностей и грабежей”, и, как мы видели, они в фактической своей части во многом совпали с книгой Олеария. “В своих очерках, — пишет Стрейс, — я прилагал все усилия к тому, чтобы описать и изобразить жизнь с возможной точностью. Вот почему я не стыжусь уверить проницательного и понимающего читателя, что это произведение (в отношении правдивости и искусства) не уступит другим и даже превзойдет многие, в которых часто встречаются неверные суждения, а для возбуждения большего изумления изображаются вымышленные вещи, которых нет в природе и которые вообще немыслимы” (стр. 44). На протяжении всей книги Стрейс старается убедить читателя , что все, о чем он говорит, он видел сам лично, своими собственными глазами или слышал на месте от верных людей. Приводя несомненно заимствованные у Олеария сведения, он пишет: “Что же касается... величины и особенностей Каспийского моря, то я имел удобный случай изучить их во время нашего путешествия в Астрахань... А что мне осталось неизвестным, то я точно разузнал во время долгого пребывания в Дербенте и Шемахе от опытных татарских, персидских и армянских моряков” (гл. XX). Приступая к описанию мусульманских святынь и достопримечательностей, т. е. к главам, целиком списанным у Олеария, Стрейс прибегает к своеобразной реалистической мотивировке: “Меня впустили внутрь и дали все осмотреть, так как я был одет и выбрит на персидский лад, и мой хозяин обходился со мной не как с рабом, а как с равным, так что я выглядел настоящим мухамеданином”. И далее, говоря о посещении гробницы Сеида Джабраила близ Ардебиля, прибавляет, что долго упрашивал хозяина взять его с собой и тот согласился “при условии, что я не буду говорить и прикинусь дурачком и во всяком случае остерегусь приблизиться к могиле” (гл. XXVII, XXVIII). В следующей главе он два раза настойчиво повторяет: “Мне был всюду открыт свободный доступ, так как меня принимала за мусульманина” (гл. XXIX). Это заставляет думать, не сочинено ли Стрейсом все паломничество набожного перса Хаджи Байрама только для того, чтобы придать рассказу большую живость и вероятность. И мог ли вообще бывший невольник персидского купца так подробно осмотреть великолепный Мазар, гробницу Сейфа, библиотеку, даже кухню, как это сделал любознательный секретарь голштинского посольства? Также с достаточной определенностью можно предположить, что Стрейс не видел, как Разин бросил в Волгу персидскую княжну, а только сообщает подхваченную им легенду. Но рассказывать о чем-нибудь замечательном и не присутствовать при этом было не в его правилах, а главное, не отвечало тем требованиям, которые предъявлялись к этому жанру. “Литературное путешествие” должно было представить не только занимательное, захватывающее чтение, но и предложить сведения полезные и достоверные. Поэтому наряду с появлением сюжетной приключенческой линии остается стремление к наполнению произведения описательным материалом.

Книга Стрейса должна была заполнить существенный пробел в голландской литературе о России. “Практические выгоды от ознакомления с Россией вызвали в Голландии весьма рано появление большого количества сочинений, посвященных описанию этой малоизвестной в XV—XVII вв. страны”, — пишет А. М. Ловягин в введении к книге “Посольство Кунраада фан-Кленка”, где он дает обзор голландской книжной литературы о России. Здесь мы имеем оживленную полемику о нидерландско-русской хлебной торговле, статьи и брошюры по этому вопросу (Стр. XVIII.), отчеты об экспедициях с целью открыть с.-в. проход, руководство для мореплавателей с описанием северных берегов европейского материка, статьи и сочинения, посвященные отдельным русским событиям в собрании газет “Hollandtze Mercurius” и т. д. (История русско-голландских отношений в “Сборнике исторического общества”, т. 116, стр. CCCXVII; В. Кордт. Очерк сношений Московского государства с республикой Соединенных Нидерландов по 1631 г. Также И. Любименко, Московский рынок как арена борьбы Голландии с Англией, сборник “Русское прошлое”, т. V, стр. 3—23.). 

Но все эти сочинения носили более или менее специальный характер и были посвящены частным вопросам. В предисловии “От книгопродавца к читателю” Я. К. тен Гоорн, издавший несколько позже, чем вышла книга Стрейса, описание путешествий фан-Кленка, пишет: “Московию или Россию до сих пор, к несчастию, никто как следует не описывал... Большинство путешественников, отправляющихся туда, это люди, устремляющие глаза свои скорее на получение выгод, чем на точное описание каких-либо мест, к тому же, если бы они даже и имели в виду последнее, то едва ли бы нашли время на это, так как торговля в России, по крайней мере в главном порту Архангельске, ведется так поспешно, что еле успевают нагрузить суда выторгованным и назначающимся для перевозки в отечество товаром”. Настойчиво ощущалась потребность в книге, которая могла бы дать общую информацию о малоизвестной стране. Далеко не всех могли удовлетворить и появляющиеся время от времени ученые и документальные описания путешествий, чаще всего обстоятельные отчеты послов или членов их свиты с подробным изложением истории поездки, дипломатических отношений, переговоров, описанием приемов, аудиенций и придворного этикета, сведениями о государственном устройстве, системе управлений, судопроизводстве, доходах казны и войске. Сведения о географическом положении страны, ее естественных богатствах, растительном и животном мире и т. д. затемнялись в них латинскими названиями, утомительными мелочами и рассуждениями, полемикой с предшествовавшими сочинениями, цитатами и примерами из древних писателей... Все это в соединении с крайней сухостью и однообразием изложения делало такие сочинения ценными для ученых и бесполезными для купцов. Книга Стрейса стремилась стать “Олеарием бедняков”. Этому отвечало и появление дальнейших переработок, дешевых, еще более упрощенных и сокращенных изданий. Появление таких книг, как “Путешествия” Стрейса, самовозникновение этого жанра вызвано было потребностями читателя, интересующегося не учеными, а коммерческими соображениями. Все это были люди, торгующие и наживающиеся на торговле или же обслуживающие ее или только мечтающие при случае ею заняться, к числу которых принадлежал и сам Стрейс.

Неугомонный, неудержимый в своем стремлении к обогащению, никогда не отказывающийся попытать счастья, всегда готовый на риск, Стрейс встает перед нами как законченная фигура авантюриста эпохи первоначального накопления. Везде в своих скитаниях он прежде всего отмечает торговые пути, их удобства или трудности, опасности в дороге, рынки, изобилие и отсутствие тех или иных припасов и товаров, низкие или высокие цены. Корыстолюбие и предприимчивость не покидают его ни при каких обстоятельствах. Находясь в жалком рабстве в Персии, он помышляет о доходной торговле: “Однажды, когда я мечтал о свободе, я сказал своему хозяину: если бы я получил освобождение, то снова бы вернулся сюда на голландском купеческом корабле. На это он спросил меня, разве я так богат? Я ответил — нет, но если я разглашу о возможности плавать по Каспийскому морю, то я уверен, что один купец за другим захочет попасть сюда, и я не сомневаюсь, что они мне доверят свои товары и поручат перевезти их”. Он никогда не упускает случая поживиться, получить что-нибудь даром или купить по дешевке. У казака-разинца он покупает в Астрахани за 40 руб. тяжелую золотую цепь, каждое звено которой было украшено драгоценными камнями. Не имея никаких познаний, берется лечить людей, когда это ему сулит выгоду, вправляет на Арарате грыжу какому-то старцу, который дает ему за то крест, сделанный из досок подлинного “Ноева ковчега”, благодаря чему он мог надеяться, попав в Рим, “прожить в изобилии всю свою жизнь”. Пользуясь милостями жены своего хозяина, получает от нее в подарок одиннадцать неотшлифованных алмазов большой цены и, скрыв это,берет деньги еще и у самого хозяина. Он расчетлив, хитер, осторожен, предусмотрителен, груб, наблюдателен и вынослив. Воля к жизни не покидает его. В рабстве, чтобы смягчить свою участь, он погрозил хозяину самоубийством, но тут же сообщает читателю, что ему тогда меньше всего приходило на ум покончить с собой. Он жесток и неумолим, когда посягают на его собственность, с удовольствием вспоминает, как отомстил вору, “хорошим мясным ножом из дамасской стали вырезал ему красивый крест на щеках и несколько раз полоснул по его воровской шкуре, так что сдержал свое слово — вписал счет поглубже в его мясо, но не удовлетворился этим, а изрезал его платье на такие мелкие клочки, что он вернулся в город изукрашенный и в чем мать родила”.

Все вышесказанное о литературных особенностях книги Стрейса не лишает ее значения исторического источника. Учитывая жанровые особенности “Путешествия”, уяснив служебную роль отдельных элементов, мы можем с большей уверенностью судить о достоверности тех или иных свидетельств. Необычайность, диковинность, анекдотичность описания заставляют отнестись к нему с известной осторожностью; описание событий, пережитых только рассказчиком, его личных приключений, подвигов и доблестей позволяет предположить несомненный вымысел. В описательной, фактической, поддающейся проверке части сведения, сообщаемые Стрейсом, оказываются, за немногими исключениями, достоверными, хотя порой и заимствованными.

Книга Стрейса прекрасно характеризует средний уровень знаний и представлений о России, странах Кавказа и Персии у европейцев конца XVII в. Она дает нам связное, сжатое, незатемненное второстепенными подробностями описание этих стран. 

 

Предисловие автора к читателю

Снисходительный и благосклонный читатель! Подобно тому как сладостно в добром здравии пережить беду и несчастье и снова воскресить их в рассказе, так кажется и слушание оного привлекает благосклонность большинства людей. И то и другое неоспоримо подтвердилось для меня на собственном опыте: когда я, повествуя о диковинных приключениях, неизменно пробуждал в моих слушателях такое болезненное и ненасытное желанней жажду, что они не довольствовались моими рассказами и настойчиво побуждали и просили меня опубликовать в печати для общего сведения историю моих путешествий и все, с чем мне довелось встретиться за это время, чтобы то, о чем рассказываешь, нередко беспорядочно и отрывисто, удачно изложенное и точно описанное во всех подробностях, лучше уяснилось или запомнилось. Долгое время противился я просьбам добрых друзей и благосклонных знакомых: ибо, когда приступил к описанию моих путешествий и довел его до конца, я совсем не думал его печатать и делать общим достоянием, к тому же перенесенные беды и несчастье угнетающе подействовали на мой дух, я находился в том жалком состоянии, которое никак не могло придать моему перу искусства. Но признаюсь откровенно, что если бы даже я не был подавлен этими затруднениями, ни мой разум, ни опыт, ни мастерство в писании не были способны достойным образом ответствовать строгому суду нашего времени, ни чем более удовлетворить его. Но так как различные благородные [42] лица и добрые друзья многократно просили меня приготовить к печати описание моих путешествий, я наконец дал уговорить себя и с большим тщанием просмотрел мои записки, которые мне удалось заботливо сохранить во время всех нападений, опасностей и грабежей, и с помощью более искусного пера, чем мое, я привел этот труд в тот вид, в каком он ныне выходит в свет. В своих очерках я прилагал все усилия к тому, чтобы описать и изобразить жизнь с возможной точностью; вот почему я не стыжусь уверить проницательного и понимающего читателя, что это произведение (в отношении правдивости и искусства) не уступит другим и даже превзойдет многие, в которых часто встречаются неверные суждения, а для возбуждения большего изумления изображаются вымышленные вещи, которых нет в природе и которые вообще немыслимы. Мои записки, как они здесь предложены, никто из путешествовавших по этим странам и хорошо их осмотревших не сможет обвинить в подобном, и ни один живой свидетель-очевидец не откажется подтвердить правдивость этой истории и приключившихся событий, так что я могу быть уверен, что затраченное мною время, великие усилиями труд не пропадут напрасно и без пользы, но будут приятны любознательным охотникам до иноземных путешествий, стран, людей, обстоятельств и случайностей. Я живу надеждой, что мой труд и затраты на печатание и издание этой книги не будут бесплодны, и с этой надеждой я поручаю снисходительного и благосклонного читателя защите всевышнего, себя же — его постоянной милости и благоволению.
Я. Я. Стрейс

 

ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

 

Глава I

Повод и, случай к первому путешествию автора. Буря на море. Прибытие в Гибралтар, в Геную и ее описание, в Велес Малагу. Встреча с турецким корсаром. Прибытие в Боа Виста. Описание соляных островов Майо, Фого и Брава. Положение этих островов. Прибытие в Сиерра-Леоне. Невежество короля, которого заманивают на корабль, бросают за, борт, а поселок его сжигают. Описание Сиерры-Леоне.

Подобно тому как с отчаяния человек нередко становится монахом или солдатом, так детское упрямство и распущенность часто толкают на бесчестные дела или создают страстных путешественников; к числу последних принадлежу и я. Отец обучил меня хорошему ремеслу — парусному делу — и охотно оставил бы меня при себе; но так как он наказал меня однажды за какое-то озорство, то я сбежал и без долгих разговоров отправился путешествовать. В Амстердаме снаряжали тогда два корабля, отправлявшиеся в Геную. Первый назывался “Св. Иоанн Креститель”, шкипером на нем был Генрих Христианс из Амстердама. Другой — “Св. Бернард”, и на нем вице-командором был Ян Беннинг из Везепа, а шкипером — Герман Фоогт из Схидама. Над обоими стоял капитаном Ян Маас из Дюнкирхена. На первом корабле было восемь пушек, на втором — шесть. Я нанялся младшим парусным мастером на “Св. Иоанна Крестителя”, тогда мне было 17 лет, и я много не думал о том, куда поеду и надолго ли.

26 декабря 1647 г., призвав имя божие, мы вышли на парусах из Текселя, но едва отошли от него, как заметили, что корабли наши недостаточно загружены, вследствие чего мы были вынуждены повернуть назад и снова пристать к берегу, чтобы прибавить грузу; после этого мы взяли порядочно олова, несколько ящиков ртути и другой тяжелой клади, чтобы удобней увеличить вес кораблей. После того мы были готовы к отплытию и решили выйти во второй раз 4 января 1648 г., что мы и сделали, миновали с попутным ветром пролив, названный Испанской дырой, и поплыли по морю среди льдин, ибо начались сильные морозы.

10-го встречный ветер вынудил нас зайти в Дюнкирхен, где мы простояли два дня, и снопа при попутном ветре и хорошей погоде вышли в море; но нас застала сильная буря и поднялись такие большие волны, что мы были вынуждены искать надежную гавань, каковую и нашли близ острова Уайт, где мы простояли до 25-го. Когда буря улеглась, мы снова оставили бухту, но не надолго; противные ветры вынудили нас после многих трудов в третий раз укрыться в гавань, ибо мы ничего не могли поделать.

6 февраля мы бросили якорь в Портланде и пробыли там три дня, после чего подняли паруса и вошли в пролив.

10-го числа при полном штиле были мы в виду Гибралтара, а на другой день с марсельным ветром [1]Марсельный ветер — ветер, когда можно ставить только марсели (средние паруса), между нижней и второй реей, а брамсели (верхние) ставать нельзя.
вошли в пролив. Ветер благоприятствовал нам и дул так, что (слава Богу!) по прошествии пяти дней увидели мы к своей большой радости город Геную и бросили якорь за старым молом.

30-го мы получили practica, или разрешение на выгрузку. Мы выгрузили оба корабля; наша служба кончилась, и каждый получил причитавшиеся ему деньги. Корабли, как уже сказано выше, были куплены самим великим герцогом, который велел снабдить их припасами, порохом и военным снаряжением на три года. На каждый корабль наняли сотню голландцев, остальные были итальянцы, в том числе несколько бандитов. Я снова нанялся за восемь гульденов в месяц старшим парусным мастером, не зная даже, куда лежит путь; это не было известно и матросам.

После того как я снова освободился, меня охватило сильное желание осмотреть этот красивый город. Генуя, или Genoa, лежит на берегу моря, которое образует там прекрасную бухту или гавань, обращенную к югу, в сторону африканского побережья. Часть города расположена по склонам гор, другая, ровная часть, лежит между двумя долинами. В окружности город имеет приблизительно шесть итальянских миль; он хорошо застроен; по старинному обычаю обнесен превосходными стенами; и хотя укрепления и войска достаточно сильны, чтобы отразить нападение, но все же не настолько, чтобы выдержать длительную осаду и сильный штурм. Генуэзское войско состоит из нескольких немецких и корсиканских полков, а также нескольких конных отрядов, которые постоянно разъезжают у моря и по городу, чтобы предупреждать всякие тайные заговоры и предательства, а также воспрепятствовать турецким разбойникам, которые иногда втихомолку высаживаются на берег и захватывают добычу и рабов. Гавань постоянно охраняется четырьмя галерами [2]Галера — большое гребное судно с одним парусом и низким бортом до 40 м длиной; имеет с каждой стороны от 25 до 80 скамей (на 5—6 гребцов). Гребцами на галерах были обычно обращенные в рабство пленники или преступники.
, не считая доброго числа других, которые стоят в бухте всегда наготове; их генуэзцы посылали на помощь венецианцам в их морских битвах е турками. С этой стороны возвышается башня, где ночью поддерживают сигнальный огонь. У входа в гавань лежит на лафете огромная пушка, у которой всегда стоит охрана из немцев. Дворец герцога также охраняют пятьсот таких воинов, которые живут там со своими особыми начальниками. Весь город, особенно вдоль берега, застроен превосходными зданиями и дворцами. В городе 30 приходских церквей, лучшая из них — церковь св. Лаврентия [3]Сан-Лоренцо — кафедральный собор, заложенный в конце XI в. и перестроенный в 1422 г.
. В церкви Санта-Сакристия (Santa Sacristia) показывают ключ из смарагда, который стоит целого сокровища. В церкви св. Варфоломея сохраняется платок спасителя, который совершил много чудес. В Генуе большое население, там живут отличные купцы, а также выделывают плюш, бархат, и говорят, что там более 8000 мастерских. По своему положению и огромной торговле Генуя — один из прекраснейших городов христианского мира. Как и Венеция, она представляет республику, управляемую великим герцогом.

12 апреля мы вышли в море и направились к Белее Малаге (Velez Malgem), куда счастливо прибыли 15 мая, и через два дня снова тронулись в путь. Мы направились в Малагу, в бухте которой 24-го числа мы бросили якорь. Здесь почти всех бандитов высадили на берег. Мы погрузили также примерно сотню бочонков испанского вина вместе с печеньями, лакомствами и бальзамом для больных.

29 мая мы снялись с якоря и поплыли с попутным ветром. 2 июня свернули с морского пути и направились к островам Зеленого мыса, где должны были остановиться на отдых, из чего мы могли заключить, что наше плавание рассчитано на долгий срок. Никто из нас (кроме начальства) не знал, куда или в какую сторону назначен наш путь.

Ночью 4-го числа мы натолкнулись на девять турецких кораблей, которые нас спросили: “Откуда идет корабль?”. Мы ответили: “Из Генуи” и спросили их в свою очередь о том же, на что они ответили: “Из Алжира”. Когда наш командор узнал, какие у нас соседи, то пожелал скорее остаться в одиночестве, нежели в их обществе. Однако он не подал виду, что испугался, весело отвечал им и пригласил на утро к завтраку. Для них у нашего повара было мало припасов, но командиры кораблей и пушкари стали поварами, а все остальные подручными. На утро котел и миски поспели, наши пушки стояли на борту, и каждый находился на своем месте, чтобы ждать турок на завтрак, но после того, как они нас внимательно осмотрели, им это угощенье пришлось не по вкусу, несмотря на то, что они шли по ветру и имели перед нами такое превосходство. Эти разбойники наконец повернулись и ушли, как плуты, не знающие храбрости.

24-го мы без всяких препятствий проплыли мимо Фламандских островов.

6 июля мы пришли к острову Боа Виста, где бросили якорь. Здесь жило несколько бандитов, которые привезли нам на борт напитки и много козьего мяса. Мы погрузили здесь также десять шеффелей [4]Шеффель — мера сыпучих тел, от 60 до 100 л в зависимости от местности.
соли. Вокруг самого острова водится много рыбы; мы иногда выходили на ловлю и однажды поймали более 1 500 лещей.

Остров Боа, или Буэна Виста, один из Соляных островов или островов Зеленого мыса, получил свое название от приятного вида, который открывается на него с моря. Он лежит на расстоянии семи миль от южного берега острова Саль (Ilha do Sal или del Sal, т. е. Соляной остров). Окружность острова равна приблизительно 20 милям; он простирается с северо-запада на юго-восток, с берега окружен горами, внутри покрыт холмами; на северной стороне видна длинная скала, которая тянется более полумили, там очень опасное и бурное место; встречаются там также подводные камни, на которые наскакивают многие корабли и терпят крушение в этих водах. У южного мыса также выступает подобная скала, камни которой то видны над водой, то скрыты под ней на юго-западной стороне расположены настоящая якорная стоянка и гавань для кораблей глубиной 15, 16 и 17 клафтеров [5]Клафтер — мера длины, равная приблизительно 1,75 м.
с хорошим песчаным дном, где можно стать на якорь.

Пробыв шесть дней на Боа Виста, мы отправились к близлежащим островам Зеленого мыса: Майо, Сант-Яго, Фого и Брава.

Остров Майо лежит в 8 или 9 милях к юго-западу или, вернее, к западу от острова Боа Виста. Это самый маленький из всех островов, приблизительно семи миль в окружности. В глубине возвышаются остроконечные горы, на севере простирается низменность, шириною почти с милю, на северо-востоке далеко от берега торчит из воды утес, а в стороне, на расстоянии мили, другой; обе эти скалы при указанной низменности страны делают морской путь здесь весьма опасным. Остров почти круглый, и длина его приблизительно такая же, как и ширина. Известная гавань лежит на юго-западной стороне, где стоят корабли и песчаное дно имеет 15 или 16 клафтеров глубины. На северной стороне острова, за Черным мысом, лежит удобная и безопасная гавань, где можно бросить якорь на глубине 5 или 6 клафтеров. На восточной стороне, на низком берегу, расположена деревушка из 10 или 12 домов. Здесь не произрастают ни померанцы, ни лимоны, ни другие плодовые деревья, и только кое-где попадаются финиковые пальмы, плоды которых редко дозревают вследствие скудости ночвы и чрезмерной жары, и хотя они получают надлежащую окраску, но не имеют вкуса. Кое-где попадаются единичные хлопчатые деревья. Здесь в изобилии водятся козы, так что ежегодно снимают несколько тысяч шкур. Встречаются также дикие лошади, коровы и ослы, много пернатых — куропаток, диких гусей и других неизвестных птиц. Здесь много соляных площадок, которые образуются частью от грунтовой воды, а частью от набежавшей морской, испарившейся на солнце, но цвет ее красноватый. Остров населяют немногочисленные чернокожие и белые, они живут охотой на коз, которых травят собаками. Они ловят также множество лещей, сазанов и других рыб, которые в изобилии водятся в окружающих водах.

Остров Сант-Яго самый значительный и большой из всей группы островов Зеленого мыса, он имеет приблизительно двенадцать миль в длину и тянется с северо-запада на юго-восток. На острове, на возвышении, расположен город, называемый, как и остров, Сант-Яго. Это столица острова и всех остальных островов, местопребывание португальского епископа [6]Здесь выпущен абзац, содержащий лишь сухое перечисление отдельных мелких пунктов на острове Сант-Яго, не представляющий никакого интереса.
.

Остров Сант-Яго очень плодороден, и берега реки Корео (Korea) сплошь поросли кокосовыми пальмами, померанцами, лимонами, различными другими плодовыми деревьями и кедрами. Много там рису и кукурузы наряду с некоторыми другими злаками. Скот и вьючные животные такие же, как и на острове Майо.

Остров Фого, т. е. Огненный остров, названный так по извержению пара и огня из самой высокой горы [7]На острове Фого находится действующий вулкан.
, расположен под 14° 12' северной широты, в 12 милях от юго-западного мыса острова Сант-Яго.

К северо-западу, на западном берегу имеется рейд и тут же небольшая крепость, расположенная у подножья горы. Однако эта гавань не очень удобна из-за быстрого течения. Суда, плывущие с востока и желающие бросить здесь якорь, должны обогнуть остров с севера, иначе им трудно будет проплыть. Ветер страшно крутит возле берега, а дно глубокое и берег круто обрывается вниз; так что дно достать можно только возле крепости.

Приблизительно в четырех милях южнее острова Фого лежит остров Брава. Это дикий или пустынный остров, с двумя или тремя маленькими островками к северу от него. На западной стороне удобная бухта для тех, кто хочет запастись свежей водой. На юго-восточной стороне главная гавань, глубиной в. 15 клафтеров. Идущие из Ост-Индии могут прямо причалить передней частью корабля к валу. Над гаванью живут отшельники в довольно много народу в окрестностях. Остров Брава богат финиковыми пальмами и тутовыми деревьями, арбузами, маисом, но не так богат скотом, как острова Майо и Сант-Яго.

Воздух на всех этих островах и близ них весьма вреден и вызывает у каждого находящегося там лихорадку, колики и кровавый понос. Иногда опускается туман, красный, как дубильная кора. Положение островов между экватором и тропиком Рака дает жителям лето два раза в году, и солнце дважды стоит прямо над их головой. Когда солнце входит в знак Рака, что бывает в конце июня, тогда непрерывно идут дожди с бурей, громом, молнией и ветрами, вследствие чего португальцы называют это время порой дождей. Они тянутся до середины октября. Во время дождей воздух заметно меняется, насыщается парами, темнеет, и соль растворяется в ямах.

С островов Зеленого мыса, или Соляных островов, мы снов” вышли под парусами 12-го и держали путь на Сиерра-Леоне, которую завидели 2 августа, и еще издали слышали гром и завывание ветра с этих гор, отчего эти скалы и названы Сиерра-Леоне, или Львиные горы. Вечером мы приблизились на шлюпке к берегу и услышали иной шум и грохот от волн, которые с силой ударяли в расщелину скалы и c ужасным шумом спадали обратно. Сиерра-Леоне, или Львиные горы, начинаются от мыса Верга (Cabo de Virgin), а кончаются у мыса Тагрин (Cabo Tagrin или Ledo), также называемого мыс Сиерра-Леоне; Сиерра-Леоне лежит под 8° 13' северной широты. В горах и по равнине текут 13 рек, которые все впадают в море; по берегам их растут померанцы, лимоны и другие плодовые деревья.

3 августа мы вошли в бухту Сиерра-Леоне. Тотчас по прибытии наш командир выслал на берег шлюпку с подарками для короля: пять железных палок, анкер [8]Сиерра-Леоне — страна на западном берегу Африки. Открыта и впервые обследована португальцами в середине XV в. С ХVШ в. — колония Англии.
водки и анкер испанского вина. Когда наши сошли на берег, король и знать дружественно приветствовали их; этот король был по отношению к своим подданным неплохим государем против обыкновения многих князей и властелинов, которые обогащаются, приводя в нищету население. Но он походил на них ненасытной жадностью, ни от чего не отказывался и домогался большего; получив подарки, он потребовал еще столько же, что ему и прислали, после чего мы в полном спокойствии могли набрать воды, нарубить дров и запастись апельсинами, лимонами и другими свежими фруктами. Жители — кафры или наполовину чернокожие — встречали нас внешне приветливо и ежедневно приходили с фруктами на наш корабль. После того как король получил два подарка, он потребовал еще столько же, говоря, что если ему откажут, то он не допустит, чтобы кто-нибудь сходил на берег. Такое бесстыдство побудило нашего командора Яна Мааса искать средства захватить короля в свои руки. Он послал за ним лодку и велел сказать ему, чтобы он явился ни судно, где он будет одарен по его желанию. Неосторожный дикарь, когда ему сделали подобное предложение, не мешкал, тотчас же сел со своей свитой в лодку и отправился вниз по реве к кораблю. Его пригласили подняться с пятью или шестью спутниками. Король, взойдя на корабль, сразу побежал в каюту в надежде получить большие дары; но ему поднесли железные прутья, какие применяются в тюрьмах, сковали руки и ноги и упрятали вместе с четырьмя спутниками. У него был понурый вид, тем более, что командор, указывая на его вероломство, грозил его повесить, что и привели бы в исполнение, если бы шкипер Генрих Христиане (Hendrick Christians) не отсоветовал по многим причинам. Однако же командор приказал выбросить его за борт через кухонное оконце. Он чрезвычайно хорошо плавал, ибо за короткое время добрался до берега. Его придворные добежали к своим лодкам и из всех сия старались поскорее достичь берега, где они выстроились, как бы собираясь напасть на нас или помешать нашей высадке, что вывело из себя вашего командора, когда он узнал об этом. После этого, чтобы доказать, что он заплатил дважды не из страха и что у него хватит смелости высадиться на берег без разрешения, он отправил на берег две лодки с таким числом стрелков, чтобы они, не взирая на то, будет ли это приятно или досадно, достали воды и нарубили дров, сколько нужно. Затем командор, считая, что месть еще не доведена до конца, приказал нам разнести их изгороди и дома и сжечь поселок, что и было приведено в исполнение с большой быстротой. Увидав это, король поспешно собрал около тысячи лодок, половина их была нагружена пучками сухой рисовой соломы. Они спустились с ними вниз по реке, чтобы, как мы предполагали, сжечь наш корабль или может быть, употребив солому для бруствера, попытаться взобраться на наши корабли и овладеть ими. Как бы то ни было, мы не сочли благоразумным ждать, пока явится это дикое полчище; 16-го мы снялись с якоря и продолжали путь по направлению к Мадагаскару.

Близ Сиерра-Леоне мы встретили флейт [9]Анкер — мера жидкости, принятая в германских странах (в Голландии до 1829 г.) для измерения вина. Колеблется от 33 до 44 л.
, который торговал по всему побережью. Шкипером на нем был Ян Баккер (Jan Bakker) из Дюргердама. Наш командор Ян Маас охотно взял бы к себе этот корабль и дал бы за него нашего вице-адмирала “Св. Бернарда”, на нем было бы удобнее переплыть Красное море, а также разъезжать взад и вперед, как па вестовом судне, но шкипер отсоветовал командору, и тот оставил свое намерение. Ян Баккер встретил у короля такой же прием и заплатил ему на наш лад дерзостью, вышвырнув его из каюты за дверь, вследствие чего мы изумлялись, как этот уже награжденный подобным образом дикарь не был осторожнее в другой раз.

Сиерра-Леоне — одно из самых лучших мест для отдыха, какое себе можно представить, как по плодородию, так и по обилию пресной воды. Здесь в изобилии растут просо, апельсины, лимоны, бананы, кокосовые пальмы, дикий виноград и многие другие плоды, также сахарный тростник и особый сорт длинного перца. Кроме этих растений, употребляемых в пищу, и плодовых деревьев здесь много красного строевого леса. Но наш краткий осмотр не дал нам возможности извлечь иной выгоды, кроме отдыха. Рыба там водится в изобилии, на берегу меж скал мы видели прекрасных крупных устриц. Пресная вода на Сиерра-Леоне повсюду в большом изобилии; с гор спадает много рек с чистой дождевой водой, но ее очень вредно пить в мае, в начале периода дождей: она, как мне сказывал наш шкипер, вызывает лихорадку, понос и другие смертельные болезни; если капли дождя попадут на кожу чужеземца, то она распухает и покрывается волдырями, а также в платье от того дождя заводятся особого вида черви; потому всякого, кто попадет туда, предостерегают не пить иной воды, кроме той, которую соберут спустя некоторое время после дождя; тогда отрава невидимому пропадает, и мы от нее не видели себе вреда или опасности. По своей природе жители Сиерры-Леоне не совсем черные, а скорее коричневые, и тело их в некоторых местах прижжено раскаленным железом; в ушах и ноздрях проткнуты дырочки, куда они вдевают драгоценности и золотые кольца, воображая, что превосходно себя тем украшают. Мужчины и женщины ходят голыми, только прикрывают стыд передником из коры. В глубине страны попадаются людоеды, но по берегам они не так свирепы, весьма дружественны и приветливы к приезжающим европейцам.

Король, с которым нам пришлось иметь дело, был старик; он носил гвинейское платье и серую войлочную шляпу, но ходил босиком, как и весь простой народ. 

 

Глава II

Прибытие на Мадагаскар. Диковинная история командора и короля. Смерть вице-командора Беннингса. Сильный ропот вследствие того. Оба корабля готовятся к бою. Шкипер Гармен Фоогт (Harmen Voogt) сдается, на него накладывают оковы. Длительное пребывание на Мадагаскаре. Описание острова, плодородие, изобилие скота, отличные овцы и всевозможные породы мартышек. Образ жизни жителей, внешность, одежда, уклад, утварь, брак и погребение. Безбожная свобода в действиях и тирания над детьми. Богослужение и государственная власть.

Октября 13 мы в целости и сохранности добрались до упомянутой земли или острова и бросили якорь в гавани Антонгило. Мы спустили шлюпку и поставили белый флаг в знак дружбы. На берегу поступили точно так же; но на горах копошилось множество людей, вооруженных стрелами, луками и дротиками, вследствие чего мы опасались, что они при такой большой численности легко овладеют нашим кораблем. Мы не особенно доверяли им и не торопились тотчас сойти на берег, но медленно плыли вдоль него. Когда они это заметили, то один крикнул на хорошем нижненемецком языке: “Эй, вы, не беспокойтесь и не бойтесь, с вами не случится беды, сходите свободно на берег”. Наш командор был уже раз на Мадагаскаре, и там у него сбежал раб, которого он обучил читать и писать. Это заметили только тогда, когда корабль уже плыл на всех парусах. “Он, как я разумею, — сказал командор, — приобрел здесь большой вес, жители даже избрали его своим начальником”. Когда мы сошли на берег, то король со своими приближенными встретил и приветствовал нас и вскоре провел в свое жилище, находившееся посреди хорошо укрепленного шанца и окруженное со всех сторон изгородью. Весь дом и пол были завешены и покрыты красивыми циновками. Король тотчас стал нас спрашивать, что это за корабль и кто мы такие, ибо он мог судить по флагу, что мы не из Голландии. Командор ответил, что мы голландцы, но эти два корабля находятся на службе великого герцога Генуэзского. В дальнейшем разговоре командор спросил короля, где он так хорошо научился нижненемецкому языку, на что oн сказал: “Когда я был рабом у хорошего штурмана Яна Мааса и мы плыли в Ост-Индию, но дороге нас застала сильная буря, наш корабль пригнало к берегу совсем без мачт; когда его снова починили, я сбежал на берег, а корабль тем временем ушел в море”. “Добро, — сказал командор, — господин король, вас зовут Димбро?” На что тот ответил: “Откуда вы меня знаете?” — “Добро, — сказал командор, — разве вы не знаете Яна Мааса?” При этих словах король быстро взглянул с большим изумлением и тут же бросился к нему на шею и поцеловал его. Немного погодя он встал и сказал: “Хорошо, вы были добрым господином и хозяином, все к вашим услугам, берите сколько хотите мяса и плодов, вам не придется платить за это”. Командор поблагодарил его за радушие и сказал, что для него будет достаточно, если он сможет обменять товар на товар. Король в знак расположения предложил своих жен матросам, и женщины также приходили сами и выбирали самых молодых и лучших парней и горели желанием произвести голландское потомство. Многие из нас не заставили себя долго просить, тем более, что эти были миловидные и красивые чернокожие. Но какие получились от того птенцы, осталось мне неизвестным, ибо мы там пробыли не так долго.

Тем временем умер наш вице-командор Ян Беннингс, и решили, что шкипер Гендрик Христианс займет его место, а шкипер с вице-адмирала Гармен Фоогт перейдет на адмирала; но последний не соглашался с этим и велел передать командору, что в случае если он захочет его видеть на своем корабле, ему придется привести его силой, иначе он не согласен покинуть свой корабль. Ночью он велел поднять все орудия, которые лежали в трюме, и приготовился к морской битве. Как только с наступлением дня командор увидал развевающийся кровавый флаг, то приготовился к бою, и так поспешно, что рано утром все было готово. Гармен Фоогт послал своих матросов на берег за водой; заметив это, командор спустил лодку с вооруженными матросами, которые перехватили отправившихся за водой, взяли их в плен, привели лодку с матросами к нашему кораблю и держали их в плену до тех пор, пока не сняли с них допрос. Тем временем наш корабль стал боком перед носом “Св. Бернарда”. Гармен Фоогт, увидав, что он обманут и что у него слишком мало народу, потерял присутствие духа и прибыл в лодке на корабль командора; но матросы его время от времени кричали громко и отвратительно: “Отпустите без проволочек нашего шкипера и матросов обратно, или мы будем драться до последней капли крови и никому не дадим пощады”.

Как только шкипер Гармен взошел на корабль, его схватили и сковали ему руки и ноги. После этого забрали еще двоих штурманов и других офицеров под предлогом взять с них правдивые показания и тотчас же бросили их в заточение. Когда матросы и весь народ увидали, как обстоят дела и что их главари в оковах они потеряли мужество и вскоре сдали корабль со всем, что к нему принадлежит. Тогда созвали военный совет и спросили пленных офицеров (за исключением Гармена), что они предпочитают: сгореть со своим кораблем или верно и беспрекословно служить командору. Они склонились к последнему, ибо полагали, что им угрожает большее несчастье. Поэтому они смиренно просили прощения и обещали, что никогда не поднимут мятежа и не выкажут недовольства. После этой просьбы еще раз созвали военный совет, и было решено простить им всем их преступление. Но шкипер Гармен Фоогт должен был остаться в оковах до возвращения в Геную, где его накажут за непокорность и на всю жизнь сошлют на галеры. Затем разделили матросов обоих судов и смешали их между собой, чтобы смирить мятежный дух и не дать повода для нового восстания. По причине таких неприятностей мы упустили время для отъезда, и нам пришлось ждать, пока наступит другое время года, так что наше путешествие надолго задержалось. Между тем мы пользовались хорошей погодой, ловили рыбу, стреляли птиц, охотились или собирали в лесах всевозможные плоды.

Остров Мадагаскар лежит приблизительно в 110 милях от Софала и в 44 от Мозамбика. Он простирается к северо-востоку и юго-западу вблизи экватора и лежит в своей северной части под 12°, а в южной — под 26° южной широты. Это один из самых больших островов во всем мире, в 220 немецких миль длиной и 70 миль шириной. Мадагаскар делится на различные провинции и владения, отделенные большей частью реками. Это очень плодородный остров, где много риса, ячменя, разных бобов, бананов, ананасов, дынь и всяких других плодов. Там произрастают также сладкие и кислые гранаты, померанцы, лимоны, миндаль, финики, груши и т. д.

Помимо этих плодов также много там разных съедобных кореньев [10]Флейт — большое грузовое судно, употребляемое в Голландии. Служило во время войн для подвоза провианта, амуниции и снарядов.
. Там собирают прекрасный мед, каучук, целебные коренья и травы; помимо того по всему острову много минералов и металлов, главным образом железа. Золото, которое находят там, гораздо хуже, чем в Перу или в других местах, и унция его не стоит даже и 10 крон; но в железных рудниках добывается железо, лучше которого нигде нет. Также встречаются там различные породы драгоценных камней: топазы, аметисты, смарагды, сапфиры, гиацинты, яшма, агат и другие, также много красного железняка. Животные водятся там в изобилии: коровы, дикие и домашние, козлы и козы, которые четыре раза в год дают приплод. Овцы весьма жирны, их хвосты весят до 25 фунтов и больше; также дикие и домашние свиньи, у которых превосходное и вкусное мясо и сало, не такое противное, как в Европе. Также водятся там кабаны особой породы, которых жители называют Тендрак (Tendrak), весьма нежные на вкус, мясо у них мягкое и волокнистое. Эти звери спят в течение шести месяцев в ямах и пещерах под землею, без еды и питья, за это время выпадают их колючие иглы, такие же, как у ежей, которых здесь очень много. Собаки большей частью малы, с короткими мордами и ушами. Стадами, по 50, 60, даже по 100, бегают здесь различные обезьяны или мартышки, некоторые весьма красивы, другие дики и ужасны: их очень трудно поймать и приручить. Ростом они с лисицу. Другие более серые и поменьше и не такие злые, их легче поймать и приручить. Там встречаются еще белые обезьяны, которые чаще всего ходят на задних лапах, и у них слегка желтоватые головы. Они очень падки на женщин, которые иногда от них беременеют; они их берут насильно в то время, как другие крепко держат, и после того, как они удовлетворят свою похоть, часто разрывают женщину на куски. Встречается также одна порода серых обезьян, у которых глаза сверкают, как огонь. Их считают самыми лучшими, но поймать их весьма трудно и еще труднее приручить, ибо они по большей части такие дикие и своенравные, что скорее сдохнут от голода, чем дадут себя увести. Здесь тысячи белок, ласок, вивер и других неизвестных зверей; но здесь нет лошадей, слонов, тигров, медведей, львов и других четвероногих хищников. Птиц и насекомых — несчетное множество. Скорпионы, ядовитые пауки, сороконожки и другие гады во множестве приносят вред человеку, и от их укуса можно потерять сознание.

Жители частью белые, частью чернокожие; у первых длинные редкие волосы, у других слегка курчавые и довольно красивые. Там есть еще желтые, они совсем дики и никогда не подрезают волос на голове и бороды, тогда как первые иногда это делают.

Мадагаскарцы в большинстве случаев коварны, лживы и прирожденные воры, а предательство и мщение считаются у них наивысшим искусством и добродетелью; кто может в том себя показать, того прославляют и уважают; но кто не метит или проявляет сочувствие, того презирают и осмеивают. Они от природы вялы и ленивы, и их не легко застать за тяжелой работой; зато они питают большую склонность к пению и пляске. Занимаются главным образом обработкой земли, гончарным делом, кузнечат, плотничают, прядут, ткут, шьют паруса, ловят рыбу и охотятся. Их кузнецы искусно закаливают железо, изготовляют ножи и вилы, наконечники для стрел и щипцы, которыми выдергивают волосы. Встречаются и ювелиры, но очень скверные мастера.

Их дома — простые деревянные хижины в один этаж, с крышей, однако они устраивают большой праздник при въезде в такой дворец. Когда дом построен, хозяин приглашает родственников и друзей в гости; но это угощение дорого ему не стоит, а, напротив, приносит выгоду, ибо никто не смеет явиться без подарка, наподобие вестфальских свадеб [11]Это же сравнение употребляет Стрейс и при описании русских обычаев.
; начиная от самых высших и до последних крепостных, никто не приходит с пустыми руками: один приносит немного золота, серебра и железа; другой — деревянный сосуд с зерном или утварь; некоторые приносят быков, овец, всевозможные кушанья и т. д., так что хозяину помимо пира оплачивается и большая часть расходов на постройку. Праздник продолжается несколько дней, в это время они весело угощаются, пляшут, поют и играют. Их утварь состоит главным образом из кухонной посуды. У них нет столов, стульев, скамеек, скатертей, салфеток, постелей, сидят они на маленьких циновках.

Простой народ ходит чаще всего нагишом и едва прикрывает стыд. Одежда мужчин состоит из подштанников, свисающих до колен, и верхнего одеяния из цельного куска полотна, обернутого вокруг тела и стянутого поясом. Женщины носят платья до колен, с рукавами и без рукавов, а также особый род штанов и пояс вокруг тела. Они носят также шали наподобие ночных шейных платков у голландских женщин. Платья их из полотна, мочалки или шелка различных цветов, на которые они нашивают шелк другого цвета, чем самое платье. Мужчины и женщины ходят босиком с непокрытой головой и только одно племя покрывает голову. Мужчины носят на голове шапки, наподобие тех, какие у иезуитов. Женщины надевают шапочки, верхний конец которых заострен и спадает за плечи на спину. Брак у них не связан с большими церемониями. Каждый берет себе столько жен, сколько хочет или сколько может прокормить. Они легко разводятся. Мужчины не считаются с тем, если удовлетворяют похоть с другими женщинами; женщины тоже много не спрашивают и сами не упускают случая, и это у них не считается смертным грехом или позором; если что случится, то они принимают это за плутовство и кражу, которую можно искупить и оплатить маленьким подарком. Девушки добиваются этого и не стыдятся отдавать себя в наем кому угодно, лишь бы только было уплачено, и та, которая может много получить, пользуется большим почетом. Да ни одна девушка не возьмет себе в мужья юношу, пока не попробует его перед тем как следует. Родители сами радуются, когда видят, что дочь так играет с юношей, они ее иногда еще подзадоривают. Тем не менее, несмотря на откровенную похоть, они не любят, когда их жены или взрослые дочери рассуждают о таких распутных делах.

Когда умирает человек, пользующийся уважением, то близкие и друзья, обмывают его и убирают серьгами и браслетами, кораллами и другими мелкими украшениями, потом завертывают в тонкую одежду и так несут его в циновке к могиле; но людей более знатных предают земле с большими затратами. Когда знатный умирает, его, как и других, обмывают и кроме того стригут волосы, а женщинам надевают шапку и украшают многими драгоценностями. Тем временем приходят слуги вместе с родственниками, женами, детьми, рабами и рабынями и оплакивают покойника и громко кричат, так что слезы катятся по щекам. Другие вспоминают славные подвиги покойного, иные бьют в барабаны и литавры, во время чего некоторые начинают благопристойные пляски. Потом они обращаются к мертвому, как к живому, вопрошают и говорят: “Как же ты умер? Разве ты в чем-нибудь испытывал нужду? Разве у тебя похватало скота, золота, серебра, железа и других вещей?” и так далее. После того как они целый день так плачут и пляшут над мертвым, к вечеру закалывают нескольких животных, жарят их и съедают. Перед мертвецом все время горит огонь, тело кладут в гроб из двух выдолбленных из дерева колод, покрывающих одна другую, и относят в приготовленный для того дом или хижину, где опускают в могилу, приблизительно в шесть футов глубины, куда спускают корзину с рисом, кружку с табаком, глиняную миску, жаровню, платье и пояс, вместе с съестными припасами, которые понадобятся покойному в пути на тот свет. Наконец приваливают к двери тяжелый камень и приносят в жертву животных, чтобы черт или злой дух не учинил препятствий покойному по дороге в рай. Они обычно просят у покойного во время болезни совета и потом вызывают его дух и спрашивают его.

Подобное идолопоклонство существует и у других народов; но здесь распространен особый ужасный и жестокий обычай, какого я никогда и нигде больше не встречал: они выбрасывают и убивают своих собственных детей. Правда, татары и индусы продают их, ибо говорят, что не могут их воспитать, и дети, если их покупают немцы, получают лучшую пищу, чем у родителей; но мадагаскарцы совсем бросают их и умерщвляют, так что поступают с ними хуже, чем дикие звери со своими детенышами. Происходит это тогда, когда жрецы говорят, что ребенок родился в несчастливый день и ему предстоят в жизни большие несчастья, или что он родился под недоброй планетой, а также если на лице или руках у него дурные знаки, которые предвещают, что он станет преступником и убьет отца и мать. При таких или подобных предсказаниях они отдают ребенка рабу, дабы он снес и положил его в терновник или кустарник, где невинный погибает от голода и жажды или его съедают собаки и другие звери. В иных случаях, когда женщина во, время беременности чувствует себя хуже обычного, то в этом повинна злоба ребенка, и его либо умерщвляют, либо закапывают живым в землю или топят тотчас после рождения. Также если рабыня беременеет от хозяина и он бросает ее, она душит без всякого раздумья свой плод или ищет случая, как бы устроить ребенка, чтобы воспитать его без затрат и усилий.

Когда белая женщина приспит с чернокожим, то сразу начинает помышлять о том, чтобы уничтожить плод; или дождется родов, и если заметит, что ребенок черен, подобно отцу, или волосы у него вьются, то тотчас же его душит, топит, закапывает живьем в землю или убивает другим образом. Если девушка боится, что от ребенка или от того, что у нее слишком долго будет молоко, груди ее станут слишком большими или покроются мозолями (когда она желает остаться незамужней или заработать на этом деньги), то она не отступает перед тем (о, ужасная нечеловеческая жестокость!), чтобы умертвить плод в своем чреве или приколоть новорожденного. Кроме этого проклятого обычая у них есть другой, не лучший, а именно: когда женщина умирает от родов, то бросают младенца в могилу, говоря, что лучше если он умрет, нежели его воспитают другие. А так как у них наверное половина дней считается недобрыми и несчастными, то очевидно, что они при таких обстоятельствах убивают половину своих детей, кроме тех, которые погибают по другим причинам. Таким образом эта обширная и плодородная страна, где каждый берет столько жен, сколько ему, по его мнению, может понадобиться, и где невенчанные живут в свое удовольствие и не наказываются” все еще не густо населена. Однако встречаются немногие, которые не совсем лишены сострадания, но стыдятся обнаружить это перед друзьями и соседями. Они относят своих детей, но не очень далеко, и посылают за ними тайно раба или рабыню. А когда их возвращают обратно, родители приносят в жертву за них скот и кур и запирают их иногда в курятник или хлев под предлогом укротить злой дух ребенка, а то иначе он свершит большие злодеяния.

Богослужение мадагаскарцев не имеет особого значения; они не нуждаются ни в церквах, ни в молитвенных домах. Они знают” что существует бог, который сотворил небо и землю, но не почитают его и не служат ему, однако исповедуются в своих грехах, когда приходит старость или болезнь. Они также верят, что существует черт — причина всякого зла, который дает и отнимает у людей жизнь; он вызывает все болезни, несчастия, убийства, кражи и всевозможные плутовства, поэтому нужно стараться задобрить его, почитать и приносить жертвы. Помимо бога и черта для них существует еще третья сила, которую они называют Диан Мананс (Dian Manans), владыка богатства, и полагают, что он делает людей счастливыми и богатыми. Помимо того у них имеется представление (весьма смутное) об ангелах, Адаме, Еве, Ное и других и даже о самом спасителе. У них установлены праздники и посты, и они придерживаются их.

Обрезание у них тоже в обычае, оно совершается в определенное время года. Накануне собираются все добрые друзья и знакомые и напиваются до бесчувствия. Потом бьют в барабан и забавляются с ассагаями [12]Ассагай — ударное копье, оружие африканских негров; представляет собой длинную деревянную рукоятку с обоюдоострым железным лезвием.
и круглыми щитами. Юноши и девушки пляшут и скачут. Вечером устраивают общественное угощение, и кутеж на этом кончается. Ночью мать спит с ребенком, которому предстоит обрезание, в особом доме, выбранном за месяц до того его отцом и друзьями, но муж не смеет касаться своей жены. Рано утром, как только начнет светать, мать встает, купается и моет себя и ребенка, надевает на него украшение из камешков и кораллов, пока не забьют в барабаны; затем наступает тишина, и уходят все, кто накануне веселился, а также и те, которые считают, что ночью у них могло быть соитие, равно как и всякий, кто носит что-нибудь красное, ибо они считают, что это помешает остановить кровь после обрезания. Затем жрец берет нож и обвязывает платок вокруг своей левой ноги; наконец отец или ближайший друг берет ребенка на руки и так проходит с ним в западную дверь и снова выходит в восточную. После этого очищают место и обрезают ребенка, и если он рожден от раба, то крайнюю плоть бросают на землю, если же он рожден свободным, то отец или брат отца съедает ее вместе с белком из куриного яйца, ибо они воображают, что от этого можно совершать чудеса, а народ здесь весьма склонен к черной магии. Затем к ране прикладывают петушиную кровь и сок некоторых трав. Таким образом ребенка обрезают и лечат, после чего относят домой с большим ликованием и криками радости.

Островом Мадагаскаром владеют многие властелины или короли, и среди них каждодневно возникают войны и междоусобицы. Стрелы и лук, копье и щит — их оружие, с которым они хорошо умеют обращаться. Они чрезвычайно горды и неустрашимы, однако фехтуют без всяких правил, подобно детям, и каждый попадает, куда придется. Они быстры в своих действиях, неожиданно нападают, грабят и сжигают друг у друга поселки и деревни. Все время, пока мужчины находятся на войне или участвуют в набеге, женщины только и делают, что пляшут и прыгают, не спят и не едят в своих хижинах, если только не хотят избавиться от своих мужей. Ибо они твердо верят, что если они (в то время как их мужья находятся на войне) дома не будут вести себя таким образом, то их мужей наверняка убьют или ранят; напротив, если они будут жить честно и весело плясать, то это придаст воинам силу и решимость и они победят.

За это время мы часто видели походы короля Димбро против врагов, один раз с 6 тыс. или 7 тыс. человек, в других случаях с более сильным войском. Сначала они метали копья, после чего разгорелась жестокая битва, когда каждый набрасывался на противника без всяких правил. Но наконец победила наша партия, хотя у нас и погибло несколько самых сильных воинов, но еще больше у врагов, у которых перебили также всех раненых. Мы смотрели на это, как на зрелище, и заметили, что во время сражения они издевались и насмехались друг над другом. После битвы наши войска вернулись с большим ликованием. Незадолго до того некоторые отряды с нашей стороны ежедневно приносили по нескольку голов и клали их в ногам короля, и кто так делал, того возводили в дворянство.

У них существует весьма странный обычай и способ заключать, мир. Когда две стороны намереваются заключить мир или уладить какой-нибудь вопрос, они сначала высылают кого-нибудь с подарками, который вызывает на переговоры. Если желание обоюдное, то назначают день, и полководцы выходят со всем своим войском, как на сражение, и происходит взаимный осмотр. Далее, каждая сторона закалывает быка, куски печени которого они посылают друг Другу и съедают их в присутствии послов, причем дают страшные клятвы и божатся в том, что в дальнейшем не будут убивать друг друга, грабить и причинять вред людям и скоту, отравлять воду и поджигать, и желают, в случае если они поступят против того, тотчас же лопнуть от съеденной печени.  

 

Глава III

Прощание с Мадагаскаром. Прибытие на Суматру. Захватили несколько китайских джонок. Насилуют женщину, которую потом распинает ее муж. Зондский пролив, где встречают 14 голландских кораблей. Сдаются без всякого сопротивления и попадают в Батавию. Матросы расхищают ящик с деньгами. Я. Я. Стрейс поступает на службу к благородной Нидерландской ост-индской компании. Путешествие в Сиам. Подробное описание королевства, его доходы и величина.

После пяти месяцев спокойной стоянки на Мадагаскаре 6 марта 1649 г. мы наконец снова вышли на парусах и держали путь на Суматру.

2 июня мы оказались вблизи помянутого острова и стали на якорь в гавани Силлабу, где выменяли немного перцу и фруктов. В этом месте мы захватили две китайские джонки [13]Джонка — китайское парусное судно с широкой и высоко поднятой кормой. Легкое на ходу и приспособленное к перевозке грузов.
, весь народ с них спрыгнул в море, за исключением женщины, которую изнасиловали и обесчестили итальянцы, и офицеры ничего не могли сделать, чтобы помешать тому, и подобное похотливое и несдержанное поведение не встречало сопротивления во время всего путешествия. Когда бедную женщину обесчестили, причем применили силу, то ее наконец высадили на берег, где муж ее распял и мучил до тех пор, пока она не испустила дух.

28-го мы снова снялись с якоря и направились к Индрапуре и по пути снова овладели двумя китайскими джонками, нагруженными перцем, сандаловым деревом [14]Сандаловое дерево — название целой группы красных красильных деревьев, растущих в Индии, на Цейлоне, Мадагаскаре и др. До XIX в. вывозилось большими партиями в Европу.
, камфарой и т. д.

29-го мы прибыли в Индрапуру, где закупили свежих припасов. Мы рассчитывали захватить здесь еще несколько джонок, но обманулись, ибо они уже уплыли.

2 июля мы вышли па парусах по направлению к Зондскому проливу и дошли до мыса Топперс. Здесь мы встретились с 14 кораблями Нидерландской ост-индской компании [15]Ост-индская компания. До открытия морского пути в Индию торговля с Востоком шла караванным путем из Индии, Персии и Аравии к побережью Средиземного моря, где главным торговым портом была Смирна. Отсюда товары шли морским путем на Венецию и Геную или в города Ганзейского союза и оттуда по всей Европе. Португальцы, открывшие морской путь мимо мыса Доброй Надежды, захватили в свои руки торговлю со странами Дальнего Востока, разрешая перевозку товаров лишь на королевских судах, назначив единственным складочным портом Лиссабон и установив высокие пошлины. Но им пришлось столкнуться с европейской биржей, центром которой был Антверпен. Нидерланды стали искать прямых сношений с Индией. Были образованы различные компании, которые в 1602 г. слились в Соединенную голландскую ост-индскую компанию с крупным капиталом (свыше 6 млн. гульденов), приносившим высокие проценты. Компания ежегодно отправляла до 40 кораблей и в 1641 г. вытеснила португальцев с Индийского архипелага. Но в это же время поднялся другой, более сильный конкурент — Англия, и к середине XVIII в. голландская ост-индская компания прекратила свое существование.
, посланными за нами господином генералом и советниками со строгим приказом забрать нас; хотя бы и против нашей воли. Когда наш командор получил это известие, он не испугался его, но отказался, сказав, что он не подчинен господину генералу, а если его хотят принудить, то он будет защищаться против насилия. Тогда голландский начальник послал в Батавию за дальнейшими распоряжениями, и на помощь ему выслали корабль “Банда” (Banda), после чего он приказал нашему командору сдаться, иначе он дает по нам залп из пушек. Ян Маас, видя приготовления к жаркому делу и заметив недовольство своих матросов, собрал офицеров па совет, на котором решили: так как нет никакой возможности устоять против стольких кораблей, сдаться со всем экипажем и осведомиться у господ начальников, что все это значит. Матросы ничего не имели против этого решения. Среди них после восстания на Мадагаскаре не было единодушия, а, напротив, продолжалась старая вражда; они ежедневно осыпали друг друга бранью и тяжелыми обвинениями; в этой вражде они так надоедали друг другу, что охотно расстались бы, и чем скорее, тем лучше, и теперь к этому представлялся удобный случай. Так, голландский флот захватил хороший улов без малейшего сопротивления, и 12-го мы отправились в Батавию. Наш корабль на море был лучше и быстроходнее голландского, и мы свободно могли (когда бы хотели) ночью уйти от них, ибо шли таким быстрым ходом, что на полдня раньше их прибыли в Батавию, а у них не было ни одного судна, которое могло бы идти наравне с нами или перегнать нас.

5-го числа явился на наш корабль командор Якоб фан-дер-Мэлен (Jacob van-der-Meulen) с приказом от господина генерала фан-дер-Лейна (van-der-Lijn) описать корабль и экипаж и вызывал нас по очереди в каюту и спрашивал каждого, откуда он родом. Потом всех нидерландцев отвели и отдали на местную гауптвахту. Между тем итальянцы и другие чужеземцы оставались беспрепятственно на судне и растащили ящик с деньгами. С этой добычей каждый пошел своим путем: итальянцы большей частью отправились в Гоа или Бантам, гамбуржцы и другие — в свое отечество. Корабли тем временем оставались под арестом. Вскоре умер командор Ян Маас, и по виду его трупа можно было судить, что его кто-то отравил, хотя трудно предположить, кто бы мог это сделать: вероятно один из разбойников, рассчитывавших на то, что со смертью командора с него снимут обвинения и забудут его проступки. Около 14 дней пробыли мы под арестом, и после того, как подали смиренное прошение, нас отпустили и по приказу господина генерала выплатили до последнего гроша все жалованье, какое нам остались должны генуэзцы за истекшие месяцы, причем нам был предоставлен выбор отправиться на родину или поступить на службу к голландской компании, после чего некоторые устремились на родину, но я и еще несколько матросов выбрали последнее. Я снова нанялся старшим парусным мастером за 18 гульденов в месяц, сроком на три года.

15 января я взошел на корабль, названный “Черный медведь”, и первый раз отправился в Сиам, где мы благополучно стали на якорь.

Королевство Сиам расположено на востоке Ост-Индии, между 7 и 18° северной широты, и занимает 450 немецких миль в окружности, отличается плодородием, изобилует съестными припасами и богато скотом и рыбой; там есть золото и мускус, также много других товаров и припасов. Много там городов, деревень и населенных мест и самое большое из них называется Аютия — это столица государства и резиденция короля. Жители — индусы, с желтоватой кожей, по своей религии язычники, которых наставляют и учат суевериям множество священнослужителей в многочисленных храмах и монастырях. Образ правления монархический: эти в живущие рядом народы с давних времен находятся под властью сиамских королей, которые обладают не меньшим могуществом, достоинством и почетом, чем любой другой князь на земле. Короче, Сиам по своему плодородию и земельным богатствам, множеству жителей и подвластным ему княжествам является одним из самых значительных королевств на востоке и западе, где я побывал.

Гавань Сиама лежит, как уже сказано, под 15° широты к северу от экватора; Аютия простирается на 20 голландских миль с севера на юг, или на 1° севернее, расположена на одной из лучших рек Индии, по которой идут корабли в 150 и 200 ласт [16]Ласт-судовой — мера емкости. Имела разный вес, смотря по роду товарa — в среднем от 1 до 2 т.
, при глубине посадки в 12 или 13 футов. Хотя в этой реке и достаточно воды для корабля на тысячу ласт, но в ней не могут идти суда, погружающиеся более чем на 13 или 14 футов, вследствие отмели, тянущейся впереди с востока на запад на расстоянии мили от берега, а справа, у устья, глубокое место или вход, так что с обеих сторон (считая внезапные пропасти и обрывы) грозит опасность. Ширина реки в самом широком месте больше, чем на два ружейных выстрела, в самом узком — на два брошенных камня; однако узкое место тянется не более полумили, и вскоре река снова достигает упомянутой ширины вплоть до стен Аютии, равно как и на 10 миль выше, где можно пристать к берегу, выгрузиться и принять груз, не подвергая корабль никакой опасности, подобно тому как у нас в Голландии. От устья реки примерно на 30 миль вверх по течению, за городом Аютия, встречаются приятные местности, с прекрасными садами, тучными нивами, бесчисленными деревнями, монастырями, местечками, а также летними домами; это прекрасная плодородная земля, глинистая и песчаная, ровная и плоская, так что гор там почти не видно; зато много высоких башен и пирамид [17]Пирамиды — Стрейс очевидно имеет в виду пагоды.
, которых здесь так много, что их дочти нельзя сосчитать.

Приблизительно в восьми милях вниз по течению реки лежит маленький, окруженный стенами городок, называемый Бангкок, где помещается первая таможня короля, называемая Ганон Бангкок (Canon Bankok); там должны останавливаться все джонки и корабли, откуда бы они ни пришли и из каких бы стран ни были, и объявлять, зачем они сюда прибыли, сколько на них людей и какие с ними товары, для уплаты пошлины. После этого они получают таможенную грамоту, с которой они могут отправиться дальше, куда пожелают. Не доезжая примерно одной мили до города Аютии, они попадают в другую таможню, называемую Ганон Бантенан (Canon Bantenan), где нам пришлось вторично стать на якорь и предъявить таможенную грамоту, не заплатив ничего; это дает уверенность, что таким образом нельзя ни обмануть, ни обойти ни короля, ни чужестранца, ибо по предъявлении таможенной грамоты разрешается подойти к городским стенам и даже въехать в самый город, где можно торговать по своему усмотрению, без того, чтобы кто-нибудь тому помешал, но с условием, что при отъезде нужно будет снова уплатить таможенную пошлину и получить грамоту на выезд. Все суда, приезжающие на рынок, как бы малы они ни были и откуда бы они ни шли и куда бы ни направлялись, груженые или пустые, должны уплатить пошлины и должны пройти надлежащий осмотр, под страхом потери лодки, корабля и груза, в случае если они уйдут без разрешения и не предъявят таможенной грамоты.

В королевстве Сиам пять городов, обнесенных стенами, и пять необнесенных, кроме того множество местечек и деревень.

Столица Аютия имеет в окружности примерно две с половиной или три голландских мили, обнесена прочной стеной, сложенной, как и больверки [18]Больверк — подпорная деревянная стена, не допускающая сползать земляные насыпи, защищающая берег от разрушительного напора волн и т. д.
, по старинному образцу, весьма искусно и превосходно, и украшена тысячами церквей, монастырей и золоченых башен. В Аютии есть улицы, которые едва можно пройти в течение трех часов; город кругом обтекает канал, шириной в два ружейных выстрела, подобно рвам вокруг наших городов; вода в этом канале имеет выход в восьми местах; сиамский король со своим двором помещается в великолепном дворце, построенном внутри города и обнесенном стенами, не считаясь ни с какими издержками, так что на него можно смотреть, как на чудо.

Это могущественный и богатый король, у него много подданных, слонов, золота, драгоценных камней, кораблей, большая торговля и плодородная земля. Аютия стоит выше многих мест, за исключением Китая. Жители — идолопоклонники, живут по своей вере в мире и согласии, под управлением короля и в подчинении у своих начальников.

Сиам — отличная, красивая и плодородная страна, богата рисом и другими злаками; скот и дичь водятся там в большом изобилии: быки, коровы, зайцы, вепри, буйволы, особенно много оленей и ланей, которых ежегодно ловят тысячами только ради их шкур, и как мы сами ясно видели по торговле, различные нации вывозят ежегодно более 300 тыс. штук из Сиама в Японию, и торговля Ост-индской компании также большей частью состоит в этом. Здесь водятся также в изобилии слоны, носороги, леопарды, тигры и другие подобные звери; вместе с тем много всевозможных летающих зверей и птиц, какие только могут существовать на земле, за исключением лебедей и соловьев, которых я здесь вовсе не встречал. Далее, здесь великое множество всяких рыб, устриц, раковин, раков и крабов. Рыбная ловля приносит большую выгоду, торгуют особенно скатами, которых, как и оленей, ловят из-за шкурок и отправляют сотнями тысяч в Японию, где они высоко ценятся и за шкурку иногда платят, если она красива и хороша, 50—60 и даже сотню дукатов, а при мне продали шкурку за сто реалов наличными, но встречаются и такие, сотня которых не стоит и четырех рейхсталеров. Шкурки, которые отправляются в большом числе в Японию, высушиваются. Также во множестве встречаются в этой местности крокодилы или кайманы, и мясо их едят в лечебных целях. Змеи, ящерицы, скорпионы и другие ядовитые животные водятся здесь в изобилии.

Много в Сиаме сахару, масла, деревьев, трав, плодов и тому подобных произведений земли, также много молока и меда, так что на случаи нужды там найдется достаточно съестных припасов и не придется обращаться к помощи других стран. 

 

Глава IV

Обычаи, и пища сиамцев. Различные ремесла. Странствующие купцы. Государственный строй и управление. Блестящая свита короля, великолепие трона, выезд на лицезрение народу. Множество золотых сосудов. Войны из-за белого слона. Победа над королем из Ава.

Сиам могуществен и густо населен, и жители его весьма хорошего нрава и поведения. Они — язычники и поклоняются идолам; они хорошо прокармливают себя и занимаются различными промыслами, особенно торговлей внутри страны, которая дает пропитание сотне тысяч людей, а также некоторыми ремеслами, в которых здесь особенная нужда, как то: плотников и корабельных мастеров, кузнецов, ваятелей, золотых и серебряных дел мастеров, каменщиков, златобитов, каменотесов, живописцев, граверов, ткачей, литейщиков колоколов, медников, токарей, обжигателей камня и извести, гончаров, резчиков по дереву, сундучных и ящичных мастеров, наконец есть несколько тысяч ювелиров и всяких мелочных торговцев; короче говоря, у них есть все, что нужно для жизни. Нет недостатка в цирюльниках, докторах и адвокатах или судейских людях на их лад. Есть там купцы, торгующие съестными припасами и одеждой, которые странствуют из города в город, из деревни в деревню. Этой торговлей кормятся тысячи и живут все время в своих лодках или торговых судах; тем не менее в городах и деревнях много женщин и детей. Больше всего здесь рыбаков и земледельцев, и у каждого, какого бы он ни был высокого звания, свое место для рыбной ловли и свой участок земли, в особенности поля с рисом и хлебными злаками. Они отличные купцы и довольно умны, чтобы с избытком добыть себе пропитание и все необходимое. Рабочие и рабы здесь весьма многочисленны, они охотно берутся за всякий труд, каков бы он ни был, за три штюбера [19]Стейвер — мелкая разменная монета в Голландии, составляла 1/20 гульдена.
в день, из чего можно заключить, что все необходимое для жизни дешево и доступно и можно отлично прожить на три штюбера.

Каждый город управляется назначенным вице-королем, который со своими советниками разрешает все гражданские и уголовные дела и получает власть, доходы, пошлины и права короля; их сменяют каждые три года. Таким же образом всякая драка, недоразумение, схватка, обман, кража, разбой, убийство и тому подобное, случившееся при дворе, в Аютии или любом городе, разбирается и разрешается губернатором и судьей с советниками, приставленными к ним королем; когда снимут допрос с обеих сторон, то требуют письменного изложения обстоятельств дела, причем нет недостатка в писцах, нотариусах и адвокатах, которые этим, как и у нас, добывают себе пропитание и должны предварительно получить соответствующее звание; все жалобы или дела, представленные судье, должны быть составлены нотариусом, переданы и защищаемы адвокатом; помимо того преступники могут апеллировать к наивысшему судье — королю. Воровство, разбой, убийство, предательство и другие уголовные преступления строго наказываются в этой стране, без всякого снисхождения и не считаясь с положением виновного.

У короля Сиама роскошный и великолепный двор, равного которому нет во всей Индии. Он не ступает по земле, и его всегда носят на золотом троне, если он пожелает где-нибудь присутствовать; раз в день во дворце он предстает перед дворянами и князьями; по своей торжественности эта аудиенция превосходит подобные церемонии у христианских королей. Его высоко чтут, почти как бога; дворяне и советники, прибывающие ко двору, когда говорят с королем, опускаются на колени, складывают руки, припадают лицом к земле и заканчивают свою речь таким титулом: “Jaova Tjaw Perre Boede Tjaw Jaova”, что означает: “Властелин властелинов и король королей”. Он сидит на золотом троне, сделанном наподобие пирамиды, на котором его никто не может увидеть; по обеим сторонам трона стоят чудища или звери из золота, именно таким образом, как у храма или трона царя Соломона, и несколько сот солдат в строю и при оружии, а также несколько слонов, для большей пышности покрытых роскошными золотыми и серебряными попонами; когда король выезжает из дворца ради удовольствия или для того, чтобы посетить различные монастыри и церкви, что обычно случается два или три раза в году, то его сопровождает большая свита из дворян и почти вея знать страны, с его женами и наложницами, сидящими на слонах, которых у него весьма много, или, если это происходит на воде, они следуют за ним на великолепном золоченом судне с 80, 90 и даже 100 гребцами в сопровождении бесчисленного множества вооруженных солдат в строю; за ним следует также много людей с флейтами, барабанами и другими инструментами и производят большой шум; потом каждый, будь то горожанин или крестьянин, чужестранец или дворянин, старый или малый, должен, под страхом смертной казни, выйти из своего дома и, распластавшись ниц, оказать почести королю, и я сам видел, как некоторых казнили, кто приветствовал его величество не как подобает или не в надлежащее время. Судьи, приставленные к этому, должны тотчас же без всякого промедления наказывать преступников или накладывать денежный штраф, если проступок невелик. Обычай открыто появляться перед подданными и заставлять их выходить навстречу вызывает у народа этой страны большое доверие и любовь к своему королю, что однако не принято во многих других местностях, лежащих к востоку, и даже составляет им прямую противоположность. Когда персидский король (о чем в дальнейшем будет более подробно рассказано) отправляется со своими женами на охоту или покидает дворец по какому-нибудь другому случаю, то никто из жителей или чужестранцев, под страхом смертной казни, не смеет выйти из своего дома на улицу.

В королевском дворце собраны невероятные сокровища и драгоценности, и при дворе его величества не употребляют для еды и питья иной посуды, кроме золотой и серебряной, что, хотя и кажется невероятным, однако видел я сам и в том удостоверился. Также белым и другим слонам, находящимся при дворе, в числе семи или восьми, подают на золоте и серебре и помимо того подобным образом довольствуются и некоторые дворяне, состоящие при дворе короля; они сверкают и блестят в своих одеждах, усыпанных драгоценностями и обшитых галунами. Короче говоря, сиамский двор по своему богатству и пышности так великолепен и прекрасен, что, кто сам не видел, не может ни оценить его, ни тому поверить. И тем не менее в дальнейшем я не смогу описать всего, что я видел как во дворце, так и вне его.

В ту пору сиамский король не вел никаких особых войн, но во времена его предков велись тяжелые войны с Пегу, Ава и Ланьядером отчасти из-за белого слона, который принадлежал Сиаму и которого домогались заполучить в Пегу, и отчасти по высокомерию, чтобы подчинить одно царство другому. В данную пору у них был заключен мир, и они терпели друг друга. В 1648 г. король Ава с помощью короля Ланьяндера напал на сиамцев и успел занять несколько деревень и местечек, прежде чем об этом узнали в Сиаме. Затем сам король поспешно выступил им навстречу в начале февраля более чем с двухсоттысячным войском. Он расположился лагерем примерно на расстоянии полумили от вражеского стана, и они в течение трех месяцев смотрели друг на друга, как злые собаки, и не наносили друг другу особого вреда и ущерба, пока король Ава, убедившись, что он ничего не добьется и что ему предстоит голод, не отступил. К Тому же его войско уходило и разбегалось, как и большая часть ланьяндерцев. На подмогу Сиаму патани (Patany) [20]Патани — малайское племя, жившее на восточном берегу Малаки, состоявшее в вассальных отношениях к Сиаму.
выслали десять тысяч человек, которые пришли слишком поздно и были отосланы обратно. К этому времени король также распустил свой лагерь, а пятнадцать или двадцать дней спустя с торжеством возвратился в свой дворец в Аютии, где дворяне и знать устроили ему такой прием, как будто оп вернулся с поля битвы или одержал большую победу. И правда, он вел войну без кровопролития, однако причинил врагу больше ущерба промедлением и разумными приказами, сберегая свое собственное войско, чем то мог бы причинить ему в бою. Для нужд помянутого лагеря у народа спешно отобрали двадцать тысяч суден, которые подвозили туда войска, кладь и все необходимое. Для пополнения армии по приказу короля кроме рядовых солдат забрали более пятидесяти тысяч жителей, которые получали в лагере от короля один только рис, а об остальном приходилось заботиться самим. Для обороны было выставлено двадцать пушек, при них два опытных канонира или пушкаря, а также пять тысяч слонов, две тысячи лошадей, множество ружей, щитов, стрел, луков и сабель, все их лучшее оружие, которое всегда лежит наготове в королевском арсенале. Не было недостатка в порохе, изготовление которого весьма дешево, ибо в стране много селитры. Таким образом сиамцы снабжены всем необходимым для ведения войны, а главное, что сильнее оружия и крепостных валов, — они храбры и мужественны, не действуют необдуманно, но весьма осторожны и осмотрительны во время вылазок и в самом лагере, весьма медлительны и осторожны в походах и битвах. 

 

Глава V

Доходы Саама, поступающие в сокровищницу короля. Усердие сиамских королей в построении церквей и капищ. Солдаты не на жалованье. Тяжкое бремя, возложенное на жителей, их послушание и покорность. Большие доходы духовенства. Богослужение сиамцев, или идолопоклонство. Mножество божков. Одежда священнослужителей; их деяния. Церемонии у них одинаковые с римской церковью.

Доходы Сиамской империи или королевства состоят по большей части из арендной платы, пошлин, оплаты разрешений на ввоз и вывоз товаров, также за места для рыбной ловли, за плоды и деревья; на все надо покупать права, за все платить налоги. Помимо того в Сиамском королевстве имеются золотые россыпи и свинцовые рудники, большие заросли саппанового дерева [21]Саппан — один из видов тропических деревьев (Ceasalpina Sappan), из которого добывается красящее вещество. Лучшие сорта саппана в Сиаме.
, столь же превосходного и красного, как бразильское дерево; оно растет здесь в изобилии я вывозят его на Коромандельский берег, в Дабул, Китай, Японию и па другие острова. Помимо того сиамский король получает наследство от всех бывших у него в услужении или состоявших па государственной службе, а также всех умерших под судом, но с тем, что жена и дети покойного получают полное довольствие или по крайней мере полную треть наследства. Точно так же король в случае смерти чужеземных купцов, каковых здесь много, получает две трети их добра. Средства и доходы сиамского короля достигают ежегодно двадцати тысяч катти (Catti) [22]Катти — под этим именем известна у европейцев китайская мера веса, кинг, равная в Китае 604,5 г, в Сиаме 1 200 г и в Нидерландской Индии 632,6 г.
серебра; что составляет — я сам был при подсчете — свыше 24 тонн золота; ежегодно он тратит не свыше 15 тонн, а остаток сохраняется в его сокровищнице.

Издержки короля идут главным образом на постройку в украшение капищ, храмов, богов, церквей и башен, воздвигаемых здесь тысячами с большим великолепием, далее, на другие ненужные вещи, относящиеся ко двору и его свите, на что расточается много денег; он не скупится также на амуницию и военное снаряжение, постройку судов и т. д. Однако солдаты должны сами кормиться, если не считать того, что они получают от короля немного рису, но зато вся взятая у врага добыча принадлежит солдатам. Хотя эти воины подобны рабам, каковыми они и являются на деле, их посылают на всякую работу. Граждане или, так сказать, свободные люди обычно считаются рабами короля и должны содержать города и местечки, охранять и защищать их в случае нужды каждый по своему положению. Невзирая на тяжелое бремя, которое лежит на горожанах и жителях Сиама, они живут мирно и под управлением короля и помимо тяжких податей, накладываемых на них королем и государством, приносят в дар богам, капищам и храмам много денег и в. изобилии различные припасы; хотя это кажется невероятным, но я сам слышал от старшего священнослужителя и видел, как он подсчитывал, что ежегодно жители жертвуют свыше 20 тонн золота на нужды богов, капищ и тому подобное, и все это идет в руки духовенства, не считая того, что дает король; так что священнослужители здесь весьма влиятельны и богаты и живут пышно, внушают большой страх, почет и уважение, и их здесь несчетное множество.

Сиамцы и их король — язычники, они горячие и ревностные идолопоклонники, каковыми были уже сотни лет тому назад, что отчасти видно по их древним пещерам, домам и монастырям, а отчасти по старым священным языческим книгам как духовным, так и светским, по которым они справляют богослужение и производят суд. У них множество старых и постоянно возводятся новые многочисленные церкви, монастыри, пирамиды и другие языческие капища из дорогих материалов, весьма красивые, большие и малые, обычно расписанные внутри золотом и серебром и убранные внутри и снаружи драгоценностями; они не считаются с расходами, трудом и усилиями, ломают одно и строят другое. Они весьма усердны и набожны в своей вере, у них много священнослужителей, которые всегда носят желтое платье, бреют голову, бороду и брови. По их законам, под страхом большого наказания они не должны иметь денег или спать с женщинами. Тем не менее они живут в богатстве и в наслаждениях, им прислуживают, как принцам, и они пользуются всеобщим уважением; они только не смеют общаться с женщинами, что мешает им в наслаждениях; но их сжигают живыми, если застанут с женщиной, или — это является мягким наказанием — отправляют на всю жизнь в ссылку и лишают священнического сана. Пищу и платье и все необходимое доставляет им каждый в изобилии и самое лучшее, ибо они заботятся о священниках гораздо больше, чем мы о своих наставниках у себя на родине. Богослужение состоит главным образом в наставлении паствы, в устройстве некоторых церемоний, которые происходят в любое время и еженедельно при открытых церквах и монастырях, когда всем читают вслух и дают наставление ко всему доброму и совет следовать добродетели, а особенно приносить большие и дорогие дары богам; жертвы благочестия часто уносили в нашем и в их присутствии, говоря, что это будет употреблено на построение храма и изготовление нового бога. Утром и вечером читают в церквах молитвы и всякий, кто хочет, может на это смотреть и слушать. Они посещают также больных и молятся за умерших с великой набожностью и приличием. И хотя их нельзя понять (ибо они большей частью говорят на языке пегу и бернео), богослужения их, судя но внешнему виду, весьма благочестивы и усердны, и я несколько раз присутствовал на них. У них много дела: почитать, целовать и лизать своих богов, которых у них около сотни тысяч — из дерева, камня, меди, свинца, серебра и чистого золота. В главном храме можно видеть несколько страшно больших статуй, сидящих наподобие портных, на столе, со скрещенными ногами. Я насчитал их двенадцать, а самый главный бог в сидячем положении выше 13 клафтеров. Он хорош по своим формам, пропорциям и виду. Мы, нидерландцы, называли его большим идолом van Soes. Одиннадцать остальных также весьма велики по своим размерам, но все немного меньше и сидят друг перед другом.

Многие их обряды сходны с обрядами римской церкви, как-то: возжигание свечей, святая вода, и еще больше таких, как отпущение грехов, паломничество за самих себя и за других, чем, как они говорят, можно заслужить царство небесное, и что они, когда я беседовал с ними о вере, хотели совершить за меня, считая нас за самую близкую и самую праведную после себя нацию, ибо мы признаем всевышнего бога; любом и ценим всех добрых и набожных и никого не стесняем в религии или вере и особенно не осуждаем и не проклинаем ее в их присутствии, как это делают мухамедане, которые озлоблены и ожесточены против всех неединоверцев, почему эта фанатичная вера не привилась до сих пор среди сиамцев. 

 

Глава VI

Большой запас строительных материалов. Домоводство сиамцев. Приглашение друзей. Чистота посуды. Чистота спален и тел. Наряды мужчин и женщин. Свадебный обряд у сиамцев. Замечательные браки. Женятся очень молодыми. Воспитание и обучение детей. Ученые и студенты, пользуются большим уважением. Как они поступают с мертвыми. Природа и обхождение сиамцев. Любовь императора к чужеземцам, особенно к голландцам.

В Сиаме много подходящих материалов для постройки городов, крепостей, монастырей, церквей, домов, кораблей и тому подобного: известь, камень, свинец, железо, дерево и все, что необходимо для постройки домов, кораблей и тому подобного. Все это здесь можно достать весьма дешево и очень легко. Большая часть их домов построена из дерева и камыша и только немногие из камня, который хотя и чрезвычайно дешев, но главным образом идет на храмы и пирамиды; они примерно на один клафтер высоты над землей в покрыты черепицей; обычно, так же как и у нас, внутри деревянные, устроены весьма изящно на их лад. У них мало утвари, что нельзя сравнить с обычаями нашей страны; у них нет скамей, стульев и тому подобного, ибо они не привыкли пользоваться ими в обиходе. Весь дом и все покои устланы циновками, по которым ходят, чтобы держать все в чистоте. Когда приходит в гости друг, то ему вместо стула постилают на пол, смотря по состоянию, лучшую циновку или арабский ковер, на который просят сесть друга или гостя; а когда он сядет, ставят перед ним в серебряном или золотом сосуде воду и сиерри-пинанг (Siery Pinang) [23]Пинанг — наркотическая жвачка, приготовляемая из семян пальм арека и листьев бетеля. Жевание бетеля распространено по всей Ост-Индии и на Мадагаскаре.
, что является самым лучшим угощением, какое только можно предложить другу. Красивее всего у них обычная посуда, из тонкой желтой меди, чистой и искусной работы. Спальни свои они содержат в большой опрятности и превосходят в этом некоторых нидерландцев. Тело свое от головы до пят они чистят или моют два раза в день прозрачной колодезной водой и потом умащивают себя маслом благоуханных трав, не вонючими, как противные явайцы, но драгоценными мазями из сандала, алоэ, амбры, розовой воды, смешанной с мускусом, а равно и с другими специями, придающими им тонкий и приятный аромат. Когда мужчины и женщины хорошо вымоются и приведут себя в порядок и хотят посетить богов или друзей, то надевают свои обычные украшения и убранства. У мужчин они состоят из золотых колец, нанизанных на все пальцы, и куска ткани различных цветов, вытканной или размалеванной, длиной в 7 или 8, шириной в 10 или 12 пядей, которой они обвивают бедра, весьма красиво и своеобразно. Сверху надевают они тонкую рубашку белого, красного или иного цвета, одни из полотна, другие из бумажной ткани; у них широкие, длинные полурукава, спадающие до колен, как у турок. Женщины связывают волосы на голове сзади, наподобие шара, и втыкают в них золотую шпильку, длиной в полтора пальца и толщиной с явайское перо; в ушах у них прорезаны большие круглые отверстия, куда они вставляют свои лучшие украшения, золотые пластинки, длиной приблизительно в палец и шириной во все отверстие, изрядно выбитые и украшенные драгоценными камнями, алмазами, жемчугами, рубинами и смарагдами. На руках они носят золотые кольца и запястья из чистого золота, украшенные камнями. Платье их состоит из куска размалеванной различными красками бумажной ткани, в 8 или 9 пядей длиной и в 6 или 8 шириной, красного, синего или белого цвета, с золотой лентой, шириной в один-два пальца, в два раза длиннее платья, искусно повязанной вокруг живота. Верхняя часть туловища обнажена, за исключением грудей, прикрытых платком из бумажной ткани, полотна или тонкого шелка, белого, красного или синего цвета, подобно тому, как в Голландии девушки употребляют шарфы. В общем одежда мужчин, женщин и детей здесь хорошая и чистая, люди хорошо сложены, белы кожей, но невелики ростом. Состоятельные мужчины и женщины одеваются в дорогие одежды и превосходят в пышности многие народы в Индии. Когда они выходят на улицу, за ними следует множество рабов и рабынь, также нарядно одетых, по состоянию своих хозяев.

Хотя сиамцы язычники и живут в суевериях, однако делают большое различие между браком и блудом (помимо брака), правда, это не считается у них особенно постыдным. В браке мужчины и женщины воздержаны и пристойны и могут посрамить некоторых христиан или по крайней мере именующих себя христианами своим согласием, любовью, усердием и заботами при воспитании детей. Когда кто-либо из них хочет вступить в брак, он должен переговорить не с той, которую он любит и избрал, а с родителями или друзьями или поручить другим сделать это от его имени, несмотря на то, что он никогда не видел и не разговаривал с избранной им, и знает о ней чаще всего понаслышке или по знакомству родителей и друзей, которые нередко заключают брак так, что юноша или девушка даже не знают о том, что происходит обычно в беседе или разговоре. Так, один друг говорит другому: “У меня дочь, сын, двоюродная сестра, двоюродный брат или какой-либо друг, которого можно женить”, ибо они редко выдают замуж за незнакомых, как бы они ни были богаты, но большей частью за родственников, как бы близко ни было родство, за исключением родных братьев и сестер; но я сам видел, как венчали брата и сестру от разных матерей. Здесь так же смотрят на богатство и красоту, но не так на добродетель, как в наших странах; в общем, ласки, нежности, красивые слова и тому подобное (как принято у нас) здесь ни во что не ставятся; на чем порешат старики, с тем примиряются молодые. Часто случается, что родители и друзья заключают брак, когда молодым нет еще десяти лет обоим вместе, даже еще меньше; так без понятия и воли их соединяют и венчают, и я сам видел открытое бракосочетание, когда мужу не было двенадцати лет, а жене едва исполнилось девять. Другой паре еще не было вместе двадцати пяти лет, а у них уже было два ребенка, чему мы весьма изумлялись. Если кто-нибудь ни с кем не обручен, то он может взять себе жен, сколько пожелает, и жить с ними до тех пор, пока это ему нравится: ни закон, ни друзья не имеют права помешать ему или развести их. Судя по этому, брак нигде не пользуется таким уважением и не накладывает таких обязанностей, как у нас. Они имеют право покидать друг друга, когда им заблагорассудится, особенно мужья жен, по самому маленькому поводу, но большей частью, если у них не родятся дети. После развода муж может взять себе другую жену, какая ему понравится, а жена — мужа. Их помолвки редко происходят в присутствии священников; но на свадьбе обычно присутствуют несколько священников или наставников, которые читают (на свой лад) что-нибудь хорошее и приносят жертвы богам. Они довольствуются обычно брачным договором, заключенным ими или родителями; договор пишется, и к нему прикладывается печать. В семейной жизни, домоводстве, воспитании детей они следуют законам природы, и хотя редко и мало учат детей, последние обычно весьма тихи и послушны. Школьные учителя — священники, у которых дети живут по нескольку лет, наставляют их добрым нравам; далее они обучаются письму, чтению и всевозможным ремеслам и искусствам, к каким они способны, чтобы добыть себе пропитание. Большая часть учащихся желает стать священниками ради хорошей жизни, которой те живут, а также потому, что каждый, какого бы он ни был звания, высокого или низкого, почитает и уважает их. Это такой народ, у которого священники или ученые и студенты пользуются почетом и уважением, в чем они превосходят многих европейцев.

Они не хоронят своих мертвецов, а торжественно сжигают их с большими издержками, каждый по своему состоянию, и некоторые с роскошью, которая обходится в несколько тысяч реалов. Но еще больше уходит на годовые ренты, завещанные монастырям, и на построение церкви (если их род таковой еще не выстроил) или пирамиды и колонны в честь умершего над его прахом, что кажется невероятным тем, кто этого не видел. Бедных людей или рабов, у которых ничего нет (часто они все уже принесли в жертву богам), сжигают и устраивают остальное за счет монастырей, на что эти братцы научались расходовать весьма мало. Умерших от нечистых или особенных болезней (как детская оспа и лихорадка) или скончавшихся в детском возрасте не сжигают, а бросают в воду или выносят в поле на съедение рыбам или птицам поднебесным. Говорят, что умершие от болезней, которые считают нечистыми, не достойны сожжения и церемоний; что же касается детей, то у них еще не было разума, чтобы почитать бога и молиться ему.

Сиамцы по натуре хорошего и приветливого нрава, особенно по отношению к чужеземцам, как-то: нидерландцам, англичанам, португальцам, маврам и др. Король всех встречает приветливо и дает свободный доступ в страну, которая открыта для чужих, как для своих. Они считают большой честью, если в их стране много чужеземцев, и полагают, что это доставляет им славу и уважение перед другими королями и властелинами. Поэтому король разрешает всем без различия свободно торговать и  путешествовать, не стесняя и не принуждая изменять своим привычкам и вере. Teм не менее одним он предоставляет больше свободы, чем другим, и к одной нации относится лучше, чем к другой; одно время король был особенно благосклонен к голландцам и приветливо обходился с нами, что возбудило зависть и ненависть других наций, ибо он дал нам не только большую свободу и привилегии в торговле, купле, продаже, пошлинах и лицензиях, чем некоторым из своих жителей, но и разрешил свободный доступ во дворец, когда нам этого захочется, что не дозволяется другим нациям: англичанам, португальцам или маврам, и называет голландцев своими детьми.

После смерти короля, если сыну еще не исполнилось пятнадцати лет, престол переходит к старшему брату; когда сын достигнет указанного возраста, то заступает место отца, а брат короля отстраняется. Сын вступает на трон отца также в том случае, если он уже осведомлен в государственных дедах. 

 

Глава VII

Господина ван-Мейдена приглашают на вынос тела принцессы. Большие и торжественные приготовления к сожжению. Великолепный алтарь для покойницы. Погребальная процессия, вопли во время ее. Деньги бросают в толпу. Тело обкладывают горючим. Помосты для священников раздающих милостыню. Искусный фейерверк. Расходы на эти приготовления.

Утром 23 февраля нидерландского старшего командира Яна ван-Мейдена (Jan van Muyden) пригласили через толмача ко двору, чтобы он мог присутствовать при чрезвычайно торжественном выносе тела законной дочери его величества, рожденной от королевы; к нему присоединился и я. Но по вине толмача, который слишком поздно пришел сообщить нам об этом, тело до нашего прихода уже отправили туда, где оно должно было быть сожжено. Все же мы сели на отведенное нам место, чтобы видеть торжественные приготовления, которые делают только к сожжению лица из королевского дома. Посредине площади перед дворцом стояло пять деревянных башен, сложенных из длинного мачтового леса; из них средняя была вышиной примерно в 30, а остальные, образовавшие квадрат, в 20 клафтеров; они были весьма искусно построены и изумляли своим видом благодаря обилию золота, которое всюду просвечивало через изящно расписанную резьбу. Посредине самой большой башни стоял великолепный алтарь; украшенный золотом и драгоценными камнями, вышиной приблизительно в шесть футов, на который было возложено тело принцессы, после того как оно пролежало на дворе приблизительно шесть месяцев. В тот день ее облачили в королевские одежды, увешали золотыми цепями, браслетами и ожерельями из алмазов и других драгоценных камней. Все было богато украшено и точно так же, как в обычной жизни по праздникам. На голове ее была драгоценная золотая корона, в гробу из чистого золота, толщиной в большой палец, она не лежала, а сидела, подобно молящейся, со сложенными руками, лицо ее было обращено к небу. Затем пришли самые высокопоставленные мандарины (Mandorijns) c их женами, одетыми в тонкое полотно, без всяких украшений из золота или других драгоценностей; вместе с тем они давали заметить свою печаль и каждый посыпал умершую (отдавая ей последнюю честь) цветами и курениями. Затем тело поставили на возвышенный золоченый трон или триумфальную колесницу и снова показали всем высокопоставленным лицам. Потом самые благородные и знатные женщины принялись жалобно выть и кричать изо всех сил — таким образом каждая выражала глубокую печаль об утрате. Когда с этим было покончено, важнейшие лица в государстве медленно понесли трон к тому месту, где должны были сжечь труп. За повозкой следовали в строгом порядке помянутые мандарины со своими женами. Впереди ехал верхом молодой король, его величества старший сын и принц, лет двадцати от роду, и несколько братьев покойной, все дети одной матери. Король сидел на прекрасном молодом слоне, одетый во все белое. Рядом с ним, по обе стороны, ехали на слонах два его младших брата, и все трое держали в руках длинный шелковый креп, который покрывал гроб с мертвым телом, как будто они помогали этим везти повозку. По бокам трона или повозки шли 14 детей короля, одетых в белое полотно, каждый с зеленой ветвью в руках; горьким плачем и опущенными вниз глазами проявляли они свою печаль. По обеим сторонам пути, по которому двигалось печальное шествие, были выстроены помосты, на расстоянии приблизительно 20 клафтеров друг от друга, на которых сидели мандарины низшего чипа, и когда гроб проносили мимо, бросали в народ различные платья, а иные апельсины, причем некоторые из них были начинены тикалями (Ticol) [24]Тикаль или кейат — монетная и весовая единица в Сиаме и Бирме. Содержит 16 г чистого серебра, равна таким образом 1,5 голландским гульденам.
, а другие масенами (Masen) — монетами, на что простой народ так сбегался, что в тот день в толпе погибло семь человек. Когда подошли к алтарю, то при печальной музыке тело было снято е повозки главнейшими мандаринами и с большими почестями поставлено на алтарь. Тотчас же труп обложили большим количеством сандалового и агорового дерева, набросали туда много благовонных веществ вместе с другими специями, благоуханными травами и бальзамом. Тут королевские дети и благородные мандарины удалились в королевский дворец, и около тела, которое должно было простоять еще два дня, остались только женщины. День и ночь сидели они, плача, вокруг алтаря, и ни одна из них, какое бы высокое положение она ни занимала, не отходила прочь ни по каким делам и не посягала на это, ибо каждая надеялась выслужиться громким плачем и опечаленным видом, и даже (без сомнения многие) против своего чувства и желания, и эти выжатые слезы не удивляли меня, так как если замечали, что одна из них плачет недостаточно громко или жалобно, то ее тут же, не считаясь с положением, били приставленные для того женщины, так что ее заставляли кричать от настоящей боли. Неподалеку от вышеупомянутых великолепных башен был сооружен превосходный помост, обитый толстой золоченой бумагой; где сидели самые важные священники государства вместе с множеством других священников на помостах вокруг того сооружения; все вместе читали на свой лад молитвы за умершую, после чего им роздали для подаяний невероятное множество платьев и утвари, как-то: горшков, сковород, постелей, всевозможные плотничные инструменты — топоры, долота, пилы, буравы и т. д. С двадцати башен, изрядно построенных из бамбука, обклеенных позолоченной бумагой, расставленных рядом, в течение четырнадцати дней пускали великолепный фейерверк, каждый вечер, после захода солнца и до утра. Все эти большие приготовления вместе с тем, что было роздано за день бедным, стоили приблизительно 5 тыс. картиев сиамского серебра, или 6 млн. гульденов, не считая золотых и серебряных изображений, из них два золотых высотой в пять с половиною футов и толщиною в полтора дюйма, выставленных в память усопшей в главном храме страны; они стоили больших денег, что слышал сам господин ван-Мейден из уст королевского фактора, ибо на них ушли все деньги, серебро и драгоценности, которыми одаривали принцессу при жизни отец и мандарины.

 

Глава VIII

Тело принцессы сжигают. Замечательный случай при этом. Обнаружен кусок мяса, нетронутый огнем, от чего заключили, что принцесса предана или отравлена. Гнев и возмущение короля, который велит взять под стражу всех, прислуживавших покойной. Ужасные жестокости и наказания за предполагаемое злодейство. Безрассудные попытки обнаружить злоумышленников. Обвиняемые должны пройти босыми отскобленными ногами по раскаленным углям. Пострадавших при этом осуждают. Слоны заменяют палача в Сиаме. Они растаптывают осужденных, некоторых из них зарывают по горло в песок, где они погибают от жажды. За день погубили пятьдесят человек. Молоденькую девушку хватают и убивают вместе с ее братом. Их изумительная стойкость и готовность умереть.

Два дня спустя после перенесения тела усопшую дочь короля сожгли с большой пышностью под звуки различных инструментов, и его величество сам зажег костер факелом. Вместе с трупом сожгли и превратили в ничто золотой ящик или гроб и другие драгоценности, украшавшее его.

В тот день произошла замечательная и памятная история: когда огонь поглотил тело и хотели положить пепел и остатки в золотой сосуд, то среди них обнаружили кусок сырого мяса, величиной приблизительно в небольшую детскую головку, наполненный кровью и нетронутый огнем. Когда его величество, который сам принимал участие в собирании останков, заметил это, то испуганно спросил стоявшего рядом с ним Ойя Забартибама (Oja Sabartibam), что это значит и что он об этом думает. Ойя, который легко мог предположить, что тут замешано колдовство, испугался дать толкование и ответил, что высший разум его величества сам может постичь смысл этого, ибо все столь очевидно, на что король вне себя от испуга сказал: “Ну, теперь я убедился на деле, в чем долго сомневался, что дочь моя отравлена”. Он немедленно отправился во дворец и, обезумев, в ту же ночь велел схватить и заточить всех женщин, старых и молодых, которые жили там при принцессе и прислуживали ей.

26-го еще строже стали при дворе брать под стражу, и того не избежал никто, если только предполагалось, что он был вхож к принцессе хотя бы год тому назад.

Вскоре после того я видел ужасное зрелище, страшнее которого я не видел за все время путешествий. Король остался при своем, что его дочь, как уже сказано, отравлена, хотя не знали наверняка и не могли кого-нибудь обвинить в этом; однако хотели расследовать дело, и началось ужасное и несправедливое следствие. Следуя обычаю, король велел позвать ко двору некоторых важных господ как бы по тому или иному делу, и, когда они приходили, их бросали в тюрьму. И таким образом много невинных мужчин и женщин попало в тюрьму, почти исключительно высокопоставленные лица. За городом Аютия в открытом поле было вырыто несколько четырехугольных ям, шириной приблизительно в 20 футов, их наполнили доверху древесным углем, и приставленные в ним солдаты разожгли уголь и раздули огонь. Сюда в сопровождении солдат привели нескольких осужденных с завязанными назад руками; здесь им развязали руки. Потом поставили их ноги в сосуды с горячей водой, чтобы размягчить отвердевшую кожу на подошвах, после чего слуги очищали ее ножами. Когда это было сделано, их передали различным господам, офицерам иязыческим священникам, которые предложили им добровольно признаться в своей вине; но так как они отказались, то их присудили к испытанию огнем и передали солдатам. Они заставили этих несчастных бедных людей пробежать босиком по раскаленным углям, которые раздули к тому времени. Когда это привели в исполнение, то осмотрели их ноги, и тех, у кого ноги были повреждены, объявили виновными и снова связали. Но никто не смог пробежать неповрежденным, и всех, кто должен был подвергнуться этому несуразному и жестокому наказанию, уже считали мертвыми и не ожидали иного исхода, хотя многие из них (как бы желая счастливо перебежать) с исключительной быстротой перебегали через огонь. Многие падали, и хорошо, если им удавалось выкарабкаться с тем, чтобы их потом убили; и не было никого, кто бы протянул им руку, что было запрещено под страхом жестокого наказания. И я видел, как некоторые таким образом поджарились и сгорели живьем. Тех, кого после испытания нашли виновными, солдаты отводили немного в сторону от огня, привязывали к шесту и приводили слона, который заменяет у них палача. Ибо, да будет известно читателю, в Сиаме нет палачей. Эту обязанность выполняют слоны, что является лучшим обычаем, чем у христиан, когда один человек мучает и убивает другого без всякой к тому причины, что поистине ужасно, и такой человек должен быть более свирепым, чем неразумный зверь, который не нападает без нужды или без вражды на другого. Когда приводят слона, он с ревом несколько раз обходит преступника, подымает его вместе с шестом, подбрасывает его хоботом кверху, ловит на клыки, которыми прокалывает его тело, сбрасывает на землю и растаптывает ногами, так что вываливаются все внутренности. Наконец приходят слуги и оттаскивают растоптанные тела к реке, куда и бросают их, так что дорога туда становится скользкой и окрашивается человеческой кровью. Таково обычное наказание. Других живыми закапывали в землю по самое горло по обеим сторонам дороги, ведущей к городским воротам, и все проходящие мимо были обязаны под страхом смертной казни плевать на них, и я также должен был сделать это наравне с другими. Вместе с тем никто не смел их убить или утолить водой их страшную жажду, так что эти жалкие несчастные люди погибали от жажды, а солнце светило весь день и особенно пекло в полдень. Они тысячу раз просили о смерти (как о большой, особенной милости), но пощады не было. Около четырех месяцев продолжались убийства и это отвратительное беснование, и тысяча людей поплатились жизнью. Я сам видел, как в один день убили пятьдесят человек и после полудня еще столько же. Иногда это оставляли на короткое время, чтобы привлечь тем большее число людей ко двору, и тогда снова начиналось неистовство. Считали, что беснующийся адский тиран под предлогом розыска отравителей хотел убрать со своего пути все дворянство, которого он боялся, для чего он воспользовался этим способом. Мы были крайне поражены, что вся страна не восстала против этих ужасных и несправедливых убийств. Но король заранее, под тем предлогом, что он хочет вести войну против китайцев, собрал много войска и занял им самые важные места в городе. Кроме того этому наказанию подверглись только благородные и знатные, и гибель их удовлетворяла и радовала простой народ, обремененный ради их налогами и повинностями.

28-го числа прогнали сквозь огонь триста человек, мужчин и женщин, которые состояли на службе у дочери короля при ее жизни, для того чтобы узнать, виновны ли они в отравлении. Но пожелали, чтобы никто не был поврежден и всем дали свободу. Немного погодя снова схватили младшую дочь прежнего короля, которую его величество подозревал в недобром, ибо ее видели улыбающейся, когда все оплакивали покойную; и подозрения еще усиливались оттого, что принцесса незадолго до этого жаловалась королю, что из-за большой любви и чести, какую его величество оказывает своей старшей дочери (теперь умершей), ее презирают, хотя она также дочь короля, что было немалым поводом и причиной ее гибели.

Первого марта эту принцессу вместе с большим числом благородных девиц подвергли испытанию огнем, и никто не пострадал, кроме принцессы, у которой были повреждены обе ноги. После этого ее связали серебряными цепями и отправили в отдельное место, где с ней никто не мог говорить. На следующий день в полном собрании мандаринов сияли с принцессы допрос под тем предлогом, что только ей одной огонь причинил вред, и она тотчас же либо из страха перед тяжкими пытками и мучениями, либо в порыве великодушия сказала: “Если король даст клятву, что он велит убить меня, как только я объявлю о причине смерти его дочери, и не оставит жить на посмешище всему миру, то я готова все открыть без всяких хлопот и долгих проволочек” Эта откровенная речь вызвала сильную жалость у многих старых мандаринов, у которых еще было свежо в памяти недавнее происшествие, и они легко бы нашли путь к освобождению опечаленной принцессы, если бы их не удержал страх перед теперешним королем. Но боязнь отвратила их сердца от доброго намерения, они передали слова принцессы королю, который, как бы желая узнать правду, тотчас же дал торжественную клятву исполнить ее желание, если она совершила преступление. Тут принцесса чистосердечно рассказала, что она с помощью своей няньки отравила дочь короля, и путем колдовства и заклинаний в теле умершей вырос кусок мяса, который и был обнаружен; она только горько жаловалась на то, что счастье не благоприятствовало ее намерениям, ибо отрава предназначалась собственно королю, а не его дочери, для того чтобы освободить из неволи и рук тирана немногих оставшихся в живых представителей ее несчастного рода. Когда тиран услышал об этом, то тотчас же приказал вырезать кусок мяса из ее тела, и она сама должна была его съесть, отчего принцесса отказалась и сказала с благородным мужеством: “А, кровавый пес, я смеюсь над твоей жестокостью, ты можешь стать моим палачом, по не принудить меня; вы скоро дождетесь отмщения за мнимое отравление, это отмщение моей королевской крови”. Она еще много говорила и упревала короля в преступлении, но ей вскоре запретили это и тотчас изрубили ее на тысячу кусков и бросили в воду.

Несколько дней спустя приговорили к смерти ее единственного брата, лет двадцати, который остался целым и невредимым в недавней сумятице (ибо он тогда прикинулся больным и придурковатым). Последний, будь он виновен или нет, доказал своею смертью, что у него не было недостатка в разуме, ибо он защищался с таким мужеством и достоинством, что все судьи изумились. Он выражал в своих речах жалость, что доброе намерение его сестры окончилось такой неудачей, говоря: “Я поистине невиновен, как и моя убитая сестра, и так как вы несправедливый тиран и хотите этого, то я говорю вам, что мне жаль (на зло вам), что я сам не отравил вас”. Он ясно дал понять, что все произошло с его ведома, по его желанию и советам. Таким образом искоренили (за исключением еще одной дочери) весь род прежнего короля. 

 

Глава IX

Тщеславный, и кощунственный титул сиамского короля. Замечательные и большие приготовления для того, чтобы заставить снизиться воду в Ганге.

О том, как неограниченно властвует сиамский король, свидетельствуют его высокомерные и кощунственные титулы, и читателя не затруднит и ему не будет неприятно прочесть две копии с них, полученные мной от одного благородного сиамского господина; которые звучат так:

“Золотой свиток союза, преисполненный божественным сиянием, достигший все премудрые науки, счастливее которого нет на земле среди людей, самый несомненный на небе, на земле и в аду; самые большие, сладчайшие и приветливые слова короли, чья доблесть и славное имя обошли всю землю, подобно тому, как если бы мертвые восстали из гробов и чудесным образом очистились от тлена, чему бы столь радостно изумились духовные и светские правители и служащие люди, но это никак не может сравняться со славой ласкового, светлейшего, непобедимого, могучего, высокого господина сто и одной короны, украшенной девятью драгоценными каменьями, величайшего и божественнейшего господина, непорочной души, святого всевидца и главного повелителя благородного и величайшего государства Сиама, славного города Аютии. Многочисленные пути к ней и открытые врата переполнены людьми, и это — главный город мира, где земной королевский трон украшен девятью драгоценными камнями. Это — самая плодородная земля; и властелин ее стоит выше богов, а дворец его из золота и драгоценных камней; небесному господину золотых тронов, белого, красного и круглолобого слонов, трех прекрасных диких зверей; самого большого и старшего бога из девяти богов, в чьих руках покоится победоносный меч и счастье бога огня, светлейшего”.

Другой титул еще напыщенней и еще больше в нем хулы на бога. Слушайте, что осмеливается себе приписывать этот безумец: “Наивысший Padukko Syry Sultaan nelmonam welgaka nelmochadijn magivijtha, Jouken der eauten lillaulafуlan, король всего света, который дает жизнь и течение воде, король, который подобен богу и сверкает как полуденное солнце; король, от которого исходит свет, тюк от полного месяца; избранный богом, чтобы стать достойным полярной звезды, который рожден в королевском роде от потомков Александра Великого, наделенный великим разумом, подобным круглому шару, катающемуся в разные стороны, который содержит в себе столько тайн, как глубина моря; а также король, который поддерживает могилы всех погибших святых и справедлив, как бог, и столь могущественен, что весь мир может укрыться под его защитой. Король, который всегда справедлив, как и все прежние короли; самый щедрый король из всех королей. Король, которому всемогущий бог дал много золотых россыпей, который построил храм из золота пополам с медью и сидит на троне из чистого золота, украшенном многими драгоценными камнями. Король белого слона, каковой белый слон является королем всех слонов, перед которым склоняется много тысяч слонов, глаза которого блестят, подобно утренней звезде. Король, которому также подчинены красные, пурпуровые и пестрые слоны, даже слоны Buytenaques; к тому господь бог дал ему так много различных покрывал, украшенных чистым золотом; кроме того еще столько же слонов; годных для ведения войны, с железными в медными панцирями, неуязвимыми под выстрелами, зубы которых отделаны золотом и усеяны драгоценными камнями, чьи подковы из золота; а также много сотен лошадей различных пород, пригодных на случай войны. Король, который властвует над всеми королями, принцами и князьями всего мира, с востока до запада; кто заслужит его расположение, возвеличится, а кто отступит от него, будет предан огню. Король, который может доказать могущество господа и все, что бог создал и сотворил”. На этом кончался титул высокомерного, тщеславного язычника и антихриста, короля Сиама, который не постыдился поставить себя рядом с богом, чтобы уверить глупый народ в своем огромном и сверхъестественной могуществе, для чего он прибегал и к другим средствам.

Река Сиам — это поток, который берет свое начало в великом Ганге, и уровень его воды повышается и спадает вместе с ним [25]Камбоджцы — жители Камбодии, государства в Индо-Китае, граничащего с Сиамом и Анамом.
. Когда вода подымется так, что она, судя по времени года, уже должна спадать, то, принимая это во внимание, король поднимается вверх по реке на судне, позолоченном внутри и снаружи, как будто сделанном из чистого золота. Он садится на стул или трон из цельного золота с балдахином, украшенным алмазами и другими неоценимыми драгоценными камнями. Он окружен высшим дворянством и рядом с ним первосвященник. Все свободное место и все проходы на этом великолепном судне заполнены музыкантами и украшены флагами и вымпелами. За этим судном следует множество других, несколько тысяч маленьких суденышек. Тем временем со всех сторон стекаются миллионы народа и занимают берега. Затем король пересаживается из своего судна в маленький кораблик, где первосвященник подает ему золотой меч, и в то время, когда он дает благословение и приносит жертву, король трижды рассекает воду и, как бы наделенный божественным могуществом, приказывает ей отступить. Невежественные и легковерные люди с таким благоговением и изумлением смотрят на это дурачество, что принимают его за большое божественное чудо. 

 

Глава X

Отъезд из Сиама. Захватывают джонку. Камбоджцы в лодке оставлены без весел и паруса. Прибытие на остров Формозу. Джонка гибнет со всем народом на ней. Описание острова Формозы: его плодородие, изобилие скота и зверей, употребляемых в пищу. Тайованский черт — зверь особой породы. Наружность и обычаи жителей острова Формозы. Мужчину с множеством хвостов сжигают живьем. Одежда жителей. Их привычки.

Тем временем корабль нагрузили товарами, за которыми мы приезжали сюда, главным образом оленьими шкурами, сандаловым дереном, амараком, являющимся краской, из которой в Японии изготовляют черный сургуч. Когда мы покончили с делами в Сиаме, то пустились в дальнейшее путешествие, и 12 апреля отправились на Тайвань или Формозу. Когда мы были вблизи рифа Парасоль (Pracel), нас нагнала шедшая по ветру джонка, на которой развевался голландский флаг. Мы их приняли за разбойников. Поэтому наш шкипер решил выбросить часть груза с корабля, чтобы можно было лучше защищаться, но, когда джонка приблизилась, мы увидели, что это купеческое судно. Тут наш шкипер крикнул, чтобы кто-нибудь явился к нам на борт и предъявил бумаги, но мы получили в ответ, что их шлюпка в неисправности. Тогда мы спустили лодку с большим числом хорошо вооруженных людей и потребовали паспорт, но его не оказалось; мы захватили их, ибо они были камбоджцы и везли неоплаченные пошлиной товары. У них были оленьи шкуры, сандаловое дерево и амарак. Они были камбоджцами и китайцами. Наш командир, шкипер, которого все звали Фаером (Fayer), посадил камбоджцев в шлюпку, еще достаточно хорошую для них, и велел им отплыть на 40 миль в открытое море, в отмщение за жестокие убийства, совершенные незадолго до того камбоджцами над нашими соплеменниками. Куда делась лодка, осталось мне с той поры неизвестным. Риф, или песчаная отмель Парасель, простирается в длину на несколько миль.

10 мая добрались мы в целости и сохранности до острова Формозы и встали на якорь у крепости Зеландия. Губернатором был здесь в то время Питер Антонис (Pieter Anthonisz). При входе в гавань взятая нами джонка при сильном порыве ветра так ударилась о дно, что треснула и разбилась в щепки; на ней было примерно двадцать китайцев и десять голландцев, трое из них приплыли на бревне.

Остров Формоза лежит под тропиком Рака, середина его лежит под 23°, начинается он на юге под 21° и кончается на севере под 25° северной широты; окружность его равняется приблизительно 30 милям. Он расположен у китайского и фокинского берегов. Вокруг острова ловят много рыбы, главным образом головлей, рыба величиной с треску. Когда ее выловят, то рассекают спину, как у лабардана, солят и рассылают по всему Китаю подобно тому, как у нас на родине — сельдь по всей Европе. Икру этих рыб засаливают в горшках, она остается красной и приятной на вид, и китайцы считают ее лакомством. За право ловить рыбу у самого острова китайцы отдают каждую десятую рыбу компании. Земля на острове Формоза повсюду плодородна, и большая часть ее остается необработанной из-за нерадения и лени жителей. Самая плодородная часть принадлежит императору из Мидага (Midag). На острове в изобилии произрастают рис; зерновые хлеба, просо, кайланг (Kaylang), инбирь, сахарный тростник, масавинад (Маsauinades), различные деревья, также лимоны, апельсины, гогавы (Guygavas), перанг (Perang), памнельнусс, дыни, тыква, ананасы, китайские редиски, кадьян (Kadjang), фоккафокас (Fokkafokas), бататы (Patattes), убес (Ubes), зелень, капуста, коренья и всякие китайские растения и орлиное дерево. Кадьян — мелкие зерна, зеленые, величиной с зерно кориандера, приятные на вкус, их варят с соленой и свежей рыбой; фоккафокас — плод наподобие груши, но в три раза больше, нижняя сторона его белого и пурпурового цвета, верхняя гладкая, как зеркало, растет, как и тыква, на земле; сначала его режут на куски, затем варят и подают с мясом или салом как репу и коренья и примешивают с сахаром к супу. Там водятся также овцы, правда мало, много на острове диких зверей, козлов, коз, газелей, каменных баранов, кроликов, зайцев, домашних и диких зверей, тигров, медведей, обезьян, мартышек и несчетное число оленей, которые бродят стадами, часто до трех тысяч голов, — прекрасная охота для формозцев. Здесь встречается зверь, называемый голландцами тайованским чертом, длиной в локоть и шириной в пять дюймов. Тело его сверху и снизу покрыто чешуей, у него четыре ноги, длинная острая морда, острые когти и хвост, заостренный к концу; питается он не чем иным, как муравьями; ибо когда проголодается, то высовывает язык, куда наползают муравьи; как только он заметит, что муравьи покрыли его влажный по природе язык, то он глотает их. Он не причиняет вреда никаким другим животным, кроме муравьев. Он очень боится людей, и как только чувствует их приближение, то вырывает яму в земле, прячется в нее и свертывается в клубок, но если его схватить за хвост и потрясти, то он примет прежний вид, так что имя тайованского черта незаслуженно и ложно; ибо хотя этот зверь и кажется диким, но не оправдывает своего названия, так как не мстит и не приносит никому вреда. Говорят, что во всей Азии он нигде больше не встречается, кроме острова Формозы. Здесь также много птиц, кроме попугаев, а также есть змеи, сороконожки, скорпионы, ящерицы и другие гады. Иногда появляются огромные стаи саранчи.

Что касается наружности и нрава формозцев, то они неодинаковы: жители различаются по внешности и окраске, в зависимости от местности, где они живут. Мужчины довольно высокого роста, в особенности живущие на равнине; горцы несколько ниже; женщины чаще всего низкорослы: у них круглые лица, большие глаза, плоские носы и обычно большие груди. Мужчины не носят бороды, но это у них не от природы, а потому, что они постоянно выщипывают волосы, как только они появляются. Наоборот, уши у них очень длинные, что считается большим украшением, их прокалывают и вставляют рожок, вроде винта, отчего они становятся круглыми и оттопыриваются.

Во время моего пребывания на острове Формозе я часто слышал о людях с хвостами, но не придавал этому значения; но я должен рассказать читателю и подтвердить истинность этого столь серьезными заверениями, к каким вообще когда-либо прибегал, что я видел собственными глазами формозца с южной части острова с хвостом, длиной в добрый фут, обросшим густой шерстью. Я видел это отчетливо и как следует разглядел, ибо этот человек убил проповедника ужасным и жестоким образом и за это был сожжен. Он был прикован длинной цепью к середине столба, вокруг которого разложили огонь. Таким образом несчастного хвостатого человека поджаривали перед смертью так, что с него стекал жир. Множество людей видело это вместе со мной, некоторые подходили к нему и говорили с ним, так как они удивлялись его наружности. Они узнали от него, что большинство людей в той местности наделено хвостами. Об этом я не могу знать, но что у этого человека был хвост, это так же несомненно, как и то, что у него была голова.

Некоторые для украшения вставляют в уши маленькие тарелочки, искусно вырезанные и раскрашенные, иные — разрисованные раковины, особенно в праздники, когда они предстают перед своими богами. В остальные дни уши их лишены всяких украшений и, ненавинченные, свешиваются почти до половины груди, что представляет собой довольно отвратительное зрелище. Волосы у них черные и длинные и носят их на два лада: большая часть, как в нашей стране, но другие завязывают их, по старинному китайскому обычаю, над головой или заплетают в косу. Цвет лица и тела черновато-желтый или средний между желтым и черным. У жителей Кабеланга — средний между желтым и белым цветом. Женщины из Мидага желтокожие; точно так же из Сутен Нуве и на острове Ламей. Они имеют отличную память, добрый разум и быстрые суждения, и из всех индийцев они скорее всего готовы принять христианскую веру. 

Их летняя одежда — платье из бумажной ткани, сверху широкое, как овчинный тулуп, с завязками на груди и с разрезом под одной рукой, так что один бок прикрыт, а другой обнажен. Посредине оно подпоясывается и спускается до икр. Они не носят ни башмаков, ни чулок. Иногда только сандалии из кожи каменного барана, привязанные к ноге лентами; зимой от холода покрывают свое тело шкурами тигров, леопардов, медведей и другими мехами. Старейшие в области Суланг (Soulang) были одеты по-голландски, а простой народ — по-китайски. До прихода испанцев и голландцев жители ходили нагишом; жители гор и по сию пору ходят голыми и только срам прикрывают маленьким лоскутом.

Одежда женщин почти такая же, как у мужчин, с той только разницей, что они связывают платье у ног. Они носят куртки, но лишь до пояса и под ними платья из бумажной ткани до колен. Голову повязывают шелковым или бархатным платком длиной в два голландских локтя, концы его торчат наподобие рогов. Башмаков они не носят. За каждой женщиной обычно бежит свинья, словно ребенок. В виде украшения мужчины покрывают кожу на груди, спине и руках особой краской, которая остается на все время и не стирается. На шее и на руках они носят стеклянные бусы, а на руке, от кисти до локтя, кроме того плотно прилегающие железные браслеты, с такими узкими отверстиями, что их невозможно стащить с руки; так же и на ногах носят тонкие белые раковины, нанизанные подобно кружевам. Мужчины из Токкадеколя (Tokkadekol) носят как украшение покрывало из камыша, острый конец его свешивается на спину, а другая половила его спускается далеко вперед над головою, и к нему прикреплены флажки, белый и красный, шириной в две ладони. По праздникам они украшают головы петушиными перьями и хвостами, а руки и ноги медвежьими хвостами. Женщины носят на шее в виде украшений стеклянные и каменные бусы, а некоторые даже ожерелья из рейхсталеров. Брошенные на землю оленьи шкуры заменяют им постели и одеяла. У них нет ремесел и должностей, и всякий делает то, что ему нужно. Они хорошо владеют луком и стрелами, отлично плавают и умеют переходить вброд и могут поспорить с голландцами в том, как перейти реку против сильного течения.

Обычно они упражняются в беге, быстры на ноги и оставят позади все народы мира; ни одна лошадь не сможет потягаться с ними в беге. Во время бега они держат в руках инструмент из железа или стали и ударяют им по железным браслетам, отчего раздается звон, по которому они размеряют свой бег, медленный или быстрый, после чего и бегут быстро или медленно.

По морю они ходят на небольших кораблях, а по рекам и потокам — в совсем маленьких суденышках, выдолбленных из дерева. Оли добывают себе пропитание обработкой земли, охотой и рыбной ловлей. Они ведут друг с другом жестокие войны, на которые выступают с большим войском и ужасным образом убивают и губят тысячи людей. 

 

Глава XI

Отъезд с Формозы. Прибытие в Японию. Описание Нагасаки. Положение голландского поселения. Великолепные города, дома, красивые улицы, ночная стража. Ужасный пожар в Нагасаки. Внешность, обычаи, одежда и занятия японцев. Отъезд из Японии. Вторичное прибытие на Формозу. Возвращение в Сиам, где наш командир берет с собой нескольких слонов. Я. Я. Cтрейс возвращается на родину на корабле “Зеландия”. Конец первого путешествия. 

После того как мы взяли груз на острове Формозе, я пересел с “Черного медведя” на другой корабль — “Девушку”, с тем, чтобы отправиться в Японию. 10 августа мы достигли, невредимые, берегов Японии; и, как только известили о своем прибытии, тотчас же к нашему кораблю подошло несколько лодок, которые сняли с него весла, паруса и военное снаряжение и сами выгрузили наш груз из предосторожности или боязни, что мы нападем па них пли каким-нибудь образом предадим их, ибо ни одна нация в подлунном мире не относится с такой подозрительностью и боязнью к иностранцам, как эта. Место, куда мы прибыли, называлось Нагасаки — город, который некогда был построен португальцами; в нем разрешали им поселиться, когда их изгоняли из Японии, они принуждены были удалиться из Фирандо (Firando). Жилище и пристанище голландцев находится на маленьком острове, отделенном от города Нагасаки каналом, шириной в 40 футов; в город можно пройти по четырехугольному подъемному мосту длиной в 150 и шириной в 50 футов. Маленький остров окружен изгородью из досок. Неподалеку от ворот у подъемного моста стоит склад компании, а несколько дальше, посередине острова, большой и великолепный дом управляющего. Там построены также различные другие дома и лавки на расходящихся улицах и площадях. На дороге к морю стоят еще одни ворота, откуда можно спуститься по длинной и широкой лестнице, и по ней можно доставить вверх и вниз всевозможные тюки и кипы. Здесь много купцов, ведущих торговлю палисандровым деревом, сталью, оленьими и козьими шкурами, шелком-сырцом и шелковой пряжей, бархатом, камкой, атласом, бумажными тканями, ртутью, сулемой, костью, мускатом и различными другими товарами.

После того как мы простояли три дня в Нагасаки и японцы нашли, что принятый нами и взятый от нас грузы равны по количеству, они закрыли и запечатали наши двери и прислали нам шесть бочек сакки (Sakky) (пиво, которое японцы варят из риса и других вещей), весьма крепкого и пенного, так что, когда его много выпьешь, то слабеют голова и ноги. А так как наши хватили его через край, то сильно развеселились и подняли большой флаг, и никто не помышлял о печали; но среди этого веселья всех сразу протрезвил неожиданно налетевший шторм. Этот шторм налетел так быстро, что мы едва сумели укрыться вниз под палубу, так как корабль кидало из стороны в сторону. Мы стояли на якоре на двух больших канатах, их разорвало на куски, как нитки. Корабль, названный “Мир”, был поднят волнами и, подобно лодке, выброшен на берег у города Нагасаки, так что внутри его были поломаны 24 кницы [26]Кница — кусок дерева с двумя разветвлениями. Кницами соединяют в остове корабля бимесы (поперечные брусья) со шпангоутами (ребра судна) и другие брусья, скрепляющиеся под углом.
; весь рангоут [27]Рангоут — общее название для всех деревянных частей снаряжения судна, на которых ставятся паруса (мачты, реи, стеньги, гафеля и др.).
разбился, подобно камышу, и улетел за борт. Яхты “Помощь” и “Черный медведь”, которые лежали за самой чертой гавани, сильно пострадали, а большая часть их легких деревянных частей была разбита, так что их пришлось доставить при помощи множества японских барж. Мы решили, что началось светопреставление: такой ужасный гром раздавался со всех сторон и так страшно было обложено тучами небо. На берегу город также сильно пострадал, и крыши на наших квартирах и складах были сильно повреждены.

Город Нагасаки лежит под 33° северной широты, на возвышенности; он очень велик и весьма населен, но, как большая часть японских городов, не обнесен стеной. Он построен на весьма удобном по своему расположению месте, близ гавани, приспособленной для стоянки всевозможных кораблей и судов. С моря на город открывается великолепный вид благодаря высоким башням, храмам и дворцам. Дома по большей части деревянные, каменных очень мало — из страха перед землетрясениями, которые случаются там довольно часто, и тогда рушатся стены, что наносит домам большой вред, а жизнь людей подвергается опасности, но деревянные дома не представляют никакой опасности. Дома бедняков построены из дерева и от дождя и ветра обложены землей точно так же, как это можно встретить в Брабанте, Германии и других местах. Крыши сделаны из досок, наложенных друг на друга и намного выступающих над фронтоном, так что под ними можно укрыться от сильной жары или дождя. Близ домов стоят большие сосуды с водой, чтобы тушить пожары, которые здесь часто возникают. По этой причине состоятельные люди строят каменные склады у своих жилищ, чтобы сохранить свое добро от пожаров. Пожары приносят здесь большие убытки, и их было бы еще больше, если бы вода не была проведена в изобилии по всем улицам, что дает возможность легко достать ее.

Что касается города, то в нем 88 ровных и красивых улиц; каждая из них отделяется изгородью, за которой ночью горят фонари и стоит сильная стража, и никто не смеет выйти на улицу после 10 часов вечера без письменного разрешения с печатью губернатора, даже медики и повивальные бабки. Так затрудняются ночные кражи, плутни и уличные бесчинства. Но вместе с тем это является и причиной различных несчастий, ибо, когда возникает пожар, население каждой улицы должно само с ним справиться, и никто из соседних улиц не смеет прибежать на помощь, какая бы в том ни была нужда, отчего страдают не только здания, но и люди терпят большую нужду и пребывают в опасности. Такой пожар видели наши соотечественники года за четыре до нашего приезда; они тогда нашли себе пристанище на одной из улиц Нагасаки, на которой возник большой пожар, и за короткое время двадцать домов превратилось в пепел и погибло несколько человек. Из страха перед пожаром голландцы решили, что лучше переступить повеление императора, нежели сгореть жалким образом, и силой прорвались через заставы.

Японцы довольно белы кожей, но желтее европейцев. Обычно наряды и одеяния мужчин и женщин мало разнятся между собой: они ходят в длинных халатах, обвитых вокруг тела и посредине стянутых поясом.

Знатные и благородные девушки носят обшитые золотом, серебром и другими драгоценностями платья, волосы их красиво подвязаны и в них вплетены жемчуг и драгоценные камни. Мужчины крепко сложены и у них толстые головы. Напротив, женщины, которых они называют Keesjens, маленькие и худые телом и станом, и ноги у старых и взрослых не больше, чем у детей четырех и пяти лет, что считается у них особым украшенной; всеобщим уважением пользуется та, у которой самые маленькие ноги; поэтому они сдавливают ноги колодками: пусть тело растет, как хочет. Японцы большей частью закаленные люди, переносят жару, голод, холод и жажду и тому подобное и в самые большие холода купают новорожденных в реке. Это — воинственный народ, который хорошо умеет обращаться со стрелами, луками, копьями, ружьями и другим оружием, и они так искусно закаляют сталь, что их сабли считают самыми лучшими, ибо они настолько остры и упруги, что ими, не повредив клинка, можно рубить гвозди толщиной в палец. Весь день они пьют чай; этот напиток у них гораздо крепче, чем у нас, так что я склонен верить, что они спивают чай, снова высушивают и затем отсылают. Они веселы, гостеприимны, любят кутежи и с ними легко завязать сношения.

Когда мы закончили торговые дела с Японией, то приготовились к тому, чтобы возвратиться в Батавию, но сперва пошли на Формозу.

30 декабря мы вышли на парусах в море при сильном ветре — северном муссоне, и 9 января благополучно бросили якорь у крепости Зеландия. Здесь я перешел на корабль, названный “Почтовой лошадью” и направлявшийся в Сиам, куда мы прибыли 22-го числа, и взяли с собой нашего старшего командира Яна ван-Мейдена, чтобы отвезти его в Батавию. Мы также погрузили на наш корабль восемь слонов, чтобы доставить их в Батавию. Мы взяли с собой листья финиковых пальм и сахарный тростник, чтобы кормить слонов во время путешествия и тем спокойнее довезти их.

Я не могу не воспользоваться случаем, чтобы не рассказать о приключении, за которое мне едва не пришлось поплатиться жизнью. Я нес своему товарищу блюдо с горячим кушаньем, которое боцманы называют пуспас, и когда я должен был переступить через отверстие, под которым стоял слон, животное подняло хобот, обхватило меня за ноги и потащило вниз, так что я, покачнувшись, свалился. Горячая пища вывалилась на слона, который ужасно заревел и затопал ногами, так что задрожал корабль и все, что на нем было, и я подвергся страшной опасности быть растоптанным и превращенным в кашу; однако я спасся сам. Наш командир сразу выскочил из каюты и велел меня схватить. И хотя он наверняка знал, что это несчастный случай, тем не менее велел поставить меня у мачты и весело отстегать по заднице толстыми снастями.

14 февраля мы счастливо прибыли в Батавию, где меня вскоре отпустили и дали разрешение возвратиться на родину на корабле “Зеландия”, который был уже погружен и готов к отплытию. В том же месяце мы отправились из Батавии с флотилией из семи хорошо нагруженных кораблей и при хорошей погоде и попутном ветре в течение нескольких дней дошли до Зондского пролива. Мы держали путь на остров св. Елены.

21 апреля мы с радостью увидели остров св. Елены, куда благополучно дошли все семь кораблей и где мы встали на якорь. Мы сходили на берег, охотились, ловили рыбу и собирали апельсины, лимоны и другие фрукты. Здесь росло много щавеля. Здесь мы достаточно отдохнули и 2 мая были готовы к отплытию, а 20 августа увидели Англию, где выменяли на различные товары немного скота и овец для прокорма нашей флотилии, а затем отправились на родину. 1 сентября 1651 г. наш корабль “Зеландия” в целости и сохранности прибыл к ее берегам и вошел в гавань в Гурее. Таким образом с божьей помощью счастливо закончилось мое первое путешествие. 

 

ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

 

Глава I

Повод и случай ко второму путешествию. Сильная буря на море. Прибытие в Тессель. Прибытие в Ярмут. Прибытие в Ливорно. Описание этого города. Пиза и Флоренция. Неожиданная удача и щедрость. Прибытие в Болонью. Ее описание.

Около четырех лет я не трогался с места, пока меня снова не охватила страсть к путешествиям; но это произошло не по моей доброй воле, и я не взвесил всего в полном разуме.

Я сидел в Амстердаме в назначенном месте с тем, чтобы вернуться в Дюргердам, ибо мне не представился случай наняться парусным мастером, хотя я и обращался к посредникам (отвратительному народишку, который пристраивает, покупает и продает людей) и просил о том всех знаковых. Пока я дожидался шаланды, чтобы уехать с ней, пришел Клаас Янс Кетель (Klaas Jansz Ketel) из Дюргердама, который приветствовал меня, и после того, как мы немного поговорили о путешествиях и нашем положении, он спросил меня между прочим, куда я теперь направляюсь. Я пояснил ему, что охотно нанялся бы куда-нибудь старшим парусным мастером, но на этот раз мне не представилось случая. “Хорошо, — сказал он на это, — значит мы удачно встретились, ибо я ищу парусного мастера”. Между тем мы пропустили по доброй чарке водки, и так навеселе я подрядился, а дальше все помутилось, и я не знал, что делаю. Тогда меня отвезли на корабль, где я проспал обед. Тем временем мы отбыли в Тессель раньше, чем я успел проснуться. А когда я проспался, то не знал, где нахожусь; сперва я решил, что нахожусь на корабле Ост-индской компании, но вид судна, на котором я был, навел меня на иные мысли. Наконец, когда я пришел в себя и шкипер рассказал мне, как я попал сюда, то тотчас сообразил, что дело плохо, и раскаялся в том, что наделал под пьяную руку; но шкипер Клаас скоро нашел, чем меня успокоить.

2 декабря 1655 г. мы вышли на флейте, называемом “Геннепский дом”, сначала в Ярмут, в Англию, с тем, чтобы взять там копченую сельдь.

14 декабря мы вышли из Тесселя и 20-го числа оказались у Ярмутских отмелей. Ветер дул навстречу, и на нас налетел такой сильный шторм, что мы не смогли поставить ни одного паруса и были вынуждены положиться на волю божью. И так как буря продолжалась 24 часа, то мы снова очутились близ Тесселя. На наше счастье с нами был лоцман, который хотел отправиться в Ярмут. Он с большой осторожностью провел нас среди непрекращающейся бури через пролив, называемый Испанской Дырой; продолжать путешествие было невозможно, ибо корабль до того забило песком, что ни один насос уже не действовал. В наше судно набралось столько воды, что в короткое время она поднялась до семи футов, и мы не ожидали ничего лучшего, кроме того, что каждое мгновение можем пойти ко дну. Но наконец мы, как уже было сказано, с Божьей помощью и осторожным лоцманом в целости и сохранности добрались до гавани, где разгрузили корабль и снова приготовились к отплытию.

28-го мы были в полной готовности и вышли в море при свежем ветре, а 1 января 1656 г. пришли в целости и сохранности к берегам Ярмута.

15 января мы загрузили копчеными сельдями больше половины корабля, после чего снялись с якоря и направили свой путь к Гибралтарскому проливу.

2 февраля мы прошли через него, миновав все опасности, и 10-го в целости и сохранности достигли мола Ливорно. Во время стоянки я поспорил из-за пустяков со шкипером Клаасом Янс Кетелем; мы сцепились друг с другом и оба упали за борт. Наш шкипер был настолько добр, что велел меня вытащить, но так как ему принадлежала власть, то он приказал наложить на меня оковы и засадить на пять дней под стражу. Во время заточения (ибо несчастие никогда не приходит одно) у меня похитили все деньги, составлявшие 116 серебряных дукатонов [28]Дукатон — серебряная монета в Восточных Нидерландах.
, так что у меня осталось не более двух рейхсталеров, с которыми я должен был продолжать свое путешествие по суше до Венеции.

Ливорно в настоящее время один из лучших приморских городов во всей Италии, который в прежнее время был только деревней; но великие герцоги Тосканы Франческо [29]Франческо — в 1574—1587 гг. герцог Тосканы, сын Козимо I Медичи; Фернандо (1587—1609 гг.) построил гавань в Ливорно.
и Фернандо обратили внимание на хорошее расположение этого места, обнесли его стенами, и с тех пор день ото дня Ливорно рос и укреплялся, и теперь он окружен и защищен пятью хорошими больверками. Рядом выстроили две превосходные цитадели, или замка; один из них охраняет гавань, другой — местность на пути к Пизе. Приблизительно в полутора милях от города построен маяк для предостережения идущих мимо кораблей о том месте, на котором он стоит, о подводном рифе, концы которого далеко выходят на юг и на север, где иногда происходят кораблекрушения; поэтому местность называется Мелория (Malhora), или гибель. Море обрушивается на этот риф с ужасающей силой, и так как волны разбиваются о него и слабеют, то стоянка в гавани для различных кораблей и галер от этого лишь спокойнее и удобнее; поэтому она обычно переполнена, и это приносит немалый доход великому герцогу Тосканы. Издали город красивее, чем внутри, ибо на фронтонах домов изображены морские сражения и другие сцены из истории. Посередине города — превосходный рынок и биржа, где ежедневно собирается много купцов, ибо здесь идет такая большая торговля, как ни в одном итальянском городе. Здесь много зерна, мяса, рыбы и различных других припасов, которые можно получить за небольшую плату, и нет ничего удивительного в том, что сюда заходят все моряки. На краю гавани стоят четыре великана, отлитые из металла, которые представляют собой отца с тремя сыновьями, угнавшими галеру из гавани Ливорно и так далеко уплывшими на ней, что гребцам остальных галер с большим трудом удалось нагнать их. Они были маврами с Варварийского берега, и в память этого события отлиты их изображения из металла. Они поставлены друг против друга с связанными за спиной руками. Когда я был в Ливорно, я зашел в харчевню жены шурина Яна Тиммермана, которая весьма молода и была там хозяйкой, зовут ее Регина. Я подошел к ней и пожелал ей и ее юному сыну счастья, и так как меня разбирало любопытство узнать от нее самой, сколько ей лет, то спросил ее, на что она дала ответ, что ей пошел одиннадцатый год. Муж ее был детина рослый; как великан, и все-таки отважился с такой маленькой девчонкой. Я не могу обойти это молчанием, ибо хорошо знаком с ее мужем и зятем.

Из Ливорно мое путешествие продолжалось на Пизу. Но едва я прошел половину пути, как на меня напали четыре вора или разбойника с большой дороги. Они были верхом, но поспешно соскочили на землю, приставили к моей груди пищаль и сказали: “Поворачивайся, выкладывай все деньги или мы с тобой посчитаемся”. Вместе с тем они меня всего обыскали, но ничего не нашли, отпустили меня и еще дали две кисти винограда. Я спрятал свои два рейхсталера в подкладку куртки и таким образом сберег их.

22-го числа прибыл я в город Пизу, где провел ночь, а следующий день употребил на осмотр города. Он расположен у подножья высокой горы, приблизительно в восьми милях от моря; через него протекает река Арно. Пиза — старинный город, красивый и удобный в торговом отношении; он управляется великим герцогом Тосканы. Там различные великолепные церкви, самая главная — св. Иоанна, и при ней искусно выстроенная башня Кампо-Санто воздвигнута в те времена, когда пизанцы прислали пятьдесят галер на помощь Фридриху Барбароссе [30]Фридрих I Барбаросса (1123—1190 гг.) — германский император (с 1152 г.). После взятия султаном Саладином Иерусалима (1189 г.) отправился во главе крестового похода в Палестину, но на пути умер.
, собиравшемуся идти в святую землю крестовым походом против неверных. А когда Фридрих Барбаросса утонул, то галеры вернулись, нагруженные землей, взятой из Палестины, на которой построили святое кладбище, или Кампо-Санто. Вечером 23-го я отправился во Флоренцию и проходил по приятным полям и лугам, таким красивым, что трудно представить себе что-нибудь лучшее.

Вечером 26-го я прибыл во Флоренцию — город, расположенный на прекрасной равнине. Там протекает река Арно и делит город на две части, так же как Пизу. С той стороны, где она уходит на запад, тянутся поля, примерно на протяжении сорока миль, радуя глаз и принося немалую пользу. На востоке много приятных холмов, засаженных деревьями, которые большей частью сливаются с Апеннинскими горами; в окружности город равен пяти милям, и он скорее продолговатый, нежели круглый. Воздух во Флоренции чист, прозрачен и благоприятствует рождению светлых и благородных умов. Город орошается или, вернее, делится на две части рекой Арно, через которую переброшено иного красивых мостов.

Он изобилует всем необходимым благодаря плодородию гор и тучности долин, которые его окружают; к этому можно прибавить красивую реку, дворец герцога [31]Дворец великого герцога — знаменитое палаццо Веккио — построен в 1298 г.; близ него Лоджиа деи-Ланци (получившая свое название от немецких телохранителей великого герцога Козимо I).
, пространную и обширную область, ее удобное расположение, сообразительность и разум жителей и купцов. И так как нельзя найти рынка, часть которого не принадлежала бы флорентийцам, то папа Климент VI с полным правом назвал их пятой стихией; на всем земном шаре нет другого города (за исключением Рима), где проявило себя столько знаменитых зодчих, живописцев и ваятелей, поэтому здесь так много великолепных дворцов, церквей, произведений искусства, картин и тому подобного, вызывающего изумление. На Новом рынке (Mercato Novo) стоит великолепный дворец, где горожане совершают торговые сделки. Палаццо Медичи каждого приводит в изумление. Такого же изумления достоин и царственный дворец великого герцога, хотя снаружи и не видно, какие прекрасные и драгоценные вещи можно в нем найти. Он построен из красивого мрамора, в нем великолепные покои, картины и различные произведения искусства. Напротив дворца стоит караульня с сотней немецких солдат. Рядом с ней огромная статуя; около дворца великолепный колодец, искусно украшенный мраморными и бронзовыми статуями, которые источают воду. В этом городе много красивых зданий, дворцов, великолепных церквей, часовен и больших монастырей. Много крытых улиц, защищенных от дождя и солнца. Здесь много богоугодных заведений, где заботливо ухаживают за больными и дают им хорошие постели и все необходимое; особенно в госпитале при церкви Alla Nonciata. Среди всех великолепных сооружений, которыми славится Флоренция, к самым лучшим можно отнести дворец или увеселительный замок Pratelino, выстроенный в прежние времена великим герцогом Франческо Медичи. Дворец построен в виде четырехугольника, и при входе видны четыре комнаты в один ряд, так что на всех четырех сторонах расположено 16 комнат. В одной из них стоят две постели: одна для герцога, если он находится здесь, другая для его жены, если он таковую имеет. Остальные комнаты убраны ценными коврами; некоторые из них украшены также золотыми и серебряными тканями с разными трогательными художественно исполненными изображениями. Когда поднимаешься по наружной лестнице дворца, то снова видишь 16 комнат со столь же роскошными постелями; из которых каждая обошлась свыше тысячи крон. От дворца можно дойти до Alla Grotta, весьма красивого свода в виде настоящей горы; внутри помещается колодец. Вокруг колодца расставлены медные змеи, гадюки и ящерицы, столь искусно сделанные, что кажется, будто они живые и дерутся друг с другом. Этот свод по самым скромным подсчетам стоил свыше трехсот тысяч крон; внутри каждой колонны, на которую опирается свод, помещается орган, приводимый в движение водой, отчего сама по себе возникает красивая музыка. Стены усажены кораллами, перламутром и другими камнями, так что стен собственно и не видно; в других местах вставлены красивые мраморные и алебастровые плиты. Когда подходишь к плите или столу, то вода бьет из-под ног фонтаном, а если захочешь избежать этого здесь, тебя встретят тем же в другом месте, и это неизбежное удовольствие для всех, даже самых благородных. Па другой стороне стоит второй свод, называемый гротом Сибиллы. Он выложен кругом красными кораллами и в нем много красивых статуй из мрамора и алебастра; немногим удается зайти сюда незабрызганными; на правой стороне помещается купальня великого герцога со многими отверстиями в полу, через которые проходит тепло, чтобы можно было пропотеть. Рядом находится другой свод, который летом дает прохладу. Там стоит драгоценный мраморный стол и в стороне от него несколько пещер, где охлаждают вино. Неподалеку красивый сад с приятными фонтанами и прудами, со множеством плодов и деревьев. Там также отведено место для различных пород птиц, как-то: страусов, турецких кур, индусских голубей и тому подобных иноземных птиц, которых держит у себя герцог. Тут же растет красивая липа, под которой герцог иногда обедает летом; отсюда видны оба его замка: один — городской, другой — загородный. Против дворца разбит другой сад, где выстроена часовня, в которой часто служат мессу для герцога. Эта часовня круглая, как языческий храм; она отделана и выложена изнутри и снаружи прекрасным кипарисовым деревом. Далее стоит статуя в виде водяного приблизительно в четыре клафтера вышиной; она высечена из белого мрамора, и вода со всех сторон ее стекает в колодец. Можно подняться наверх, где с изумлением слышишь страшный шум и журчанье воды под ногами.

Вообще же Флоренция — могущественный торговый город со всевозможными товарами, но главным образом шелком и бархатом, которыми торгуют самые богатые лавки на Старом мосту, или Понте Веккио. В городе очень много народа, также благодаря постоянному прибытию и отъезду послов различных христианских правителей. Здесь очень хорошо живется тем, у кого туго набит кошелек, и хотя мои денежные дела в то время были плохи, тем не менее я пробыл несколько дней во Флоренции и без всяких затрат, при помощи одного монаха, который встретился мне, когда я шел в церковь св. Марии, осмотрел много достопримечательностей. Он был, как я потом узнал, родом из Гаарлема. Он признал во мне голландца, позвал меня в свой монастырь и спросил, откуда я родом. И когда он убедился, что мы соотечественники, он отнесся ко мне дружески и, узнав о предстоящем мне большом путешествии и малых моих средствах, милостиво одарил меня четырьмя рейхсталерами, которые мне весьма пригодились по дороге в Венецию; иначе без них я бы впал в крайнюю нужду.

Первого марта с большой благодарностью простился я с приветливым монахом и прекрасным городом Флоренцией и отправился через высокие и трудные горы в Болонью, отличный торговый город со множеством народа и съестных припасов. Он лежит у подножья горы под 44° широты. В окружности город равен двум милям, а длина его составляет полмили. Он построен в виде корабля, и башня заменяет мачту. Он окружен стенами, и никогда у болонцев не возникало желания построить еще форт или больверк из опасения, что под предлогом укрепления им вотрут очки, так что Болонья полагается на мужество и храбрость своего народа. Вблизи города протекает большая река Савона, а через самый город река Рено, которая выходит из Феррары. По Рено привозят и сплавляют большую часть товаров. Воздух там почти всегда сырой и теплый, отсюда плодородие окрестных мест, где встречаются тучные нивы и хорошие пастбища, отличное белое вино, большие гладкие маслины и хорошее масло. Рыбы здесь немного, но се привозят из разных мест на рынок; гораздо больше, и даже в изобилии, здесь дичи и мяса, вследствие чего там построены два больших и превосходных погреба для хранения мяса. Здесь приготовляют сосиски (особый сорт мясной колбасы), они славятся во всем христианском мире (к ним подходит глоток доброго вина), и нас хотели уверить, что они сделаны из ослиного мяса; но на их изготовление идет только наилучшая свинина и баранина.

Здесь процветает торговля, главным образом шелковыми товарами, коноплей, квасцами и прочим, чем полна страна. Улицы здесь широкие, и на перекрестках часто встречаются красивые колодцы. Дома снаружи кажутся старыми, внутри же они великолепны, не то, что у испанцев: с виду дворец, а внутри свиной хлеб. Здесь стоит наклонная башня, называемая Гарисенда (Garisenda) весьма искусно выстроенная . Далее, здесь много красивых церквей, самых великолепных во всей Италии; в них можно видеть много золотых и серебряных изображений. 

 

Глава II

Отъезд из Болоньи и прибытие в Феррару. Я. Я. Стрейса ограбил разбойник. Обобранный приходит в Венецию. Поступает на службу в венецианский флот. Прибытие на остров Занте. Сильная буря между островами Милос и Aгентер. Корабль “Золоченый петух” разбивается о риф. Печальное кораблекрушение. Женщина спасается чудесным образом. Все, кто спасся, переходят на корабль “Свиорис”. Я. Я. Стрейс приезжает в Кандию. Догоняет на тартане венецианскую армаду. Пристают к Митиленам и совершают путешествие в глубь острова. Берут большую добычу и множество съестных припасов. Положение местности. Двести турецких всадников настигают их; они обороняются. Снова возвращаются на корабль. 

Прожив два дня в Болоньи, я поехал в Феррару, малонаселенный город, бедный съестными припасами; там много пустырей, — верный признак того, что жители не умножаются числом и благосостояние их не растет. Но там много прекрасных строений, большей частью по реке По, которая протекает стороной и наполняет городской ров. Город обнесен сильными больверками, в нем много широких и просторных улиц, по обеим сторонам которых имеются крытые ходы. Помимо этого там нет ничего особо примечательного. Я пробыл там не более половины дня, не захотел проедать денег понапрасну, ибо наступали времена, когда приходилось считать каждый грош.

6-го я отправился в путь на Киоджу и тут на меня напал разбойник, отнявший у меня два рейхсталера, так что мне осталось не более гульдена на дорогу до Венеции.

8-го я наконец дошел до Киоджи, маленького городка, откуда можно было при хорошей погоде увидеть Венецию. Оп расположен у моря, приблизительно в трех милях от Венеции; но здесь очень плохо с съестными припасами, за исключением того, что, отсюда поставляют в Венецию капусту и зелень. Здесь живет много рыбаков и мореплавателей и хороша гавань. Особых достопримечательностей здесь нет, кроме изображения девы Марии с плачущим младенцем на руках, которое там весьма чтут. Я здесь немного задержался, ибо у меня не было денег на муку и масло, и едва хватило на то, чтобы оплатить лодку до Венеции; на оставшиеся деньги я купил съестных припасов. Итак, я добрался до обетованной земли, освободившись от золота, серебра и меди, попросту говоря, без денег. Хороший совет был бы дорог; но так как я решил тотчас же поступить на службу, то рассчитывал получить деньги на руки. С этим я пришел в дом капитана Кроппель. Я застал здесь корабль “Золоченый петух”, командиром которого был Дирк Янс де-Гаан (Dirk Janz de Haan). Он нанял меня парусным мастером за 8 гульденов в месяц. Тем временем корабль снарядили и снабдили всем необходимым, так что он мог войти в состав флота, отправляемого Венецианской республикой против турок в Дарданеллы [33]Венецианско-турецкая война продолжалась с 1645 г. по 1669 г. Несмотря на блестящую победу, одержанную полководцем Франческо Моросини, война окончилась для Венеции потерей Крита.
. Дирк Янс поставил командиром своего сына, а сам отправился домой сухим путем.

10 апреля вышли мы на парусах из Венеции вместе с большим кораблем “Св. Иорис”, которым командовал тогда Курт Аделаар (Coert Adelaar), адмирал из Дании, недавно умерший. Мы шли по заливу, подняв паруса, с попутным ветром.

20-го мы дошли до острова Занте, где запаслись водой и погрузили несколько бочонков вина. Оно здесь очень хорошее, доброе и дешевое, один барилль (мера или Fustagie из 40 кувшинов) стоит не более одного скудо [35]Скудо — итальянская серебряная монета, равная примерно 4 немецким маркам,
. В армии мы продавали его за шесть рейхсталеров.

22-го мы отбыли с Занте и держали путь к острову Милосу, куда дошли 5 мая, но не пристали к нему, ибо прошли к Аргентеро. Здесь мы стали на якорь позади “Св. Иориса”, но слишком близко от Аргентеро, где весьма илистое дно, что внушило нам довольно большие опасения; тем более, что если бы мы сели несколько глубже, нам с трудом удалось бы сняться. Вскоре разразилась такая ужасная буря, что нас бросало из стороны в сторону, наши снасти и паруса разлетелись, как камыши, ветер гнал нас к берегу, и мы не могли избежать этого, сколько бы ни приложили труда и усилий. Увидав это, капитан Курт Аделаар тотчас спустил лодку с пятью или шестью матросами и велел переправить в нее на веревках только одного из благороднейших дворян, начальника, а остальные дворяне остались на нашем корабле с сотней солдат и матросов. Вскоре после того сильный порыв бури бросил корабль на риф и он тотчас же разбился на тысячу кусков, и нельзя ни словом, ни пером описать; с какой быстротой тяжелый корабль, как лодка, поднялся над водой, чтобы разлететься на куски. Каждый старался спастись. Шкипер Питер и я сидели на большой мачте, но недолго могли на ней удержаться; она была неустойчива и вертелась; потом мы оставили ее и высматривали себе другой обломок, и на наше счастье приплыла нам навстречу большая дверь, за которую мы ухватились и добрались до суши. Еще человек девять добрались с большим трудом до берега вместе с женой венецианского капитана, с которой сорвало всю одежду, и ее выбросило голой; кроме того ее тело было до такой степени изранено гвоздями и занозами, что у нее оказалось более пятидесяти ран и повреждений. Муж ее погиб. Вскоре после кораблекрушения к берегу прибило ящики и постельные принадлежности, и мы прикрыли тряпьем жену капитана, ибо было весьма холодно. На нашем корабле была также солдатка на последнем месяце беременности; она крепко держалась за обломок и пробыла так полтора дня, мы ее сняли еще живой, и она по-видимому дольше не продержалась бы. Она сильно простудилась и была бледна, как смерть. Мы отвезли несчастную женщину па корабль “Св. Иорис”, и едва прибыв туда, она произвела на свет ребенка. Мы прислуживали ей, как умели, и когда море выбросило добро остальных женщин, то мы одели обеих. На нашем корабле были жены четырех капитанов и эта женщина; три остальные погибли. Когда люди немного отдохнули, мы отправились на корабль “Св. Иорис” и продолжали путь до Кандии, куда прибыли в целости и сохранности, и так как съестные припасы значительно уменьшились из-за продолжительного плавания и оттого, что экипаж увеличился на 21 человек, то мы попросили губернатора, чтобы он пришел нам на помощь. Но Кандия в то время имела так мало припасов, что мы ничего не получили. Поэтому мы обратились с покорнейшей просьбой предоставить нам тартану с тем, чтобы мы могли нагнать флот, на что губернатор согласился и тотчас же дал распоряжение шкиперу, чтобы доставить нас и еще пятнадцать человек в армию, что тот немедленно привел в исполнение, ибо корабль его уже был нагружен различными военными припасами.

3 мая мы вышли на парусах и каждый получил по два фунта хлеба, ибо полагали, что нам на худой конец надо будет десять дней, чтобы догнать флот. 8 числа мы были вблизи Смирнского залива, недалеко от Митилен или Лесбоса, где наша пища оказалась съеденной; поэтому мы решили зайти в гавань посмотреть, не найдется ли там чего-нибудь съестного, хотя остров Митилены и принадлежал туркам. Голод и нужда дали нам мужество, спасаясь от одной опасности, рискнуть на другую. Увидав несколько коров, мы, недолго думая, захватили эту добычу; двенадцать немцев и пятнадцать греков, находившихся на тартане, хорошо вооруженные, поспешно сошли на берег, схватили шесть коров за рога и втащили без всякого с их стороны сопротивления. Доброе начало воодушевило нас поискать большего счастья. Тогда мы зашли примерно на милю в глубь острова до маленькой деревушки в 10 или 12 домов; в ней не оказалось ни одного человека, да мы их особенно и не искали, но зато нашли там всяческие припасы, как-то: муку, масло, сыр, мед, вино, растительное масло и т. д. Все это нам было кстати. И подобно тому как несчастье следует за несчастьем, так было здесь со счастьем, ибо мы заметили стадо в 20 ослов, как бы ниспосланных для того, чтобы стать нашей добычей. Мы тотчас изловили их, нагрузили и погнали к лодке. Неподалеку стоял замок, куда по нашему предположению скрылись люди из страха перед нами. От этого замка шла прямая дорога до гавани; вдоль нее лежали земельные участки, отделенные друг от друга стенами, сложенными из камней. Без всякой помехи прошли мы добрую часть пути, и приблизительно на полдороге за нами погнался отряд из двухсот всадников. Я первый заметил их и крикнул: “Эй, люди, на нас надвигается враг, будем стойко держаться друг около друга, ибо, ежели мы расстроимся и разбежимся, то все погибнем”. Турки тем временем приближались к нам; мы оставили одного с ослами с тем, чтобы он гнал их вперед. Наступило время подумать об обороне, иначе, если бы мы еще промедлили, было бы слишком поздно; турки так близко подошли к нам, что мы могли рассмотреть их лица. Мы сошли с дороги и перепрыгнули через груду камней, которая служила нам бруствером и вместе с тем мешала всадникам добраться до нас. Нужда и положение, в каком мы очутились, сделали меня военачальником, ибо греки (хотя они и вооруженные) не знали дисциплины, а наши также были мало осведомлены в этом деле. Я отдал приказ, чтобы стреляли не все сразу, а по пяти человек, и не раньше, чем увидят противника, чтобы тем вернее попасть. Затем турки напали на нас, и впереди ехал их начальник, который был мавром; он и еще трое скоро свалились с лошадей (ибо мы дали залп по их авангарду). После того мы дали второй залп, от которого свалилось двадцать человек, что развеселило нас и повергло в уныние врагов, так что они обратились в бегство. Помимо упомянутого бруствера у нас было большое преимущество — длинные мушкеты, из которых мы их разили, а у них не было ничего, кроме легких карабинов, из которых можно было стрелять только на небольшом расстоянии. Когда они отступили и были уже довольно далеко, мы в строгом порядке по четыре в ряд тронулись в путь. Когда турки это увидели, то снова поспешили напасть на нас, намереваясь разъединить ваши ряды, внести беспорядок и таким образом покончить с нами. Однако мы, не струсив, обернулись и храбро двинулись на них, пока не подпустили их па расстояние выстрела, а затем: “Эй, люди, огонь!” И когда первый ряд дал выстрел, то отступил назад, чтобы приготовиться к новому, но так, что мы не отступили ни на шаг. В этой схватке мы видели, как некоторые падали с лошадей, и так как мы не отступили, то враг вторично обратился в бегство, пока не стал недосягаемый для выстрелов. Тем временем мы погнали вперед ослов и следовали за ними сомкнутыми рядами. Турки сделали то же самое, и казалось, что они решили настигнуть нас и напасть, когда мы будем перетаскивать добро на корабль. Но когда мы добрались до нашей тартаны, мужество оставило их, и конечно если бы они подошли, то мы бы приветствовали их, помимо мушкетов, еще из четырех металлических пушек. Итак, мы удержали свою добычу, и у нас было только двое убитых и трое раненых. 

 

Глава III

Прибытие в Монте-Санто и Трою. Я. Я. Стрейс переходит на корабль “Маленькая принцесса”. Галеры беев присоединяются к турецкой армии. Английский корабль попадает к туркам, храбро защищается и сгорает. Я. Я. Стрейса обращают в рабство. Попадает на галеру вместе со старые русским. Советуются о бегстве. Бросаются в воду, их замечают. Русского ранят стрелой. Оба попадают в венецианскую армию. 

Числа 9-го, когда все было готово, мы с радостью вышли на парусах из Митилен и быстро дошли до Монте-Санто, или Святой горы, получившей свое наименование потому, что дьявол искушал на ней Христа и показывал ему отсюда все сокровища мира.

12-го мы вошли в Константинопольский пролив и у мыса Трои (Тrоуеn) встретились с венецианской армией; там мы видели еще сохранившиеся ворота и разрушенные стены; в остальном теперь это только деревня.

Упомянутые ворота сделаны из прекрасного белого мрамора. Мы видели также основание городских стен, которые состояли из семи галерей, не отделенных друг от друга, но сплетавшихся наподобие венка. На берегу было расположено много траншей или, скорее, крытых дорог, наряду с шанцем, насыпанным турками.

14-го нас распределили по кораблям, и я стал парусным мастером на “Маленькой принцессе”.

Между тем мы заметили галеры беев ; но когда они увидели, что мы пришли раньше их и вход в канал уже занят, то поплыли наискось по направлению к греческому берегу, где они остановились с двадцатью двумя красивыми галерами.

16-го числа из Санто вышел английский корабль, называемый “Midleton”, чтобы доставить весла, хлеб и все прочее, что необходимо для армии. Когда корабль подошел к Дарданеллам, упомянутые галеры беев приблизились к его борту. Заметив это, мы поспешили туда, ибо стояли ближе всех; но было так тихо, что паруса свисали с мачт, что было большим преимуществом для галер, которые, не переставая, стреляли по англичанам; но те держались с большой храбростью, ибо видели, что мы готовы придти им на помощь. Турки тем временем завладели кормой, но англичане скоро прогнали их, взорвав всех перебравшихся через борт, отчего сгорел весь корабль. Тут мы увидели, как матросы прыгали за борт, а турки вылавливали их и обращали в рабство. Но прежде чем броситься в воду, они храбро стреляли по туркам, хотя почти вся верхняя часть их судна и большая мачта совсем сгорели. Повар и старший боцман взобрались на мачту, которая свалилась в воду, и укрылись под парусами, и таким образом им удалось избежать смерти и неволи. На этом судне также была англичанка, которая торговала в Венеции пивом и вином, и потому была известна всем; ее обычно звали матушка Пентерс. Она умерла, а ее мужа поймали и обратили в рабство. Они намеревались торговать в армии табаком и водкой. На корабле было 36 пушек и 60 человек; из них большая часть утонула и сгорела, и примерно через полчаса после того мы выловили несколько утопленников. После стычки под Дарданеллами мы узнали от некоторых пленных с галер беев, что им, туркам, так досталось, что они раскаивались в нападении на английский корабль, ибо потеряли свыше пятисот человек, при большом числе раненых у не считая повреждений, нанесенных галерам.

Пока мы стояли у Константинопольского, или Дарданелльского, пролива, у нас было мало свежей пищи, и мы мучались от цинги. Нам приходилось брать пресную воду из реки у мыса Трои не без опасности для жизни и страха попасть в тюрьму, ибо там были скрыты турецкие траншеи, откуда турки неожиданно нападали на нас. Однажды я должен был вместе с семью товарищами отправиться на лодке за водой; когда мы добрались до Трои, то приметили несколько виноградников, и нам очень захотелось чего-нибудь свежего; но так как надо было пройти не менее получаса в глубь острова и подвергнуться опасности быть пойманными, то мы бросили жребий на одного из восьми; жребий достался мне, и я, оглядевшись вокруг и не увидав ни одного турка, отважно двинулся в путь по направлению к виноградникам. Как только я добежал до места и руки мои принялись рвать, а рот пробовать, я услышал шум, оглянулся и увидел, что между мной и берегом со всех сторон выскочили турки из пещер и скрытых окопов.

Наши только что сошли на берег и наполняли бочонки водой; турки отправились туда и хотели отрезать им путь, но наши, взлезли в лодку, оттащили ее веревкой от берега и добрались до мели, где и застряли. У лих были с собой две пушки, из которых они храбро палили по туркам дробью и произвели такие опустошения, что туркам пришлось отступить. Тем временем я схоронился, ибо путь был отрезан, и нельзя было добраться до берега. И так я стоял, как бедный грешник перед судьею, и ожидал со страхом и трепетом, чем это кончится, ибо было бы величайшей глупостью выступить против такого множества. Недолго пробыл я в страхе в этом винограднике, ибо турки взяли меня в плен, и виноград, который я едва попробовал, оказался для меня весьма горьким. Для начала меня отвели в то место, где прежде стояла Троя, а неподалеку построены цитадели, или крепости, расположенные друг против друга, которые замыкают вход в Дарданеллы. Затем меня отправили на галеру, где было пятьсот рабов; с меня сняли платье, обрезали мне волосы, и голым, только в тонких полотняных подштанниках, посадили за весла, с которыми мы вшестером управлялись. Меня приковали к московиту, который уже более двадцати четырех лет пробыл на галере, ибо помимо несчастья попасть в рабство, что предстоит всем иноземцам, состоящим на службе в венецианской армии и взятым в плен, их ждет вечная неволя, от которой султан не позволяет откупиться никакими деньгами. Мне такой обычай не особенно нравился, но тем не менее пришлось терпеливо покориться.

Шесть недель просидел я на галере не без тяжких наказаний плетью от надсмотрщика, который угощал ею мою голую шкуру. Если даже я или кто иной гребли ловко и изо всех сил, жестокий палач бил всех без разбору, считая непорядком, если он не слышит чьих-нибудь криков. Такая жизнь стала мне весьма противна. Мой товарищ, русский, часто уговаривал меня бежать, к чему у меня было желание, но путь никогда не был свободен, и что-нибудь все время стояло на дороге. Кроме того венецианская армия находилась на расстоянии двух часов от нас, и берег бдительно охранялся турками. Этот русский уже несколько раз пытался бежать; но его каждый раз настигали, вследствие чего он потерял уже уши и нос. Это нагнало на меня страх, однако он придал мне бодрости следующими словами: “Что же, ты предпочитаешь навсегда остаться в дураках, чем отважиться потерять что-нибудь ради свободы? И если случится так что нас сразу поймают, то вся вина падет на меня, а ты отделаешься ударами по пяткам; что же касается меня, то они поклялись, что сожгут меня в случае нового побега; но я скорее умру, чем позволю этим чертовым собакам мучить и пытать меня. Нужна большая решимость, если хочешь добиться чего-нибудь значительного, а разве существует более прекрасное и лучшее сокровище, нежели свобода?”. Эти и подобные речи склонили меня к тому, что я согласился на побег. Русский, который научился всем уловкам, задолго до того побывал в Константинополе, купил там напильник и зашил его в свою куртку. Он всегда имел при себе кремень и восковую свечу, чтобы можно было на случай нужды работать в любое время, даже ночью.

Однажды в четыре часа после обеда нас, рабов, отпустили взять воды в наши сосуды. Когда мы вышли на берег, то отошли немного вглубь, еще прикованные друг к другу. Тем временем пошел сильный дождь. Мы зашли в покинутую хижину, и так как наступила ночь, то мой товарищ высек огонь, зажег восковую свечу и начал пилить, пока не разъединил нас, после чего мы обратились в бегство. Ночь весьма благоприятствовала нам, ибо было темно, и нам удалось незамеченными добраться до берега за час до рассвета. Там мы увидели множество палаток. Сильный дождь согнал часовых с их постов, и мы прошли среди них, прежде чем кто-нибудь заметил это. Но когда мы поплыли и зашевелились в воде; они нас открыли и выпустили нам вслед множество стрел, так как благодаря сильному дождю не могли употребить в дело огнестрельное оружие. Они нас заметили потому; что при малейшем движении вода загоралась огнем от находящейся в ней соли; поэтому они заметили нас и стреляли так, что стрелы ложились совсем рядом, а одна из них даже попала московиту в задницу, но он продолжал плыть, пока мы не вышли из-под обстрела; тогда я хотел вытащить из него стрелу, но бедняга жалобно закричал: “Оставь ее там, оставь! Это стрела с зазубринами, так ты убьешь меня в тысячу раз скорее”. И бедняга должен был; проплыть со своим острым хвостом без перьев еще две мили, прежде чем мы добрались до венецианского флота. Течение здесь быстрое, и у нас не хватило бы сил продержаться, если бы нас не несло все время боковым течением. Наконец рано утром мы добрались, до корабля “Авраамово жертвоприношение”, который нас подобрал, и где у товарища вырезали из задницы стрелу, проникшую до кости, и нужна была большая осторожность, чтобы извлечь ее, тем более, что она вонзилась сбоку. На стреле было восемь зазубрин, но московит скоро вылечился, и мы благодарили бога за счастье, что избавились от тех бешеных псов. 

 

Глава IV

Их приводят к генералу. Приказ для воодушевления войска. Число венецианских кораблей и галер. Имена офицеров. Мальтийцы присоединяются к армии. Появление турецкого флота. Галеры беев хотят прорваться. Мальтийцы мешают им. Турки выставляют две батареи. Ужасная стрельба из пушек в течение трех дней. Ветер благоприятствует туркам, но они уклоняются. Неизменная храбрость венецианцев. Турки падают духом. 

На рассвете 24 июля мы добрались до кораблей, а около восьми часов утра меня привели в генералу, которому я рассказал о бывшем со мной несчастьи и о слухе, прошедшем по всему турецкому флоту, что они как раз сегодня должны произвести нападение, что они не сомневаются в успехе, и каждый уже подсчитал, сколько ему достанется кораблей, рабов и добычи, вследствие чего они так настойчиво рвутся в бой. Генерал поблагодарил меня за сообщение, пожаловал нам обоим пятьдесят рейхсталеров и велел приготовиться к бою. По его распоряжению к мачте прибили объявление, согласно которому всем была обещана свобода грабить, а полковникам, капитанам и начальникам запрещалось под страхом наказания отбирать у солдат добычу, что придало им особое мужество и бодрость.

Сначала венецианский флот был весьма слаб, но когда к нему примкнули мальтийцы [38]Мальтийский духовно-рыцарский орден, основанный в 1118 г., после образования Иерусалимского королевства. После его падения орден перешел сначала на Кипр, потом на Родос, а с 1530 г. укрепился на острове Мальте.
и несколько венецианских кораблей, то он стал весьма силен, включая 28 военных кораблей, 24 галеры и 7 галеасов [39]Галеас — так назывались самые большие военные суда Венецианской республики: они имели около 50 м длины, 3 мачты и весла, с каждой стороны 32 скамьи, на которых сидело по 6 или 7 гребцов, несколько пушек (не меньше двух).
под командой генерала Лоренцо Марчелло (Lorenzo Marcello).

Остальные начальники: 

Барбаро Бадуро (Barbaro Badoer) — проведитор армии,

Джузеппо Моресини (Joseppo Moresini) — адмирал галеасов,

Антонио Барбаро (Anthonio Barbaro) — начальник гавани,

Цуанни Марчелло (Zuanni Marcello) — лейтенант генерала и капитан одного галеаса .

В течение целого месяца мы искали и поджидали турецкую армию, полагая, что она выйдет в море из Константинополя. Тем временем к венецианскому флоту присоединились мальтийские галеры под флагом приора из Рокеля (Rochel).

Силы турок тогда исчислялись в 28 военных кораблей, 60 галер, из них 22 беев и 9 галеасов. В их флоте было много войска, хорошо снабженного амуницией, и 23 июня они вышли на всех парусах в Дарданелльский пролив, намереваясь прорваться к греческим островам или в другие места архипелага. Как только венецианцы это увидели, то двинулись против них, насколько это было возможно, в полном и добром порядке, хотя мальтийцы и дали понять, что не хотят стать под командование венецианцев и желают сами по своему усмотрению вести свои галеры.

24-го турки все еще стояли у берега; большим преимуществом и защитой были для них две крепости, построенные у входа в Константинопольский, или Дарданелльский пролив, откуда все время палили по венецианцам. Чтобы нанести им больший урон, они поспешно выставили две батареи, одну на правом берегу, у Варварии, со стороны Анатолии, другую со стороны Греции, откуда они обстреливали венецианские корабли, намереваясь разъединить их и прорваться.

Три дня продолжалась стрельба с обеих сторон, и в ней превзошел всех адмиральский венецианский корабль, на котором были подняты самые главные флаги, вследствие чего он подвергся самому жестокому нападению, ибо турки метали из крепостей такими большими и тяжелыми камнями, что они, как быки, падали в воду и на корабли, а жерла пушек в крепостях были шириной с целую пивную бочку. Одним выстрелом сразу убило трех человек, стоявших близ генерала Лоренцо Марчелло; и хотя это не предвещало ничего доброго, тем не менее весь христианский флот оставался в полном порядке и с нетерпением ждал армию султана. Наконец утром 26 июня она решительно двинулась против нас в полном боевом порядке и с таким отвратительным криком, что мы не могли ни слышать, ни понимать друг друга. Турецкие корабли и галеры были набиты народом, так что они сами мешали друг другу.

Большим преимуществом для них был северный ветер, тогда как венецианцы стояли против ветра и у них не было никаких преимуществ. Тем не менее ни генерал Марчелло, ни его флот нимало не уклонились, но, наоборот, в пример другим он стал во главе и в середине кораблей и галер, построившихся в форме полумесяца, с нетерпением ожидая турецкий полумесяц. Но они не переставали стрелять, а ветер и течение не давали нам возможности к ним подступиться, что также мешало галерам беев, ибо им пришлось остаться на своем месте. Венецианцы наконец напрягли все силы, чтобы подойти ближе к неверным, и устремились, как подобает храбрым воинам, к берегу, куда их не подпускало скорее течение, чем ветер. Турки тем временем открыли сильный огонь по зашедшему вперед кораблю Марко Бембо (Маrсо Bembo), так что на нем все трещало; так же суда Лацаро Мочениго (Lazaro Mocenigo), Джироламо Малипьеро (Gerolamo Malipiero), которых поддерживал принц пармский. Но благороднее всего держался капитан Бернардо Брагадино на фрегате “Контарина”, на котором в то время находился и я. Никто не обращал внимания на залпы турок, а только старались изо всех сил подойти к ним вплотную. То же самое было на всех нидерландских кораблях, которые надеялись таким образом вызвать турок на решительную битву, и хотя, как уже сказано, ветер был на их стороне, тем не менее они уклонялись и шли, подняв паруса, по излучине канала, между крепостью Анатолией и Варварийским берегом, где стали на якорь, полагал, что крепость даст им надежную защиту. 

 

Глава V

Ветер способствует венецианцам. Турки обращены в бегство. Им отрезают путь. Мужество, проявленное галерами беев. Убивают генерала Марчелло. Мужество Лацаро Мочениго, который потерял глаз. Взрывают корабли “Щит Нассау”, “Давид и Голиаф”. Турецкий адмиральский корабль сдается. Окончательное, беспорядочное бегство турок. Их полное поражение. Потери обеих сторон. 

Тем временем христианское войско на своих кораблях настойчиво боролось с ветром и течением, чтобы напасть на турок; но, убедившись, что все усилия напрасны, долгое время ничего не могло предпринять, и только на грохот их пушек отвечало тем же до тех пор, пока ветер не переменился и господь бог не простер над нами свою милостивую руку и не дал своего благословения, точно так же, как это было примерно сто лет тому назад в доблестной морском сражении в Лепантинской бухте под начальством Дон-Жуана Австрийского [41]Дон-Жуан Австрийский (1547—1578 гг.) — испанский полководец. Участвовал в войне союзных средиземноморских государств — Венеции, папы, Испании и Генуи — с Турцией. В 1571 г. предводительствуемый им флот из 300 галер напал на турецкий флот, стоявший в гавани Лепанто, и разбил его, захватив 130 галер и освободив 12 тыс. пленных. Кроме уничтожения турецкого флота эта победа не дала союзникам никаких выгод. Захваченный Турцией остров Кипр остался за ней,
. Ветер сначала благоприятствовал туркам, а когда они столкнулись с христианами, бог переменил ветер в ущерб неверным, и христиане одержали величайшую победу, о которой будут говорить до скончания света. То же самое произошло и здесь: как только генерал Марчелло заметил, что ветер слегка переменился к югу, то сразу же отдал приказ всему флоту ринуться на турок, что тотчас было приведено в исполнение, подняв все паруса и налегши на весла. Турки были так испуганы, что многие прыгали за борт, ибо ветер дул им в лицо. Это привело их в такой страх и замешательство, что они не знали, куда им деваться. Они подплывали на кораблях к самому берегу и соскакивали на него, чтобы спасти свою жизнь, но тщетно, ибо течение относило их к морю, так что весь пролив был покрыт людьми, в том числе было много рабов из христиан, которых венецианцы вылавливали на маленьких судах. Тем временем турки бежали без оглядки и старались, налегая на весла, увести свои большие корабли, которые продолжали обстреливать венецианские суда, а галеры защищали их. Но “Лев св. Марка” так неумолимо преследовал их, что от него укрылось только 14 судов, схоронившихся близ крепостей. Отважным показал себя Лацаро Марчелло на “Султании”, корабле, незадолго перед тем отнятом у туров; он отрезал им путь и стал обстреливать их. Тем временем генерал Марчелло, врезавшись в середину, нарушил порядок турецкой армии, но сохранил свой, оставаясь в сердце своего полумесяца, состоявшего из проведитора Барбаро Бадуро, мальтийской эскадры, кораблей и галеасов Джузеппо Моресини. Правым крылом командовал начальник гавани Антонио Барбаро, а левым Пьетро Контарини. Тогда началась ожесточенная кровопролитная битва, ибо теперь, когда туркам был отрезан морской путь и дорога к берегу, с отчаяния они стали храбро защищаться, тогда как прежде, когда ветер и течение благоприятствовали им, они не решались подойти, как малодушные трусы, и только издали стреляли из пушек. Тогда галеры беев также вошли в дело. И они поистине держались молодцом и лучше защищались, чем турецкий генерал Мустафа. Стойко держался некий паша (по происхождению грек, отрекшийся от своей веры); он обещал султану принести голову венецианского генерала или сложить свою; и, правда, он сделал все, что мог, чтобы отрезать галеру генерала Марчелло, но ему здорово досталось, так что он потерял свое мужество и генерал сам рассчитывал одолеть его, но был убит пушечным ядром вместе е четырьмя другими, стоявшими рядом с ним. Когда лейтенант Цуанни Марчелло увидал это, то скрыл мертвого и поступил мудро, продолжая вести сражение согласно отданным распоряжениям, однако послал уведомить о смерти генерала проведитора армии Барбаро Бадуро, который не замедлил перейти на галеру убитого, занять его место и вести сражение, как оно было начато. В это время Лацаро Мочениго на своей галере “Султания” близко подошел к берегу, чтобы отрезать туркам к нему путь, и от сильного обстрела корабль его был охвачен пламенем, а незадолго перед тем в глаз храброго Мочениго попала пуля. На “Султании” находились различные добровольцы и дворяне; они все до самого низшего удивительно стойко держались; в том числе капитан Цорци Дагукс, монсиньор Эберт, капитан Гремонвиль и Бернадино Канель; двое последних были смертельно ранены. В том сражении сгорел от взрыва голландский корабль “Щит Нассау”, на котором капитаном был Фаустино Рива. Большой голландский корабль “Давид и Голиаф” в жаркой схватке с галерами беев взлетел на воздух от злосчастного выстрела, взорвавшего его пороховую камеру. Он находился так близко от упомянутых галер, что пять из них взлетели на воздух вместе с ним. Нас сильно опечалило несчастье, происшедшее с “Давидом и Голиафом”, на нем погибло 22 соотечественника; было их там 44 человека, а спаслось только 22. Принц часто бросался навстречу опасности, и приходилось силой не допускать его к этому. Вместе с генералом Борри (Воrri) на галеасе Марко Рива находился его сын, которого он возил с собой всюду, где предвиделось что-нибудь замечательное. Наконец ночь прекратила это ужасное сражение, однако не надолго, и с наступлением дня мы снова выступили против туров, которые еще защищались, и самой стойкой была их “Капитана”. Но адмирал так встретил ее своими пушками, что она в конце концов вынуждена была сдаться, как и остальные.

Когда венецианцы увидели, что адмиральский корабль неприятеля пал, то это придало им необычайное мужество, и они с большой храбростью напали на сарацин, которые в великом замешательстве обратились в бегство и укрылись в своих крепостях; но им постарались отрезать путь, так что уйти удалось немногим. Господин генерал и другие морские герои давно жаждали проявить свою храбрость, особенно голландские капитаны и боцманы, страстно этого желавшие, ибо так долго пришлось ждать появления турок в Константинопольском проливе без всякой свежей пищи, и каждые три дня приходилось наполнять сосуды водой с их берега, чтобы не терпеть в ней недостатка на случай нападения. Вода стоила нам очень дорого, ибо мы расплачивались за нее на турецкой земле человеческой кровью, так как на берегах были разбиты большие лагеря, главным образом конницы. Когда мы приходили за водой, то солдат высаживали на берег под охраною кораблей, галер и галеасов, а в случае, если их разъезды направлялись к нам, наши солдаты стреляли картечью и убивали множество турок. Иногда их нападение было столь внезапно, что мы в беспорядке отступали к своим судам, причем с обеих сторон бывало много жертв. Господин Барбаро Бадуро с мальтийских галер, который перешел на галеру убитого генерала Марчелло, до тех пор умалчивал о его смерти, пока битва не была закончена; она продолжалась весь следующий день до позднего вечера и закончилась полным поражением турок. Венецианские генералы сожгли большую часть кораблей и галер, чтобы не тратить на них лишнего труда, но некоторые они оставили себе на память о доблестной победе, которая обошлась венецианцам в 400 убитых, в том числе знаменитый генерал Марчелло, и множество раненых. Мы не потеряли других кораблей, кроме “Султании”, “Давида и Голиафа” и “Щита Нассау”. В то же время мы захватили 18 галер, а мальтийцы —11 кораблей; сожжено было 54 корабля, так что из 97 галеасов, кораблей и галер ушло не более четырнадцати. Кроме того венецианцы освободили 5 тыс. рабов христиан. Число убитых неизвестно, но их несколько тысяч, ибо вход в Дарданелльский пролив со стороны Греции был так сильно забит мертвецами, что я с товарищами с трудом мог пробраться на лодке, чтобы выловить христиан и найти себе добычу, и лодку пришлось тащить как по болоту. Течение согнало мертвецов главным образом к мысу Трои, как будто бы это были льдины, ибо помимо того, что погибли упомянутые военные корабли, несколько сот турок потонуло на своих маленьких судах. 

 

Глава VI

Поход венецианцев на Тенедос, его осада. Сильный обстрел крепостей. Они сдаются. Описание Тенедоса. Описание Лемноса, взятого нами. Правление и состояние нынешней Греции. Прибытие на Самос к Патмосу. Лодка, посланная за свежей пищей, взята турками. Я. Я. Стрейса а шестерых других берут в плен и увозят на продажу. Его снова освобождают.  

После блестящей победы раненых и тела генерала и дворян отправили в Венецию вместе с пострадавшими кораблями, мы же пустились дальше за своим счастьем. Вице-адмирал Барбаро Бадуро счел необходимым посетить пришедших в замешательство турок в их логовище и задался целью овладеть Тенедосом. Этот остров лежит с правой стороны Константинопольского пролива и служит поистине ключом к этому городу; и ни один корабль не может войти в гавань или выйти из нее, не подвергаясь опасности обстрела. Там расположены две крепости; одна — на северной, другая — на южной стороне, они весьма искусно построены, окружены больверками и стенами невероятной толщины. Мы осадили их с моря и с берега, но главным образом со стороны гавани, где большая часть нашего флота стала на якорь, так как место было там широкое. Мы усердно обстреливали из пушек эти крепости со стороны моря, но прошло 14 дней, прежде чем турки сдались и выбросили белый флаг, заключив соглашение с условием, что им дадут высадиться на берег; однако всех отступников, которых найдут венецианцы, закуют и сошлют на галеры. После того как гарнизон, состоявший из бледнокожих турок и мавров, покинул крепость, грекам запретили оставаться в ней на ночь, и они должны были оставить ее. Вслед за тем сдалась без боя другая крепость. Турки называют Тенедос Бухаддэ; лежит он ближе к Анатолии. Это весьма плодородный остров; особенно много там винограда и прекрасных дынь, которые можно найти и зимою. Также много на этом острове скота, а в окружности он имеет семь немецких миль, и по берегу идут горы, в глубине же он представляет собой равнину и легко обозрим. Вице-адмирал Барбаро Бадуро оставил в крепостях Тенедоса гарнизон в 700 солдат из немцев, итальянцев и греков, а комендантом поставил господина Лоредано, венецианского дворянина.

После взятия Тенедоса мы отправились к острову Сталимене или Лемнос, лежащему приблизительно в пяти милях от Тенедоса, справа от Константинопольского пролива. Это — необычайно красивый и плодородный остров; на нем имеется в изобилии пшеница, горох, бобы, масло растительное и коровье, сыр, довольно много овец, и там собирают много шерсти. Здесь берут землю, которой торгуют аптекари: это собственно род бледно-красного мела. Жители — греки, но они не имеют права жить в огороженных местах. Главный город назван по имени острова Сталимене, он довольно большой. На острове есть также несколько маленьких городов, как-то: Кондия (Condea), Кохино (Cochino), Пальзо (Palso), Кастро (Castro) и другие, а также 75 деревень по большей части на берегу моря, а в море водится множество рыбы. В наше время на острове была отличная крепость, защищавшая гавань, с гарнизоном в 700 отличных турецких солдат; но так как паша узнал, что Тенедос взят и ему было бы трудно продержаться, то он решил сдаться почти на тех же условиях, как и крепость Тенедоса, ибо подвоз был отрезан. На этот остров также назначили венецианского коменданта, и отсюда разослали для взимания контрибуции корабли по всему архипелагу, которым мы окончательно завладели. Сюда попали и такие острова, которые ранее считались независимыми; большинство греческих островов оказалось в таком ужасном положении, что им пришлось платить контрибуцию и туркам и венецианцам, что было для бедных жителей непосильно.

Нынешняя Греция осталась столь же плодородной, как и прежде, хотя могущество и богатство ее упали по причине турецкого владычества и постоянных войн. Народ весьма толковый и обходительный. Одежда греческих горожан в купцов такова: на голове носят они длинные продолговатые красные шапки со свешивающейся вперед сборкой; некоторые надевают белый тюрбан и бреют голову на турецкий лад, не считаясь с тем, что они не мухамедане; впрочем большая часть их ходит с длинными волосами. Они носят длинные узкие штаны, спускающиеся ниже икр; поверх чулок они не надевают сапог. Халат надевается на персидский лад, но без кушаков. На плечи накидывают длинный халат с длинными рукавами, которые никогда не надевают или делают это весьма редко. Крестьяне носят такие же шапки, как и купцы; их штаны так же широки, как у нас шаровары; их подвязывают повыше колен и шьют из белого полотна или бумазеи. Обычно они носят башмаки и чулки. Жены и дочери купцов постоянно покрывают голову шелковыми или бумажными платками, которые спадают с плеч на спину, как у католических монахинь. Они носят ярко-красные чулки с кантиками и вышитыми клинышками над пяткой; каблуки у башмаков очень узкие, но зато подметки широкие, чтобы было удобнее ходить и стоять. Люди с достоинством и положением носят набрюшники из золотого сукна, а сверху надевают камзолы с рукавами из шелка, длиною до конца живота, посередине их стягивают лентами, под них надевают коротенький халат, который доходит всего до колен. Из-под него торчит рубаха, спускающаяся до икр. На рубахах вышиты птицы, деревья и различные узоры, что весьма нарядно и красиво. Иные поверх всех одежд надевают еще длинный шелковый халат. Мы же, как было упомянуто, отправились за контрибуцией. Пришли сперва на остров Патмос, куда некогда был послан апостол Иоанн и где им было написано “Откровение”. Нам показали в пещере одной горы маленькую часовню, построенную, по свидетельству греков, на том самом месте, где апостолу было видение, а также камень, который отверзся и закрылся над его изголовьем. Греки продают кусочки этого камня, их принимают во внутрь, растерев в порошок, против трехдневной лихорадки. Патмос лежит на горе, на нем находится мужской монастырь, называемый Cologieri, где похоронен его основатель Хризольдос (Chrysolodos) [42]Очевидно старинный монастырь Христодула (основан в 1088 г.).
; он лежит под 34° северной широты в плодородной местности, густо населен и застроен. Близ него сложен небольшой шанец для отражения морских разбойников, но нам они не противились; наоборот, греки с радостью заплатили контрибуцию, когда услышали, что турецкий флот разбит, но не смели обнаружить это перед кади [43]Кади — судья у турок и вообще у мусульман.
.

Когда мы покончили с делами на Патмосе, то пошли к острову Самосу, лежащему против Смирнского пролива, с тем, чтобы поймать несколько сайек или других турецких судов, и мы завладели двумя сайками, везшими товары. Итак, проплавав взад и вперед в течение нескольких дней, мы отправились к острову Самосу с тем, чтобы и там взять контрибуцию. Когда мы вошли в гавань, то наш командир решил, что перед отъездом нужно запастись свежей пищей и прежде всего пресной водой. Для этого послали на берег меня и еще девятнадцать человек. Половина посланных пошла в деревню купить свежей пищи, а я с остальными должен был натаскать воды в лодку. Едва мы успели снести два бочонка, как увидели две бригантины [45]Бригантина — легкое и быстроходное судно.
со множеством народа, направлявшегося к нам. Тут мы, смекнув, что это турки, не стали мешкать, но поторопились вернуться в лодку и изо всех сил гребли по направлению к кораблю. Турки были сильнее нас и гребли много быстрее, так что они отрезали нам путь примерно на середине расстояния от берега до корабля (что составляло добрую полумилю), и так как у нас не было никакой возможности достичь корабля, то мы гребли сколько было сил по направлению к берегу. Турки следовали за нами но, пятам, и бригантина была уже на расстоянии пистолетного выстрела, почему мы выпрыгнули из лодки и пустились в бегство. Я так устал, что не мог бежать дальше по колючкам и терновнику, спрятался за куст в надежде там схорониться. Когда наш командир заметил, что нам пришлось туго, то приблизился к берегу и открыл огонь по туркам, не перестававшим нас преследовать. Я захотел узнать, не свободен ли путь, и слегка приподнялся; в то же мгновение меня схватили четверо турок. Они связали мне руки и вместе с шестью другими, взятыми в плен, сволокли в бригантину, а когда нас туда доставили, то капитан ее оказался гораздо дружелюбнее, чем мы ожидали. Нас не ограбили, иначе я бы без сомнения лишился 25 дукатонов, бывших при мне. А когда капитан увидел, что мы до смерти перепуганы, то сказал нам: “Эй, люди, будьте спокойны, вам не причинят никакого зла, и вы не будете терпеть никакой нужды, как и мы”. Но он отвез нас на Родос с тем, чтобы продать. Но там по случаю свирепствовавшей чумы невольничий рынок был очень скверен, и за нас давали не более ста рейхсталеров. Капитан не хотел отдать своей добычи за столь малые деньги и отвез нас в Хиос, где стояла турецкая армия, считая, что там нас сбыть всего выгоднее; но и здесь ему ничего не удалось. Тогда мы попросили отвезти нас к нашему кораблю и продать командиру. “Хорошо, — сказал он, — захотят ваши вас выкупить, — пусть, мне все равно, дело только в деньгах, я не спрашиваю о том, кто мне их платит”. Тут бригантина свернула к Самосу и стала на виду у нашего корабля, и мы покорнейше попросили, командира освободить нас и получили в ответ: “Я весьма склонен, но на нашем корабле немного денег, не более 1 880 рейхсталеров, и освободит ли капитан всех вас семерых за эту сумму, о том мы должны с ним сторговаться”. Получив такой ответ в письменном виде, мы были весьма довольны и крайне обрадованы, уверенные в том, что тотчас же освободимся из рук турок. Когда до капитана дошло, что мы получили ответ, то он спросил: “Что нового? Выкупит вас командир или нет?” Мы ответили, что если он не будет запрашивать, то это случится, в противном случае нет. Тогда он потребовал 2 000 рейхсталеров за семерых. Мы испугались такой цены и сказали, что достаточно 800. И наше предложение добросовестнее его притязаний, но он и слышать о том не хотел. Мы прибавили еще 200, но это не помогло. Наконец, он сказал: “Вы можете откупиться за 1 300, но не меньше. Если вы мне сегодня их не доставите, то я завтра уйду отсюда и продам вас кому придется, кто мне больше даст”. Мы испугались, что он сдержит свое слово, уступили ему и вывесили белый флаг; вслед затем подошла лодка и, узнав об условиях, вернулась на корабль, и привезла обещанные деньги, за которые мы получили свободу, и с радостью сошли в лодку, благодаря бога за столь скорое освобождение. Другие, оставшиеся на Самосе, до тех пор ничем не выдавали себя, пока не пришли за ними после ухода бригантины,

Затем мы снова поплыли в Венецию, и корабль был так залит водой, что день и ночь приходилось ее выкачивать, чтобы вернуться в целости и сохранности. По дороге мы зашли на маленький остров, расположенный по правую руку от города Мадонна (Madonna), ибо не решались дальше плыть по открытому морю. Там мы стали на якорь, чтобы заделать, насколько это было возможно, несколько пробоин и щелей, которые мы считали наиболее опасными. Хороший совет был бы тут дорог, ибо большие гвозди уже не держались. В конце концов я взял на себя это дело, за что мне обещали заплатить несколько рейхсталеров; тогда я велел принести парус, который мы прибили маленькими гвоздями на деревянный брус и намочили так, что он слипся, и крепко забили им нос корабля, так что мы избежали большой нужды и опасности, а я получил обещанное мне вознаграждение. 

 

Глава VII

Я. Я. Стрейс снова поступает на венецианскую службу. Прибытие на Корфу. Его укрепления, отличные больверки и шанцы вблизи и вокруг города. Плодородие острова. Прибытие на Цефалонию. Ее плодородие. Положение и укрепления. 

Получив в Венеции причитавшееся мне жалование, я снова поступил за 18 гульденов в месяц старшим парусным мастером в венецианский флот, все еще находившийся в Дарданелльском проливе. Мы везли с собой проведитора, и потому нам приходилось приставать почти ко всем островам, подвластным республике, а также к тем, которые должны были платить контрибуцию. Сперва мы пристали к острову Корфу, лежащему под 36° 45 северной широты. Город на этом острове может считаться одним из лучших приморских городов и крепостей во всей Европе; он обнесен большой и высокой стеной, сооруженной по последним образцам современного зодчества, и снабжен превосходными пушками. Кроме того он укреплен еще двумя фортами; первый из них лежит на береговой стороне и называется Новым Шанцем [46]Шанец — общее название полевых и временных укреплений, не определяющее их вида.
, или Саstel Nuovo. Он расположен на вершине высокой скалы и окружен тремя стенами, которые ниже замыкаются пятью хорошими больверками; один из них, лежащий у самого моря, сдерживает напор волн. В крепости трое ворот; из них обращенные к западу называются Порта ди Кастрадо, вторые у моря — Порта ди Мандракко, а третьи ворота — Порта Реале. Ворота эти весьма узкие, и при них находится подъемный мост. Они служат выходом, чтобы, спустившись по нескольким ступеням, выбитым в скале, можно было дойти до другой крепости; благодаря подземным ходам обе крепости могут помогать друг другу и довольно снабжены всем необходимым для обороны. Они расположены примерно в ста шагах друг от друга и не только способны к обороне, но и господствуют над всеми окрестностями; а форт, лежащий у моря, главным образом стережет город. Там множество картаун, отлитых в самой укреплении. Кроме помянутых крепостей, есть там еще различные другие надежные укрепления, воздвигнутые на утесах, окруженные глубокими рвами, наполненными морской водой. Город Корфу весьма велик и делится на три части: Спилео (Spileo), Урио Нуово (Urio Nuovo) и Спьянато (Spianato). B высоко расположенных крепостях употребляют, как и в Амстердаме, дождевую воду, ибо пресная вода там очень вредна и нездорова. За стенами Корфу находится прекрасный колодец, называемый Кордакьо (Соrdассhiо); вода в нем прозрачная и хорошая. На этом острове 68 местечек и деревень, все густо населены. Венецианский гарнизон состоял, как было положено, из 900 пехотинцев и 400 солдат легкой кавалерии. Весьма удобная гавань врезается в остров и со всех сторон окружена берегами. На другой стороне находится Бутриато (Butriato), хорошее место для рыбной ловли. На Корфу приготовляют много баттаржи — кушанье из икры осетра; ее солят, сушат, кладут в воск, чтобы она дольше сохранилась. На Корфу много деревянного масла [47]Деревянное масло. Здесь разумеются низшие сорта оливкового масла, до сих пор представляющего один из основных продуктов острова Корфу.
, также в изобилии там вино, масло, померанцы и лимоны. Жители ведут большую торговлю солью, воском и медом.

После Корфу мы отправились на Цефалонию, где имеется хорошая гавань. Там в настоящее время нет ничего, кроме городка в южной части острова, расположенного на возвышенности, довольно хорошо укрепленного. Мы видели там старые стены трех других городов, которые некогда стояли здесь, а теперь разрушены до основания вследствие междоусобиц жителей.

Цефалония лежит под 38° 29’ северной широты, и на ней построена сильная крепость; на острове хорошо родится коринка, которой главным образом там и торгуют.

Остров Цефалония почти треугольный. Его восточная оконечность смотрит на Гларенца (Саар de Clarenza), мыс Морея, или Пелопоннес. Северный мыс, Капо Гвискадро (Саро Guiscadro), лежит против Санта Маура (Stramaura), западный мыс, или Капо Сидро (Саро Sidro), выходит в открытое море. С юго-западной стороны между ним и Гларенца выступает длинная коса неподалеку от города Цефалония и образует там гавань Аргостолион (Argostoli), место стоянки многих судов. В начале залива лежит маленький остров, называемый Гвардьяно (Guardiana). Город расположен на мысу против очень высокой горы и защищен хорошими укреплениями. Кроме того на острове Гвардьяно находится также хорошая крепость, называемая Нассо (Nasso). Во время сильной жары остров испытывает большой недостаток свежей воды; там мало ключей и пресных вод, но там в изобилии имеется зерно, вино, масло, манна, воск, мед, лен и шелк, которые приносит эта плодородная земля. Там также хорошие пастбища, главным образом для овец, которые здесь водятся тысячами. 

 

Глава VIII

Остров Занте, его укрепления, деревни. Недостаток пресной воды. Хлеб, смоченный в вине. Прибытие на Чериго. Положение острова. Развалины храма Венеры. Прибытие в Кандию, ее положение. Укрепление города, его жители, замечательные дома и церкви. Положение острова и его плодородие. Отличные виноградники, множество плодов, превосходные травы, скот и птицы, изобилие шелка и т. д. Одежда кандийцев, описание Стандии. Лацаро Мочениго разбивает подмогу из Алжира, Триполи и др., берет крепость Цоваши. Турки нападают на Тенедос, их неудача. Турецкий флот выходит из Дарданелл. Начало морского сражения. Султан появляется на берегу с 80 тыс. пехотинцев и 20 тыс. всадников. Турки спасаются бегством. Мужество Мочениго и Бембо. Оба гибнут самым жалким образом. Их галера взлетает на воздух со всеми 400 людьми. Победа венецианцев. 

В Цефалонии мы пробыли недолго, ибо проведитор торопился нагнать армию, и мы отправились отсюда на Занте.

Остров лежит под 38° северной широты, приблизительно в 10 милях от Цефалонии. На нем довольно большой город с 4 тыс. домов или, вернее, хижин без печных труб из-за частых землетрясений. Но крепость довольно сильна и способна к обороне по своему положению, ибо она искусно построена на почти недоступной горе и снабжена отличными орудиями. У этого острова много разных мысов: на юге Капо дель-Гвардо (Саро del Guardo), на востоке Капо де-Тирн (Саро de Tiri), а гавань, расположенная между ними, называется Порто де-Кьето (Porto de Chieto), с хорошей стоянкой для кораблей при глубине по крайней мере восьми клафтеров. На Занте насчитывается 25 местечек и деревень, из которых на берегу моря лежат следующие: Сант-Кьето (St. Chietto), Литакья (Littachia), Пигалакья (Pigalachia), Скуликадо (Sculicado), Сант-Николо (St. Nicolo) и Натте (Natte). У последнего — гавань, куда могут зайти свыше ста галер. На горах несколько монастырей греческих монахов. На этом острове живут епископы греческой, а также римской церкви; первых здесь больше, а итальянцев меньше. Здесь также живут евреи, которые зорко следят за тем, как бы на чем-нибудь заработать, и когда прибывают голландские, английские или французские корабли, то идет торговля захваченной у турок добычей или рабами. В общем остров Занте столь же плодороден, как Цефалония, и даже превосходит его по обилию виноградников, но пресной воды там еще меньше, вследствие чего жители при большой засухе и недостатке воды смачивают хлеб вместо воды вином. Здесь заготовляют также очень много баттаржи, главным образом в июле и августе, когда осетры идут из архипелага. Остров густо населен и жители большей частью вооружены и храбро отражают турецких морских разбойников, которые часто нападают на них. Но, чтобы дать им лучший отпор, венецианская республика держит на острове 70—80 вооруженных всадников, которые день и ночь разъезжают по берегу. Мы привезли туда пехотинцев на смену находившимся там.

После Зонте мы отправились на Чериго, лежащий под 36° 54’ северной широты против мыса св. Анджело (St. Angelo) перед заливом Коклино (Colochino). С другой стороны против него лежит Кандия, не более, чем в 10 милях от него, потому-то турки и говорят, что Чериго — хорошая стража и маяк христианства у входа в архипелаг. В южной части острова на скале стоит отличная крепость, к которой можно подойти только с одной стороны. Город, расположенный там, довольно населен. Нам показали здесь остатки фундамента — все, что сохранилось от храма Венеры, который некогда стоял на этом острове. Местность там гористая, но долина весьма плодородна благодаря источникам пресной воды. Жители — большей частью греки, не считая гарнизона и коменданта; последний — обычно знатный и благородный венецианский дворянин.

После Чериго мы отправились к знаменитому городу Кандия, лежащему на острове того же названия, который в прежние времена назывался Критом. Он входит в состав архипелага, лежит под 47° северной широты, и длина его с востока до запада приблизительно 50 немецких миль. Остров образует много заливов, самый большой из них имеет 14 миль. На этом острове находятся различные города: Кандия, Канеа (Саnеа), Ретимо (Retimo), Ситио (Sitio), Апокоромо (Apicoromo), Кизамо (Chusamo), Мелипотамо (Melipotamo), Карабуза (Garabusa) и много других, а также большое число деревень, которых насчитывается свыше 650. Прежде остров был подвластен Венеции; но в мое время большая часть его попала под ярмо турок, за исключением города Кандии и немногих крепостей, которые еще противостояли оттоманскому владычеству. Городские укрепления часто перестраивались по приказанию новых генералов, которые находили это благоразумным, но город уже с самого начала был прекрасной и сильной крепостью, построенной на таком месте, которое служило естественным укреплением. Кандия лежит в красивой равнине, ее восточную и северную стороны омывает море. У моря стоит прекрасный замок, где можно увидеть все, что только может создать военное искусство. Море наполняет его рвы, и оттуда весьма удобно обстреливать берег и гавань. Из замка можно пройти в город по стене длиной в 20 футов. Город укреплен с внешней стороны отличными больверками и куртинами [48]Куртина — часть крепостной ограды между бастионами.
, а также несколькими фортами. Он кажется неприступным, и меня не удивляет, что турки так долго осаждали его, истратили и потеряли такое множество народа и неоценимые сокровища. Город населен по большей части греками; но это только постоянные жители, ибо помимо гарнизона, а также прибывающего и отъезжающего венецианского дворянства, в нем бывает много чужеземцев самых различных национальностей.

В городе мало замечательных, построек, если не считать дома генерала, дворцов нескольких вельмож, арсенала и дома епископа, старинной и прекрасной постройки, а кроме того римских церквей, числом восемь, а именно: св. Марка, св. Франциска, св. Павла, св. Георгия, св. Марии, св. Екатерины, св. Рока и св. Тита; первая из них превосходит остальные по своему великолепию и богатству. Однако у греков храмов много больше, но таких невзрачных, что самая незначительная римская церковь превосходит их наилучшую. Можно описать много достопримечательного и редкого в самом городе, но я не хочу тратить свой труд на то, чтобы рассказать о его гарнизоне, осаде и штурмах, происходивших без меня, ибо это подробно описано другими.

Воздух на острове Кандии довольно умеренный, но на южной стороне жаркий и нездоровый по причине южных ветров, и потому самые значительные города расположены на севере. Почва весьма плодородна и рождает всякие злаки, о чем можно судить уже по тому, что там снимают урожай два раза в год. Если земля хорошо обработана, то горох, бобы и другие овощи также произрастают в изобилии, но кандийцы кладут гораздо больше труда на поддержание виноградников, которые и приносят гораздо больше выгоды, ибо их вина, белые, красные и мальвазия , известны в Италии и во всем мире и считаются наилучшими. В Кандии — два сорта мальвазии, из которых один лучше и вкуснее другого. Лучшую выделывают в окрестностях Ретимо, где варят только что созревший виноград, за чем здесь весьма строго следят. Но в Кандии и Канее дают перезреть винограду с тем, чтобы не варить его, отчего виноград приобретает особый привкус, который очень заметен в их мальвазии. Виноградные лозы так тучны и полны гроздьями, что среди них попадаются весом более 10 фунтов, такого приятного вкуса, что у меня сейчас еще текут слюнки. Все другие плоды больше и лучше, нежели в других местах, встречаются целые заросли лимонных, померанцевых, абрикосовых, финиковых, миндальных, оливковых деревьев и различные сорта яблок и груш. Кипарисовое дерево столь же распространено, как у нас еловое и сосновое, так что из него строят дома, издающие благовоние. Пустая земля, не засеянная злаками и не занятая виноградниками, наполнена приятными запахами превосходных трав, как-то: розмарин, тмин и т. п., названий которых я не знаю; кандийцы собирают их для аптек. Даже те растения, которые у нас пахнут слабо или совсем не пахнут, здесь так приятны, что укрепляют и оживляют человеческое сердце, почему Кандию сравнивают с земным раем. Здесь множество овец, баранов, зайцев, кроликов, кур, куропаток и других птиц, нет недостатка и в рыбе. Много воску и меду, необычайно вкусного, ибо пчелы собирают его с благоуханных почек, цветов и трав; также много здесь шелковичных червей, так что кандийцам их страна дает большие преимущества и выгоды. Есть у них также сыр и масло; но гораздо больше шелку, хлопка, шерсти, воску, меда, вина, уксуса и плодов; большая часть всего отправляется через Венецию в Голландию, Англию, Францию и т. д. Кандийцы не любят трудиться, иначе они получали бы гораздо больше прибыли и выгоды. Они весьма склонны к веселью и охотно пьют вино без воды, как бы оно ни было крепко. Богатые одеваются и живут на венецианский лад; простонародье сохранило греческую одежду и обычаи. Эти люди с большим подозрением относятся к своим женщинам. Они большей частью бреют голову, за исключением пучка на макушке; они носят тяжелые толстые шапки. Крестьяне носят белое полотно, подобно грекам.

После того как мы пробыли некоторое время на Кандии, мы поехали в Стандию — остров, лежащий приблизительно в двух милях от Кандии, совсем не населенный и лишенный всяких припасов. Венецианский флот обычно заходит сюда благодаря удобной гавани, образованной выступами гор. На Стандии мы пробыли недолго и вместе со всем флотом отправились к Дарданеллам, чтобы разыскать турок и заставить их принять бой. Тем временем новый венецианский генерал Лацаро Мочениго имел счастливую встречу с 16 военными кораблями, посланными на помощь турецкой армии разбойниками из Алжира, Триполи, Сале (Zoele) и Туниса после особого приказания и ужасных угроз султана. Они неохотно сражаются, когда добыча даже в случае успеха дается с большим трудом и стоит много крови. Мочениго внезапно подошел к ним вплотную и с такой силой напал на них, что они, охваченные страхом, после пятичасовой схватки с возможной поспешностью обратились в бегство по направлению к турецким гаваням, и пять их кораблей были захвачены, четыре потоплены, а остальные приведены в такое состояние, что им понадобилось много времени, чтобы исправить их повреждения. Вслед за этой победой Мочениго отправился в хорошо защищенной крепости Цоваши (Zouaschi) B Анатолии, разбойничьему гнезду, лежащему близ моря. Он занял ее после небольшого сопротивления, разграбил и велел снести. Отсюда мы отправились в Тенедос. Здесь мы с большой радостью получили подтверждение того, о чем нам писали из Венеции, а именно, что туркам задали трепку у Тенедоса. Они подошли к нему 19 марта с отличным и многочисленным флотом из 33 галер, 3 галеасов и нескольких галеотов . Но в первый раз когда они появились, их отогнал сильный северный ветер, а когда они в другой раз напали с большими силами с суши и с моря, то их так здорово встретили большими картаунами и мушкетами, что они оставили 300 мертвых на берегу, не считая убитых на кораблях. После такого горького угощения они убрались, но и морская вода не пришлась им по вкусу, ибо внезапно налетевшая буря потопила у них 3 галеры и 4 сайки вместе со всем находившимся на них народом.

Флот простоял месяца четыре под Тенедосом, прежде чем появились турки, что случилось, наконец, 27 июля. Их флотсостоял из 33 галер, удивительно большого галеаса, называемого Ройяль (Royale), 9 маон [51]Маон — род турецких галеасов (см. выше, прим. 39). Они значительно меньше венецианских и не всегда снабжены орудиями,
, 22 кораблей и 150 сайек — все наполненные войском. Сначала преимущество снова было на стороне турок, ибо ветер благоприятствовал им, чем они старались воспользоваться и пытались изо всех сил нарушить боевой порядок венецианцев; но те изворачивались и заняли такое положение, что преимущество ветра перешло на их сторону, и они наконец заставили турок отойти к мысу Трои, чем сражение в тот день закончилось; следующий день был еще ужаснее, ибо ветер (как при прошлогоднем сражении под управлением Лоренцо Марчелло) благоприятствовал христианам. Великий визирь турецкой армии Акем (Асеm) соорудил тем временем у Трои два шанца и охранял берег с 80 тыс. пехотинцев и 20 тыс. всадников. Мальтийцы первыми напали на турок. Оттоманы встретили их храбро, возбужденные присутствием султана, который прибыл из Константинополя, чтобы наблюдать за сражением из поставленной на большой высоте палатки. Но венецианский флот, не обращая внимания на тяжелые пушки неприятеля, обстреливавшего водный путь, наступал так сильно, что большая часть турок покинула корабли и галеры и сошла на берег, где визирь делал все возможное, чтобы водворить порядок среди бегущих и вернуть их на корабли, но тщетно. Венецианцы между тем жгли и топили все, что им попадалось, а турки, чем дальше, тем сильнее подавались к берегу. Генерал Мочениго, заметив это, так близко подошел к ним на своей галере, что не мог не пострадать от обстрела, что вскоре и случилось: галера была охвачена пламенем, а он сам вместе с господином Марко Бембо был убит упавшей мачтой. Вскоре после того взорвалась галера с 400 людьми. Кроме того утонула еще одна галера; таковы были потери, понесенные венецианцами. Во время сражения турки также потеряли 2 галеры, 4 маона, столько же кораблей и еще 50 сайек. Остальные поспешили сойти на берег, где проведитор Бадуро, который принял командование после смерти Мочениго, так их встретил, что еще несколько галер и кораблей было уничтожено и взято в плен. Сами турки подтверждали, что они потеряли более 8000 человек. Венецианцы взяли 600 человек пленных, среди них одного пашу. Кроме того было отпущено на свободу около 500 рабов-христиан; после сражения флот отправился в Тенедос, где отдыхал. 

 

Глава IX

Венецианский флот отправляется в Наполи ди-Мальвазия. Шанец после сильного обстрела сдается. Город договаривается с генералом. Флот отправляется к Санторину. Замечательное землетрясение. Нитяные чулки очень дешевы, а также вино. Я. Я. Стрейс отправляется за продовольствием. Флот отплывает. На остров заходят турки. Я. Я. Стрейсу грозит опасность попасть в рабство. Греки прячут его и отвозят на барке на Эмброс. Прибытие на Иос. Его положение. Развалины храма Аполлона. Прибытие в Митилены. Положение острова и его крепости. Доставляет много мрамора, кипарисового дерева, красного вина, скота и лошадей. Иос — зимняя гавань турецких галер. Сант-Георгио де-Скиро. Делос. Развалины храма, изображение Аполлона, Минервы и Дианы. Крепость на Теносе взорвана собственным порохом. Остров Милос, его положение, гавань, крепости, богослужение, изобилие припасов. Корабль “Принцесса” получил сильные повреждения. Я. Я. Стрейс переходит на каперное судно, покидает корабль и снова возвращается на родину. 

После того, как мы отогрелись и отдохнули, мы вышли на парусах вместе со всем флотом, состоявшим из 36 кораблей, 6 больших галеасов и 40 мальтийских, римских и венецианских галер, и прибыли в Наполи ди-Мальвазия — город, расположенный на восточной берегу Мореи, напротив Канеи, на крепкой скале, вблизи берега, с который соединяется каменным мостом. На нем стоит редут с двенадцатью тяжелыми орудиями; он служит для защиты города и вместе с тем является фортом. Наш генерал отдал приказ галеасам подойти как можно ближе к мосту и разнести его, что тотчас же было исполнено, и обе стороны весь день так палили из тяжелых орудий, что защищавшие шанец не нашли иного выхода, как вовремя удаляться. Заметив это, наши отважились и вывезли оттуда пушки. Другие корабли и галеры, стоявшие близ городских валов, также усердно стреляли и пробили несколько брешей. Мы могли себе это позволить без большого ущерба, ибо огонь их пушек, стоявших на вершине скалы, где была собрана их главная сила, не доставал до нас. Мы стояли так близко от города, что могли бы стрелять по нему из пистолетов. Иногда мы в определенном месте пробили большую брешь в стене, то генерал отдал распоряжение, чтобы достаточное число солдат и матросов сошло на берег и к вечеру взяли бы город штурмом. Тогда войска сошли на берег, что заметили осажденные, и видя, что помощь со стороны отрезана, так как мост сорван, а форт покинут, они потеряли мужество и выкинули белый флаг. О чем с ними вел переговоры наш генерал, осталось неизвестным. Было ли решено дело деньгами или еще каким образом, мне не пришлось узнать. Однако больше не было выпущено ни одного выстрела, и через 24 часа мы оставили город, хотя он и был в нашей власти и мы могли взять хорошую добычу республике и себе. Всех нас от мала до велика привело в сильное изумление то, что мы покидаем это место, не овладев им, хотя оно было ключом и житницей Канеи, благодаря чему в этот город подвозили все со всей страны, и, отрезав его, легко можно было овладеть им, но книги господ трудно читать простым людям.

После боя при Наполи ди-Мальвазия весь флот перешел к Санторину (весьма плодородному острову, где прядут тонкие бумажные чулки). В 1507 г. во время страшного землетрясения половина острова погрузилась в море, а в 1653 г. снова при подобном землетрясении опустилась половина того, что осталось, и море поглотило несколько деревень и гор, множество людей и скота. И сейчас еще живет много людей, ослепших от ужасной молнии, сверкавшей в то время. У самого острова и неподалеку трудно достать до дна, да и на расстоянии выстрела из пистолета можно стать на якорь только на глубине 70 ила 80 клафтеров, что для кораблей весьма опасно. Здесь можно купить за 6 штюберов на голландские деньги пару нитяных чулок из тонкой пряжи. Вино здесь тоже неслыханно дешево: барилья (Bariglia) (меньше бочки кувшинов на шесть) стоит 1,5 рейхсталера. Все другие припасы также можно получить за небольшие деньги. Это побудило нашего командира послать меня закупить там овец и вина. Деревня, куда я попал, была приблизительно в двух милях от флота. Едва я пришел туда, как услышал выстрел, данный по распоряжению генерала, после чего весь флот должен был приготовиться к отплытию. Я не мог так быстро добраться до берега, ибо прошел две мили в глубь страны, и печально смотрел им вслед, так как мне больше ничего не осталось делать. Я был в большом страхе, ибо остров лежит всего в трех милях от Хиоса, и турки часто навещали его. На другой день пришли две турецких бригантины за контрибуцией. Когда я об этом узнал, то схоронился в кустах, о чем туркам вскоре стало известно через предателя. И они домогались, чтобы греки передали меня в их руки; но те сказали, что я ночью уплыл на маленькой барке, и тотчас же сунули подарок капитану, чтобы закрыть ему глаза и рот и заставить его отступиться. Едва он отплыл, как греки стали бояться новой беды, которая могла бы приключиться из-за меня, приложили все усилия к тому, чтобы помочь мне убраться, и отвезли меня на барке, нагруженной всем, что я купил за 2 рейхсталера, к острову Имбросу, где тогда стояла венецианская армия. Наш командир дал грекам дукат за труды. Я был рад, что остался на свободе, а греки были довольны, что отделались от меня; ибо, если бы они меня выдали туркам, то наш адмирал велел бы разграбить деревню, а их взять невольниками на галеры. Турки со своей стороны взяли одного греческого старосту с сынишкой, и беднягам пришлось бы вытерпеть многое, если бы те пошли на крайность. Таким образом этот народ влачит более жалкую жизнь, чем это было бы, если бы он примкнул к той или иной стороне.

Тут флот разделился, чтобы собрать контрибуцию с греческих островов, во-первых, с острова Стампалиа (Stampalia), или Астропалиа (Astypalaea), а потом с Иоса. Этот остров имеет в длину и ширину приблизительно 5 немецких миль, так что он почти четырехугольный. На юге прекрасная ровная пашня, а к северу местность гористая. Там сохранились различные остатки древнего язычества. На севере стоит еще храм, где молились Аполлону, а теперь это место названо именем св. Сальвадора. На юге также видны развалины здания, воздвигнутого в честь упомянутого идола. Жители — греки (христиане), турки и евреи; большая часть их добывает себе пропитание хлебопашеством и виноградарством, ибо остров весьма плодороден. На востоке лежит город Иос с хорошей гаванью, защищенной от ветра, куда заходят большие корабли. На Иосе попадаются особого вида черные камни, похожие на пробирный камень, который итальянцы называют смерильо (smeriglio) [52]Пробирный или лидийский камень. Употребляется при золотых и серебряных пробах.
.

Мы посетили Парос (Parus), Лерос (Lero), Имброс (Еmbreа), Сиру (Psyra) и через некоторое время отправились на Митилены, где у меня остались знакомые с прошлого года, когда мы из Кандии на тартане догоняли флот и где мы, как я уже рассказывал, заполучили хорошую добычу. На этот раз мне представился лучший случай изучить остров и его достопримечательности. Митилены лежат под 48° северной широты, недалеко от греческого берега, и некоторые мысы удалены от него всего на три с половиной мили. Город, названный так же как и остров, лежит на северо-западе, и там же крепость Мелива (Meliva), откуда можно обстрелять обе гавани. Кроме того на острове много укрепленных мест и крепостей. На юге и севере большей частью равнины, [136]Этот случай относится к Ферабату (А. Попов, История возмущения, “Русская беседа”, 1857 г., кн. 5-я, стр. 84).
восток и запад покрыты горами, в том числе несколько прекрасных мраморных скал. Большая часть их поросла кипарисами. Здесь прекрасные нивы, а также пекут хлеб двух родов, и он гораздо дольше сохраняется, чем морские сухари. Один хлеб называют они Trachana, другой Bouchort. Они выделывают отличное красное вино, которое турки ценят выше других. Там хорошие пастбища, и жители держат много коров и мелкого скота. На Митиленах встречается особая порода мелких лошадей, очень сильных и выносливых. Большая часть населения — турки; здесь живет мало христиан и еще меньше евреев. Галеры султана часто стоят здесь зимой благодаря большой и удобной гавани.

Когда мы покончили с нашими делами на Митиленах, то отправились к большому острову Хиосу, но турки навезли туда так много войск, что мы к берегу не пристали, предупрежденные греческим рыбаком, и отправились на Сант-Георгио де-Скиро (St. Georgio de Scyro) — маленький остров, лежащий под 47° 20’. Это почти треугольник. Жители занимаются главным образом возделыванием виноградников. Со Скиро мы отправились на Делос, в настоящее время называемый Сдилли (Sdylli). Он лежит под 47° северной широты. Здесь многим не разживешься, ибо остров не населен и пустынен. Здесь много разрушенных храмов и алтарей, посвященных богу Аполлону, а также его статуя, разбитая пополам, от которой (как сообщают греки) англичане отпилили лицо. Что еще осталось, видно здесь по моему рисунку. Есть еще три разрушенных храма — Аполлона, Минервы и Дианы, и статуи их еще стоят вместе с несколькими львами и другими неизвестными зверями, высеченными из прекрасного алебастра или мрамора. Большая часть гор представляет собой скалы различного мрамора и алебастра. Там много зайцев, кроликов, но мало домашних животных. Прекрасная гавань часто привлекает корабли, и весь венецианский флот стоял здесь.

Между Андросом (Andros) и Делосом лежит остров Тенос (Теnos), где на очень высокой горе построена крепость, которая по-видимому охраняет весь остров. В 1656 г., когда флот стоял у Делоса, на наших глазах большая часть этой крепости взлетела на воздух, когда ужасная молния ударила в пороховой склад. По-видимому часть этого острова так же осела, как и у Санторина. Когда мы там однажды бросили якорь на глубине 26 клафтеров и захотели сняться, то решили, что нам придется расстаться с якорем или отрезать канат, пока наконец не вытащили большой кусок стены. Это произошло между Делосом и Миконосом (Micone). Все, кто с Теноса отправлялся в Делос, должны были омыться в святой воде, в подтверждение чего священники выдавали свидетельство, без которого никто не допускался в храм Аполлона, Минервы или Дианы, какое бы высокое положение он ни занимал. Здесь изобилие винограда, фиников, орехов и других плодов. Жители добывают себе пропитание главным образом продажей шелка, и на острове встречаются целые леса тутовых деревьев для прокорма шелковичных червей. Здесь вяжут шелковые чулки, самые лучшие на всем Архипелаге и в Италии. Мы побывали также на острове Милосе, лежащем под 37° 21’ северной широты. Длина его с юга на север приблизительно 7 миль. Там несколько прекрасных гаваней, в том числе одна на западной стороне, где можно спокойно стоять без якоря и каната, не опасаясь ветров. На острове раскинуты отличные деревни и находится две крепости. Некоторые жители римского, другие греческого вероисповедания, но говорят большей частью по-итальянски, этому языку обучают детей в школах. И так как здесь часто пристает венецианский флот, то женщины не упускают этого случая и изучают язык при соитии, на что существует большой спрос. На Милосе много рыбаков, и они считаются хорошими моряками. Армия обычно запасается здесь свежей водой, и не только этим, но и хлебом, маслом, солью, воском и уксусом. Здесь очень много меду, и его часто находят в расселинах свал и дуплах деревьев.

И так как мы переходили от одного острова к другому, то наш корабль иногда получал то здесь, то там сильные толчки и повреждения, отчего нашего командора обуял страх, и он каждое мгновение, когда налетали большие волны, опасался кораблекрушения. Он объявил это венецианскому капитану, который вскоре после того перешел с большой частью матросов на другой корабль, а мы были отосланы домой. Мы поспешили как можно скорей отплыть в Венецию, куда мы наконец пришли после стольких трудов и перенесенных опасностей.

Я уволился и тут же снова нанялся на корабль “Святой Ян” (St. Jan), который шел на каперство [53]Капер — частное лицо, которое во время войны снаряжает с разрешения правительства на свой счет судно для нанесения вреда противнику (нападения на купеческие суда). Каперам предписывалось брать патенты, вносить залог, не грабить своих, не нападать на неприятеля во время перемирий и т. д. Каперство приобрело особое развитие в ХVII в. во время морских войн за мировые рынки, когда главной целью было уничтожение торговли противника, причем каперам предоставлялось право захватывать и грабить корабли нейтральных стран, чтобы не дать им возможности вытеснить с рынков воюющие страны. Каперство — морское партизанство; его не следует смешивать е прямым морским разбоем (пиратство), хотя, как видно и из примера, приводимого Стрейсом, они часто переходили одно в другое. Капер — также название каперского судна.
. Мы отправились в Ливорно; в пути я узнал, что капитан, которого зовут Гармен Беен (Наrmen Been), идет по трем дорогам и живет одним разбоем, благодаря чему, как только мы прибыли в Ливорно, я покинул капитана и его корабль, тем более, что он уже начал грабить и сделал своей добычей добро, вверенное ему некоторыми купцами. Опасаясь того, что придется расплачиваться по его счету, я удрал. Гармен Беен тоже почуял, что плутни его могут открыть и решил поскорее убраться; но в то время в гавани Ливорно стояли начальник Виллен фан-дер-Саан (Willen van der Saan) и капитан де-Вильд (Wilde), и ему это запретили; по приказу великого герцога он и его корабль были задержаны и заключены под стражу. Простых матросов отпустили, по капитан пробыл некоторое время в заключении, после чего, когда он попал в Голландию, снова был брошен в тюрьму. В Ливорно я нанялся к Питеру Янс Вельдмейсу (Pieter Jansz Veldmuys) и вместе с ним после стольких перенесенных несчастий и опасностей наконец в добром здравии вернулся на мою долгожданную родину. 

 

ТРЕТЬЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

 

Глава I

Повод и случай к третьему путешествию Я. Я. Стрейса. Нанимается парусным мастером в Москву. Начальники и офицеры, которые едут вместе с ним. Опасное и трудное отплытие. Выход в море. Прибытие в Ригу. Описание города. Отбытие из Риги. Обычаи, домоводство и привычки лифляндцев, их жалкое состояние, ибо они по большей части язычники. Странный и диковинный обычай клясться. Прибытие в Вольмар, его описание. Трудное путешествие по Лифляндии.

Возвратившись во второй раз с божьей помощью и милостью после стольких тяжких бедствий домой, я спустя полгода женился и поселился в Дюргердаме, где снова принялся за старое ремесло — парусное дело. Тем временем, отдавшись своим занятиям, я нажил детей, что наводило меня на мысль поискать счастья за пределами моего отечества. Однако к тому не оказывалось случая, вследствие чего я совсем выбросил это из головы и около десяти лет провел дома с женой и детьми.

Но в 1668 г. страсть к путешествиям вновь охватила меня с необычайной силой. Я услышал, что в Амстердаме уполномоченный великого князя Московского [54]Уполномоченным великого князя Московского — как называет его Стрейс — был голландский купец И. Сведен, давно проживавший в Москве по торговым делам. Ему было поручено “нанять плотников, которые могли бы строить корабли для морского ходу, и людей, которые могли бы управлять кораблями” (А. Попов, О построении корабля “Орел” в государствование царя Алексея Михайловича, “Русская беседа”, М. 1858 г., т. IV, отд. 2-е).
набирает людей для его царского величества в плавание по Каспийскому морю до Персии, с тем чтобы лучше и удобней направить доходную торговлю его собственных кораблей и людей, ибо в противном случае товары идут сухим путем, через персов, татар и иных чужеземцев, переходя из рук в руки не без большого убытка и опасностей. Обещанное жалованье я нашел подходящим, так что наконец отправился в Амстердам, где после долгого торга с Давидом Бутлером (David Butler) [55]В поручных записях сказано, что “Давыд Иванов сын Бутлер нанялся в службу его царского величества и через Ивана фан-Сведена имянем его царского величества укрепился, что его царскому величеству служити на море Хвалынском капитаном и кормщиком генералом, и над людьми ему, которые к тому делу в службу его царского величества наймутца, верно владети и меж ими как пристойно разрежати; также обещаетца людей к тому делу годных наймовати, и все, что к тому надобно, на его царского величества искупити и к караблю изготовити; а понеже он Давыд Иванов сын был во многих краях света и умеет говорить различными языки, и его царскому величеству ему служить во всяких прилучающихся статьях на море и где его царское величество изволит послать; также обещаетца: как ему укажут ехать к Москве и ему неотложно ехати” (“Дополнения к актам историческим”, т. V, 1855 г., № 46, стр. 211—212).
, нанимавшим людей с тем, чтобы потом их доставить в Москву, сошелся с ним и нанялся старшим парусным мастером, для того чтобы по прибытии в Московию снарядить парусами судно, построенное там; для окончания его отбыло туда около года назад уже шесть мастеров . Я получал ежемесячно 57 гульденов, куда были зачтены и 15 гульденов на довольствие. Простой народ получал 50 гульденов, куда также входили деньги на довольствие.

Нашим начальником был Давид Бутлер из Амстердама.

Ламберт Якобс. Гельт (Lambert Jacobsz. Helt), шкипер, из Стрика.

Виллем Барентс Клоппер (Willem Barentsz Klopper), бывший старший штурман, плотник, шкипер, также из Стрика.

Дирк Питерс (Dirk Pietersz), младший плотник, из Стрика.

Ян Альбертс (Jan Albertsz), младший штурман.

Питер Бартельс (Pieter Bartelsz), старший боцман.

Корнелис де-Фриз (Cornelis de Wries), канонир.

Виллем Виллемс (Willem Willemsz), блочный мастер.

Вигерд Поппес (Wiggert Poppes).

Мейндерт Мейндертс (Meyndert Meyndertsz).

Антони Мюнстер (Anthony Muenster), шлифовальщик алмазов.

Все — жители Амстердама.

Корнелис Сарис Брак (Cornelis Sarisz Вrаk), из Фена.

Эльс Питерс (Els Pitersz), из Дюргердама.

Якоб Траппен (Jacob Trappen), Шак (Schab), хирург, — оба немцы.

Якоб Толк (Jacob Tolk) и Питер Арентс (Pieter Arentsz), из Схефенинга.

Ян Фассели (Jan Fassely), слуга Давида Бутлера.

Шкипер, старший и младший плотник, а также Антони Мюнстер, Якоб Траппен и Тольк, как уже сказано, уехали год тому назад в Москву. Мы же 15 человек отплыли 2 сентября из Амстердама в Ригу на корабле “Авраамово жертвоприношение”, снабженные всем необходимым. На другой день мы прибыли в Энкгейзен, чтобы взять 25 ласт сельдей, с чем мы справились в четыре дня и доставили груз во Фли, где ждали попутного ветра в течение восьми дней и в то же время прощались с женами и детьми на пять лет. Мы вышли при благоприятной погоде и попутном ветре вместе с 50 другими кораблями. Когда мы были еще в Тесселе, поднялся такой сильный ветер, что нам пришлось лавировать. Между тем корабль из Шеллинга неожиданно наскочил на нас с такой силой, что мы едва не утонули. Однако все обошлось довольно благополучно, мы отделались царапиной. Если бы он врезался в бок, то конечно пустил бы нас ко дну. Наш парус оказался разорванным, а оберблинд-мачта корабля из Шеллинга сломанной. Оба судна после столкновения пришли в такое состояние, что зашли в гавань Шеллинг для починки.

20-го мы были снова готовы к отплытию и вышли в море с попутным ветром, который сопровождал нас до самой Риги. Но когда мы вышли из пролива, ветер подул с такой силой, что разорвал наш большой морской парус, что не имело большого значения, а я еще хорошо заработал на починке.

Первого октября мы бросили якорь в Болдераа (Boldera), гавани или реке Риги, где нас посетили таможенные чиновники, которые обнаружили подлежащие пошлине товары, взяли их с корабля и увезли на берег. Но наш шкипер хорошей взяткой уладил дело, оправдался тем, что это произошло нечаянно, так что они остались довольны. На другой день мы вышли под парусом из Больдераа и были вынуждены бросить якорь на полпути из-за полного штиля.

3-го мы все сошли на берег. Мы отправились со своим имуществом в Ригу — большой, хорошо обстроенный город Литовского княжества. Он расположен на открытом ровном месте; с юго-западной стороны протекает большая река Двина (Duna). Рига окружена отличными валами, рвом и больверком, плотно населена, снабжена множеством припасов и ведет оживленную торговлю по ввозу и вывозу летом с Германией, Голландией и другими лежащими за морем странами, а зимой с Москвой на телегах и на санях. К тому же здесь много крупного и мелкого скота, разнообразной дичи, рыбы и лука, так что можно дешево поесть. Жители говорят большей частью на немецком, шведском, курляндском и лифляндском языках. Город был раньше подвластен польскому королю, по 16 сентября 1621 г. он был занят после продолжительной и тяжелой осады шведским королем Густавом Адольфом [57]Густав-Адольф (1694 —1632 гг.) — шведский король, вед большие войны на континенте. С 1621 по 1629 гг. воевал с Польшей и взял Ригу в 1621 г., удержал ее за Швецией по миру 1629 г.
— и до сих пор подчинен шведскому королевскому дому.

10-го мы все вместе выехали через песочные ворота из Риги в Псков, погрузив свое имущество на тридцать подвод. В тот день мы доехали до Неймюлена, где заночевали. В этой деревне для переправы лошадей и телег служит большой понтонный мост.

11-го мы отправились в путь и в дороге сломали два колеса у подвод, которые были починены возчиками, так что в тот же вечер заехали в трактир, где и заночевали. На следующий день ехали мы кустарниками и пришли к большому болоту, через него был переброшен мост, на переход которого потребовалось более получаса. Мы проезжали мимо небольших деревень, жители которых были очень бедны. Одежда женщин состоят из куска ткани или тряпки, едва прикрывающей их наготу; волосы у них подстрижены ниже ушей и висят, как у бродячего народа, которого мы называем цыгане. Их домики, или лучше хижины, самые плохие, какие только можно представить, в них нет никакой утвари, кроме грязных горшков и сковородок, которые, как дом и сами люди, так запущены и неопрятны, что я предпочел поститься и провести ночь под открытым небом, нежели есть и спать с ними. Они удивительно стойко переносят всякие лишения, жару и холод, голод и жажду. У них почти нет постелей, и они спят на голой земле. Пища у них грубая и скверная, состоящая из гречневого хлеба, кислой капусты и несоленых огурцов, что усугубляет жалкое положение этих людей, живущих все время в нужде и горести благодаря отвратительной жестокости своих господ, которые обращаются с ними хуже; чем турки и варвары со своими рабами. Невидимому этим народом так и должно управлять, ибо если с ним обращаться мягко, без принуждения, не давая ему правил и законов, то могут возникнуть непорядки и раздоры. Это — очень неуклюжий и суеверный народ, склонный к колдовству и черной магии, чем они так неловко и глупо занимаются, как наши дети, пугающие друг друга букой. Я не видел у них ни школ, ни воспитания, поэтому растут они в большом невежестве, и у них меньше разума и знаний, чем у дикарей. И несмотря на то, что некоторые из них считают себя христианами, они едва ли больше знают о религии, чем обезьяна, которую выучили исполнять обряды и церемонии. Однако здесь и там, как мне передавал в Риге один лифляндский дворянин, кое-кто из них, хотя и редко, с большим трудом продвигается несколько дальше. Большинство — неразумные язычники и предаются идолопоклонству под деревьями, вырытыми с корнем, с отрубленными верхушками. Эти стволы украшают они лентами, я не знаю какими только тряпками, потом пляшут вокруг и ползают и бормочут что-то все время, чего я не мог понять. В конце концов богослужение кончается необузданным обжорством. Эти крестьяне постоянно клянутся и призывают проклятия на свою голову, но не придают большого значения своим клятвам и нарушают их, едва успев произнести последнее слово. У них в обычае странная клятва: они кладут дерн или дерево на голову, берут в руки палку, клянутся поступить так-то и так и сдержать слово, а не сдержат, так пусть они и их скот сгорят . У них очень много поверий, от чего они едва ли отойдут, и, когда думают их переубедить, они говорят, что соблюдают некоторые церемонии ради чести и выгоды, но тотчас же забывают их и бросают на ветер. Это впрочем народ не злой и обходительный, но невежественный, не сведующий настолько, что они едва ли знают, что существуют страны помимо Лифляндии.

Мы ехали два дня лесом и много раз с большим трудом переходили через неровные деревянные мосты, а дорога шла все время трясиной, так что лошадям стоило больших усилий вытаскивать порожние повозки.

14-го, подъезжая к Вольмару (Wolmer или Wolmar), мы встретили крестьян на лошадях и телегах, отправляющихся со своим скарбом на торг, который должен был состояться на другой день. Один из наших, которому путешествие не совсем понравилось, попытался удрать, затесавшись в обоз к крестьянам, но капитан заметил это и помешал ему выполнить такое намерение. Вольмар небольшой, но хорошо укрепленный город, окруженный толстой стеной и глубоким рвом, в котором однако круглый год не бывает воды. Там около сорока домов, и, несмотря на то, что городок не велик, в нем довольно много пищи благодаря базарам, которые бывают два раза в неделю. Раньше Вольмар был более значительным городом, но теперь разрушен и опустошен в результате нападений московитов и поляков. Он лежит приблизительно в 18 милях от Риги.

15-го на рассвете мы снова двинулись в путь и проезжали по широко раскинувшимся полям и маленьким деревням. Во многих местностях крестьяне сожгли лес, чтобы засеять землю.

Затем мы снова попали в непроходимые леса, куда не проникало солнце; дорога шла по сплошному болоту и грязи. К вечеру мы доехали до почтовой станции, где можно было хорошо поесть и переночевать, что удавалось нам почти каждый вечер, так как через каждые пять-шесть часов езды были постоялые дворы. Но 17-го, подъезжая к деревне Печоры (Pitsiora), мы не нашли ночлега, и нам пришлось устроиться как попало в открытом поле. Мы добрались до ближайшего леса, нарубили три добрых вязанки дров, сложили и зажгли, чтобы избавиться от мух и холода, ибо никак нельзя было уснуть из-за насекомых, которые водятся здесь в несчетном количестве.

 

Глава II

Прибытие в Печоры. Напуган медведем. Прибытие в Псков. Диковинная история о голодном медведе. Бедро великана. Развлечения страны московитов. Прибытие в Новгород. Старые права и почести этого города. Завоеван московитами и снова отходит к шведам. Отъезд из Новгорода. Нападение русских разбойников. Прибытие в Коломну. Обилие волков. Жестокий мороз.

Октября 20-го мы пересекли границу Московии в деревне Печоры (Pitsiora), там хорошее пастбище и держат много коров, вследствие чего мы получили там много молока и масла, а также яиц и сала, яблок, груш и других плодов. Эта деревня богаче многих городов этого края. Здесь можно купить сукно, шелк и другие товары, и кроме того в ней много ремесленников.

Жители спрашивали нас, не торгуем ли мы жемчугом, либо драгоценностями, либо каким-нибудь товаром.

21-го ехали мы большим дремучим лесом, в котором росло много черники, более вкусной, чем в Нидерландах. Я хотел набрать ягод, забравшись в кусты, увидел, как вблизи от меня вскочил большой медведь, который по-видимому здесь спал. Это неожиданное появление так испугало меня, что я упал наземь, но медведь испугался не меньше меня и убежал в кусты, а я охотнее смотрел на него сзади, чем видел его спереди. Это первый и единственный медведь, которого я видел в Лифляндии, хотя крестьяне говорили, что они и их скот часто несут потерн от этих ужасных зверей. В тот же вечер мы прибыли в город Псков и остановились на немецком дворе.

22-го расплатились мы с нашими возницами, которые уехали обратно в Ригу. Псков (Pletskov) — большой город, добрых два часа в окружности. Он окружен частью каменными, а частью деревянными стенами. Дома сложены из больших бревен и балок без всякой красоты и великолепия. Но издали город благодаря множеству церквей и башен имеет привлекательный вид; внутри же это не что иное, как жалкое гнездо, которое нельзя сравнить даже с самым незначительным городом Нидерландов. Здесь больше любят деревянные, нежели каменные дома, жизнь в последних будто бы нехороша для здоровья. Поэтому даже знатные господа живут в деревянных домах. Там я разговаривал с одним гамбуржцем, которому рассказал приведенную выше историю с медведем, на что тот отвечал: “Ваше счастье, что вы ушли невредимым: медведи здесь так дики и свирепы, что таскают лошадей, скот и людей, а когда голодны, то вырывают мертвецов из могил”. Кроме того он рассказал мне замечательную историю. Я не могу удержаться, чтобы не привести ее. Это было в 1656 г. Неподалеку отсюда голодный медведь забрался ночью в дом и унес с постели матери грудного младенца. Ребенок исчез бесследно и полагали, что медведь им полакомился. Однажды вечером крестьяне заметили медведя, вышедшего на охоту, и стали стрелять по нему; пуля пробила ему насквозь голову, так что он не мог уже подняться. Крестьяне увидели, что это самка с наполненным молоком сосцами; стали искать на другой день в лесу медвежат, рассчитывая, что они, потеряв свою мать, выдадут себя сами по их привычке хрюканьем и ревом. Так рассуждали они, но ничего не заметили, пока не дошли до гор, где к большому удивлению услышали плач ребенка, которого, идя на голос, нашли толстым, жирным и здоровым, лежащим в берлоге, и взяли его с собой. Ребенок, которого я сам видел, до сих пор еще живет в Пскове, где воспитывает его сестра матери.

Помимо этой чудесной истории видел я в пригороде Пскова бедро необычайной величины, в пять футов длины. Бедро принадлежало одному великану, и крестьяне выкопали его вместе с сундуком из-под корней сожженных деревьев; оно находилось в каменном ящике. Это можно увидеть за один стейвер.

26-го стало холодно, начались морозы и пошел снег, однако мы поторопились с отъездом в Москву, но нам пришлось замешкаться и дождаться подвод его императорского величества. Подводная (Poddewodde) — царская грамота, по которой московиты должны снабжать нас в том месте, куда мы прибыли, лошадьми, санями, повозками и квартирой; 29-го ехали мы по равнине, верхом и санями, в Новгород. Это путешествие было веселее и приятнее, чем через Лифляндию, потому что тогда мы должны были ехать дремучими лесами и болотами, а теперь проезжали хорошими пастбищами, нивами, конопляными и льняными полями.

31-го мы прибыли к большому озеру близ Новгорода. Здесь сошли мы с саней и переправились на челнах, выдолбленных из целых древесных стволов, которые они называют Knoos. Они бывают двух родов: в больших перевезли нашу кладь, в меньших переезжали мы по пять или шесть человек сразу. Озеро весьма широкое, но не глубже пяти-шести футов. Вечером мы прибыли в пригород. Здесь я выучил первую фразу на языке московитов: как называется этот город? или — эта деревня? И я так легко усваивал язык, что за короткое время знал его настолько, что мог объясняться.

Новгород (Novogorod) значит по-московски новый город. Novo — латинское слово, Gorod — московское. Пригород почти также велик, как и сам город, который, судя по разрушенным стенам, в прошлом был сильным и значительным. Прежде имел своего князя и правительство, не подвластное ни царю, ни Швеции, ни Польше, чеканил свою монету, а также владел всем тем, что полагалось законному князю и господину. Честь и слава этого города были так велики, что в соседних краях возникала поговорка: кто устоит перед богом и Новгородом? Он был в старину весьма богатым и достоуважаемым городом и складом всевозможных товаров для купцов, но после того как Иван Васильевич (Ivan Vasilowits), великий князь московский, завоевал его в 1477 г., город лишился своего управления, а также привилегий, независимости и прав. С тех пор упала и торговля, но не заглохла, ибо в настоящее время в нем собираются купцы, преимущественно из Гамбурга, Любека, Швеции и Дании, которые прибывают по реке Нарве (Nerva) до самого Новгорода. Торговля идет зерном, ячменем, льняным и свекловичным семенем, мехами, коноплей, льном, в особенности юфтью, которую в изобилии изготовляют на месте из шкур. Там очень много скота, и съестные припасы продаются за бесценок, в особенности рыба: лососина или осетр, щука, чебак, карп, линь и всевозможная белая рыба. Новгород окружен деревянными стенами и башнями, с металлическими пушками; на одном конце города стоит каменный дом (замок) архиепископа, окруженный высокой оградой, где живет он с другими благородными господами. Многочисленные церкви и колокольни, легкие, но прочные, украшают город. Что касается домов, то они строятся плохо. От замка архиепископа идешь по большому мосту, с которого тиран Иван Васильевич велел сбросить тысячу человек в реку. Далее великолепный монастырь св. Антония (S. Anthonis), святого, которого московиты усердно чтут и стремятся убедить всех, что он спустился на мельничном жернове из Рима по Тибру в Волгу и далее до самого Новгорода; здесь он повстречался с рыбаками, с которыми заключил условие на некоторую сумму денег, что ему будет принадлежать все, вытянутое ими в первую тоню. Рыбаки вытащили сетями сундук, в котором были вещи из церкви св. Антония, деньги в книги. После того как это случилось, велел он выстроить маленькую часовню, где умер и был погребен, и по сей день еще можно видеть его тело, от которого совершались и еще совершаются чудеса. Но московиты никого не допускают к нему, кроме своих единоверцев. Насколько рассказ о жернове и прочем правдоподобен [61]Легенда о чудесном путешествии св. Антония на мельничном жернове и о построенной им церкви приводится и у Олеария (стр. 81—82). Эта легенда вошла в “Жития святых”, принятые православной церковью.
, пусть решит читатель. В память его московиты воздвигли великолепный монастырь. В 1611 г. город был взят шведским дворянином Якобом де-Лагарди [62]Яков Делагарди (1683—1656)—шведский полководец. В Смутное время, когда Шуйский обратился за помощью к Швеции, был послан в Москву. За эту помощь Швеция должна была получить Кексгольм. Соединившие” в Новгороде с московскими войсками под начальством Михаила Скопина-Шуйского, Делагарди разбил поляков и в 1610 г. освободил от осады Москву. Затем, потерпев поражение, он отступил к Новгороду и в ночь на 16 июля 1611г. занял его.
, но в 1613 г. после мира перешел к князю московскому.

8 ноября, после того как мы хорошо отдохнули в Новгороде и внимательно его осмотрели, мы продолжали путешествие на лошадях и санях и прибыли после обеда в деревню Бронницы (Bruynitz), где заночевали и утром переменили лошадей. В этот день снег растаял на солнце, и мы снова пересели в повозки, которые нам тотчас предоставили; ночью погрузились и на рассвете продолжали свое путешествие. Вечером приехали в деревню Медная (Мiednа); дорога была скверной и трудной, так что изнурила наших лошадей.

10-го проезжали мы по болотистой местности, от одной настилки из бревен до другой; наши повозки часто ломались и быстро чинились московскими крестьянами. Во время поездки мы видели много белок и лисиц; завидев человека, они исчезали. Вечером мы приехали в деревню Ям Крестцы (Gan Кrezzа), где получили хорошую еду и питье и нам дали свежих лошадей.

11-го наш путь шел через густой лес, где навстречу попались нам московиты верхом на лошадях. Они спросили нас, какого мы племени. На что мы отвечали: “Немцы, состоящие на службе императорского величества, везем кладь в Московию”. Они нас оглядели и уехали. Мы решили, что эти всадники, не зная о царской службе, напали бы на нас и ограбили, что часто случается е проезжающими по этой местности. Вечером мы счастливо добрались до деревни Яжелбицы (Jasel-Bitza), где заночевали, так как пошел сильный снег.

12-го получили мы свежих кляч, которые везли вас в санях по густому лесу, и вечером прибыли в деревню Ям Зимогорье (Gamzymnagora).

13-го мы сменили наших коней и ехали мелколесьем, а потом по обеим сторонам дороги раскинулись поля и луга, насколько хватал глаз. На пути попадались крестьянские домики. Вечером приехали мы в красивую деревню, которая называлась Коломна (Colomna), c такими богатыми и зажиточными жителями, каких мы еще не видали во все время путешествия. Наш пристав [63]Пристав — так назывались в Москве лица, на которых возлагались какие-либо особые поручения, например сопровождение иностранных послов и т. д. Обычно пристава принадлежали к знатным родам.
(Pristaaf), который говорил хорошо по-немецки, обстоятельно отвечал мне на все мои многочисленные вопросы: таким образом пополнялись мои знания. Он был очень учтивый и любезный человек.

14-го мы отправились дальше дремучим лесом, в котором видели очень много волков, играющих друг с другом. Мы старались подстрелить их, но они убегали, почуяв, что с нами огнестрельное оружие. Наш пристав сказал, что они различают людей, имеющих при себе оружие и не имеющих его, тогда они свирепы и нападают на лошадей и людей. Они прячутся в небольших кустарниках, откуда выбегают, почуяв добычу. Начался сильный мороз, мы сходили с саней и бежали за ними, чтобы согреться.

16 ноября мы выехали рано утром и доехали до деревни Вязьмы (Waizna), и оттуда до станции Ям Валдайка (Gam-Woldoka). Здесь мы пробыли несколько дней, так как все кругом замерзло. Я и мой соотечественник Эльс Питерс надели коньки и стали кататься, вследствие чего сбежался народ, стар и млад, с их священником из деревни, посмотреть на чудесное зрелище, какого они еще никогда не видывали.

 

Глава III

Стычка с московитами. Восемь голландских купцов, убитых в лесу московитами. Приезд в Тверь. Встреча с московскими разбойниками. Продолжение пути. Стрейс катается на коньках к сильному удивлению московитов. Получение денег из Москвы. Снова в пути. Въезд в город. Хороший прием. Травля диких зверей. Борьба медведей и волков. Сговор и свадьба двух спутников. Смерть царицы. Ее погребение.

Двадцать второго, после того как мы хорошо отдохнули и позабавились на коньках перец крестьянами, нам подали лошадей, и мы продолжали наше путешествие лесом, где видели много белок, перепрыгивающих с ветки на ветку, как птицы. Там же было много куропаток и тетеревов, которых можно было купить за бесценок у крестьян. Вечером мы прибыли в деревню Выдропуск (Wuidra Pusck), где и остановились, но не нашли в ней ни удобств, ни удовольствия, так как это было самое бедное и убогое место на нашем пути. Там же один из наших отнял у московита топор за то, что тот украл у него фунт табаку; беднягу здорово побили, что пришлось не по душе нашему капитану Бутлеру, который полагал, что раздоры с московитами нежелательны. Они скоро это позабыли и домогались получить табак и водку, так что ни жестокое наказание, ни бдительная стража не могли помешать им при случае воровать.

23-го выехали мы еще до рассвета и ехали по густому хвойному лесу. Здесь увидали мы несколько могил, где, как нам сказали, похоронены восемь голландских купцов, убитых разбойниками. За лесом пошли луга и поля, а вдоль дороги стояли крестьянские дома. Вечером приехали мы в маленький город Торжок (Torsiok). Он весьма населен и красив, оттого что в нем свыше тридцати церквей и часовен. Здесь мы сошли с саней, выгрузили их и перенесли вещи в лодки, в которых поехали вниз по реке в Троицко-Медное (Troezka Miedna), где закупили свежей рыбы, яиц и масла. Поздно вечером мы приехали в город Тверь, где протекает большая река Волга, впадающая в Каспийское море. Тверь немного больше Торжка. Город расположен на холмике, на правом берегу реки Тверцы (Tweer), по которой он и назван. Здесь протекает большая река Волга, оба потока сливаются вместе с ужасным шумом. Мы остановились на постоялом дворе за городом; а город сам не велик, в нем всего 50 домов, обнесен он деревянными стенами и башнями, снабженными четырьмя медными пушками. Здесь мы опять погрузили наши вещи на сани и въехали в лее. Как только мы немного отъехали, нам повстречались два московита, которые с большой наглостью подошли вплотную и намеревались затеять ссору. Чтобы предотвратить это, мы посторонились; но они не отступили, говоря: “Мы у себя дома, вы — чужеземцы и становитесь нам поперек пути” и т. д. Мы ответили, что состоим на службе его царского величества, что дорога одна как для нас, так и для них, что мы даем им свободный проезд и хотим того же. Но они не были согласны и опять приблизились к нам так, что мы прогнали их палками, чтобы освободить себе путь. Невзирая на это, они подошли к нам так близко, что капитан храбро отразил их своей испанской тростью, отчего они отпрянули назад и сразу же подбежали с топорами. Еще немного, и мы бы открыли стрельбу, но отказались от этого, потому что против этого был наш начальник, и мы натравили на них нашу большую собаку, которая не отстала, пока не вцепилась в одного из них, сбила с ног и порвала в клочья его платье и нет сомнения разорвала бы его самого, ежели бы мы не оттащили собаку силой. Когда его товарищ увидел это, то пустился бежать во все лопатки, а собака, оставив первого, бросилась вслед за ним с такой быстротой, что скоро схватилась с ним. Московит хотел отделаться от собаки топором, но она предупредила его, вцепилась в него и, дав ему попробовать остроту собачьих зубов, вернулась к нам. Освободившись от негодяев, мы отправились дальше и прибыли к ночи в деревню Городню (Gorodna).

24-го переправились мы через две реки у деревни Завидово (Sawidowa) и вечером приехали в деревню Спас-Заулок (Saulka Spaz), где и остановились. Нам нужны были свежие лошади, и мы были ошеломлены столкновением с московитами, которые в словесной перебранке поносили нас такими гнусными и позорными словами, что мне стыдно приводить их здесь. Наконец после долгих споров мы получили лошадей и сани и продолжали наше путешествие. 25-го ехали целый день по равнине и к вечеру прибыли в большую деревню Клин (Klien). Здесь оказалось, что деньги наши растаяли, и так как с нами еще был десятидневный запас мяса, сыра и масла, капитан счел нужным остановиться здесь, пока не будут получены деньги из Москвы, за которыми на следующий день 26 ноября была послана почта. На этой остановке я и Эльс Питерс снова катались на коньках. Московиты были удивлены и высказывали вслух свои суждения: “Не крутит ли вас дьявол с такой быстротой, и почему вы стоите, не падая, на таком тонком железе?”. Но наконец некоторые отважились испытать это удовольствие и так немилосердно расшибались, падая через голову, что мы были уверены, что они переломали себе руки и ноги. Лед был ровным и крепким, но тонким из-за быстрого течения, так что наш бедный Эльс провалился, когда мы отбежали немного дальше. Я хотел ему помочь, но лед провалился и подо мною, и я тоже начал барахтаться. Я, правда, спасся сам и довольно ловко выбрался из проруби, так как хорошо плаваю, но мой товарищ то выплывал, то нырял и начал тонуть; увидев, что он долго не выдержит, я снова прыгнул в воду, чтобы его спасти, и мы наконец вышли из беды. После забавы мы приняли холодную ванну, и вода с нас текла ручьями, когда мы спешили на постоялый двор.

4 декабря прибыли долгожданные деньги из Москвы со слугой господина Сведена, двоюродного брата капитала Бутлера, с известием, что этот господин находится при смерти. Это ошеломило нашего капитана, решившего тотчас же отправиться с почтою в Москву, что он и сделал в тот же день, приказав нам следовать за ним, как только установится хорошая погода. Тем временем выпал сильный снег, и мы были вынуждены остаться до 19-го в Спае-Заулке. Днем прояснилось, и мы, погрузив свои вещи в сани, тронулись в путь. Дорогой мы переправились через две реки, на что ушло много времени, потому что плоты, на которых мы переезжали, были весьма малы; на них не помещалось сразу более четырех саней или повозок с лошадьми. Поздно вечером мы прибыли в деревню Черкизово (Serkisowo), где и заночевали. Тем временем наступил такой мороз, что мы не могли сидеть в санях и часто сходили, чтобы согреться бегом.

11-го ехали мы кустарниками, и из можжевельников выбегали красивые лисицы. Мы проезжали деревню Никола Деревянный (Nicolo Direveno) [64]Николо Деревянный (Nicolo Direweno) — Никола Дербеновский — церковь в Москве. По Олеарию, она отстояла “на 2 небольшие мили” от Москвы (стр. 84).
. Отсюда при хорошей погоде видна была Москва, куда мы сильно стремились. Мы торопились с ездой, тем более, что становилось все холодней. Наконец вечером мы въехали в пригород, где остановились на ночь. Здесь нас ждало известие от Якова Траппена, который тоже работал по корабельной части, что господин фан-Сведен умер и что корабль почти достроен.

12 декабря рано утром въехали мы в Москву, ради которой так намерзлись. Нам отвели квартиру неподалеку от дома господина фан-Сведена. Нашей хозяйке гости не понравились, и она отправилась к разным господам с покорнейшей просьбой перевести нас в другое место; но ее так приветливо встретили, что она вернулась с окровавленной головой, посиневшая от побоев. Придя домой, она упала на колени перед доской, на которой был нарисован св. Николай, усердно молилась и пролила много слез, которые текли по ее щекам. Покончив с молитвой, она встала и ждала помощи своего святого; но ей пришлось запастись терпением на две недели, в течение которых мы поддерживали тепло в горнице. Насколько недовольна была жена, настолько радовался муж, когда мы изредка угощали его водкой. Добрая женщина была достойна сожаления, ибо ей все время приходилось топить печь и готовить, не получая ни гроша за труды и хлопоты.

27-го было приказано, чтобы мы все во главе е капитаном Бутлером перешли в квартиру покойного господина фан-Сведена. Тут нашли мы больше удобств, чем в нашем первом жилище, ибо нам предоставили большую комнату, которая топилась днем и ночью, что было весьма кстати при здешних больших и жестоких морозах. Мы достали много сухих дров, которые могли жечь даром. Мы пробыли здесь около трех недель, и каждый кормился, смотря по карману.

Наконец мы получили приказ спешно выехать к месту судостроения, чему мы весьма обрадовались, потому что нам хотелось поехать в Астрахань и продолжить наш путь через Каспийское море в Персию, ибо в Москве мы занимались только тем, что проедали деньги.

19 января 1669 г. мы отвезли все добро на судно и поехали в деревню на расстоянии полумили от Москвы [65]По всей вероятности село Измайлово, представлявшее собой царский хозяйственный хутор, который показывали иностранцам как достопримечательность. Основан хутор был в 1663 г. и находился в ведении Тайного приказа.
.

Там жила сестра его царского величества в огромном дворце, выстроенном из одного только дерева, однако весьма красиво и на чужеземный лад. При дворце было обширное место для боя зверей, и нам посчастливилось увидеть травлю медведей и волков, на которую приехали в санях его величество и высшее дворянство. Место это было огорожено большими бревнами, так что зрителям, которых было несчетное множество, удобнее было наблюдать стоя. Перед травлей мы увидели около двухсот волков и медведей рядом с огромной сворой собак. Диких зверей привозили в прочных клетках на санях. Его величество и знать стояли на галерее дворца, чтобы следить за зрелищем. По знаку выпустили нескольких волков и медведей, на них бросились собаки, и началась свалка; одни падали мертвыми, другие ранеными. Среди зверей находились московиты, направляли их и отводили тех, кто долго грызся, обратно в клетку. И свирепые звери, только что ужасно бесновавшиеся, позволяли вести себя, как ягнята.

23 февраля состоялась свадьба нашего товарища Корнелиса Саарсхен Брака (Cornelis Saarshen Brak) из Фена, который повенчался в немецкой церкви в слободе (Slabode) со служанкой господина фан-Сведена, по имени Мария Янс (Maria Jansz), дочерью татарских родителей, которая вместе со своей родней приняла христианскую веру и крестилась в голландской церкви; и все они так хорошо говорили на нижненемецком языке, как будто бы родились немцами. Невеста долгое время жила у одного проповедника, читала святое писание и знала наизусть все псалмы. Она была сиротой и должна была найти кого-нибудь, кто бы заменил ей мать во время венчания в свадьбы, кого почитала бы, как крестную мать. Я был посаженным отцом жениха. После того как их повенчали по голландскому обряду, мы, отец и мать, устроили пир, как велит местный обычай, и веселились три дня подряд с друзьями невесты и моряками. Наш рулевой играл на скрипке, под которую танцевали по-польски и по-московски. Через неделю повенчался еще один из наших товарищей, Яков Траппен с Елизаветой Питерс (Elizabeth Pieters) из Любека, служанкой доктора медицины, проживающего в Москве. Это совершилось в лютеранской церкви, и на этой свадьбе мы не так веселились, как на предыдущей. Обе женщины последовали за нами в Астрахань.

13 марта ее сиятельство императрица московская почила в бозе, что повергло в великую печаль его царское величество и великих князей. Она умерла от родов молодой княжны. Здесь не пришлось дожидаться похорон так долго, как это принято во Франции, Испании, Италии и других королевствах при смерти высочайших лиц; ее похоронили на другой день с большой пышностью и великолепием; вдоль дороги от дворца до кладбища стояли рядами солдаты, но никто из них не провожал тело. Множество богатых горожан шли по двое в глубоком молчании. Тело лежало в гробу под балдахином из дорогого шелка, гроб несли восемь человек. За гробом шли дворяне, каждый с большим мешком денег, отказанных ее величеством на смертном одре бедным. За ними следовали его величество и его сын, наследник престола, весьма опечаленные и бледные. Их вели под руку бояре. Оба были в шубах из черно-бурой лисицы, мех которой считается самый пенным в этой стране, и без всяких украшении. Шли бояре, князья, важнейшие дворяне и посланники различных государств и правительств со своей свитой, и каждый был одет по обычаю своей страны. Похоронную процессию замыкали богатые горожане и немецкие купцы. Ее похоронили в женском монастыре близ Фроловских (Frolofsky) ворот . Она была богобоязненной царицей, преисполненной христианских добродетелей, и славилась добрыми делами, а также была очень плодовитая и оставила его величеству и стране большое потомство.

 

Глава IV

Положение города Москвы. Различные части города. Китай-город — первый город. Обилие церквей и монастырей. Высокие колокольни. Необычайное послушание московского дворянина. Чудесный большой колокол. Церковь Иерусалимская. Царь-город — второй город. Скородом — третий город. Стрелецкая слобода — четвертый город. Число домов в Москве. Большой пожар в городе. На какой широте расположена Москва. Сильные морозы. Местная болезнь. Плодородие Московии. Избыток скота и диких зверей, птиц и рыбы. Отличительное плодородие отдаленных местностей.

Тем временем мы против нашей воли задержались в Москве, чем я воспользовался для того, чтобы осмотреть город в его положение и рассказать об этом по своему разумению читателю.

Москва — столица Московии, государства великого царя московского, владения которого простираются не только по Европе, но и в Азии, закапчиваются на севере Белым морем (Petzorka), на юге Каспийским морем; омывающим земли крымских, ногайских и казанских татар; на востоке простираются до большой реки Оби (Оbу), самоедов (Samojeden) и других татарских земель; на западе — граничат с Польшей, Лифляндией я Швецией.

Город Москва получил свое имя от реки Москвы (Moscua) и лежит под 50° 37' северной широты. Город велик и достигает 9 часов в окружности. Раньше до того, как он был взят и опустошен татарами, город был в два раза больше. Множество церквей и колоколен делает Москву весьма красивой. Город делится на четыре части, а именно Китай-город (Kitaygorod), или средний город, Царь-город (Zaargorod), или государев город, Скородом (Skorodom) и Стрелецкая слобода (Strelitza Slowoda). Китай-город назван первым, хотя он лежит посреди других, окруженный каменной стеной, которую называют красной стеной (Crasna Stenna). С южной стороны протекает река Москва, с северной Неглинка (Neglina), которая впадает в Москва-реку за дворцом великого государя. Большую часть Китай-города, которую москвичи называют Кремль (Crimgorod), занимает дворец с теремами и церквами, и, помимо стен с бойницами и равелинами, его защищают множество медных пушек и лучшие солдаты. Среди этих зданий в самой красивой церкви висит серебряная люстра, которая несколько лет назад была прислана в подарок его величеству посланником генеральных штатов. Кроме того там есть также большая и прекрасная церковь св. Михаила (S. Michel), в которой погребены тела умерших царей, цариц и царских детей. Потом церковь Троицы (Troitsis Maria) и св. Николая (S. Nicolaas). Это самые большие, а всего их в Китай-городе насчитывается 56. В Кремле два красивых монастыря: для юношей и девиц. Первый я скорее назвал бы школой для благородных, нежели монастырем, потому что там почти пет других детей, кроме детей бояр и знатных людей, которых отдают туда, чтобы они не попали в дурное общество, а научились бы хорошим нравам. Достигнув шестнадцати лет, они могут покинуть монастырь, но девицам это не разрешается; они на всю жизнь должны остаться монахинями. Посредине двора стоит высокая колокольня, названная москвичами Иваном Великим (Ivan Velike), большая, покрытая позолоченной медью. Па эту высокую колокольню (как я слышал от некоторых благородных людей) взошел однажды царь Борис Годунов (Boris Gudenow) с посланником шаха персидского, чтобы посмотреть на город и окрестности. Между тем заговорили они о послушании и почете, которым пользуются оба величества не только со стороны простого народа, но и знати. На это царь сказал: “Мои подданные верны мне до самой смерти; ежели бы я приказал кому-нибудь броситься с этой колокольни, он бы не колебался ни на мгновение”. Он повелел позвать одного знатного боярина, который тотчас же явился. Царь спросил, не сослужит ли тот ему службу в его честь. Боярин трижды поклонился в пояс и сказал: “Да, государь, даже если это мне будет стоить жизни”. Царь сказал: “Бросься же с колокольни”. Боярин едва услышал это, тотчас же, не раздумывая, бросился вниз, хотя его величество намеревался лишь испытать боярина и вовремя удержать его. Похоронили его с царским великолепием, а сироты, ради великого послушания покойного, были награждены почестями и службами.

Недалеко от Ивана Великого стоит другая колокольня с весьма толстыми балками, где висит чрезвычайно большой колокол, весом в 394 000 фунтов; один язык весит 10 000 фунтов. Колокол в 23 фута ширины, толщина стенок 2 фута и, чтобы звонить с него, нужно по 50 человек с каждой стороны. В него звонят редко, по большим праздникам и при въезде иностранных послов, и звон так оглушителен, что дрожит земля [68]Олеарий говорит, что для звона в этот колокол “употребляются 24 человека и даже более, которые стоят на площади внизу и, ухватившись за небольшие веревки, привязанные к двум длинным канатам, висящим по обеим сторонам колокольни, звонят таким образом все вместе то с одной, то с другой стороны” (стр. 109—110).
.

За дворцом, вблизи от него, находятся палаты знатнейших бояр, среди которых самый красивый и великолепный дом принадлежит патриарху. Вне Китай-города, перед дворцом, стоит богато и искусно построенная церковь, каких я не видел в своих путешествиях, и говорят, что она создана по образцу Иерусалимского храма, по имени которого и название [69]Церковь по образцу Иерусалимского храма — Храм Василия Блаженного.
. Около этой церкви большой рынок с множеством лавок, различным купечеством и всевозможными товарами. Каждый товар продается в отдельном ряду так, чтобы люди одного ремесла и продавцы снеди были рядом друг с другом . В этой части города живут самые богатые купцы, князья и знатные люди, большей частью в каменных домах, чтобы вернее уберечь свою торговлю и товары от пожаров.

Вторая часть города. Царь-город, окружает Китай-город в виде полумесяца толстым валом, который называется у москвичей Белой стеной (Biela Stenna). По Царь-городу протекает река Неглинная. В этой части города стоит литейный дом его величества, где отливают колокола и пушки. Здесь же находятся конюшни его величества, рынки, на которых продают волов и прочий скот, а также мясные лавки, или ряды, где помимо того, что продается у нас на родине, торгуют и конским мясом. Кроме того зерно, мука и прочие съестные припасы здесь в изобилии.

Третья часть называется Скородомом . Он охватывает Царь-город с восточной, западной и северной стороны. Здесь находится рынок, где по дешевой цене можно купить большой или маленький дом, состоящий из бревен, которые легко складываются и разбираются. И несмотря на то, что два или три раза в неделю возникают пожары, погорельцы не терпят большой нужды и убытков, разве только если в доме были сложены товары, так как домашняя утварь московитов проста и стоит недорого. Ежели у кого дом сгорит дотла, тот может сразу же купить новый. На пожарах из предосторожности поспешно разбирают соседние дома и переносят их на новые места.

Четвертая и последняя часть называется Стрелецкой слободой [72]Стрелецкая слобода выросла из слободы Налейки или Наливки, построенной великим князем Василием Ивановичем для иностранных солдат. Последняя же, по словам Олеария, получила свое наименование “по причине господствовавшего там пьянства; ибо слово “налей” (Nali) значит у русских “поднеси” (стр. 112).
, расположена за Москвой-рекой к югу, в сторону Татарии. Эта часть города укреплена не только деревянными, но и земляными больверками. Здесь живут царские солдаты, или стрельцы (Strelitzen), отсюда и название места.

В названных четырех частях и пригородах (как говорят многие московиты в другие достойные доверия лица) примерно 95 000 домов, кроме царского дворца и всего к нему относящегося; сюда входят 1 700 церквей и монастырей, где совершается служба [73]Олеарий утверждает, что в городе Москве находится более 2 000 церквей, монастырей и часовен (стр. 118).
.

Среди такого множества домов весьма мало домов каменных. По большей части, как я уже сообщил выше, дома московитов деревянные е большими кафельными печами, и часто по причине их великой неосторожности накаляются до того, что весь дом и двор попадают в печь. Примерно за шесть недель до нашего прибытия прошло сильное опустошение, когда тридцать или сорок тысяч домов были охвачены пламенем и сгорели дотла, что причинило невероятные убытки московитам, а еще более немцам . Огонь распространялся е такой быстротой и был столь ужасен, что, несмотря на то, что снесли многие дома, он перебрасывался на дальние постройки; потушить и пресечь пожар было весьма трудно. Его величество приложил все усилия, чтобы потушить пожар, разослав во все части города наряды стрельцов. При недостатке воды на московских улицах они разбирали в первую очередь ближайшие дома, чтобы пожар не мог распространиться. Улицы в городе широкие, но не мощеные, как и во всей стране, вследствие чего после сильных дождей нельзя было бы перейти улицу, если бы московиты не настелили местами балок и не перебросили мосты через канавы. То же самое летом и в оттепель; такая илистая и скользкая дорога, что тонешь по колено в грязи; поэтому все мужчины и женщины вынуждены ходить в сапогах.

Воздух этого края, особенно в северных областях, с трудом переносится чужеземцами, оттого что зимой весьма холодно, а летом зачастую весьма жарко. Морозы здесь так жестоки, что даже местные жители страдают от них при переездах, хотя они и укрывают нос и уши в меха. В Москве часто можно встретить человека без носа и ушей, это случается оттого, что они входят в жаркую комнату с трескучего мороза. Можно предупредить такое несчастье, растирая снегом отмороженные части тела, пока они не согреются, и после того теплая комната безопасна. Мороз не редко так свиреп и жесток, что в земле появляются большие трещины . Летом, напротив, земля горит от зноя, а над болотами подымаются зловонные испарения, вследствие чего в воздухе появляется множество мух и комаров, от которых трудно уберечь лицо. Однако ничего не слышно о чуме, а распространена другая повальная болезнь, называемая московитами горячкой, когда человек испытывает мучительную боль в голове и внутренностях и умирает через несколько дней. Прежде это бедствие было еще страшнее, так как московиты не прибегали к докторам и медикам и оставались без всякой помощи, тогда как теперь они пользуются врачами и помогают природе.

Почва Московии тучна и плодородна, гораздо более чем в Лифляндии, так что граница, разделяющая эти страны, весьма заметна. Пшеницу, рожь, ячмень и овес сеют около Иванова дня; в беспрестанной жаре все так быстро созревает, что в общем семь-восемь недель уходит на то, чтобы посеять и собрать жатву. Здесь много гороху, бобов, огурцов, тыквы, огромных и вкусных дынь, вес которых доходит иногда до сорока фунтов. Много вишен, слив, различных яблок, груши других плодов. Между прочим есть один чудесный сорт яблок, прозрачный, с тонкой кожицей, так что видишь семечки, весьма вкусных, только они немного водянисты. В Московии произрастает также много льна и конопли, которыми она снабжает почти всю Европу; собирают много воску и меду, набранного пчелами в дремучих лесах и кустарниках, что приносит большой доход московитам. Прежде мало обращали внимания на розы и благоуханные цветы , но теперь разводят сады не только при дворце царя, но также вельмож и дворян, и их сады так хорошо снабжены, что в Москве можно найти почти все произрастающие в Европе растения, кроме винограда. Вино ввозят из Голландии, Англии и других стран в таком количестве, что они считают ненужным разводить виноградники [77]“Вино разного вида и в большом количестве привозится туда через Архангельск на голландских и других кораблях” (Олеарий, стр. 121).
. Металлов там нет никаких, кроме железа.

Московия богата травой, мелким рогатым скотом и всевозможными зверями, кроме оленей. Соболей, куниц, лисиц и других там так много, что их хватит на весь мир. Кроме того много хищников, прожорливых волков, страшных медведей, которые бросаются на людей и скот на дороге и пожирают их, а зимой, когда из-за снега трудно добывать пищу, они подкалываются под дома и хлева и уносят скот и людей. Несчетные множества птиц — жаворонков и зябликов, которых местами так много, как комаров, их не едят, не ловят и не замечают; их истребляют и уничтожают соколы, коршуны, ястребы, ягнятники и другие хищные птицы. В реках, прудах и озерах изобилие рыб, которые здесь весьма дешевы. Из всего сказанного ясно, что московское государство способно обеспечить и прокормить своих жителей. Одна область плодороднее и лучше другой. Земля Владимирская (Wolodimir) очень плодородна; осьмина ржи дает сам-двадцать или двадцать пять. Однако рязанская земля (Rhesan) плодороднее; там из каждого зернышка вырастает по крайней мере два колоса, а то три и более. В Рязани плоды лучше, чем в других областях Московии, в рязанских лесах водятся самые лучшие бобры. Сибирское царство изобилует лесами, а близ Брянска (Branquin) такой лее, где еще не ступала нога человека, в нем много горностаев в соболей. Из Вольска (Volske), Смоленска (Smolensbo) и Белоозера (Beleoser) вывозят много драгоценных мехов и пушных товаров. В Устюге (Ustioga) мало хлеба, но много скота и рыбы. Двина (Dvino) пустынна и неплодородна, однако изобилует рыбой и пушниной. В озерном крае много белых медведей, которые входят в воду в подолгу сидят в ней. В Ростове (Rostof) много соли. В Вятке (Viatque) плохо родится хлеб, зато много рыбы, воску, меду и диких зверей. Печорская область (Petzora) покрыта горами, иногда столь высокими, что в десять дней нельзя добраться до вершины. Там мало ржи и хлеба, но на прекрасных пастбищах разводят невероятно много скота. Что касается Астрахани и татарских земель, подчиненных царю, я расскажу о них в своем путешествии по этим краям.

 

Глава V

Внешность, образ жизни и особенности московитов. Обычная пища и напитки. Всеобщее потребление водка. Страсть к ней. Лживые доносы. Сварливость московитов. Их одежда. Женщины московитов мажут лица. Их свадьбы. Диковинные церемонии при венчании. Строгое поведение замужних женщин.

Истинные русские или московиты (о татарах, живущих в этой стране, речь будет вестись особо) коренасты, толсты и жирны телом, с особенно нескладными головами, руками и ногами. Простой народ крепок по природе, переносит всякие невзгоды, редко спит па мягкой постели, иногда на соломе, а чаще всего на деревянных скамьях. Зимой все — отец, мать, дети, работник, служанка — перебираются в общую комнату, приготовленную для этого, и спят там вповалку. У них мало утвари, и она состоит из грязных горшков, мисок, деревянных плошек, кувшинов, оловянных чарок для водки и кубков, которые почта никогда не бывают чистыми. Они совсем не стараются украсить свои стены, как это делают голландцы; у них висит только одна или несколько картин, писаных красками, чаще всего св. Николай. Они рабы по природе и рождены для рабства [78]Утверждение “русские рождены для рабства” принадлежит Олеарию (стр. 184), ссылающемуся на слова Аристотеля о народах Средней Азии: “Натура их такова, что они не могут и не должны жить иначе, как в рабстве” (стр. 189).
, они весьма редко работают добровольно и без принуждения; их всегда понуждают к тому побоями. Они так привыкли к своему рабству, что, получив свободу после смерти своего господина или по доброте его, снова продают себя в рабство [79]Олеарий пишет: “Если такие господские рабы, или крепостные люди, отпускаются на волю по смерти самих господ иди по доброте этих последних, то отпущенники сии скорехонько снова продают себя в крепость. У них обыкновенно не бывает ничего, чем бы они могли жить, и потому они нисколько не дорожат свободой” (стр. 189).
. Тот, кто хочет заставить их работать, вынужден, сколько бы в оси ни было доброты и сострадания, прибегать к кулакам и палкам. Их скверно кормят, что способствует распространению воровства. Также часто происходят убийства, и каждый, кто боится потерпеть убыток или потерять что-либо, должен быть настороже. Несмотря на суровые наказания за небольшие кражи, холопы торговцев табаком и водкой не удерживаются от них.

Это все, что можно сказать о простом народе, по зажиточные люди ведут более спокойную жизнь, хозяйство и стол держат лучше, особенно когда принимают гостей, ибо последние приносят больше прибыли, чем убытка, и всякий знает, сколько ему подобает принести с собой почти так же, как на вестфальских свадьбах. Они мелочны, бережливы в еде, потому что держат много крепостных и до пятидесяти-шестидесяти лошадей, которых нужно прокормить. В Москве холопы получают весьма мало на харчи, но еще меньше в деревне, где им дают столь малую плату, что господа вынуждены смотреть сквозь пальцы на их воровство и плутни .

Московиты некрасивы и не нежны, и пища их весьма простая: крупа, горох, кислая капуста, соленая рыба и ко всему прочему грубый ржаной хлеб. Приправой ко всякому блюду служит лук и чеснок, чем от них воняет за версту, что с непривычки совершенно невыносимо, но они варят из этого вкусный и превосходный суп. Они едят много рыбы и большей частью соленой, от нее на рынках стоит такой странный запах. Осетрину подают к столу у зажиточных людей почти каждый день. Знатные господа и дворяне едят помногу жареного мяса и еще больше супов и похлебок, хотя бы то был только рыбный отвар с хлебом, который годен лишь на то, чтобы его вылить наземь, а они едят его с толченым чесноком. Как только они перепьются и это скажется на следующий день, приготовляют себе для освежения кушанье, называемое похмельем (Pochmelie) ; холодное, тонко нарезанное мясо, политое квасом. Это обычный напиток, приготовляемый на следующий лад: брага, огурцы, пивной уксус, чеснок с перцем; употребляется он ими, как наш холодный суп. Распространенный в простом народе напиток, особый сорт скверного пива, также называется у них квасом и приготовляется из воды, ячменя, овса и пшеничной муки, у одних гуще, у других жиже; более зажиточные пьют пиво, которое варится в кадках и чанах с раскаленными камнями, очень крепкий в хмельней напиток. Они также приготовляют мед с гвоздикой, корицей, перцем, кардамоном и другими пряностями, этот напиток опьяняет подобно вину, а если хотят кого-нибудь споить, то примешивают к питью водку, что случается у них нередко. Они называют водку вином и считают ее самым почетным напитком; ее пьют без разбора мужчины и женщины, духовные и светские, дворяне, горожане и крестьяне, до и после еды, целый день, как у нас вино; в нее добавляют перцу и считают это лекарством. Простой народ так падок на водку, что даже в сильные морозы пропивает, если нет денег, верхнюю одежду и шапку и более того: сапоги, чулки и рубаху и выходит из кабака или трактира, в чем мать родила [82]“Порок пьянства, — говорит Олеарий, — распространен в русском народе одинаково во всех состояниях, между духовными и светскими, высшими и низшими сословиями, между мужчинами и женщинами, старыми и малыми, до такой степени, что если видишь по улицам там и сам пьяных, валяющихся в грязи, то не обращаешь на них и внимания, как на явление самое обычное... В бытность нашу в Москве там везде находились открытые питейные дома, или кабаки, в которые всякий желающий имел вход и пил за свои деньги водку; при таком удобстве простой народ все, что зарабатывал, приносил в кабак и так крепко засиживался там, что, пропивши заработок, снимал с себя платье, даже рубашку, и оставлял ее продавцу за водку, а затем нагой, как родился, возвращался домой” (стр. 180—181), В другом месте Олеарий пишет: “Трактиры, корчмы, кабаки, или кружечные дворы, как их теперь называют, приносят великому князю вообще огромные деньги. В Новгороде постоянно было три кабака, из которых каждый давал в год доходу по 2000 рублей, это со всех трех составит 12 000 рейхсталеров; при теперешнем новом порядке доход этот еще увеличился. Теперь кабаков, хотя они не все приносят такие большие доходы, во всей стране считают до тысячи” (стр. 261).
. Мужчины и женщины (главным образом из простонародья) проявляют большую страсть к водке, напиваясь дома и в корчмах до такой степени, что многие женщины оставляют в залог свое платье, теряют стыд и честь и открыто, как неразумные твари, предаются разврату; такая безнравственность и распущенность в прежние времена не считалась постыдной, а только потешной забавой. Но теперь, воща его величество, по настоянию патриарха, сократил число небольших и тайных питейных домов и запретил открывать их под страхом смертной казни, стало немного лучше [83]Наряду с возникшими во время Ивана ГУ царскими кабаками долгое время существовали кабаки бояр, князей и других частных лиц (в том числе и духовных). Но в 1652 г. кабаки, принадлежавшие частным лицам, были запрещены.
: остались только, с разрешения его величества, открытые питейные дома с подачею пива, меда, вина и курением табака. Московиты страстные курильщики табака, который, хотя в 1634 г. и вышло строжайшее запрещение, курят тайно.

Московиты, как уже сказано, неловки и неуклюжи с виду, но обнаруживают великую смекалку в торговых делах . Они исключительные обманщики и предатели, жены часто доносят на своих мужей его величеству, если те держат их в большой строгости и подчинении, обвиняя их в плутовстве, чтобы развестись с ними, вследствие чего мужья печальным образом попадают в ссылку, в Сибирь. Чтобы сократить доносы, в нынешнем году издали указ, по которому каждый, кто обвиняет кого-нибудь в тяжелом преступлении без приличествующих доказательств, должен быть подвергнут пыткам. Если обвинитель в силах их вынести, то обвиняемый считается виновным, если же нет, то ему присуждают за его слабость и ложь то же самое, что полагалось обвиняемому.

Народ в Московии завистлив и сварлив, употребляет в разговоре различные дурные, невоздержанные, бранные и постыдные слова, но у них редко доходит до драки, и еще реже берутся они за ножи [85]Олеарий пишет: “Вообще русский народ пресварливый, обзывают друг друга самыми грубыми и неприличными словами... Но до драки редко у них доходит, а если и дойдет, то дерутся просто кулаками, которыми они колотят друг друга изо всей силы по бокам и под брюхо” (стр. 175).
. И когда с течением времени в Москве поселились иностранцы, которые не переносили брани, возникло много недоразумений, и был установлен денежный штраф с каждого, кто вздумает ругать власть, приказных или знатных людей.

Одежда московитов состоит из верхней — темно-зеленого, коричневого, фиолетового или красного сукна с разрезами по бокам и спереди, с нашитыми на них большими пуговицами, большими отворотами сзади, подобно старинным покроям Голландии. Под низ одевается шерстяная или шелковая одежда с высоким стоячим воротником. Узкие рукава в несколько локтей длины собираются в складки у заплечья, чтобы освободить руку. При таком покрое удобно поварам подхватывать горячие горшки и сковороды, и рукава обычно неопрятны и грязны. Воры и бродяги кладут в концы рукавов камни или олово, чтобы неожиданно ударить кого-нибудь по голове. Под этой одеждой носят они еще одну, которую называют кафтан (Kaftan). Все эти одеяния весьма  широки и ничем не стянуты, если не считать подвязок. Сорочки на спине обычно простегиваются некрученым шелком, что они также делают и на вороте, но важные и благородные господа носят сорочки, вышитые золотом, серебром, жемчугом и драгоценными камнями. Простой люд носит летом белые войлочные шапки, а зимой разноцветные шапки на меху, но князья и бояре и приказные носят остроконечные шапки из соболя и черно-бурой лисицы. Одежда и наряды женщин почти такие же, как у мужчин, из хлопчатой бумаги, шерсти, шелка, золототканых и различных других тканей, смотря по состоянию. На головах у них большие шапки из шерсти и шелка, некоторые вышиты золотом и серебром и окаймлены дорогим собольим мехом, волосы из-под такой шапки выпускаются и спадают вниз. Простой народ носит шапки на лисьем меху. Взрослые девушки носят волосы заплетенными на голове. До десяти лет как мальчиков, так и девочек стригут наголо, оставляя лишь по локону на обеих сторонах, так что мальчика не отличишь от девочки; однако девочку можно узнать по большим кольцам в ушах. Так одеты живущие в городах. Что касается сельских жителей и крестьян, то они не отличаются от лифляндцев и носят летом скверную холщевую одежду, а зимой — овчины, у них нет сапог и башмаков, и они искусно плетут себе обувь из лыка .

Женщины Московии обычно хорошо сложены, у них гладкая и белая кожа, но тем не менее они мажут свои лица мазями и делают это так искусно, как шут, посыпающий свое лицо мукой. Они красят кисточкой щеки и чернят брови, воображая, что это делает их необычайно красивыми .

Брак в России происходит при совсем иных обстоятельствах, нежели на нашей родине, где, высмотрев красотку, парень ищет случая заговорить с нею, побыть с ней и сделать предложение. В России, когда молодой человек вздумает жениться, он обращается к своим родителям или близким друзьям, которые подыскивают ему невесту и, найдя ту или иную девушку, отправляются к ее родителям и заключают брачный договор. Посмотреть на невесту юноше не разрешают, даже если он слезно о том просит, лишь иногда ее показывают матери жениха или ближайшей родственнице, конечно если она хороша собой и нет опасений, что торг не состоится. Но обычно жених или его родня не видят невесты до венца, в это время родители не выпускают свою дочь из дому или даже из комнаты, вследствие чего часто происходит, что некоторые (не зная о том наперед) вместо красивой и хорошо сложенной девушки получают уродливую и безобразную девку. Подобный обман нередко ведет к побоям и семейным раздорам.

Один молодой человек задумал жениться и попросил своего друга или свата найти ему невесту с условием, чтобы ему показали ее до венчания, и обещал, если он это выполнит, дать ему денег и водки. Сват захотел заработать с обеих сторон, пришел к одному человеку, у которого была кривая дочь, и сказал: “Что вы мне дадите, если я вам найду хорошего малого в зятья?” Они тут же заключили договор. Чтобы сдержать слово, сват велел нарядить и разукрасить девушку и повел ее по улице, чтобы купец мог посмотреть на свой товар из маленького окошечка в доме, мимо которого они проходили. Тем временем он наказал невесте, чтобы она, не поворачивая головы, держалась все время одной стороны улицы, что и было ею исполнено с таким успехом, что у парня не возникло никаких сомнений, напротив того, она ему весьма понравилась, и сват немедленно получил вознаграждение с обеих сторон.

Во время свадьбы и венчания совершаются странные и непонятные церемонии [88]Свадебный обряд подробно описан у Олеария, посвятившего ему VIII гл. 8-й книги. Сжатое сообщение Стрейса в общих чертах совпадает с ним.
. У князей, бояр и боярских детей существует такой порядок: прежде всего обе стороны, жених и невеста, выбирают женщину, называемую свахой (Swacha), которая озаботится обо всем необходимом. В день свадьбы сваха невесты отправляется в дом жениха, чтобы убрать и приготовить постель и комнату новобрачным; сваху сопровождают 50—60, а то, смотря по состоянию, и сто холопов, все в кафтанах или рубахах, и каждый несет на голове что-либо необходимое для убранства. Сваха стелет постель на сорока ржаных снопах, которые перед тем велел принести жених, вместе с несколькими снопами гречихи, ячменя и овса, расставленными по горнице . После этого жених отправляется со своими друзьями и священником, который благословит их, в дом невесты, где ласково принятый ее друзьями садится за стол, на котором поставлены три различных блюда, никем не отведанных. У верхнего конца стола ставят стул, на который в то время, как жених разговаривает с друзьями невесты, садится дружка, и жених выкупает его подарком. После того как он займет свое место, вводят пышно разодетую невесту с распущенными волосами и сажают ее рядом с ним, однако он не видит ее лица, закрытого красной тафтой, концы которой поддерживают два дружка (слуги). Приходит сваха невесты и заплетает ее волосы в две косы, надевает на голову золотую или серебряную, а иногда украшенную драгоценными камнями корону, по бокам которой свешиваются до груди жемчужные нити. Платье ее шелковое, затканное золотом или серебром, с воротом, украшенным драгоценными каменьями и вышивкой. Каблуки ее примерно в четверть локтя высотой, и в такой обуви опасно ходить. После того, как невеста убрана и наряжена, сваха жениха причесывает ее, во время чего женщины начинают скакать и плясать. Потом два молодца, обвешанных оружием, подают поднос с огромной головой сыра и хлебом. Эти молодцы из родни невесты называются воробейниками (Krabeynike). Сыр и хлеб после освящения их попом относят в церковь. Затем на стол ставят огромную серебряную чашу, наполненную кусками и лоскутами атласа и тафты, слитками серебра, хмелем, ячменем и овсом. Тут подходит сваха, покрывает лицо невесты и разбрасывает среди гостей из упомянутой чаши серебро или что-нибудь другое, и каждый, кто только хочет, может брать это себе. Отец жениха и отец невесты или заступающие их место меняют кольца молодых людей в знак заключения их брака.

После перечисленных церемоний сваха усаживает невесту в сани, в которых она с закрытым лицом отправляется в церковь; сани запряжены лошадью, обвешанной лисьими хвостами. За невестой следует жених с друзьями и близкими родственниками и поп верхом на лошади. Лучшие места в церкви устланы красной тафтой, особенно предназначающиеся жениху и невесте, которые вступают на них, привоев в дар священнику жареное мясо, печенья и пироги; во-вторых, они получают благословение от попа, и над их головами держат иконы; в-третьих, поп берет правую руку жениха и левую невесты и спрашивает их трижды: довольны ли они друг другом и будут ли любить друг друга во супружестве? После утвердительного ответа он становится перед ними и поет 28-й псалом, и они, подпевая ему, следуют за ним, приплясывая по кругу, после чего он надевает на их головы красный венок со словами: “Растите и множьтесь, что бог соединил — человек не разъединяет”. Присутствующие друзья зажигают маленькие восковые свечи, а попу подают стакан красного вина, который выпивают новобрачные, после чего жених бросает стакан на пол и совместно с невестой растаптывает его, говоря: “Пусть так падут к нашим ногам все наши недруги, которые задумают и попытаются возбудить вражду и ненависть между нами”. Затем женщины посылают их коноплей и льном и желают счастья. Когда заканчивается обряд венчания, невеста возвращается в свои сани, а жених к лошади. Прибыв в дом, где справляют свадьбу, жених с друзьями садится к столу и веселится с гостями; а невесту поспешно отводят в горницу, раздевают, снимая все до рубашки и кладут в постель. Жениха зовут от стола к невесте, его сопровождают дружки с горящими факелами. Получив известие о его приходе, невеста встает е постели, надевает платье, подбитое соболем, и приветствует жениха, склонив голову. Дружки гасят факелы в упомянутых выше бочках е зерном, и каждый получает в подарок двух соболей, после чего они уходят, а жених ведет невесту к столу. В числе других блюд подают жареную курицу, от которой жених отрывает ногу и крыло и бросает через плечо. После пира он отправляется е невестой в постель. Перед дверью остается старший дружка, который время от времени справляется, покончили ли они со своим делом, пока наконец жених не закричит: “да”. В это время раздается оглушительный звук труб и литавров. Немного погодя жениха и невесту отводят в различные бани, где их моют водою, вином и медом, и молодая подносит мужу дорогую сорочку. На свадьбе пируют еще в течение нескольких дней”

Таков свадебный обряд у знатных людей, а у простого народа справляется следующим образом: накануне жених посылает невесте новые платья, шапку, пару сапог, гребень, зеркало, коробочку или шкатулку с румянами и другими украшениями. Па другой день приходит поп и благословляет гостей; затем жениха и невесту усаживают таким же порядком, как выше, за стол и велят смотреть в одно зеркало, приложившись к нему губами. Тем временем свахи посыпают гостей хмелем, желая невесте быть счастливой и такой же плодовитой, как хмель. Кто-нибудь приходит в вывороченном тулупе и желает ей родить стольких детей, сколько волос на меху, после чего совершается бракосочетание в церкви.

После венца женщины редко появляются вне дома, почти не посещают друзей, живут, как в заточении. Обычно они плохо одеваются, но когда хотят понравиться мужу, или поднести чарку водки гостю, или пойти в церковь, то наряжаются и всячески мажутся и красятся. Зимой им разрешено выезжать на санях, а летом в закрытых повозках, причем знатных женщин провожает множество слуг и холопов. Лошади всегда увешаны лисьими хвостами, что поражает чужестранцев. Остальное время, сидя дома, женщины проводят за шитьем, вязаньем, прядением и тому подобными работами. Только это и разрешается женщинам и является их единственной забавой, которая дозволена женщинам с известным достоинством и положением; простые пользуются большей свободой. Детей они воспитывают не так нежно, как голландцы, отнимают их от груди после двух-трех месяцев и заставляют их поститься после двухлетнего возраста [90]Олеарий посвящает положению русских женщин IX гл. 3-й книги.
.  

 

Глава VI

Развод у московитов и различные вызывающие его причины. Суеверная невинность. Бани и пользование ими. Закаленность от голода и жары. Прекрасные бани у немцев. Диковинный обычай московитов. Уход за мертвецами и удивительные вопросы, задаваемые им. Обряд похорон. Прощание ила паспорт для умершей души.

Мы уже рассказали о том, каким образом и порядком получают московиты себе жен, не повидав их ни разу и не познакомившись с ними, что нередко служит причиной несогласия, отвращения и ссоры и приводит к разводу. Расходятся они легко: обиженный муж или жена, тот из них, кому в ссоре хуже пришлось, под видом величайшего благочестия удаляется в монастырь, откуда возвратиться после пострижения нет возможности или способа. Однако, как часто случается, одна из сторон хитрит, уходит в монастырь и медлит с постригом, чтобы выждать, не постарается ли оставшийся дома вернуть из монастыря упрямого, и если так случается, то обычно наступает жизнь хуже прежней, ибо ежели кто возвратится умоленный и упрощенный из монастыря, то ведет себя, в десять раз хуже, чем прежде, и наконец обращает шутку в серьезное и, постригшись, на самом деле разводится. Когда таким образом в монастырь уходит мужчина, то может вскоре помазаться в попы. Бывает, что ни одна из враждующих сторон не идет добровольно в монастырь, а обвиняет другую в прелюбодеянии и постыдных вещах, из-за чего обвиняемого часто заключают в монастырь. Ежели жена от мужа не рожает детей, то ее можно заточить в монастырь как бесплодную; муж, спустя шесть недель после принятия ею монашества, может взять себе в жены другую.

Если кто-либо, за исключением царя, вступит после того во второй брак, то не имеет права входить в церковь, за исключением паперти; после третьего раза ему не дают причастия.

Жизнь женщин неспокойна, их держат взаперти, почти как турчанок; мужья по малейшему подозрению бьют их, обвиняют их, оскорбляют, однако сами похотливы и невоздержаны как в семейной жизни, так и вне ее, хотя внешне пристойны и крайне суеверны и только в редких случаях лягут с посторонней женщиной, не сняв с себя креста. Они не станут распутствовать там, где висят иконы, а ежели кроме того негде, то завешивают их, считая противоположное большим грехом и осквернением, нежели самый блуд. Как будто всевидящее око бога менее страшно, нежели слепые образа.

Ежели кто имел дело со своей женой, то он не пойдет в церковь до тех пор, пока хорошенько не вымоется и не наденет чистой рубахи; иные настолько благочестивы, что останавливаются у входа, где женщины, которые считаются нечистыми по сравнению с мужчиной, всегда простаивают обедню. Священник, дотронувшийся до своей жены, должен немедленно совершить омовение, после чего ему разрешается вход в церковь, но не в алтарь. Если кто переспит постом, то лишается причастия на целый год. Ежели узнают о чем-нибудь подобном, случившемся со священником, то его в течение года не допускают к службе. Если так поступит тот, кто готовится к посвящению, то ему долгое время не дают сана.

У них существуют еще другие странности и суеверия при соитии; они считают большим грехом, если московит разделит ложе с иноземной женщиной, но легким и простительным делом, когда русская женщина отдается чужеземцу. Причина в том, что если родится от этого ребенок, его воспитают в московской вере, как бы не от того отца; в противном случае, когда отец московит, мать воспитает ребенка в своей вере.

Для соблюдения чистоты в Москве и всех других городах и деревнях много бань, которые, подобно турецким и персидским, служат для здоровья и удовольствия, и почти каждый знатный человек имеет баню при доме.

Общественными банями пользуются мужчины и женщины, молодые и старые, без различия. Раздевшись догола, все входят в одну дверь, прикрывая иногда свой срам не чем иным, как пучками высушенных березовых веток, которыми растирают тело, предварительно побрызгав на него водой, что происходит, когда они парятся на скамейках. Они переносят невероятную жару и прыгают распарившись в холодную воду, а иные даже голыми катаются по снегу. Итак, мужчины и женщины, молодые и старые, выбегают без стыда и страха из бани, так что их каждый может увидеть. Нам кажется удивительным, что столь быстрый переход от жары к холоду не отражается на их здоровье; но привычные к этому с детства, они закалены и не чувствуют перемены. Дети восьми и девяти лет бегают по льду босиком, как гуси. И хотя они не придают омовению столь священного значения, как мухаммедане, тем не менее всякий, помочившись, умывается, но так как в остальном они крайне нечистоплотны и грязны, то приходится избегать их близости [91]“Когда я был в Астрахани, — сообщает Олеарий, — то посетил там потихоньку баню, с намерением взглянуть, как моются там русские. Бани самые разделены были на две половины досчатыми перегородками для того, чтобы мужчины и женщины могли мыться отдельно. Но те и другие входили и выходили в одну общую дверь, причем ходили совершенно нагие, ничем не прикрываясь, и только некоторые держали перед собою березовый веник, у остальных же и того не было. Иногда женщины без всякого стыда входили в мужское отделение и разговаривали там с своими мужьями. Русские могут выносить чрезвычайно большой жар, и в бане, ложась на полках, велят себя бить и тереть свое тело разгоряченными березовыми вениками, чего я никак не мог выносить. Затем, когда от такого жару они сделаются все красными и изнемогают до того, что уже не в состоянии оставаться в бане, они выбегают из нее голые, как мужчины, так и женщины, и обливаются холодной водой. Зимой же, выскочив из бани, они валяются на снегу, трут им тело, будто мылом, и потом, остывши таким образом, снова входят в жаркую баню” (стр. 201).
.

У немцев в Москве свои особые бани, они посыпаются благоуханными травами и цветами, которые придают аромат воде. У них отдельные комнаты, где одеваются, отдыхают в постели после бани, попарившись и хорошо обсушившись, в чем помогают женщины, которые хорошо справляются с этим. Затем приходит другая служанка, иногда самая старшая, смотря по положению гостей, и ставит на стол одно или несколько вкусных блюд, чарку меда или ботвинью для подкрепления после купанья [92]Подробно и с большим одобрением говорит о немецких банях Олеарий: “Такого почетного приема и чистоты не найдешь у спесивых, своекорыстных и грязных русских, у которых все это неопрятно и противно” (стр. 203).
.

У всех московитов одинаковая религия и одежда (по которой их отличают от других народов), со странными повадками и обычаями, не принятыми и необычными у других народов. Они носят рубахи поверх подштанников и подвязывают их ниже пупка. Свистят они сквозь зубы, не складывая губ, сказывая, что это неудобно. Испугавшись или удивившись, они не откидывают головы назад, как все другие люди, каких только я видел в своей жизни, но покачивают ею из стороны в сторону, от одного плеча до другого. Они не молятся на коленях, говоря, что такое положение не угодно богу. Они пишут на коленях, хотя бы перед ними и стоял стол. Полнота (и чем толще, тем лучше) у них считается красотой, вытянутые подбородки и длинные уши — изяществом, вследствие чего они вытягивают и растягивают свои уши как только могут; люди, имеющие подобные недостатки, пришлись бы им по вкусу. Такие и другие подобные тому обезьянства и дурачества распространены у московитов, что несогласно со всеми другими нациями и народами.

При болезнях и погребении мертвых принят у московитов следующий обычай: когда кто-нибудь сильно заболеет, то дает благочестивый обет, выздоровев, провести всю жизнь в молитве и удалиться в монастырь. В то же время его стригут, помазывают и облачают в монашеское платье, которое называют одеждой серафимов. После этого больному не дают никаких лекарств, а оставляют на волю божию. В случае выздоровления он обязан исполнить свой обет, оставить жену, детей, дом и двор и удалиться в монастырь.

Когда кто-либо умирает, собираются ближайшие друзья и соседи, и все вместе горько рыдают, спрашивая мертвеца, по какой причине и чего ради он умер, не терпел ли он недостатка в еде, питье или в чем ином. И жена, муж которой умер, высказывает такую печаль, несмотря на то, что при жизни тысячу раз посылала его ко всем чертям. “Ах, говорит она, ты, моя душенька, (Timminy Doo Shinea), мой милый, как же ты меня покинул? Не была ли я для тебя красивой? Не румянилась ли? Не наряжалась? Разве мало я тебе детей рожала? Недоставало тебе водки?” и т. д. Как только отойдет душа, открывают окно, ставят сосуд с водой, миску с мукой или другую пищу мертвецу для долгих странствий, — почти то же самое, что у черкасских татар, и это по-видимому перешло к московитам от язычества. Вскоре после этого приносят священнику водку, крепкого пива или чего другого в знак уважения, чтобы он помолился за упокой души умершего. Мертвое тело моют, одевают в белую одежду, обувают в красную обувь и укладывают со скрещенными руками в ящик, сделанный из выдолбленного дерева. Потом его относят в церковь, где оно простаивает несколько дней (если это была уважаемая личность), время от времени священник кропит его святой водой, окуривает ладаном и служит по near обедню.

Ежели кто-нибудь умирает без последнего помазания, через убийство или замерзнув, то его не хоронят в церкви; труп относят в место, именуемое земским приказом (Zemsky Precaus), где его оставляют на три-четыре дня для осмотра . Хорошо, ежели кто о нем позаботится, когда же нет, то мертвеца бросают в яму или могилу в открытом поле, называемую божий дом (Boghzi Dom) , куда сбрасывают иногда до двухсот тел и которая остается открытой до середины лета; иногда попы при соблюдении некоторых обрядов закрывают ее землей.

Погребение происходит следующим образом: прямо за гробом идут девушки из ближайшей родни умершего с громкими рыданиями и жалобными воплями, оплакивают его преждевременную смерть, иногда внезапно умолкают и опять начинают сначала. С обеих сторон и вокруг покойного идут попы и служки с иконами и восковыми свечами в руках и кадят ладаном, уверенные, что отгоняют тем злых духов. Сзади следуют друзья и знакомые, без всякого порядка, каждый со свечой в руках. Дойдя до могилы, открывают гроб, в последний раз окуривают мертвеца и, читая молитвы, держат над ним образ того святого, которого умерший чтил при жизни. Затем подходят друзья, желают ему в последний раз счастливого пути, целуют лоб и отходят. Поп дает паспорт душе почившего, по которому он мог бы попасть прямо на небо и где написано, что он хорошо исповедывался и был верным христианином [95]Под паспортом Стрейс имеет в виду разрешительную грамоту, которую вкладывали в руки мертвеца после отпевания по православному обряду. Олеарий приводит полный текст этой грамоты в гл. XXXI 3-й книги.
. Это свидетельство кладут между двух пальцев мертвеца, закрывают гроб, опускают его в могилу и зарывают. Покойника кладут всегда лицом к востоку. После погребения друзья пьют и едят на веселом пиру, чтобы смыть печаль с сердца, подают священнику хлеб, называемый кутьей (Kutja), и вкушают его как жертвенную пищу. Оплакивание и угощение длится, при наличии состояния, сорок дней, все спаивают друг друга, и попы обычно напиваются до полного одурения. Некоторые ежегодно устраивают поминки, которые начинаются жалобами и плачем, а заканчиваются веселым и радостным пиром. 

 

Глава VII

Религия и церковное устройство московитов. Патриарх и митрополиты, их облачение. Браки. Крещение. Причастие. Исповедь. Посты. Замерзшие люди [96] .

Что касается богослужения у московитов, то оно совершается по-христиански, но сильно загрязнено различными суевериями, иконами и старыми обычаями, сохранившимися со времени язычества, из которого обратил их царь Василий (Basilius) в 989 г., преобразовавший свое государство, крестившийся сам и принудивший креститься силой тех подданных, которые не захотели того сделать добровольно. Они называют себя христианами греческого исповедания, и на самом деле их церковные обряды и священнический чин целиком подтверждают это.

Русская или московская церковь имеет, подобно римской, единого главу, называемого патриархом (Patriarch), которому подчинены четыре митрополита (Mitropoliten) или архиепископа, епископы, настоятели (аббаты), священники, дьяконы (капелланы) и т. д. У патриарха неограниченная духовная власть, и ему очень редко противится царь (не говоря уже о других), кроме тех случаев, когда его обвиняют в ереси или во внесении новшеств в богослужение. Тогда он должен предстать перед собором, как было в 1662 г., за попытку произвести нововведения ; другие считают, что это случилось главным образом оттого, что он хотел отменить поклонение иконам, которое сильно развито у русских. Как бы там ни было, патриарх удаляется в свое поместье и отрешается от места, которое занимает один из митрополитов. Двор патриарха рядом с царским дворцом. У него большие доходы, также и у митрополитов немногим поменьше, и они обязаны во время войны поставить и содержать несколько тысяч человек.

Одеяние патриарха и других высоких духовных особ обычно таково: они носят длинную черную рясу, поверх которой надевается такой же плащ, в руках палка, называемая ими посох (Posok), на голове широкая шапка или черная камилавка с прямым верхом, подобным тарелке с опущенными краями. Обыкновенные священники носят под большой шапкой еще маленькую, которую им надевает епископ, когда их посвящают и постригают в сан, и они отпускают потом волосы. Кто ударит попа, так что шапочка упадет на землю, того наказывают, и так как попы любят пьянствовать и часто ссорятся и лезут в драку, то московиты е ними очень осторожны и сначала снимают с попа шапочку, хорошенько поколотят его и опять покрывают его голую голову святой шапочкой.

Русские священники и прочие служители алтаря не только имеют право, но и должны жениться, но не больше одного раза, ссылаясь на слова св. Павла, который говорит: “Епископ должен быть мужем только одной жены” и т. д. Они не имеют права жениться вторично или на вдове. Если у священника умрет жена, то он не только должен остаться вдовцом, но и отстраняется от алтаря и проводит остаток жизни за чтением и пением. По этой причине священники любят и ценят своих жен и не так часто бьют и оскорбляют их, как прочие.

Крещение русские считают крайне необходимым, и поэтому, как только родится ребенок, спешат его окрестить, и если ребенок слишком слаб, чтобы его отнести в церковь, то его крестят на дому, но не в том месте, где он родился, которое, по их мнению, считается оскверненным. Когда восприемники дойдут до паперти, им навстречу выходит священник, благословляет их, они дают ему девять восковых свечей, которые священник расставляет вокруг кадки с водой и окуривает ладаном; после того как он с пением и молитвами трижды обойдет вокруг кадки, он спрашивает имя младенца, его подают написанным на бумаге. Затем он спрашивает, верит ли младенец во святую троицу, отрекается ли он от дьявола. На что отвечают восприемники. Священник продолжает: “Уходи из этого младенца, ты, нечистая сила; очисти место святому духу”. После этого он трижды дует на ребенка и кладет на его голову крест, берет его голого в руки и окунает его трижды в воду, говоря: “Я крещу тебя во имя отца и сына и святого духа”. Потом он дает ему соли, мажет ему лоб, грудь и руки святым маслом и надевает на него белую рубашечку. Затем произносит: “Теперь ты очищен от грехов”. Наконец надевает ему на шею золотой, серебряный или жестяной крестик и дает ему икону, которую тот должен чтить всю свою жизнь, и на этом кончается крещение. Вода выливается, потому что считается нечистой. Если кто-либо, христианин или нехристианин, хочет перейти в русскую веру, то он должен отречься от своего прошлого крещения и в доказательство трижды сплюнуть через плечо.

Причастие происходит у московитов таким образом: они крошат хлеб в вино, которое причастник черпает ложкой; они дают его также детям и считают претворение неполным, как католики. Его подают больным и отбывающим в опасное плавание и путешествие, подобно католическим гостиям (просфорам). Они исповедываются в церкви, и на них накладывается, смотря по числу совершенных грехов, эпитимия, которую они точно и свято исполняют. Если совершенный грех слишком велик, то грешник должен обмыться водой, освященной в день трех волхвов (крещенье). У них установлены постные дни на неделе и четыре больших поста в году, которые строго соблюдаются всеми, особенно духовенством. Никогда они не бывают так дики, невоздержаны, как на масленице, которую проводят в жратве, пьянстве и разгуле, отчего возникают непорядки и бесчинства, вплоть до убийств. Так как это происходит зимой, то можно видеть русских, напившихся до потери сознания и замерзших на дороге; их перевозят потом из земского приказа, о котором мы говорили, в божий дом. Невиданное зрелище являют замерзшие люди, лежащие на санях, без рук, ног или головы, истерзанные водками или медведями.  

 

Глава VIII

Власть царя. Титул и его возникновение. Доходы царя. Строгий и жестокий суд. Батоги. Кнут.

Вся Россия, или Московия, с входящими в нее землями и княжествами, подчинена монарху или царю, который одни над всеми властвует и всем управляет . Его величество, жившего в мое время, а теперь недавно почившего, звали Алексеем Михайловичем Романовым (Alexie Michailowits Romanow — Алексей Михаила Римлянина сын) . Последнее почетное имя присвоили себе московские цари со времен Иоанна Васильевича, который установил свое происхождение от римских императоров, на что ясно указывает и слово царь, от латинского (Caesar). Об этом же говорит в известной мере и одинаковый герб с двойным или двуглавым орлом, с распростертыми крыльями, только с той разницей, что между главами помещается корона епископа, а на груди, изображение рыцаря св. Георгия. Император, или царь, является неограниченным государем: он назначает и сменяет должностных лиц, никого не спрашивая и ни с кем не считаясь; по его указу чеканится монета, повышается или понижается ее ценность; он заключает мир, объявляет войну. Словом, он поступает так, как ему нравится и заблагорассудится.

Титул его величества можно узнать из следующего списка, который гласит: светлейший, могущественнейший, великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович божьею милостию Великой, Малой и Белой России самодержец и пр., государь московский, киевский, владимирский, новгородский, царь казанский, царь астраханский, царь сибирский, государь псковский, великий князь смоленский, тверской, югорский, пермский, вятский, болгарский и пр. и пр., государь и великий князь Новгорода, южной черниговской земли, рязанский, ростовский, ярославский, белозерский, удорский, абдорский, кодийский, всех северных земель повелитель, государь земли иверов, карталинский и грузинский царь, кабардинских земель, черкесских и горских земель князь и многих других восточных, западных и северных государств и земель, отцовским и дедовским наследованием господин и повелитель.

Титул этот велик и доходы немалые, прежде всего с питейных домов или кабаков, из которых три новгородских ежегодно приносят девять тысяч гульденов; а так как их в Москве и во всем государстве бесчисленное множество, то из этого легко можно заключить, что доходы велики. Помимо того введены налоги на все товары, главным образом на соль, железо, деготь, рожь и другое зерно. Немалый доход и выгоду приносят ему водка, собственные винокурни и торговля меховыми товарами. Однако большую часть этих припасов поглощает его огромный двор, и немало приходится на долю стрельцов или солдат его величества, которые всегда хорошо оплачиваются .

К преступникам применяют весьма строгие и суровые наказания, иные, чем в других странах. В числе прочих самые жестокие — батоги (Battoky) и кнут (Knut). Первые применяют к преступникам, чей проступок не особенно велик: преступник ложится на живот, затем приходят двое мужчин, один садится ему на шею, а другой на ноги, и бьют по спине и заду до полусмерти. Другое называется правом кнута; это еще более жестокое и мучительное наказание обычно применяется к тем, кто продает табак и водку без разрешения его величества, и совершается так: виновного обнажают до бедер, связывают ноги, затем помощник палача схватывает его обеими руками и взваливает его себе на спину. В то же время один из служителей суда (дьяк) читает приговор, сколько он должен получить ударов. У палача бич, приделанный к палке и состоящий из ремней невыделанной лосиной кожи, и он бьет им по телу преступника с такой силой, что с каждым ударом сдирает с костей кожу и мясо, и в образующиеся полосы можно вложить палец . Когда я впервые увидал такого человека на улице, у меня волосы стали дыбом, до того он был растерзан: мясо висело клочьями, кровь свернулась от холода и замерзла. Я не думаю, чтобы кто-либо из моих соотечественников пережил подобное наказание; но московиты люди весьма крепкие, и я сам слышал, как один наказанный кнутом, которому я посоветовал не продавать водки, сказал: “Прочь, прочь, нежный голландец, ужели стоит из-за побоев терять выгоду и доход?”. Их мясо должно быть хорошо заживает, потому что наказанных скоро опять видят на улице, и они нисколько не обесчещены. А тот, кто их попрекнет, подвергнет себя опасности перенести то же истязание. Палача за его ремесло здесь не презирают, и должность эта часто продается крупным купцам и перепродается ими. Кроме описанных наказаний существуют и другие: отрубание рук, ног и кистей рук; фальшивомонетчикам льют расплавленный металл в горло. Среди прочих особо примечательно наказание за блуд и прелюбодеяние; виновника лишают одновременно причины и орудия его похоти, которое кладут на колоду и отрубают со всем к нему относящимся. Ему позволяют залечить эту большую и тяжелую рану, но подобные каплуны редко жиреют. 

 

Глава IX

Празднование вербного воскресенья. Дорога из Москвы в Астрахань. Начальники и офицеры. Плавание на парусах. Мордвинские татары. Жестокая буря. Прибытие в Нижний-Новгород. Дешевое полотно и пища в Нижнем. Описание большой реки Волги. Начинаются черемисские татары. Внешность и обычаи. Замечательные идолы. Обряд погребения. Их одежда. Берут много жен. Спят со своими дочерьми.

Апреля 18, в вербное воскресенье, видел я большой русский праздник, когда они изображают благословенный въезд вашего спасителя Иисуса Христа в Иерусалим [103]Празднование Вербного воскресенья также описано Олеарием в XIV гл. 2-й книги.
. Это произошло при большом стечении народа и великолепии, присутствовал сам царь в сопровождении бояр и знатнейших господ, а также патриарх. Патриарх сидел на белой лошади в белом облачении, изображал Иисуса Христа. Его величество самолично, поддерживаемый двумя боярами, вел коня за уздечку; он был в великолепной одежде, с царской короной на голове. Патриарх был одет во все белое, и на голове у него была круглая шапка, украшенная крупным жемчугом, поверх которой стояла корона. В правой руке держал он золотой крест, усыпанный алмазами и драгоценными камнями, им он благословлял теснившийся вокруг него народ. Он сидел поперек лошади с дорогой сбруей, взнузданной и оседланной подобно ослу. По бокам и позади патриарха и его величества шли епископы и другие попы в белых ризах и дорогих стихарях, несшие книги и хоругви (знамена). Другие шли с кадильницами, которыми они кадили перед народом. Дорога, по которой они проезжали, была устлана красным сукном от царского дворца до равелина. Здесь патриарх сошел с лошади, которую тут же привязали; за ним последовали знатные дворяне, несшие большое дерево, обвитое шелком и увешанное яблоками, винными ягодами и изюмом. На этом дереве сидели маленькие дети с яблоками и зелеными ветвями в руках. За ними шел народ, разбрасывающий пальмовые и другие ветки по дороге. В руках у многих были ветви, и они пели: “Осанна, сын Давидов”, благословен грядый во имя господне, осанна в вышних!” Дойдя до равелина, они совершили некоторые церемонии, после чего процессия тем же порядком пошла обратно. Патриарх подарил его величеству за то, что тот вел лошадь, 200 рублей или дукатов. Я видел также, как праздновали праздник пасхи, когда (по древнему обычаю) при встрече целуются и говорят “Христос воскресе” и дарят друг другу крашеные яйца. К концу недели на всех улицах торгуют крашеными яйцами: красными, синими, желтыми и других цветов, и никто, будь то мужчина или женщина, благородный или неблагородный, не откажет другому в таком поцелуе и яйце. Наступает всеобщая радость, и по окончании поста (который они соблюдают строже, нежели католики) русские радушно приглашают друг друга в гости, чему следуют как духовные, так и светские люди. Также происходит большое стечение народа у торговцев пивом, медом и водкой, и многие напиваются, что является корнем зла и отчего впадают в великий грех и убийства.

4 мая выехали мы из Москвы на струге (Stroegh), c добрым запасом различного военного снаряжения [104]За это время в Москве капитану Бутлеру пришлось вынести некоторые неприятности, о которых Стрейс умалчивает: “На капитана извещал Еремей фан-Дергатен марта в 3 числе”, что он “будучи на Москве, написал на карабельных людей, которых вывез с собою из-за моря к Москве, в наймех их сверх заморских записей другие записи, а в тех записях приписывал перед заморским договором липшие деньги; да он же Давыд, сверх первые заморские ж росписи, в покупке карабельных снастей и припасов и парусных полотен в росходе приписывал лишние ж деньги; а одного человека сару нанял на Москве, а записи написал, будто нанял его за морем, а тот иноземец преж сего жил во дворе у боярина и оружейничего Богдана Матвеевича Хитрово в конюхах; да он же Давыд писал себя карабелным капитаном, не имеючи на тот чин у себя пасу и на караблях нигде не бывал и карабелное дело ему не за обычай”. И когда было “про то про все по его Еремееву извету сыскано”, то капитан Бутлер этих своих грехов не отрицал и не запирался (“и ему было Давыду так делати не годилось, также и капиталом не имеючи у себя пасу писатца было не довелось же”) — и лишь утверждал, что “хаживал на море и на кораблях во францужское и в Ишпанское и в Английское государства, и в Восточную Индию, и был начальным человеком и ход морской ему за обычай, и слался в том на многих иноземцев”. После разбора этого дела в Посольском приказе ему было указано “писатца прежним чином, а не капитаном, и ехати ему со всеми карабелными людми в Астрахань”.
. Струг — судно, напоминающее плоскодонную ладью, и вмещает примерно 16 ласт [105]Струг — плоскодонное гребное судно, употреблявшееся главным образом для перевозки товаров.
. Нас было пятнадцать человек, ехавших вниз по Москва-реке (Mosquerika), на другой день прибыли в Коломну (Colomna), город на расстоянии 36 немецких миль по воде, сухим путем по льду и снегу — не более чем 10 миль от Москвы. Город окружен каменными стенами и башнями, и возле него протекает река Москва, через которую переброшен длинный деревянный мост.

6-го числа вошли мы в Оку (Oka), довольно широкую и глубокую реку, с которой сливается река Москва. Вечером мы прошли мимо деревни Дединово или Дедново (Dydenof иди Dedino) и подошли к нашему кораблю, называвшемуся “Орел”, который и был, как герб его величества, изображен на корме . Нас радостно встретили и приветствовали полковник Корнелис Букховен и наш шкипер Ламберт Якобс. Кроме них на корабле были дозорщиками обер-лейтенант Старк (Stark), хирург Шак (Schak), два капитана, шлифовальщик алмазов Антон Мюнстер, толмач и писарь. Размер месячного жалованья был таков [107]В русских записях несколько раз подробно указывается, сколько кому из команды Бутлера причитается “кормовых денег и за харчи”, одна из таких росписей была послана 15 апреля 1669 г. в Новгородскую четь. В ней дан наиболее полный список команды, плававшей на “Орле”: “Карабелному капитану Давыду Бутлеру, кормовых денег на прошлые на 24 месяца, апреля с 1 числа 175 году да по апрель же месяц нынешнего 177 году, всего 340 рублей 13 алтын 2 денги, по 20 рублей на месяц, кроме того, что у него у Давыда вычтено кормовых денег 2 месяца и что осталось от покупки снастей, вычтено ж 99 рублей 20 алтын.
:

  Должность Оклад, руб.
полковник Букховен 100
наш капитан Бутлер 160
обер-лейтенант 30
шкипер 100
капитан 40
рейхсталеров штурман 60
голладский хирург 20
плотник 80
гульденов толмач 10
младший плотник 36
писарь 10
молодые матросы 50
и я сам 57

На нашем корабле было 20 немцев,

12 мая мы снялись с верфи, или места кораблестроения, и вышли, подняв паруса. Полковник Букховен провожал вас на расстоянии двух миль. В этот же день мы прибыли в село Никольское (Nicolo), где все продавалось очень дешево: я купил за одну копейку, стоящую не более одного стейвера, две прекрасных утки, и торговец радовался и веселился, словно получил большую прибыль.

13-го мы отошли от Дединова почти на 31 милю и прибыли в деревню Белоомут (Omuta). Через два дня мы дошли до Переяславля (Pereslaf), это довольно значительный городок, построенный из развалин Рязани (Resansky) — известного в прежние времена города. При неожиданном набеге татары разрушили его дотла и переселили жителей в Переяславль.

17-го мы были под Рязанью, по развалинам которой можно было судить, что она была большим городом. Мы проходили мимо зеленых лесов, загородных домов и прекрасных садов.

19-го мы прошли мимо красивых деревень и превосходных монастырей до Новоселок (Novosolky), поместья, принадлежащего архиепископу. Мы закупили скот, который здесь дешев и находится в изобилии, и отправились дальше в Шилово (Schilko), Терихово (Tericho), Тинорскую слободу (Tinersko Slavada), Kaпaново (Kapanouw) и др.

22-го мы бросили якорь в небольшом городе Касимове (Kassieme-gorod). Здесь расположен двор князя Рескитского (Reskitsky) и его матери [108]Олеарий говорит о Касимове (Kassimogorod) — “это был татарский город, принадлежавший татарскому княжеству Касимову (Cassimow). Здесь в древнем каменном строении, которое когда-то было замком, проживал молодой татарский князь, по имени Res-kizi с матерью своей и дедом, которые несколько лет тому назад перешли в подданство Великого Князя, а городок этот отдан им для их содержания” (стр. 394).
. Наш капитан и шкипер хотели засвидетельствовать ему свое почтение, но, придя туда, узнали, что он уехал в Москву. Дворецкий принял нас очень приветливо, пригласил к столу, за которым подавали вареную и жареную рыбу и пили мед и водку. В благодарность мы поднесли ему табак и другие подарки. Касимов был в прежние времена татарской крепостью, теперь он подвластен русским, его князь в двадцатилетнем возрасте подчинился царю.

23-го мы прошли мимо многих деревень и монастырей, 24-го бросили якорь у большой деревни Ляхи (Leshy).

25 мая мы прибыли в город Муром (Momma), населенный московитами и татарами, называемыми мордвинами, здесь и начинается их граница. Но Муром и все города и деревни этой области подчинены его величеству.

27-го прошли мы мимо местечка Павловский перевоз (Prewos Раlo), и нескольких сел, расположенных по течению двух рек: с правой стороны реки Ворсна (Morsna Reka), с левой — Клязьмы (Кlesnа), берущей начало от Владимира (Wolodimer). Берег с одной стороны очень высок, как горы на реке Волге, но наверху прекрасные равнины, шириной до 20 миль; это правая, юго-восточная сторона. Левая, северо-западная, низменная, пустынная, поросшая кустарником, почти не обработана и мало обитаема.

28-го мы прошли мимо деревень Избылец (Isbuiletz) и Троицкая (Troitska) и стали на якорь в Слободе (Slowoda).

29-го мы снялись с якоря и были вынуждены причалить в Дуденове (Dudwina), потому что нас застигла жестокая буря, которая продолжалась два дня и не давала нам возможности тронуться с места.

2 июня мы прибыли в село Нозимки (Nosimky), а 8-го в большой город Нижний-Новгород (Nieschn Novogorod), который лежит там, где Ока сливается с Волгой. Нижний лежит на широте 36° 28’ , хорошо укреплен каменным валом и башнями, оружием и солдатами. За городом, на расстоянии получаса ходьбы, живет больше людей, чем в городе, главным образом русских и татар, и все они подчинены великому государю. Несколько лет тому назад лютеране и кальвинисты имели свои отдельные церкви и значительные общины, но, теперь, так как немцы уехали, церкви запущены и общины распались. Здесь можно дешево поесть и все легко достать, как-то: мясо, сало, рыбу, масло, сыр и пр. Сто голландских фунтов масла стоят двенадцать гульденов, все остальное еще дешевле. За грош можно купить локоть полотна на морскую рубаху и за те же деньги столько рыбы, сколько не в состоянии съесть четыре человека. В Нижнем большие канатные дворы, где изготовляют тяжелые канаты и другие веревки. Тут нам выдали деньги за шесть месяцев. Начальство корабля заказало здесь снасти, блоки и якорь; получить их остались лейтенант Шак и старший боцман, которые должны были последовать за нами, когда все будет изготовлено .

21-го мы поплыли на парусах вниз по реке Волге. Это самая большая и длинная река во всем мире, берет свое начало в горах Новой земли (Nova Sembla), близ Вайгача (Weygatz), течет мимо Ярославля (Iereslaf), Твери и доходит наконец до Астрахани, где делится на многие рукава и вливается в Каспийское море. В нее впадает бесчисленное множество рек и ручьев, большей частью с севера. Так как они дают много воды, то Волга имеет свою высоту и свой уровень; прибывает в мае и июне и быстро спадает в июле, оттого всюду образуются отмели, в чем мы убедились в продолжение путешествия, тоща как при полноводье беспрепятственно проезжают над некоторыми островами. Ширина реки в некоторых местах более полумили, и в двух местах имеются большие водовороты, весьма опасные по причине сильного падения воды, и проезжать там судам можно с большой осторожностью. От Нижнего до Казани (Саsan) река течет на восток и юго-восток; от Казани до Астрахани и до Каспийского моря все время на юг. По берегам расположены красивые села и пажити, а кой где города. Плавать по этой реке и в мирное время не всегда безопасно из-за донских казаков, которые перевозят свои суда издалека по суше и внезапно нападают на русские лодки, ладьи и струги.

22-го проплыли мы мимо островов Телятинского (Tlevinsky) и Собщинского (Subsinsky), но нам трудно было продвигаться вперед из-за многих мелей. Здесь мы оставили на произвол судьбы якорь, который зацепился за корни.

23-го мы миновали без всяких затруднений острова Теплый (Dioploy) и Маза (Musa) и бросили якорь в Кременках (Kremonsky).

24-го мы дошли до деревни Бармино (Parmino), где причалили и весьма дешево закупили съестные припасы. Дальше плыли мы мимо разных островов и сел, и все время по обеим сторонам реки встречались то красивые и веселые равнины, то мелкие кустарники, здесь и там поля и луга.

29-го мы приехали в Васильгород (Wasilgorod), маленький город или местечко с деревянными домами, не имеющее ни стен, ни ворот. Оно лежит на правом берегу Волги, под широтой 55° 51’. С южной стороны Васильгорода протекает маленькая река Сура (Soura).

От Васильгорода начинается земля черемисских татар и тянется до Казани. Татары делятся на два племени: живущие на правом берегу Волги, нагорные (Nagorny), что значит живущие на горах, и те, которые живут на левом берегу, луговые (Lugowy), т. е. живущие на лугах, они на самом деле населяют прекрасную равнину и запасают много сена, которым нагорные кормят скот [111]Стрейс имеет в виду марийцев, у Олеария названных крымскими татарами, причем обитающие на правом берегу Волги называются “нагорными” (Nagorni), “ибо они живут на возвышенной местности”. Обитающие же на левом берегу называются “луговыми” (Lugow) (стр. 407). Сведения о черемисах взяты Стрейсом почти дословно из IV гл. 4-й кн. “Путешествия” Олеария “О черемисских татарах” (“Путешествие”, стр. 407—410). Сравнение с сингалезцами принадлежит самому Стрейсу.
. Это весьма дикий народ как по своей одежде, так и по своим нравам. Они не умеют ни читать, ни писать, их язык русский, но некоторые говорят на простом татарском языке. Это самые злые и свирепые язычники, каких я когда-либо видел; у них нет ни церквей, ни попов. Они не верят ни в воскресение из мертвых, ни в загробную жизнь. Некоторые верят в бессмертного бога, который ими управляет, как земной король; и хотя они не ждут и не надеются на другую жизнь, но все-таки верят в существование злых духов и чертей, которые только и мучают их в этой жизни, почему приносят им жертвы и стараются их задобрить. Они говорят, что существует особая вода, в которой появляется отвратительный образ главного черта Вельзевула, его они больше всего страшатся и боятся [112]“Они говорят, что существует особая вода”. Место это находит объяснение у Олеария, который пишет: “Верстах в 40 на юг от Казани, в одном болотистом месте, течет река или ручей, который черемисы называют Немда (Nemda), к которому они ходят на поклонение и для приношения жертв; они говорят: кто приходит туда и не приносит никакой жертвы, тот должен зачахнуть до смерти или высохнуть, ибо они полагают, что там и в особенности у речки Schokschem, текущей верстах в 10 от Немды, черт имеет свое главное местопребывание” (стр. 408).
. Они приносят в жертву, диковинным образом лошадей, коров и овец. Натягивают кожу на шест, возле которого разводят большой огонь, и варят мясо. Потом берут в одну руку миску с кусками мяса, а в другую чашку с медом, бросают на натянутую кожу так, что все падает в огонь, и говорят: “О бог, прими эту жертву и услышь нашу молитву” (о здоровье, приплоде скота и других благах). Так как они не верят в будущую жизнь, то их бог не что иное, как добрый господин, а черт — злодей и губитель, так что они могут сказать с полным основанием, что злой дух у них то же самое, что у нас, когда говорят про человека, что он черт и губитель для другого. Они молятся солнцу, огню и воде. Когда умирает богатый человек, то закалывают лошадь, выбранную для этого случая, ее съедают родные и друзья покойного. Его одежды, в память о нем, вешают на дерево. Мужчины ходят в длинных белых халатах и носят штаны и чулки, сшитые вместе. Женатые выбривают наголо голову; но холостые носят длинные волосы, которые у них иногда распущены, а иногда заплетены и висят косичками, как у женщин. Женщины и девушки носят такую же одежду из холста и закрываются до самых глаз. Наряд невесты удивителен, украшен предметом наподобие рога в локоть вышиною, укрепленным прямо над лбом, на конце висит кисточка с колокольчиками. Они не знают ни об обрезании, ни о крещении, но соблюдают большие церемонии при даровании имен детям, когда им исполнится примерно полгода. Они назначают день и дают ребенку имя первого пришедшего. Они берут себе одновременно трех или четырех жен и не считаются с тем, что иные из них родные сестры; даже отец иногда берета жены своих собственных дочерей, подобно сингалезам на Цейлоне, которые лишают девственности своих дочерей за десять или двенадцать дней до замужества, говоря: “Что же я посажу дерево и не соберу с него плодов, прежде чем передам его другому. Это было бы большим упущением и глупостью”.

 

Глава X

Сели на мель. Большая польза от липы. Несколько человек утонуло. Плодородие на берегах Волги. Прибытие в Казань, описание города. Положение Казанского царства. Покорение Казани русскими. Татары побеждают русских. Войска царя обратились в бегство. Москва взята. Царь платит дань татарам. Доблесть рязанского воеводы, который освобождает царя и страну.

Июня 30 вышли мы снова и вскоре сели на мель и сошли с нее с неимоверным трудом и усилиями, потеряв при этом якорь и парус. Едва мы тронулись в путь, как снова сели на мель: эта каторжная работа замедляла наше путешествие.

31-го мы прибыли в город Козьмодемьянск (Kusmademiansku), где бросили якорь и запаслись необходимыми съестными припасами. Город лежит против гор, по правую сторону, и вся местность покрыта множеством лип, с которых жители снимают лыко и всюду продают изготовленные из него сани, корзины, кошеля. Они разрубают ствол на части и выделывают из них бадьи, ведра, ковши, кувшины и бочки. Это самый доходный промысел жителей, которые живут весьма бедно и плохо.

1 июля мы прошли мимо островов Тюрига (Turig) и Маслово (Maslof), снова сели на мель и потеряли наш якорь. К вечеру мы доехали до Мокрицы (Makrits), где снова стали на якорь. 2-го мы шли под парусом до города Чебоксары (Sabaksar), где часть наших людей сошла на берег и предъявила воеводе паспорт наших капитанов и приказ его величества. Мы получили пополнение команды, чтобы помочь нам доехать до Астрахани. Мы закупили различные съестные припасы и самые необходимые вещи.

Чебоксары самый красивый и укрепленный город из встречавшихся мне в этом краю, он хорошо застроен, достаточно крепок, и по случаю бунта казаков в нем больше войск, чем прежде. Когда все, что нам нужно, было сделало, мы снялись с якоря в 3 июля доплыли до острова Козина (Kosin), где нам пришлось немного задержаться по случаю мели, с которой мы впрочем довольно легко сошли. Миновав деревню Сундырь (Sundir), мы дошли до города Кокшага (Kokschaga), где бросили якорь, чтобы протащить судно по мели, длиной в десять миль, и нам стоило немалых трудов и усилий проволочить его; но мы довольно удачно, хотя, и не без пота, раскусили этот твердый орех .

4-го мы были уже по ту сторону мели и подошли к деревне Веловка (Welofka), где опять крепко засели на мель, с которой нам удалось сойти. К вечеру мы стала у города Свияжска (Swiatkhy). Он обнесен деревянными стенами и башнями. Внутри его несколько церквей, монастырь, а также хорошо укрепленный Кремль, построенный из камня.

5-го мы снялись с якоря и прошли с попутным ветром до речки Казанки (Kasanka), по имени которой и названы Казанское царство и город Казань. Здесь, посредине реки Казанки. Наше судно и яхта стали на якорь, и несколько человек, плывших по реке, снесло течением под наши корабли, а некоторые из них утонули.

В этой местности земля столь плодородна, что лучшую себе трудно представить: низкие берега и заливные луга, которые ежегодно затопляются Волгой, становятся от этого весьма тучными и плодородными. На протяжении 100 миль по течению реки Волги видишь орешник, вишню, сливу, черную, белую и красную смородину и другие плодовые деревья, дико растущие по берегам. Жители Казани принадлежат собственно к татарскому племени, хотя там по большей части употребляют русский язык, который, как мы слышали, распространился после того, как русские победили. Они не похищают людей и не разбойничают, как другие, ногайские, крымские, калмыцкие и дагестанские, татары. Они могли бы (когда захотели) обратить в рабство меня и двух моих товарищей, с которыми я удалился на три мили в глубь степи; но нас встретили приветливо и угостили молоком и хлебом.

6-го приплыли мы в лодке на веслах в Казань, чтобы уведомить градоуправителя, что мы служим на корабле и яхте его величества царя России и просим его благородие взять на себя труд посетить нас.

8-го градоуправитель с митрополитом иди архиепископом прибыли на наш корабль, проявили большое удивление и любопытство, увидев наши суда, так как никогда не видали ничего подобного.

Не менее изумлялся простой народ; с широко раскрытыми глазами, носами, ушами и ртами мужчины, женщины, дети приходили большими толпами из окрестных деревень, почти как на церковный праздник, чтобы поглядеть на это чудо.

Что касается Казани, то это довольно большой город, расположенный на левом берегу реки Волги, он начинается на холме и оканчивается в долине . Он обнесен деревянными стенами и башнями, как и все прочие русские города, но Кремль обнесен широкой каменной стеной, защищен пушками и солдатами. Вокруг Кремля протекает река Казанка, она делает его особенно неприступным, так как воду нельзя отвести. В городе довольно много съестных припасов, как и везде в этой стране. Каждый день приезжает на базар много крымских татар-купцов со множеством товаров, в том числе с собственными детьми; девочку или мальчика 15—16 лет можно купить за десять рейхсталеров. В городе Казани живут русские и татары, повинующиеся наместнику; Кремль охраняется исключительно русскими, ни один татарин не имеет туда доступа под страхом смертной казни [115]У Олеария: “Город заселен русскими и татарами, но Кремль одними лишь русскими, и ни один татарин не должен быть в нем под опасением смертной казни” (стр. 413).
. В Кремле живет особый воевода, который командует в военных делах, а наместник распоряжается и управляет гражданскими.

Область называется, как и город, Казань; в прежнее время это было царство [116]Казанское ханство занимало среднее течение Волги, область Татарской АССР. Основание Казанского царства относится к 1436—1437 гг. С самого своего основания оно столкнулось с интересами Москвы и вело с ней постоянные войны; просуществовало до 1552 г., когда Иоанн IV взял город приступом и разрушил его.
. Казанская область лежит на левом берегу Волги и простирается на север до Сибири; на востоке доходит до ногайских татар. Раньше была весьма населена и могла выставить до 6000 воинов, почему казанские татары долгое время воевали с русскими, но потом ослабели, уменьшились в числе и попали под власть царя, при Василии Ивановиче, который победил их в кровавой битве, завоевал все царство и посадил управителя [117]Управитель, или хан, поставленный в Казань — шах Али, внук сарайского хана Ахмета, врага Гиреев, был из вассальных Москве касимовских царевичей; правил в Казани с перерывами три раза: в 1513—1521 гг., в 1546 г. и в 1551—1552 гг. при поддержке московского великого князя. “Хотя и этот xaн, — говорит Олеарий, — был из татар, но он был более приятен, предан и вереи великому князю Московскому, чем татарам” (стр. 414).
. Хотя тот был по рождению татарин, однако же всегда оказывал предпочтение московитам перед своими соотечественниками, которые его возненавидели, подняли восстание и призвали на помощь крымских татар, мухаммедан, не замедливших явиться с огромным войском и неожиданно соединившихся с восставшими. Они разбили войска великого государя и победоносно последовали за русскими в их страну. Царь поспешно собрал сильное войско. Произошла жестокая битва с татарами, но они пришлись ему не под силу, так что он должен был отступить со своим народом к Новгороду [118]Имеется в виду Нижний-Новгород.
. Тем временем татары подошли к Москве, заняли ее и разграбили вконец. Кремлевский замок держался довольно долго, осажденные храбро защищались, по с каждым днем они все более страдали, посылали татарам подарки, чтобы заключить мир или придти к соглашению, которое наконец состоялось на невыгодных для царя и его подданных условиях. Это возмутило его величество, и он не хотел сначала согласиться; но несчастье заставило его в конце концов собственноручно подписать договор и приложить печать. Предводителями татар были два брата, старший из них, по имени Менгли-Гирей (Mendligeritz) , воздвиг в Москве статую, перед которой раз в год московиты должны были устраивать празднество. Младший брат Саип-Гирей (Sapgery) имел своим местопребыванием Казань, а другой отправился с войском на Рязань, осадил Кремль, потребовал сдачи и при этом заявил, что так решено по соглашению с Москвой. Воевода велел передать, что ему об этом ничего неизвестно, что он ничего не возьмет на веру и будет дожидаться известий. На это татары послали воеводе царскую грамоту и несколько офицеров, чтобы тот мог убедиться, в каком положении дела. Но воевода задержал и грамоту и послов и решил защищаться до последней капли крови. Они храбро отбивались, стреляли из пищалей и пускали стрелы, так что татары наконец потеряли мужество и известили воеводу, что ни уйдут, если он вернет им грамоту. Но им отказали. Однако они сняли осаду и вернулись домой. Известие о том, дойдя до Москвы, вызвало большую радость, и статую Менгли-Гирея тут же разнесли на куски. Вскоре после того царь собрал войско в 25 000 человек, пошел на Казань и объявил татарам войну. Но они посмеялись над ним. В ответ на это московиты подошли к городу. Татары сопротивлялись с такой силой, что он вынужден был отступить ни с чем. Вскоре после этого умер царь, который ничего значительного за свою жизнь не совершил. Его сын Иван Васильевич повторил то же самое с большими силами, нанял много немцев и отправился со своим войском на Казань, осаждал город в течение восьми недель и штурмовал его не раз. Так как он боялся, что Менгли-Гирей придет на помощь своему брату, то предложил казанцам выгодный мир, который они отклонили и осмеяли. Тогда царь приказал сделать подкоп под стены и ров и потом взорвать, и они со страшным грохотом взлетели на воздух; московиты напали на город и овладели им. Казанские и крымские татары обратились в бегство куда и как могли. Великий государь велел обнести город крепкой широкой каменной стеной и укрепить башнями и больверками.

Между тем градоуправитель и архиепископ, после того как все осмотрели и хорошо угостились, возвратились в Казань. Мы снова вернулись с берега, и нас долго провожали большие толпы народа, которые следовали за нами с пением и плясками.

10-го мы нагрузили наш корабль большим количеством свинца, чтобы доставить его в Астрахань.

13-го я отправился с позволения начальника в Казань, чтобы заказать для капитана Бутлера две тысячи, а для себя тысячу сдобных сухарей за небольшие деньги, что нам со временем принесло большую пользу.

 

Глава XI

Отъезд из Казани. Диковинный способ ловить рыбу. Города, разоренные Тамерланом. Корабль сел на мель. Котлы и сковороды для выварки соли. Опасное путешествие по Волге. Начало земли калмыцких татар. Новый город, построенный для отражения разбойников. Большой город, разрушенный Тамерланом. Много сладкого корня вблизи и вокруг Астрахани,

Июля 17 мы вышли на парусах из Казани и наехали на большую мель, с которой мы снимались два раза, и отделались от нее довольно быстро.

18-го мы бросили якорь у острова Старицы (Staritzo), на котором наши лоцманы нашли камни, похожие на лимоны и апельсины, очень твердые и тяжелые, напоминающие на ощупь железо. Разбив их на куски, нашли внутри звездочки золотого, серебряного, желтого или коричневого цвета. Остров лежит под 54° 3' широты, длиной около трех миль.

19-го мы продолжали путешествие и дошли до острова Потенки (Potensky), где нам пришлось дважды задержаться, чтобы переждать жестокую бурю.

22-го мы миновали речку Ботьма (Buytma), приток большой реки Камы (Kama), в двенадцати милях от Казани. Она начинается на северо-востоке и впадает слева в реку Волгу, вода в ней бурая, а ширина ее, как у реки Амстель. Мы встретили здесь рыбаков, наловивших больше всего лещей, часть которых мы у них купили. Ловля рыбы происходит у них следующим странным образом: они опускают на дно камень, привязанный к веревке, прикрепленной к легкому деревянному поплавку. К этой длинной веревке прикрепляют много маленьких крючков с надетыми на них рыбешками и ловят несчетное количество крупной рыбы, так как Волга весьма ею богата.

23-го мы шли по приветливой местности, где на равнине еще видны развалины и остатки большого города, а также Симбирска (Simberska gora), города, некогда разрушенного Тамерланом. Между тем поднялся сильный ветер, и мы были вынуждены следующий день простоять на якоре. Тогда я с несколькими товарищами поднялся на гору Арбухим (Arbuchim), на которой прежде был город того же имени . Там мы увидели большой камень, на котором было написано: “Коли вы меня сдвинете с места, это принесет вам счастье”. Некоторые русские были охвачены желанием узнать, что из этого выйдет, они подкопали камень так, что он перевернулся. Они надеялись найти клад и прочли на обратной стороне камня следующие слова: “Чего вы ищете? Здесь ничего нет”. Земля здесь хорошая, ровная и тучная, немного холмов и кустарников, все кругом заросло прекрасной травой, ее не косят и на ней не пасут скот. Местность безлюдная, повсюду видны развалины и следы городов и деревень, разрушенных Тамерланом.

27-го мы прошли мимо реки и города Адробы (Adrobe), лежащего под 54° 48' широты. Здесь мы снова сели на мель и совсем было потеряли присутствие духа после долгих трудов и усилий и не видели иного выхода, как покинуть корабль. Но вскоре неожиданно поднявшаяся жестокая буря спасла нас.

29-го мы остановились у Соляной горы, где расположились две недавно отстроенные деревни. Мы увидели много соляных котлов и сковород, в которых русские вываривали соль. Они добывают ее из ближайших лощин и котловин, где под жаркими лучами солнца образуются большие залежи соли, которую отправляют большими грузами вверх по Волге, по направлению в Москве. Добыча соли дает работу многим людям и способствует развитию большой торговли.

30-го мы вышли под парусами и поплыли дальше, и вскоре сели на песчаную мель, е которой снялись с большим трудом, потеряв якорь и толстый канат длиной в 80 морских саженей.

31-го поднялась сильная буря, и мы не могли плыть дальше без того, чтобы при быстрой езде не разбить корабль на том иди ином каменистом месте или не подучить пробоину. Поэтому мы в течение дня проходили очень недолгий и недлинный путь. При слабом ветре мы могли только ползти, при сильном совсем не трогались с места и были вынуждены до 4 августа простоять на якоре.

5 августа мы дошли до рыбачьего поселка, где купили много хорошей рыбы и икры по ничтожной цене. Нам опять пришлось постоять из-за свирепого ветра, и на другой день мы проплыли близ острова Кистоватого (Kistowato), с ровными и отлогими берегами, которые сильно сужают Волгу. Там видна рева Уса (Ussa), которая огибает Самару и впадает в Волгу; берега реки так красивы, как только можно представить. Но русские сообщили нам, что здесь весьма опасно проезжать из-за разбойников, которые скрываются в кустарниках и, завидя кого-нибудь с гор, быстро нападают на него. На названной реке стоят казачьи лодки и ладьи. Местность здесь покрыта множеством холмов, среди которых попадаются высокие горы. Там стоит гора, которая называется Царев Курган (Sariol Kurgan). Передают, что в ней погребен с 70 королями татарский царь, который поднялся по Волге; чтобы покорить Россию, и что воины принесли в шлемах и щитах землю на его могилу и насыпали высокую гору . Некоторые горы поросли кустарником, другие совершенно голы, большей частью скалы желтого, красного и белого песчаника.

8-го мы плыли на парусах дальше, до города Самары (Samara), названного так по реке, протекающей через него. Город лежит на левом берегу Волги; построен четырехугольником, большей частью деревянными постройками, за исключением каменных церквей и монастырей.

9-го мы миновали Казачью гору (Cosakken-Bergn), названную так в память множества казаков, убитых здесь московитами и беспокоивших до того всю эту местность страшными разбоями и поджогами. Во после поражения о них до сих пор ничего не слышно. За Самарой поднимаются высокие горы, покрытые лесами, но Казачья гора обнажена и пустынна. Вечером мы миновали остров Баньшину (Pantzina), и на другой день Согнинск (Sageninsko).

11-го мы проплыли мимо острова Чагры (Zagra), где было много рыбаков, продававших рыбу за небольшие деньги. Здесь получили мы известие, что несколько тысяч взбунтовавшихся донских казаков находятся на острове Четыре Бугра (Satyry Boggere) (в устье Волги, при впадении в Каспийское море) и что их суда делают небезопасным плавание во всех направлениях по Волге и морю.

12-го мы проплыли мимо различных островов, как Соснов (Sasnow), Осино (Ossino), Шипнамаго (Schipnamago), Колтов (Koltof) и других, поросших большей частью кустарником и деревьями [122]Острова Cocнов (Sosnow), Осин (Ossino) и Колтов (Koltoff) упоминает и Олеарий в том же порядке и также обозначенными. Интересно, что остров Шипнамаго (Schinamago) отмечен и Олеарием (Schismamago); это последнее название нельзя применить ни к одному из существующих в настоящее время островов на Волге.
.

13-го увидели мы Змиеву гору (Smiowa), что значит змея, и названную так, по нашему мнению, потому, что она вся извивается. Но русские говорят, что в прежнее время здесь водились очень большие змеи, побежденные одним рыцарем, который их разрубил и искромсал на куски и превратил в камни, видимые и по сей день [123]Легенда о Змиевой горе приводится Олеарием: “Некоторые рассказывают басню, что гора эта получила название свое от одного змея или дракона неимоверной величины, который будто бы долгое время жил на этой горе, делая бездну вреда, и наконец каким-то богатырем разрублен на три части, которые якобы тотчас же обратились в камни. На горе еще и теперь лежат друг подле друга три больших длинных камня, как будто отбитых от одного громадного камня” (стр. 433).
.

14-го мы бросили якорь в Саратове, лежащем под 52° 12' широты на равнине у рукава Волги, который течет слева от него. В нем живут только московский воевода, стрельцы, назначенные для защиты от казаков и калмыцких татар, границы которых начинаются с этого места. Эти калмыки отвратительные, мерзкие, безобразные люди, и даже у готтентотов и уродливых мавров более приветливые и красивые лица, чем у них. Лица их широки, почти четырехугольны, большие изогнутые носы и рты, расставленные до ушей. Глаза у большинства занимают всю верхнюю часть лица. На головах они носят хохол и одеваются так, как изображено на прилагаемом рисунке. Они почти не ходят пешком, а всегда сидят на лошади, как бы приросли к ней; оружие их — стрелы и лук. Они большие людокрады и находятся в постоянной вражде с ногайскими татарами, живущими под Астраханью; они крадут друг у друга скот и людей и обычно продают их в Астрахани, где заведены три базарных дня: для русских, ногайцев и калмыков; последние не выносят друг друга, несмотря на то, что те и другие мухаммедане и подчинены великому государю московскому. И те и другие людокрады, но крымские, хотя они тоже нехристи, прокармливают себя одним скотоводством. Они не живут ни в городах, ни в селах, ни в домах, но поселяются отрядами или кочевьями в маленьких хижинах на том или другом тучном пастбище. Когда их лошади, верблюды, коровы и мелкий скот оголят и сожрут все дочиста, они поднимаются с этого места и переходят на другое пастбище. Любимая их пища — конское мясо, которое они не варят и не жарят, а только кладут на некоторое время под седло.

15-го мы миновали два острова — Криушу (Kriusna) и Сапуновку (Sapounofka) и Золотую гору (Solottogory), названную так по большому сокровищу, награбленному некогда татарами, делившими между собой золото шапками после разгрома большой станицы или каравана [124]О Золотой горе (Solotto-gori) Олеарий говорит: “Здесь татары напали на одну богатую станицу или флотилию, перебили в ней людей и разграбили все, так что разбойники шапками делили между собой деньги и золото” (стр. 435).
. 16-го миновали мы протекающую по левую сторону реку Еруслан (Ruslan) и напротив нее круглую гору Ураков Каруль (Urakofskarul), по имени погребенного там татарского князя Урака (Urak). Река эта впадает в Дон, или Танаис (Tanais), где живут донские казаки и где родина и местопребывание Стеньки Разина (Stenko Radzin). При устье Еруслана русскими построен в 1668 г. новый город, названный Камышинкой (Kamuschinka), чтобы пересечь дорогу донским казакам, которые на своих судах переправлялись из Еруслана в Волгу и занимались крупным разбоем. Но это мало помешало хищникам; они нашли другие пути к Волге, провозя свои суда, которые весьма легки, на колесах семь миль сушей по хорошей ровной дороге.

17-го нас задержал сильный ветер, а 18-го мы прибыли в Царицын (Czaritza), расположенный на холме на правом берегу. Он невелик, но хорошо укреплен и окружен шестью добрыми больверками, в которых всегда находится засада стрельцов, зорко следящих за татарами и казаками.

19-го мы миновали развалины города Царева (Czarefgorod), построенного из обожженных кирпичей и совершенно уничтоженного бешеным Тамерланом. Сохранившиеся стены и другие остатки были большей частью увезены в Астрахань и употреблены на постройку стен, церквей, башен и монастырей.

19 августа мы прошли много мелей и наконец сели с поднятыми парусами на песчаную отмель, и нам стоило большого труда и усилий сдвинуться с места, что нам счастливо удалось сделать по прошествии нескольких часов. В тех краях до самой Астрахани растет в изобилии сладкий корень лакрица, и земля до самого Каспийского моря пустынна, песчана и неудобна для обработки.

21-го мы прошли мимо высокого острова Вязового (Wesawoy), лежащего по правую сторону Волги. В тот же день прибыли мы в город Tzornogar или Чернояр (Tzornojar), который по условиям местности хорошо защищен: вокруг него выстроены сильные укрепления е восемью башнями. Он населен русскими солдатами, и на каждом углу города, на расстоянии четверти часа друг от друга, выстроены сторожевые посты, с которых, как е башен, можно видеть окрестную равнину, повсюду ровную, не поросшую даже кустарником. Город этот возник на месте нападения четырехсот казаков, разоривших русский караваи; выждавши в засаде, пока проплыли мимо лодки с конвоем или сопровождавшими стрельцами, они напали на остальные и учинили большой грабеж и убийство. И так как течение в этом месте весьма сильное, то вооруженные лодки не могли так поспешно и быстро повернуть против течения. Тем временем казаки сели на коней и умчались с добычей . Чтобы предупредить подобные несчастья, великий государь велел построить эту крепость. В Чернояре встретили мы персидского посла, направляющегося в Москву на своем корабле; он посетил наше судно, и мы встретили его выстрелами.

22-го мы вышли на парусах и проплыли мимо горы Половина (Polown). Мы задержались на острове Кисяр (Kitziar), на другой день плыли при попутном ветре с такой быстротой, что к вечеру увидели вдалеке Астрахань.

24-го числа мы вошли с божьей помощью и милостью в знаменитый город Астрахань и в виде приветствия выстрелили из всех пушек, так что жители этому весьма удивились. До 1 сентября мы стояли неподалеку от города, а затем подошли ближе и с нашими кораблем и яхтой причалили к берегу, горячо благодаря бога за то, что утомленные бурями, стужей и ветрами мы избавились наконец от всех мук и лишений. 

 

Глава XII

Описание города Астрахани. Жители. Астрахань становится подвластной царю. Хижины странной постройки. Дешевы съестные припасы. Водка дорога. Хорошая соль в степи. Диковинные плоды, растущие там. Наружность и обычаи ногайских татар. Их одежда. Их жизнь и промыслы. Их пища. Конское мясо, молоко и кровь ценятся ими очень высоко.

Город Астрахань лежит на границе Европы и Азии, на острове Долгом (Delgoy), в области ногайских татар, под широтой 46° 22', на расстоянии приблизительно 50 миль от Каспийского моря. Он окружен толстой каменной стеной, на которой стоят 500 металлических пушек. В городе всегда сильный гарнизон для защиты от татар и казаков. С внешней стороны из-за множества башен и церковных глав Астрахань выглядит весьма красивой. Это отличный торговый город, где торгуют не только бухарские, крымские, ногайские и калмыцкие татары, но также персы, армяне, индусы; приезжающие в Астрахань по Каспийскому морю на кораблях, с грузом примерно в 40 ласт. На их судах весьма трудно переплыть море, они должны все время идти по ветру, а ставить паруса при боковой ветре они не могут, не подвергая себя опасности перевернуться. В городе сильно развита торговля, главным образом шелком. В прежние времена Астрахань была местопребыванием царя ногайских татар; но союз, который они заключили с крымскими и казанскими татарами, привел их под власть России. По заключенному ими союзу они поддерживали друг друга. Казани, покоренной Иваном Васильевичем, помогали ногайцы, которые таким образом ввязались в войну. Царство их было опустошено, и город Астрахань был взят штурмом помянутым государем. Татары были изгнаны, а на их место были поселены русские вольные люди и солдаты. Тогда Астрахань не была такой большой, как сейчас. Отец теперешнего царя увеличил город на одну треть и назвал эту часть стрелецким городом, так как ее заселили большей частью солдатами. С тех пор город еще увеличился и изменился . Царь получает большие доходы как от торговли и обмена, так и от пошлин. В этом краю очень тепло и земля довольно плодородна. Здесь растут в изобилии арбузы, яблоки, груши, вишни и многие другие фрукты. Встречается также отличный крупный виноград, с ягодами больше сустава на пальцах руки. Некогда здесь не было виноградников, и в 1613 г. персидские купцы подарили немецкому монаху, крещеному в русскую веру, первый куст винограда, который тот посадил в своем монастыре, неподалеку от Астрахани, и который благодаря частому пересаживанию и уходу так хорошо привился и разросся, что теперь ежегодно посылают государю двести бочонков вина и наверное пятьдесят бочонков водки, отжатых и приготовленных на месте . Туземным или ногайским татарам не дозволяется жить в городе, и они должны селиться за его чертой, им также запрещают обносить свои жилища стеной или валом. Несколько лет тому назад им разрешили, после настоятельных просьб и прошений, защититься от разбойников изгородью. У них во всей области нет ни городов, ни деревень, ибо они живут в хижинах, весьма странно построенных. Хижины их круглые и обычно имеют десять футов в поперечнике, сплетены из камыша или древесной воры и защищены от дождя войлочными тряпками; наверху отверстие, покрытое вертящимся по ветру ящиком, который заменяет печную трубу. После того как костер, обычно из хвороста и коровьего навоза, прогорит, это отверстие затыкают войлочной тряпкой. Когда наступают большие холода, они завешивают стены войлоком, и женщины и дети жмутся к очагу и горячей золе .

По причине такого плодородия в Астрахани все весьма дешево. Я покупал за один стейвер 10—12 арбузов, а другие фрукты — смотря по их качеству. Рыба и мясо продаются за ничтожную цену. Крупный осетр иди карп в 30 фунтов весом, иди 25 сельдей, таких жирных, каких я никогда не видел в Голландии, также стоят один стейвер. Кроме того здесь множество окуней, линей, щук и судаков (Sandak), по своему вкусу и виду напоминающих слоистую треску. Прекрасная и жирная говядина и баранина — фунт за один ордье. Всевозможную дичь можно приобрести почти даром, особенно одну породу диких гусей и больших красных уток у которых ловят татары с обученными соколами и перепелятниками. На островах, поросших камышом, в окрестностях Астрахани ловят эту дичь. Там же много островов, поросших кустарником; на них водятся кабаны, за которыми охотятся татары и дешево продают их, ибо они сами, как мухаммедане, не едят свинины. Короче, жизнь настолько дешева, что здесь для того, чтобы жить в Довольстве, не нужно так много тратить, как у нас на скудную пищу и другие припасы. Только водка здесь очень дорога, ибо в Нижнем-Новгороде мы покупали ведро за 36 стейверов, в то время как здесь нужно заплатить 25 гульденов, к чему у нас не было особого желания. Но русские не берегли и не считались со своими деньгами, и им пришлось испытать нужду я недостаток в других вещах.

К востоку от реки широко простирается большая высохшая и пустынная степь (Step), в которой находят много хорошей соли, выпаренной солнцем и лежащей большими прозрачными кристаллами, подобно льду. Она добывается в горных пещерах, и на Волге развита большая торговля солью. Она достается тому, кто ее добывает. С восьмидесяти фунтов царь получает пошлины 2 1/2 стейвера. В этой степи и пустыне и растет баранец (Boranez или Bornitsch, как некоторые называют) — плод, величиной с тыкву; по виду он напоминает барана с головой, ногами и хвостом, отчего и произошло его название; Воran по-русски и значит баран. Особенно замечательна шкура, покрывающая снаружи это растение, с блестящей белой и очень тонкой, как шелк, шерстью. Эти шкуры весьма высоко ценятся татарами и русскими, и я сам видел такие в продаже и узнал о них. Такую шкуру можно видеть в Амстердаме в доме господина Яна Якобса Сваммердама (Sr. Ian Iacobsa Swammerdam) , знаменитого любителя всех замечательных чужестранных редкостей, какие можно добыть и получить из других земель. Эта шкура досталась ему от одного боцмана, который попал в рабство в Китае, нашел там баранец и сшил себе из него одежду. Его вид в особенности по описанию очень подходят к тому, что астраханцы рассказывают в следующих словах: он растет на кусте, вышиной в три фута, доходящем до пупа ягненка. Плод поворачивается подобно цветку подсолнечника, так что нагибается к растущим вокруг него травам. Они говорят, что если трава вокруг засыхает, растение, потеряв свою пищу, увядает; но я охотно поверил, что оно обычным для всех растений путем в свое время расцветает и, увядает, хотя астраханцы свято клянутся, что вышеописанное увядание и гибель происходят не только, когда засыхают травы, а также и когда их косят и убирают еще зелеными. Кроме того передают, что волки очень любят этот баранец. И что у него есть мясо, кровь и ноги и другие обстоятельства, что мне кажется сказочным и о чем я не нахожу нужным упоминать .

Ногайские и крымские татары — толстые, с широкими лицами, маленькими глазами и желто-коричневой кожей. Глаза у мужчин глубоко запали, как у старух, вокруг рта у них так редки волосы, как колосья у бедняков; они бреют головы, отсюда можно заключить, какой у них приятный и красивый вид. Но все-таки они не так безобразны, как калмыки. Они всегда носят длинную одежду из серого сукна, остальное одеяние состоит из шубы и шапки на бараньем меху. Женщины ходят, как и у калмыков, в длинных юбках из грубого белого холста и в круглых шапках в складку, которые заканчиваются как шлем, украшены и увешаны русскими копейками. Первенцы (также и дочери) еще в чреве матери посвящаются какому-нибудь святому, и в знак того, что принадлежат ему, носят кольца с бирюзой и рубином в ухе; девочки же — в правой ноздре.

Летом у них нет твердого и постоянного места, они меняют лучшие пастбища так же, как и калмыки. Когда они снимаются с места, то увозят свои хижины на высоких повозках, для чего они и предназначаются, и перекочевывают так с женами и детьми. Они перевозят свою утварь на лошадях, верблюдах, волах и коровах. Зимой они приезжают под Астрахань и располагаются рядами один за другим, чтоб успеть в нужде помочь друг другу. Когда замерзает Волга, на них нападают и грабят исконные их враги — калмыки. Для того чтобы они смогли лучше защищаться, астраханский воевода дает им оружие, которое они должны вернуть с началом лета; оружия им не оставляют, так как боятся восстания. Для того чтобы предупредить его, их принуждают оставлять заложниками своих князей или мирз в Астраханской крепости, причем одна партия сменяет другую.

Ногайские татары промышляют ловлей рыб и птиц, разведением скота и охотой. У них большие и сильные коровы, жирные овцы с толстыми хвостами, весом в 20 с лишним фунтов. У овец кривые высокие носы, отвислые уши, как у охотничьих собак. Лошади их неказистые и некрасивые, но весьма сильные и выносливые в беге. Есть у них и верблюды, но мало. Обычная пища у татар вместо хлеба сушеная рыба. Они пекут также пироги из риса и ячменя на масле или на меду. Они едят различное мясо, но отдают предпочтение конине. Они пьют воду и молоко, считая конское самым лучшим. Что касается богослужения, то они мухаммедане на персидский лад [132]Мухаммедане делятся на две основные секты — суннитов и шиитов, “мухаммедане на персидский лад” — шииты.
. Царь разрешает им иметь собственных князей, начальников и судей. Они не платят дани его величеству, а вместо того должны являться на службу по его требованию, на что они охотно соглашаются по своим разбойничьим склонностям и поставляют несколько тысяч воинов. 

 

Глава ХIII

Подразделение казаков. Происхождение Стеньки. Причина восстания. Возникновение недовольства. Коварная жестокость Стеньки. Воевода Астрахани снаряжается против Стеньки. Стенька бежит со своими приверженцами и мирится с царем. Невероятные сокровища и драгоценные одежды казаков. Наружность и нрав Стеньки Разина. Встреча и разговор Я. Я. Стрейса со Стенькой. Держит наложницей персидскую княжну, собственноручно бросает ее в Волгу. Как и каким образом он наказывает за блуд.

Сентября 3 на наш корабль явилось много немецких офицеров, которые нас сердечно поздравили с прибытием и пригласили посетить их дома, где нас великолепно угощали. Незадолго до того, как мы сюда приехали, русский флот отправился против казаков, но прежде, чем я сообщу об этом, я хочу рассказать читателю о причине этого мощного и большого восстания, главой и зачинщиком которого был Стенька Разин, и немного описать казаков.

Их два рода: запорожские (Saporoksky) и донские (Donsky). Первые исстари подвластны польской короне, живут на островах по Борисфену или Днепру, в Киевской области. В этой прославленной реке имеются подводные камни, образующие водоразделы, и более чем пятьдесят островов, которые на их языке называются порогами (собственно говоря, ступеньки). И оттого, что казаки (как уже сказано) живут на этих островах, их называют запорожскими или заступеньчатыми казаками. Их дело и служба состоят в том, чтобы закрывать доступ татарам и другим врагам в польское государство. Они называются казаками по той быстроте, с какой они переносятся с места на место, от славянского слова коза (Cosa).

Донские казаки — те, которые живут на знаменитой реке Танаис или Дон и находятся под властью великого царя. Это скорее добровольное, чем вынужденное подчинение, отчего они пользуются особыми замечательными правами, живут по своим законам и находятся под управлением головы или начальника, которого сами выбирают. Оли пользуются такой большой свободой, что когда к ним переходят холопы бояр или знатных людей, то владельцы не имеют на них дальнейших прав.

Из казаков происходит Стенька Разин, который (как мы уже упоминали) осмелился так дерзко восстать против царя Алексея Михайловича. Он сам объявил причину своего ослушания — месть за брата, погубленного боярином, князем Юрием Алексеевичем Долгоруким (Knees Jurie Alexewitz Dolgeroecky) в 1665 г. Тот был в доходе против поляков с отрядом донских казаков, состоявших на царской службе. С наступлением осени, когда его верная служба в походе окончилась, он попросил у названного князя отпустить его со своим отрядом; но князь, которому нелегко было тогда отказаться от его службы, не дал на это согласия, после чего казаки, не получив отпуска, ушли домой по приказу брата Стеньки, на что полководец рассердился и тотчас повелел схватить Разина как зачинщика и повесить. Это принято считать причиной его недовольства или, вернее, поводом к его варварским жестокостям. Но это неверно, что следует из того, что он выступает с оружием не только против царя, но и против шаха персидского, который не причинил ему ни вреда, ни несправедливости, так что настоящую причину и основание его жестокого и злонамеренного поведения приходится искать в нем самом. В 1667 г. начал он свои злодеяния на Волге, захватывая и грабя различные богатые и большие суда, называемые насадами (Nassade), нагруженные добром, принадлежащим монастырям, духовенству, некоторым купцам из Ярославля (Jeroslauw), Вологды (Wollagda) и другим лицам. Отсюда он с бывшими при нем казаками отправился к городу Яику (Jaik), овладел им и вышел в Каспийское море, и снова вернулся на Волгу и, разоряя рыбачьи поселки, опустошил местечки и деревни, нанеся жителям большой вред . Затем он отправился в город Терки (Terky) и на границу Персии, где разбойничал и разорял подданных как шаха, так и царя [135]23 марта 1668 г. Разин выступил на 24 стругах из Яицкого городка, забрав пушки, военные снаряды и припасы, и отправился сначала в Терки, а потом совершил набег на персидское побережье (А. Попов, История возмущения, “Русская беседа”, 1857 г., кн. 5-я, стр. 76—81).
. Жители одного персидского городка, услышав о его появлении, переселились из своих домов на находившуюся поблизости гору, где считали себя в безопасности. Но он велел передать им, чтобы они его не боялись и без робости вернулись обратно, что он пришел не с тем, чтобы причинить насилие и быть им в тягость, но только для того, чтобы купить за деньги все необходимое. Горожане поверили его словам и спустились с горы в город, и каждый открыл свою лавку или мелочную, торговлю. Стенька со своими казаками покупал всевозможные товары и хорошо расплачивался; но дал своим приверженцам указание, что когда он пройдется по рынку, надев на новый лад шапку, они могут напасть на бедных людей. Так и случилось, и все жители самым плачевным образом были лишены жизни . Таким образом и способом он хозяйничал во многих других местах, а также на индийской границе.

Астраханский воевода, князь Иван Семенович Прозоровский (Knees Ivan Simoniwits Prosorofsky), выступил с большими силами против Стеньки Разина, ибо уже наступило к тому время, и велел поспешно приготовить все суда, с которыми он отправил третье лицо в; Астрахани, князя Семена Ивановича Львова (Knees Simeum Ivenowits Geboof), чтобы разыскать казаков и по возможности, дать им бой. То войско состояло из 36 стругов, на которых было свыше 4 000 человек . У казаков было 22 струга, и 600 человек, которые засели на хорошо охраняемом ими острове Четыре Бугра (Satyry Boggere), близ устья Волги, у самого Каспийского моря, где они поставили на вершине холма сторожку, чтобы наблюдать за берегами, Волгой и Каспийским морем. Они засели на острове так надежно, как только было возможно, ибо тот остров был скалой, заросшей со всех сторон камышом, и подступить к нему можно было лишь в одном месте. Едва только казаки заметили флот князя Семена, как обратились в бегство, и русские положили напрасные усилия, чтобы их догнать и изловить, поэтому они стали на другой путь и решили силой или обманом усмирить и истребить непокорных. Его царское величество прислало к господину Прозоровскому милостивую грамоту для Стеньки Разина, по которой последнему, ежели он тотчас покажет послушание царю, повергнется перед ним и впредь будет ему служить как верный подданный, обещано прощение и милость. Этот хитрый и продувной казак не рассчитывал на такой хороший исход, принял предложение с охотой и радостью, ибо испытывал крайнюю нужду от голода и других недостач, и он был бы вынужден сдаться без боя, положившись на гнев или милость, чтобы не умереть со своими приверженцами от голода или извести и погубить друг друга; ибо они испытывали такую нужду и недостачу, что ограбили персидскую барку, в которой посланник вез в дар его величеству несколько лошадей; лошадей зарезали и весьма бережливо поедали. В таком тяжком положении находились казаки, когда царская милость, прощение и благоволение спасли их из пасти смерти .

После того все они отправились в Астрахань и расположились на острове, на расстоянии примерно получаса от города. Они приезжали оттуда отрядами в город, и простые казаки были одеты, как короли, в шелк, бархат и другие одежды, затканные золотом. Некоторые носили на шапках короны из жемчуга и драгоценных камней, и Стеньку нельзя было бы отличить от остальных, ежели бы он не выделялся по чести, которую ему оказывали, когда все во время беседы с ним становились на колени и склонялись головою до земли, называя его не иначе, как батька (Batske) или отец, и конечно он был отцом многих безбожных детей. Я его несколько раз видел в городе и на струге. Это был высокий и степенный мужчина, крепкого сложения, с высокомерным прямым лицом. Он держался скромно, с большой строгостью. Казаки ежедневно приезжали в город и продавали там несказанно и невероятно дорогую добычу, собранную ими с 1667 до 1671 г. на Волге, в Каспийском море, от персов, русских и татар. Они продавали фунт шелку за три стейвера, и скупали его по большей части армяне и персы, составившие таким путем большие сокровища и богатства. Я купил у казака большую цепь, длиной в 1 клафт, состоящую из звеньев, как браслет, и между каждой долей было вплавлено пять драгоценных камней. За эту цепь я отдал не более 40 рублей, или 70 гульденов. Однажды наш капитан Бутлер велел мне и остальным матросам приготовить шлюпку и отвезти в лагерь Стеньки Разина. Он взял с собой две бутылки русской водки, которую по прибытии поднес Стеньке Разину и его тайному советнику, называемому обычно Чертов Ус, которые приняли ее охотно и с большой благодарностью, так как они и их приверженцы не видели и не пробовали водки с тех пор, как стояли на воде. Стенька сидел с Чертовым Усом и некоторыми другими в палатке и велел спросить, что мы за народ. Мы ответили ему, что мы немцы, состоящие на службе на корабле его царского величества, чтобы объехать Каспийское море, и прибыли приветствовать его светлость и милость и поднести две бутылки водки. После чего он сказал нам сесть и выпил за здоровье его царского величества. Каким лживым языком и с какой хитростью в сердце было это сказано, довольно известно из опыта. В один из последующих дней, когда мы второй раз посетили казацкий лагерь, Разин пребывал на судне с тем, чтобы повеселиться, пил, бражничал и неистовствовал со своими старшинами. При нем была персидская княжна, которую он похитил вместе с ее братом. Он подарил юношу господину Прозоровскому, а княжну принудил стать своей любовницей, Придя в неистовство и запьянев, он совершил следующую необдуманную жестокость и, обратившись к Волге, сказал: “Ты прекрасна, река, от тебя получил я так много золота, серебра и драгоценностей, ты отец и мать моей чести, славы, и тьфу на меня за то, что я до сих пор не принес ничего в жертву тебе. Ну хорошо, я не хочу быть более неблагодарным!”. Вслед за тем схватил он несчастную княжну одной рукой за шею, другой за ноги и бросил в реку. На ней были одежды, затканные золотом и серебром, и она была убрана жемчугом, алмазами и другими драгоценными камнями, как королева. Она была весьма красивой и приветливой девушкой, нравилась ему и во всем пришлась ему по нраву. Она тоже полюбила его из страха перед его жестокостью и чтобы забыть свое горе, а все-таки должна была погибнуть таким ужасными неслыханным образом от этого бешеного зверя. В некоторых других вещах он придерживался доброго порядка и особенно строго преследовал блуд. Случилось, что казак имел дело с чужой женой. Стенька, услышав про это, велел взять обоих под стражу и вскоре бросил мужчину в реку; но женщина должна была перенести иное: он велел вбить столб у воды и повесить ее на нем за ноги. Она прожила еще 24 часа, и голова ее стала вдвое толще. Не было заметно, чтобы она испытывала сальные мучения, ибо не слыхали от нее крика, и она даже говорила разумные слова. Казаки оказали нам, что кроме набегов на суше они захватили много приморских городов в Персии, как Низабат (Nisabath), Шаберан (Scabaran), Мардов (Mardow), Такуз (Tachusi), расположенные неподалеку от высокой и всемирно известной горы Бармак (Barmach), отсюда они пошли на Астрабат (Astrabath) и Баку, взяли их врасплох и разграбили, изрубили все, что им попадалось под руки, сожгли дома и имущество. В Баку они нашли много хорошего вина, которое поделили между собой и начали весело пить, отчего большая часть их, непривычных в вину, опьянела. В то время у них было от 5 000 до 6 000 человек, способных носить оружие. Тем временем персы поспешно собрали войско и напали на пьяных и неосторожных с такой храбростью и силой, что перебили почти всех, кроме 400—500 человек, которые спаслись бегством на стругах. Стенька сам находился в крайней опасности и без сомнения делал бы живым в плен, если бы его телохранители не защитили его вовремя я не нашли бы средств я пути, чтобы скрыться .

Это так их ослабило и приостановило приток пополнений, что у них долго не было достаточно войска и силы для совершения набега, ибо персы, равно как и казаки и дагестанские татары, расставили хорошую стражу на берегах и на горах, и разбойники были вынуждены обходиться одним морем. Но и там все были осведомлены и остерегались, так что разбойникам только изредка удавалось урвать что-нибудь на свою долю.

И так как они не видели для себя ничего доброго, то засели на острове Четыре Бугра, чтобы там дождаться удобного случая. 

 

Глава XIV

Стенька отступает. За ним следует много русских. Приказ вернуть их назад. Стенька смеется над ним. Он возвращается с большими силами. Наместник Астрахани посылает против него флот, который постыдно сдается. Офицеров убивают. Великий страх в Астрахани. Могущество Стеньки и почет ему. Его высокомерие и жестокость. Послов его персы отдали собакам. Камышин сдают предательским образом.

Получив прощение и свободу идти куда хочет, Стенька Разин вернулся со своей разбойничьей стаей на Дон в лучшем положении и с большими силами, чем в то время, когда они прибыли больные и распухшие от голода, жажды и соленой воды . За казаками последовала часть русских, весьма преданных Стеньке, на что он одних склоняя хорошим жалованьем, других деньгами и подарками. Когда он проходил по улицам Астрахани и видел следовавшую за ним большую толпу, то разбрасывал дукаты и другие золотые монеты, и такая щедрость или, вернее, хитрый обман привлекали к нему многих необузданных и глупых людей. Некоторые из них были даже на службе у его величества. Когда весть о том дошла до господина наместника Прозоровского, он тотчас послал полковника Ведероса (Wederos) к Разину и велел ему передать и приказать немедля отослать в Астрахань слуг его величества, в случае же отказа он, Разин, снова впадет в немилость у царя и ему от того придется тяжелее и труднее, чем в прошлый раз, и может быть ему придется расплатиться за старые грехи ради новых. Полковник Ведерос прибыл к нему и выполнил все, что было приказано; но Разин не хотел ничего слышать об этом приказе, нетерпеливо перебил его недостойными речами и еще немного и он разрубил бы саблей голову несчастного посланника. Однако гнев и ярость его вылились в кощунствах, проклятиях и неистовстве, и он говорил: “Как смеют приносить мне такие нечестные требования? Должен я предать своих друзей и тех, кто последовал за мной из любви и преданности? Меня еще понуждают к тому немилостью? Добро же, передай твоему начальнику Прозоровскому, что я не считаюсь ни с ним, ни с царем, что в скором времени явлюсь в ним предъявить свои требования, чтобы этот малодушный и трусливый человек, который теперь кичится и хвастается своей двойной властью, не смел так разговаривать и повелевать и делать мне предписания” как своему крепостному, когда я рожден свободным и у меня больше силы, чем у него. Пусть стыд выест ему глаза за то, что он меня встретил без малейших почестей как ничтожного человека” и т. д. и еще много других упреков. Стоявший перед ним полковник все время боялся, что его зарубят. С таким ответом вернулся Ведерос, из чего можно заключить, что сей разбойник нарушил данное слово и вновь стал вооружаться, как это и случилось в скором времени, так что господин Прозоровский весьма дивился, не ведая, где он в столь короткое время собрал такую большую силу, ибо у него оказался флот из 80 новых судов, на каждом две пушки и множество войска. С ним он поплыл вниз по Волге, но не показывал тогда никакой вражды, и князь Прозоровский также не находил нужным напасть на него до прибытия большого флота, снаряженного его величеством. Флот наконец прибыл и состоял из 6 тыс. стрельцов на многочисленных стругах, нагруженных порохом, оружием, различным военным снаряжением и съестными припасами. Едва тот флот прибыл, Стенька ловко сумел под видом перебежчиков подослать своих самых хитрых и пронырливых советников, которым и удалось представить дела Стеньки такими приукрашенными и добрыми, что весь простой народ склонился к нему и перешел на его сторону. По такому наущению они напали на своих начальников, многим отрубили головы, других предали в руки разбойников вместе со всем флотом. Стенька, овладев без всякого боя такой большой силой, выдал каждому из них за два месяца жалование, пообещав впредь свободу грабить и убивать по их желанию, и прибавил: “За дело, братцы! Ныне отомстите тиранам, которые до сих пор держали вас в неводе хуже, чем турки или язычники. Я пришел дать всем вам свободу и избавление, вы будете моими братьями и детьми, и вам будет так хорошо, как и мне, будьте только мужественны и оставайтесь верны”. После этих слов каждый готов был идти за него на смерть и все крикнули в один голос: “Многая лета нашему батьке (Batske или отцу)! Пусть он победит всех бояр, князей и все подневольные страны!”.

Это известие испугало господина Прозоровского, он опасался за Астрахань, ибо глупый народ начал роптать и высказывать похвалы разбойнику, и во всех городах той местности начались такие волнения и каждый миг приходилось со страхом ждать ужасного кровопролития. “Восстань, восстань, народ! — кричали даже стрельцы, — К чему нам служить без жалования и идти на смерть? Деньги и припасы истрачены. Мы не получили платы за год, мы проданы и преданы”. Они кричали еще о многом, а начальство не смело их удерживать от этого иначе, как добрым словом и великими обещаниями.

Стенька разделил войско, которое усилилось примкнувшими русскими до 16 тыс. человек, и послал одну часть в Царицын, другую в Чернояр. Сам он остался с флотом и держал себя королем. Они повиновались его малейшему знаку и были ему верны, как если бы он был самым великим монархом в мире. Когда он напивался допьяна, что с ним часто случалось, то по малейшему поводу приказывал рубить головы в его присутствии и даже сам прикладывал к тому свои жаждущие крови руки, и такое несчастье постигало большею частью начальников, ибо простой народ всячески подмазывался к этому хитрому тирану, и они служили ему, чем могли, убивая одного начальника за другим. Когда ему только приходило на ум или когда на самом деле его офицеры обижали солдат и те заявляли об этом, ничто не могло спасти офицеров, и низших слушали, а высшие расплачивались. Благодаря этому сила его росла день ото дня, и за пять дней его войско увеличилось от 16 тыс. до 27 тыс. человек подошедшими крестьянами и крепостными, а также татарами и казаками, которые стекались со всех сторон большими толпами и отрядами к этому милостивому и щедрому полководцу, а также ради свободного разбоя. Всюду говорили об убитых дворянах, так что господа, одев дешевое платье, покидали жилища и бежали в Астрахань. Многие крестьяне и крепостные, чтобы доказать, кто они такие, приходили е головами своих владельцев в мешках, клали их к ногам этого главного палача, который плевал на них и с презрением отшвыривал и оказывал тем хитрым героям почет вместе с похвалой и славой за их храбрость.

Когда дела Стеньки достигли такой высоты, он решил, что теперь ему море по колено, и возомнил, что он стал царем всей России и Татарии, хотя и не хотел носить титула, говоря, что он не пришел властвовать, но со всеми вместе жить, как брат. А вместе с тем держал он себя по отношению к персидскому королю е таким, высокомерием, как будто сам был царем, и отправил шаху послов с письмом, где сам себя величал выдуманными почетными именами, называя короля своим братом. Содержание письма и устный приказ, данный послам, имели целью склонить шаха на союз и купить у него за наличные деньги военное снаряжение и продовольствие; а ежели в том будет отказано, то он явится сам с 200 тыс. человек воинов и возьмет все даром, ибо за пот, пролитый его солдатами при походе в Персию, придется заплатить в тысячу раз большей кровью. После того как шах выслушал послов, он принял их так оскорбительно и с таким презрением, что велел без дальнейшего рассмотрения отрубить головы тем жалким и несчастным послам и бросить тела их собакам, а одного оставить в живых, чтобы поведал своему господину о смерти и поношении своих товарищей и передал ему также письмо, в котором шах извещал Стеньку, что на такого кабана вышлет охотников, дабы живьем отдать его собакам. Оставшийся в живых казак был счастлив, что избежал смерти, и передал Стеньке данное ему поручение, но тот пришел от него в такое бешенство и безумие, что изрубил бедного и жалкого посла на куски и приказал бросить воронам.

Теперь он ждал к себе еще больше народа и лодок и, чтобы избавиться от трудов и усилий при перетаскивании их по суше, задумал взять врасплох город Камышинку, лежащий при устье реки Еруслана, откуда он без всякого труда мог переправиться с Дона на Волгу. Но так как тот город был хорошо укреплен и мог с легкостью защищаться, то он решил взять его хитростью и обманом. Он снарядил самых видных перешедших к нему русских солдат, отправил их туда как бы по приказу царя для того, чтобы охранять Камышинку от Стеньки. Среди них не было ни одного казака, чтобы все дело казалось правдоподобней. Таким образом отряд этот с радостью впустили в город. Войдя туда, они ночью валяли все ворота, входы и сторожевые посты и склонили гарнизон на свою сторону. Затем они схватили наместника, высшее начальство, зарубили их саблями и бросили в Волгу. После того выстрелом из пушки подали знак, что все сделано, на что Стенька тотчас же отправил туда несколько тысяч казаков, которые сменили русских.

 

 Глава XV

Раздоры и волнения в Астрахани. Царицын занят казаками. Против них снаряжают флот. Казаки берут Чернояр. Русский флот сдается казакам. Упрямство и дерзость простонародья в Астрахани. Ум и мужество наместника. Совет обратиться в бегство приведен в исполнение.

Когда эта весть дошла до Астрахани, начались опасения и подозрения, не знали, кто друг и кто недруг и на кого можно было положиться, также слышно было здесь и там о разных мятежных сговорах, большею частью тайных. Поэтому наместник созвал на совет всех высоких господ, чтобы обсудить, что предпринять в таком запуганном и тяжелом положения, и наконец решили напасть на врага врасплох в его собственном лагере.

К этому готовились с большим старанием и заботой, также явилось много дворян, чтобы в качестве простых солдат оказать помощь в крайней беде, и конечно без них нельзя было ждать от солдат верности и послушания.

Затем 10 апреля по приказу господина Петровского (Petrofsky) был послан под командою господина начальника Леонтия Богданова (Levonti Bogdanof) отряд из восьмисот человек — из них четыреста русских всадников и четыреста ногайских татар — в город Царицын [142]Очевидно Леонтий Плохово, которого воевода астраханский отправил с отрядом в восемьсот человек в Царицын (А. Попов, История возмущения, “Русская беседа”, М. 1857 г., кн. 6-я, стр. 26).
, лежащий на расстоянии около восьмидесяти миль от Астрахани, с тем, чтобы доставить туда боевое снаряжение и съестные припасы и дать подкрепление людьми городу, который расположен в сторону реки Дона, или Танаиса, где находится поселения казаков. В старину думали, что рева эта впадает в Волгу, но мы сами убедились в том, что это не так. У казаков весьма плохие судна из выдолбленных стволов, которые они перевозят в течение одного дня по суше и спускают на Волгу, где, для того чтобы сделать суда больше и устойчивее, они привязывают к ним с обеих сторон тяжелые балки.

28 апреля через пленного казака было получено от помянутого Богданова достоверное известие о том, что город Царицын взят казаками и что там убито и брошено в реку 1 200 московских солдат. Эти погибшие незадолго до того были присланы в означенный город для его охраны. Тогда же узнали, что в татарских войсках возникли раздоры, и они стали убивать друг друга, после чего господин Леонтий Богданов отступил и отошел на Чернояр — город, лежащий в пятидесяти милях от Астрахани. Взятого в плен казака мучили таким ужасным образом, что самый жестокий и яростный русский сожалел о его муках. Когда его царское величество было уведомлено о поведении и тирании Стеньки Разина, то было от него поведено тотчас приготовить все суда, какие только можно достать, над чем работали день и ночь, и через несколько дней снарядили сорок. На каждом была чугунная пушка с необходимым боевым снаряжением при ней. На них было посажено 2 600 русских и 500 астраханских солдат под командованием и начальством князя Симеона Ивановича Львова (Knees Simeun Ivanowitz Elbof). Войско состояло из одного полка русских солдат, стоявшего в Астрахани, под командой поляка, однако крещенного в русскую веру, по имени Иван Ружинский (Ivan Rusinsky); при нем старшим офицером был Якоб Виндронг (Iacob Windrong), шотландский дворянин. Немецкие офицеры были Пауль Рудольф (Paul Rudolfh), капитан и фейерверкер, Роберт Гейт (Robbert Heut), английский капитан, и также лейтенант капитана Давида Бутлера Николай Шак, два немецких лейтенанта и два немецких прапорщика, крещенных в русскую веру. Другие были поляки и русские.

25 мая, в троицын День, помянутый флот вышел из Астрахани, и замученный до полусмерти казак был повешен при прощании на виду у всего флота. Тем временем долго скрытое пламя восстания разбросало во многих местах свои искры: раздавались бранные слова и безрассудные речи о наместнике, говорили ему и высшему начальству прямо в лицо все, что только приходило на ум. Было бы не благоразумно затыкать рот насильно, и все только ждали возвращения и победы господина Симеона Ивановича, от которого каждый день надеялись получить весть о счастливой встрече с врагом. В то же время гарнизон города сильно уменьшился и ослаб, напротив простой парод возрос в числе и совсем обезумел. Но в то время, когда ожидали спасения и избавления от руки Симеона Ивановича, 4 июня было получено достоверное известие от одного бежавшего дворянина о том, что город Чернояр взят бунтовщиками-казаками в тот самый день, когда князь Львов подошел к нему, что наместник, дворянство, начальство и состоятельные люди перебиты и брошены в Волгу. Кроме того солдаты флота князя Львова позорным образом убили своих офицеров, объявили, что они за казаков и передали суда в руки Стеньки Разина, не иначе как заранее в том столковавшись. Невзирая на то, что они незадолго до прибытия в Чернояр поклялись в верности до гроба своему начальству, они все-таки изменили, одержимые каким-то злым духом. Можно легко себе представить, как понравилось это известие господину Прозоровскому. В то же время слух этот привел простой народ в такую гордость и неистовство, что он без всякого страха открыто проклинал, поносил и оскорблял наместника и даже плевал в лицо начальству со словами: “Пусть только все повернется, и мы начнем”, и т. д. И я видел многих высоких господ, которые прежде не замечали этих людей, а теперь испуганно уходили со слезами на глазах.

Господин наместник не терял мужества и твердости и возлагал надежду на то, что с помощью дворян и немцев утомит мятежников длительной осадой и дождется подкреплений из Москвы. Он велел немецким канонирам проверить пушки и зарядить их, а также сделал необходимые распоряжения.

Мы ясно видели и замечали, что невозможно устоять против такой внешней силы при великом волнении и предательстве внутри, а кроме того многие нас предостерегали. Господин Прозоровский весьма охотно привлек бы нас всех к себе на службу в город; но так как мы были приняты на корабль и наше месячное жалованье прекратилось, мы охотнее сочли себя свободными с тем, чтобы, когда наступит нужда, мы могли бы спастись бегством, хорошо понимая, что разбойник сильно озлоблен против немцев, ибо они проявляли наибольшую стойкость и наносили ему наибольший ущерб в битвах.

Тем временем со всех сторон доходили вести о том, что казаки приближаются, чтобы напасть на Астрахань, невзирая на то, что вал ее укреплен 460 пушками, против которых, смотря по внутреннему положению, не устоять и 1 млн. человек. Мятеж с каждым днем все усиливался, все ширился, раздавались угрозы, что с нас самих сдерут шкуру, так что мы, опасаясь, что это будет приведено в исполнение, не могли беспрепятственно пройти по улице. Взвесив положение в городе и ясно сознавая, что в Астрахани за нашу жизнь и имущество нельзя поручиться, наш капитан созвал нас в определенный час и сказал: “Люди, мы находимся здесь в темной разбойничьей яме, из которой, если еще будем мешкать, никогда не выберемся; сложите поэтому лучшие вещи в шлюпку, и мы отправимся с божьей помощью в Персию”. Далее он приказал, чтобы мы все, до того как закроют ворота, сели в лодку и никого не дожидались бы более четверти часа. Следуя его приказу, мы приготовились и снесли свои деньги и лучшие вещи в шлюпку или ладью. Имущество нашего капитана и чемодан Яна фан-Термунде были также снесены в лодку и сданы на хранение рулевому Яну Альбертсу. Капитан приказал нам не брать с собой Корнелиуса Брака и Якоба Траппена с их женами ввиду опасного и неизвестного путешествия. Я почувствовал большую жалость к своему соседу Браку, потому что боялся, что их лишат жизни. Я сказал ему придти в лодку с женой и ребенком; они охотно отважились на это странствие; но Яков Траппен не решился отправиться в путешествие е таким тяжким грузом, без денег и имущества. И вот мы, пятнадцать человек, с женщиной и ребенком, сидели в шлюпке и поджидали нашего капитана Яна фан-Термунде и Христиана Бранда. Прошло много времени, ни капитан, ни остальные не приходили, и народ настаивал на том, чтобы отчалить; но наш шкипер Ламберт Якобс Гельт удерживал их, говоря, что он не берет на себя ответственности. Мы дождались, пока заперли ворота, все еще полагая, что они придут. Настала полночь, мы не могли дольше здесь оставаться, не зная, не скрылся ли капитан на каком-нибудь другом челне или другом судне и не попал ли он в плен. Мы боялись также, чтобы нас не выдала жена Траппена, и многого другого. Мы все время рисковали своей головой, ибо, если бы русские догадались о нашем намерении, мы без сомнения погибли бы и мы не смогли бы так долго продержаться в этом положении, если бы наша шлюпка не стояла по ту сторону корабля, так что они ее не видели и меньше всего могли подумать, что мы отважились поехать в шлюпке по Каспийскому морю. Если же они видели, как мы везли свое добро с берега, то могли подумать, что мы его отвозили на большой корабль. Тут мы решили с божьей помощью и милостью пуститься в путешествие в Персию, через Каспийское море. 

 

Глава XVI

Сбились с пути. Дошла до Учуга. Странный способ ловли, белуги. Изобилие икры. Тяжкие заботы о том, как выйти в Каспийское море. Выход в море. Описание острова Четыре Бугра. Высокий камыш по берегам. Ужасная непогода. Золотое дно моря. Bcmpеча с татарской баркой. Описание города Терки. Начало черкесских татар. Внешность и особенности мужчин. Их пища и одежда. Приветливость женщин. Их одежда, игривость и благосклонность. Их диковинное идолопоклонство.

Июня 22 мы выехали и гребли всю ночь вниз по Волге по неверному рукаву. Мы видели кое-где хижины ногайских татар и не решались приблизиться к ним из опасения быть пойманными и проданными в рабство. В этой местности красивые и веселые берега, большею частью в лугах, где, как мы видели, паслись верблюды, дромадеры, лошади, овцы и возы, ходившие по пояс в траве. Там же рос кустарник, среди которого мы видели диких кабанов с поросятами, и мы не знали, идем мы вперед или назад, переходили из одного неизвестного вам рукава в другой и так блуждали и пучились в тот день и в следующий. В то же время нас застигла жестокая непогода, и мы были вынуждены пристать к острову, поросшему тростником, и неподалеку было 14 или 15 других островов. Здесь мы переждали бурю и затем направились к югу, пока не встретились с татарским челном и не доплыли до деревни, где нас спросили по-русски: “Куда мы едем?” Мы отвечали: “К морю”. — “Так вы едете неверно, — отвечали они. — Это путь к крымским татарам”. И мы, не зная, куда нам повернуть и поехать, спросили их, не проведут ли они нас к морю. На что они охотно согласились после того, как мы пообещали им дукат, и сказала нам: “Если бы вы проехали немного дальше, вас тотчас же отдали бы в рабство в Крым (Crim)”. Мы тронулись в путь, полагаясь на добросовестность этого народа; но взяли для верности (ибо и самому лучшему татарину нельзя слишком доверять) одного из них к себе в шлюпку и доехали до Учуга (Oetsjoege), где ловят много белуг или осетров, из которых вынимают икру. Ловля рыбы происходит замечательным образом. Волга усажена во многих местах кольями, которые спереди широко расставлены и суживаются сзади. Попавшаяся в них рыба из-за своей длины не может ни повернуться, ни уйти, ибо они бывают от 20 до 26 футов длиной.

Завидев это, русские приближаются, закалывают рыбу насмерть, и, вынув икру, иногда в 300, даже 400 фунтов, обычно выбрасывают рыбу, хотя иногда солят ее и отвозят в Москву, где она считается хорошим и лакомым блюдом. Помимо того, что икра рассылается по всему свету, русские употребляют ее во время своих постов вместо масла, и улов этой рыбы вызывает большую торговлю внутри и за пределами страны. Ловля этой рыбы производится при впадении реки Волги в Каспийское море. В один день можно наловить 200—300, а иногда даже 400 рыб, и рыбаки не успевают освободить одну загородку, как уже приходится приниматься за другую.

Дальше татары не хотели нас провожать, говоря: “Если бы наш народ узнал об этом, нам бы пришлось плохо, но коль скоро вы миновали Учуг, вам остается только держаться правой руки, там выход в море”. Тут они, довольные нами, попрощались, сказав: “Мы сомневаемся в том, что вам удается пройти”, ибо они знали, что на этом пути поставлена застава. Это последнее известие не было для нас приятным, и мы были ошеломлены, но набрались отваги и решили, невзирая ни на что, храбро пробиться, даже если проход охраняется тремя сотнями людей, а в противном случае положить конец нашим мучениям. С таким намерением мы гребли изо всех сил. Помянутые заставы из кольев поставлены вдоль берегов и проехать на лодке можно только по узкому проходу. В конце выстроен деревянный больверк, на котором обычно стоит большая стража из русских солдат и охраняет этот проход. Но в это время к нашему великому счастью там не было никаких солдат, а только одинокие рыбаки из той местности. Потому мы беспрепятственно прошли мимо кольев и, найдя путь открытым и безопасным, вернулись обратно купить у рыбаков немного хлеба, которого у нас недоставало, так что наша обычная ежедневная порция уже была уменьшена на два лота. Но мы ничего не могли достать за деньги, кроме рыбы.

14 июня мы вышли к морю, где Волга разделяется на несколько рукавов и образует много островов, низменных и поросших камышом, кроме острова Четыре Бугра, покрытого высокими утесами. Там мы видели казачью хатку, выстроенную по приказу Стеньки Разина для наблюдения за морем. Когда дозорная стража замечала персидское или какое иное судно, она тотчас доносила разбойнику, который брал врасплох одно судно за другим, грабил, а людей бросал в реку. Оттуда и до Черкесских гор глубина  была примерно 12 футов, но на той самом месте мы не могли ее измерить. Мы прошли вдоль берега и видели на нем множество широконосов и больших птиц — пеликанов. Берег на протяжении примерно 70 миль зарос камышом, столь глубоким, как само море, так что в тех местах всегда можно найти защищенную гавань, тем более что высокий камыш ослабляет силу ветра. Поэтому тот, кого настигнет буря, прячется в камыши, бросая свой дрег (или корабельный якорь) в море, а когда утихнет буря, подымает его и продолжает путешествие. Раздались ужасные удары грома и засверкала молния; подул сильный ветер с юга на восток, а наш путь был на юго-запад, и пока мы повернулись спиной к ветру, двое мужчин все время стояли наготове, чтобы черпать набиравшуюся воду, между тем ужасные удары грома и сверкание молнии продолжались до пяти часов утра. Тогда настал ясный и светлый день, и мы поплыли дальше при юго-восточном ветре на парусах, держа путь на юго-запад. Я попробовал здесь воду и нашел, что она сладкая и вполне пригодна для питья. Мы часто видели различных рыб, как-то: осетров, больших карпов, щук и других, а также сотни высовывавшихся из воды тюленей. Мы нашли также, что солнце в этом месте стоит на 22° 4' к югу.

15-го мы не видели земли, чему не приходилось удивляться, ибо мы пересекали залив Кизилар (Kieselarke), который врезается почти на сорок миль в сушу. В том заливе много островов с золотым песком, который ночью горит, как пламя. В силу этого сверкания остров называется Кизиларский Колтук (Kiselarsche Kolthoek), или Золотой луч [143]Олеарий упоминает на обратном пути из Персии в Астрахань по Каспийскому морю реку Кизилар (Kisilar), названную так именно потому, что в ее песчаном дне находятся блестящие, словно золото, зерна (стр. 998).
. Я находил в воде большие изменения, что часто возбуждало у меня желание ее пробовать, она имела то вкус селитры, то немного спустя горький вкус серы, то опять пресный. По моему мнению, изменения происходили от разных свойств дна. Река Кизилар (Kisilar), приток реки Быстрой (Bustro), начинается на восемь миль выше Терков (Теrkу) и течет на протяжении 60 миль вдоль Волги. Здесь наши заботы и горе увеличились, с одной стороны, оттого, что наша шлюпка была до такой степени нагружена, что подымалась едва на фут над водой; с другой стороны, оттого, что у нас осталось не более шести или семи фунтов хлеба. Тем временем поднялся столь сильный ветер, что мы опасались, что наша шлюпка не доберется до земли. Кроме того к вечеру поднялась большая качка, и вода стала переливать через борт, так что мы всю ночь черпали и выкачивали ее, чтобы удержаться на поверхности. Некоторые из нас должны были работать не покладая рук, насколько хватало силы. К вечеру мы уже не видели земли, носились по морю, положившись на милость божию.

16-го мы шли с попутным ветром, что весьма ускорило наш ход, и к обеду мы уже завидели землю. Вскоре после того показалась барка дагестанских татар, за которой мы сразу погнались, но лодка причалила в берегу, и люди повыскакивали из нее через борт. Мы крикнули, что не причиним им зла, чтобы они свободно, без всякого страха вернулись на свою барку. После этих слов они вернулись. Мы потребовали хлеба и услышали в ответ, что у них нет лишнего. Наконец они пожаловали нам шесть маленьких хлебов и сушеных груш и слив, что мы с благодарностью приняли. Барка была нагружена тюками шелка и направлялась в Астрахань; но когда они услышали, что, по нашему мнению, казаки взяли город и все в нем разграбили, то поблагодарили нас за доброе предостережение и поплыли обратно в Терки. Мы прибыли вместе с ними в город, бросили якорь, не зная, кому принадлежали Терки, казакам или нет. Мы намеревались запастись в Терках съестными припасами и благодарили случай за то, что мы так далеко зашли. Вскоре после того явилось десять или двенадцать солдат, но, увидав, что мы хорошо вооружены и стоим в добром порядке е оружием в руках, только спросили нас, откуда мы и что за народ. Мы ответили: “Немцы с корабля его величества в Астрахани” приехавшие для того, чтобы исследовать и измерить море”. — “Хорошо, — сказали они, — если вы те самые люди, то должны доложить о себе наместнику”, на что мы оправдывались поздним временем, с тем однако, что хотим явиться завтра с утра. С тем солдаты удалились, а мы, почувствовав, что пахнет тюрьмой, не преминули на рассвете следующего дня сняться с якоря и уйти, направив наш путь на юго-восток.

Город Терки (Terky) лежит на широте 43° 27' на расстоянии почти часу от берега. Его трижды увеличивали и расширяли в глубь страны. Первый раз сами русские, второй — инженер Корнелис Клаас (Cornelis Klaasz), в 1636г. укрепивший его валами и больверками по новейшему образцу строительного искусства . Но в 1670 г. английский полковник Томас Белли (Thomas Belly) снова продвинул город далеко вглубь и обвес прекрасными валами, больверками и рвами. Терки лежит близ реки Тимянки (Timenkу), называемой русскими Терки. Со стороны моря берег покрыт высоким камышом, но вокруг города нет ни холмов, ни кустарников, и, насколько хватает глаз, простирается открытая равнина. Терки обыкновенно отлично снабжен пушками и другими боевыми припасами; в нем стоят две тысячи стрельцов, ибо это пограничный и последний подвластный царю город.

17 июня ночью дул сильный ветер. Ранним утром завидели мы с обеих сторон от нас сушу. Землю по левую руку мы назвали по имени открывшего ее, — островом Мейндерса. Мы плыли так между двух земель, а когда прошли 20 миль, то оказались у подножия знаменитых гор Кавказа и Арарата (Ararat), которые граничат друг с другом и тянутся до Черкесских (Circassische) гор. Мы поплыли дальше и открыли, что зашли в тупик, потому повернули обратно и отправились в помянутый канал. Здесь мы нашли на глубине двух клафтеров хорошее песчаное дно. К вечеру, едва мы вышли из узкого прохода, за нами погналась большая барка с 62 вооруженными солдатами. Они настигли нас на расстоянии выстрела из пистолета и были, как мы потом догадались, посланы наместником из Терки, чтобы изрубить нас в куски без милости и пощады и доставить ему наше имущество. Но видя, что мы сильны, хорошо вооружены и в полном порядке готовы к обороне, они отстали и только издали наблюдали за нами. Мы не медлили из боязни самим попасть в беду и прошли к морю между берегом и островом Цирлан (Tzierlan), где стали на якорь, а барка, найдя нас слишком сильными, осталась позади.

18-го рано утром мы вновь вышли под парусом и направились к гористой местности, куда прибыли после полудня, пристали к высокому берегу, находясь теперь уже не во владениях его царского величества, которые отделяет река Тимянка от черкесов. Эту реку называют также Терки, она протекает мимо города, который носит ее имя, ширина ее приблизительно шестьдесят футов, впадает она в большую реку Быструю (Bustro), на другом берегу которой князь обычно собирает войско в 15 тыс. человек с тем, чтобы производить внезапные грабежи, после чего с награбленным, чтобы продать его, они всегда отправляются в Терки, где бывают два раза в неделю базарные дни. В мое время находившийся в городе принц, князь Булат, был в союзе с его царским величеством.

Черкесская область [145]Описание внешности и быта черкесских татар Стрейс целиком заимствовал у Олеария (“Путешествие”, кн. 6-я, гл. XX, стр. 1001—1006).
собственно начинается у реки Тимянки и отделяется степью от Ногаи (Nagaya), а с другой стороны рекой Быстрой от дагестанских татар, которые живут на плодородной земле, покрытой различными плодами, нивами и лугами, Мужчины крепкого сложения с широкими лицами, но не такими четырехугольными, как у калмыцких или крымских татар. Кожа их большей частью желто-черного цвета, и они подстригаются на чужеземный лад. Они выбривают полосу через всю голову и оставляют косу на затылке. Длинные и черные, как смоль, волосы висят по обеим сторонам лица, иногда распущенные, а иногда завязанные или заплетенные. Их одежда состоит из серого верхнего платья, поверх которого надевается бурка косматой грубой шерстью наружу. Она завязывается или застегивается на пуговицу у шеи, чтобы ее можно было поворачивать на любую сторону от дождя, пыли и ветра. Шапки у них из лоскута сукна, сложенного вчетверо, так что они выглядят наполовину иезуитами. Они не добры и не приветливы, но с ними легче войти в сношения, чем с другими татарами. Они почти все время сидят на лошадях, которыми прекрасно управляют. Их оружие составляют стрелы и лук, у некоторых также и ружья, из которых они стреляют с чрезвычайной легкостью. У женщин, чему весьма удивляешься, белоснежная кожа и красные, как бы накрашенные щеки, приветливые, красивые и милые лица, так что в них можно влюбиться. Они большей частью хорошо сложены. Их брови и волосы черны, как уголь, они их заплетают в семь или восемь косичек вокруг головы. Они ходят с непокрытыми лицами, на голове носят красивые двойные черные шапочки, обшитые крашеным полотном или шелковой тканью; поверх они обычно надевают еще чепчик из черного бархата, что весьма к ним идет, почему они и стараются одеть его как можно лучше. Вдовы привешивают к затылку бычачий пузырь, украшенный разноцветными платками или кусочками сукна, и издали кажется, что у них две головы. Зимой они носят шубы, а летом ходят в одних рубахах — желтых, красных, синих или зеленых, открытых до пупка, и так можно видеть все от шеи до пупка. Те, которые хотят показать, что они не из простонародья, носят узкие штаны, доходящие до икр или до косточки, поверх они надевают две одежды без рукавов (как одежда наших детей), плотно обтягивающие тело. Они гордятся убранством и украшением своих грудей, как английские и французские дамы, хотя я не думаю, что они их красят. Они весьма общительны и приветливы и с большой охотой позволяют, чтобы их целовали и любезничали с ними, не считаясь с тем, чужой ли это человек, черный или белый, и даже тут же присутствующий муж не выражает недовольства. Мне они часто кивали и проявляли особый интерес к моим платьям, усиленно стараясь пощупать то или иное. Они обвешиваются цепочками, браслетами и ожерельями из агата, рогов, пестрых камешков, оловянных и серебряных колечек и содержат себя в чистоте и порядке; а мужчины, в противоположность им, не говоря уже об их некрасивых и безобразных лицах, ленивы, грязны, воняют и походят на последних нищих. Я видел много женщин, но нигде не видал таких приветливых, любезных и услужливых в отношении чужеземцев, как здесь. Некоторые из наших принялись играть и шутить с ними, а иногда и вступать с ними в более близкие отношения, что они охотно допускали, смеясь; но тот, кто хотел добиться большего, должен был отступить. Мужчины, хотя им и разрешено по алькорану брать сразу нескольких жен, обходятся обычно одной, чтобы не входить в большие расходы и не возиться со множеством детей. Они считают себя мухаммеданами, хотя на деле не более чем язычники. Они, правда, говорят, что верят в единого бога, но служат вместе с тем и черту и идолам, уделяя последним больше внимания, чем служению и познанию истинного бога. У них нет ни церквей, ни священников, ни писания, но они приносят жертву в установленное время. Между прочим наибольшим предпочтением пользуется Ильин день. Как раз в то время, когда мы пристали к берегу, чтобы купить съестных припасов, я видел все издали, ибо татары запретили мне подойти ближе; но я мог с достоверностью заключить, что это жертвоприношение, какое они приносят после смерти благородного человека. Мужчины и женщины сходятся в открытом поле, приводят с собой козла, у которого, чтобы удостовериться в его пригодности, отрезают яички и бросают их о плетень или стену; если они приклеятся или повиснут там, то козел отменный, если нет, то нужно привести другого. Затем с него снимают шкуру, расправляют ее и вешают на высокий кол, варят и жарят мясо и затем совместно съедают. После того подходят мужчины один за другим и читают молитвы перед шкурой. Женщины тотчас уходят домой, а мужчины остаются на том же месте, долгое время жрут и пьют водку, пока не напьются допьяна, чем кончают эту церемонию. Они предают своих мертвецов с почетом земле и оставляют известные памятные знаки. Они оплакивают и печалятся о них долгое время, терзают и царапают свои груди, так что кровь каплями падает на землю.

 

Глава XVII

Сбилась с пути. Встреча с казачьей баркой. Сильная буря. Начало земли дагестанских татар, их наружность, одежда и пища. Большие людокрады. Бесплодие дагестанских гор. Снова буря. Претерпевают кораблекрушение. Татары гонятся за ними. Хитрость, примененная ими. Они попадают в крайнюю нужду. На них напали татары и ограбили их. Диковинные выборы дагестанских королей. Попали в лапы к другой шайке, которая насилует женщину и обращает всех в рабство. Жестокая пытка, учиненная над Я. Я. Стрейсом, чтобы открыть его спутников, мужественно перенесенная им. Их приводят к Усмию и заковывают в цепи.

Июня 19 мы держали путь на остров Цецин (Tzetzien), проехали мимо него и оставили в стороне остров Цирлан (Tzierlan). Мы шли целых двенадцать часов в таком густом тумане, что едва могли видеть друг друга.

Утром стало снова светло и ясно, я мы увидели по правую сторону высокие Черкесские горы, куда мы я направилось, чтобы пристать к суше и пойти вдоль берега. Тем временем мы увидели большой кусок земли, который приняли за остров. Немного спустя мы заметили низкое и ровное пространство, которое мы рассчитывали пройти. Но когда мы поплыли дальше и не знали, куда мы едем или куда нам надо повернуть, один из нас взобрался на мачту и обнаружил, что мы заехали в такой узкий тупик, что можно было выстрелить ив пистолета с одного берега на другой. Здесь пригодился бы добрый совет, и мы были вынуждены повернуть обратно, потеряв даром целый день, и к вечеру дошли до начала канала, с хорошей песчаной стоянкой; на обоих берегах рос высокий тростник, было много маленьких холмов и дюн. Здесь мы нашли у берега в тростнике барку, на которой было около 60 человек. Они махали нам и звали на помощь, говоря, что их судно село на мель и что они никак не могут к нам переплыть по морю и потому просят нас помочь им перетащить их барку на берег. Мы не обратили внимания на их слова и отправились своим путем, после чего вскоре увидели, что это судно, которое не было в состоянии плыть по морю, приближается с быстротой молнии и нагоняет нас, потому что на нем было больше парусов, чем у нас. Когда они приблизились, мы повернулись к ним, чтобы показать, что мы их не испугались. Заметив это и увидев, что мы хорошо вооружены, они повернули и приложили к тому все усилия, какие только было возможно, и не знали даже, как им поскорее удрать от нас. Это были казаки Стеньки. Разина, которые рассчитывали завлечь нас к себе безоружными и уложить, но ловля оказалась тщетной и неудачной.

Избавившись от них, мы отправились дальше и пришли к острову Цирлан, где бросили на глубине четырех футов якорь . Остров лежит под 43° 7’ широты. Отсюда мы отчетливо видели гору Арарат, вершина которой возвышается над Кавказом, на чем мы далее остановимся поподробнее. Земля на острове Цирлан покрыта многими обломками, которые туда выбрасывает море. Вечером мы переменили стоянку и бросили якорь на глубине шести футов, здесь нас ночью застигла жестокая буря. Море волновалось с такой силой, что мы ежеминутно боялись, что будем смыты волнами, и ни у кого не осталось сухой нитки на теле. Утром мы подняли небольшой парус и попытались приблизиться на своем судне к высоким Черкесским горам и плыть вдоль них. Мы достигли этого с большим трудом и опасностью для жизни из-за больших бушующих волн. Мы проплыли мимо татарского города, расположенного между двух гор. Вскоре после этого на татарской границе встретилось нам небольшое судно для ловли сельдей, на котором были знакомые, видевшие нас па корабле в Астрахани. Они пригласили нас в гости, подали мясо, сваренное с рисом и маслом, чем мы хорошо насытились и полакомились и снова двинулись в путь, держась все время близ берега. В этой местности хорошие, веселые и плодородные ноля. Неожиданно поднявшийся ветер заставил нас бросить якорь, чтобы отдохнуть тут, ибо мы целых три ночи мало спали по причине непогоды.

20 июня мы были в пятнадцати милях от Дербента (Derbent), у земли дагестанских татар, названных так по слову Даггора. Они живут в горах, тянущихся от Терки до Дербента на протяжении сорока миль. Эти горы идут большими извилинами и отступают в некоторых местах на 2-3 и более мили от моря; берега там одни пески и степь, но на другой стороне лежат прекрасные луга и нивы, в чем мы убедились, перетерпев горе и страдания.

У дагестанцев крепкое сложение, желто-черная кожа и отвратительная наружность . Одежда их вполне сходна с черкесской. Шапки у них из черного сукна. Их обувь из лошадиной или овечьей шкуры вырезывается одним куском, но зашивается на ноге. Их оружие: стрелы и лук, сабля и копье, а у некоторых имеются ружья. Когда они выезжают или отправляются в поход, то надевают броню и шлем. Они большие людокрады, большие, чем все остальные, похищают детей у своих родственников и друзей и продают их за небольшие деньги туркам или персам. Они не подчиняются ни русским, ни персам, ни другим нациям и сохраняют независимость на своих неприступных горах. Они мухаммедане, но в их богослужении очень мало смысла. Женщины стерегут и пасут скот, а мужчины занимаются разбоем. Дагестанские горы совершенно бесплодны и состоят из одних камней.

На другой день мы снялись с якоря и прибыли к татарскому городу Бойнак (Boynak). Как только мы миновали, его, на море поднялся сильный ветер и нас несло к берегу, представлявшему каменистую отмель при морской глубине в 15—16 клафтеров. Между тем вода напирала, море покрывалось гребнями и ямами, и мы были вынуждены (чтобы не перевернуться кверху дном) причалить к берегу в пяти милях от Дербента.

Из-под воды у самого берега торчала скала, которую мы никак не могли обойти. Кроме того все было усеяно подводными камнями, и мы благодарили бога, что не разбились о них. По милости неба и волн мы направились к берегу, на который выбросило наш корабль с вещами и людьми. Каждый взял самые необходимые и лучшие вещи и сложил их. Мы закопали в песок имущество капитала Бутлера и Яна фан-Термунде, полагая, что за ними в благоприятный момент можно будет послать персов. Это кораблекрушение сделало нас более несчастными, чем мы могли предположить. После того как татары все высмотрели и увидели, они сначала выкопали зарытое добро из земли и утащили его на наших глазах. Они были на лошадях и поскакали с добычей в свою деревню, где сообщили радостную весть о нежданной хорошей добыче своему начальнику, после чего он сам сел на коня и с отрядом всадников отыскал нас. Их начальника иди принца, который нас жестоко преследовал, звали Али Султан (Aly Sultan). Однако днем мы прятались в кусты, а ночью продолжали свой путь. Татары были настолько хитры, что посыпали дорогу колючками, и мы не могли идти, пока не расчистим себе путь, почему они легко замечали, куда мы скрывались.

Одну ночь мы проспали в кустах, и наши люди хотели с утра отправиться дальше; но я отсоветовал, говоря, что будет лучше, если мы проведем здесь два или три дня, тогда людокрады прекратят свою охоту. Я полагал, что если они проведут все время в поисках и Ничего не найдут, то перестанут искать и решат, что мы от них ускользнули и добрались до Дербента. Мой совет и предложение не были приняты, и они отправились в путь. Корнелис Брак и его жена еще спали, и они не хотели их будить ради жены и ребенка. По христианской любви и милосердию я хотел этому помешать, говоря: “Возьмите их с собой, куда денутся наши несчастные соотечественники и единоверцы? Ежели вы и хотите их покинуть, то я буду громко кричать, так что услышат татары и вас постигнет одинаковая с ними судьба. Как проживут эти люди без имущества и денег?” Я был обязан не повидать их еще потому, что Брак-отец при отъезде усердно и ласково просил меня об этом. Эти речи наконец тронули их, и они взяли Брака с собой. Мы пустились в путь, шли полдня под самыми свалами и дошли до большого пастбища. С ружьями на плечах мы отправились дальше, но нас скоро заметили и за нами погнались 15 или 16 всадников. Нас охватил страх, и мы не знали, что делать; одни предлагали пробиться, другие сдаться; мы решили сделать последнее; ибо, хотя мы в то время были еще достаточно сильны, чтобы защитить себя и разбить их, но на выстрелы пришли бы другие в большем числе и с большей силой, что было бы чрезвычайно опасно и привело бы нас в смерти после сильнейших варварских мук и пыток. Поэтому мы решили сдаться, что и сделали, когда они приблизились. Они погнали нас в свою местность, ибо мы находились в области Усмия (Osmin) за границей Шамхала [149]Шамхал или Шемкал, как собственно называют его Стрейс и Олеарий,— титул бывших владельцев страны, лежащей в Дагестане по берегу Каспийского моря.
(Scemkal). Здесь они соскочили с коней, и мы ничего не ожидали, кроме смерти, но наш страх скоро рассеялся. Они ограбили нас довольно безжалостным образом. Я сохранил свою цепь и деньги, потому что привязал первую под колено, а вторые зашил в одежду, которую снял. Они отняли у меня сверток шелковых товаров, купленных в Астрахани, и у моих спутников все новое и лучшее. Они отпустили нас, после того, как обошлись снами по своему усмотрению, указали нам верный путь и уехали.

В Дагестане много властелинов и князей, самые почитаемые из них Шамхал и Усмий. Первый самый могущественный. Он живет в местечке, называемом Бойнак, и избирается бросанием яблока. Когда нужно избрать Шамхала, не принимают во внимание порядок престолонаследия. Но священник собирает всех князей или мирз и ставит в круг, берет золотое яблоко, бросает его в них, и тот, в кого он попадает, избирается королем, хотя он метко целит в того, кого считает самым достойным .

Мы едва прошли полмили, как на нас напала большая и сильная шайка хорошо вооруженных всадников, которые нас не только раздели до рубахи, но изнасиловали и опозорили жену Корнелиса Брака. У меня осталась еще рубаха и две пары подштанников, одну из них я отдал несчастной и голой Марии Янс, чувствуя больше сострадания к ней, чем ко всем остальным и к себе. Мы все шли нагие, ограбленные, и так как ничем не могли помочь друг другу, то мы расстались. На меня, Эльса Питерса и Якоба Толькена вновь напала другая шайка людей Усмия. Они привязали нас со скрученными на спине руками к хвостам своих лошадей, и мы должны были задом наперед бежать за ними босиком по колючкам и шипам, и это нас так сильно изнуряло, что мы часто падали замертво на землю и давали себя волочить, потому что невозможно было так быстро поспевать за ними. Мы желали и тысячу раз просили смерти, которой страшились, когда надо было идти в бой. Правда, эти жестокие висельники отвязали меня после того, как проволокли долгое время, но тотчас же снова привязали к дереву, взяли несколько стрел, срезали железные наконечники и спросили меня, куда девались остальные люди? И так как я разыгрывал незнающего, они столь ужасным образом стреляли в меня тупыми стрелами, что мясо на всем моем теле было раздавлено и рассечено, у меня осталось с того времени много шрамов от полученных тогда ран и я показывал их различным честным людям. Я мужественно перенес эту пытку (которую никто не поймет, не испытав ее) и не выдал своих несчастных и напуганных спутников, чем бы мог по меньшей мере облегчить свое несчастье. Они спрашивали меня несколько раз с большой строгостью и сильными угрозами, куда девались остальные люди? Я ответил, что они бежали в горы, хотя мог бы дотронуться до них рукой, так как, они скрывались неподалеку в кустарниках. Когда они убедились в том, что от меня ничего нельзя выведать, то приковали меня к Эльсу Питерсу, нога к ноге, и отвели нас к князю Усмия, говоря: “Вы жестокосердные собаки и лютые тигры, вас изрубят на куски, вы приверженцы разбойника и убийцы Стеньки Разина, вам отплатят за ваши ужасные грабежи, вам нечего ждать помилования или смягчения наказания” и т. д., каковая новость испугала меня до такой степени, что я затрясся, задрожал и упал полумертвым на землю. Я не боялся смерти, но хотел избавиться от тяжких мучений, какие я еще должен был перенести; но ожидание смерти от этих кровожадных собак лишило меня мужества. Нас привели во дворец князя, где, как мы думали, нас изрубят на тысячу кусков, потому что увидали вокруг и по обеим сторонам князя трабантов с обнаженными саблями, что, как мы узнали впоследствии, входило в обычай этого двора. Я убежден, что не иначе как здесь у моего товарища Эльса Питерса появилась дурная кровь и началось безумие, в каковом он пребывает и до сих пор, ибо он взглянул на меня, и в лице его был ужас и великий испуг. Мы упали ниц, после чего князь спросил, что мы за народ, откуда мы пришли. Мы ответили: “Немцы и бежали от восставших казаков, чтобы быть в безопасности под покровительством вашей светлости”. — “Да, — сказал он, — мы лучше знаем, что вы сами казаки и в моей стране занимались разбоем и убийствами, и так как теперь ваш предводитель, плут и разбойник Разин занял Астрахань, то вы пришли поразведать в моей стране, как бы легче пробраться сюда этой собаке”. Мы подтверждали честным словом, что мы меньше всего находимся на службе у казаков, но служили на кораблях его царского величества матросами. После сих слов князь смягчился и велел привести нескольких русских рабов, которые, услыхав два или три слова, произнесенных нами у тоже подтвердили, что мы не казаки, а настоящие урожденные немцы. Тогда князь сказал: “Не бойтесь, ваша жизнь вам дарована”, за что мы и поблагодарили. Нас немедленно разделили, и мне наложили на руки оковы и отправили к сыну князя султану Мухаммеду (Mahumeth sultan), жившему вблизи горы Арарат.

 

Глава XVIII

Пленника расстаются. Большой сад близ Цурбага. Прибытие в Эривань. Дешевые цены на людей. Положение горы Арарат. Чудесная встреча с кармелитами. Пятидневное восхождение на гору Арарат. Я. Я. Стрейс излечивает отшельника от грыжи. Подарок, полученный за это. Свидетельство о восхождении на гору Арарат, которое совершил Я. Я. Стрейс. Прощание с отшельником.

Июня 21-го со слезами на глазах я попрощался с Эльсом Питерсом, не рассчитывая на то, что вновь увидим друг друга по-прежнему свободными и что до наших жен дойдет какая-либо весть о нашем положении, о том, куда нас закинула судьба или собственное бегство. Мы были в отчаянии, что нас никогда не освободят от этой ужасной неволи помощь и заступничество родственников или любовь соотечественников. После того как мы попрощались и взглянули друг на друга в последний раз, меня посадили на мула, и я должен их был отправиться верхом с отрядом рабов и отверженных ко двору князя Мухаммеда, находившемуся примерно на расстоянии трех миль от Эривани.

Вечером мы въехали на высокую гору и остановились на ночлег в деревне Цурбах (Tzurbag). Здесь много женщин приходило в наше убежище посмотреть на меня. Они весьма дивились на мои волосы, ибо никогда не видели в своей стране мужчин с такими длинными и большими локонами, потому что мухаммедане голову бреют наголо, как и все турки.

22-го рано утром мы продолжали наш путь через заросли, где видели много кабанов, пожирающих плоды, упавшие с деревьев, так как этот лее был не чем иным, как фруктовым садом с различными плодовыми деревьями, ибо здесь существует закон, по которому ни девушки, ни юноши не имеют права сочетаться браком, пока они собственноручно не посадят и не вырастят более ста деревьев. По этой причине дети с весьма раннего возраста начинают сажать деревья, благодаря чему с течением времени вырос такой большой сад с множеством яблок, груш, вишен, слив, фиг, каштанов, грецких и волошских орехов и других, так что даже сотая часть всего этого не может быть употреблена, и все, в нем посаженное общиной, считается общим. Там же прекрасные луга и поля, поросшие хлебными злаками, ячменем, различными овощами и зеленью, которая употребляется в пищу. Там очень много скота, жирных коров, козлов, овец с широкими хвостами, кур, голубей и несчетное множество птиц, так что кушанья и налитки в этой местности весьма дешевы.

30-го прибыли мы в город Эривань, лежащий у подножия горы Арарат или у границы Мидии, примерно в двадцати милях от Каспийского моря. Город невелик, но обнесен довольно большой стеной. Он равен по величине городу Алькмару в Голландии. В нем несколько персидских мечетей и церквей, а также мужской католический монастырь кармелитов. Не считая торговли людьми, которой занимаются дагестанские татары, в нем мало заметна торговля съестными припасами и другими товарами, а рабы здесь так дешевы, что можно купить молодого сильного парня за десять рейхсталеров, по какой цене некоторых наших и продали. Эривань населен большей частью бедными армянами, а гора Арарат — католиками и другими христианами.

Гора Арарат лежит на границе Армении и Мидии и входит в Дагестанские или Каспийские горы. Армяне называют ее Мессина (Messina), а персы — Агри (Agri); она гораздо выше Кавказа (Caucasus) или Таврии (Taurus) и всех гор Мидии, Армении и Персии, насколько позволяет судить глаз. Это — скала, состоящая из синих и темных камней. Я нашел там тяжелый блестящий минерал желтовато-красного цвета; хотя я и взял с собой кусок для пробы, но не мог узнать, что в нем находилось, потому что он у меня был отнят англичанами (о чем я расскажу после). Гора Арарат совеем голая, на ней нет земли; более подробные сведения о ее положении и облике читатель может узнать из совершенного мною туда путешествия.

Мой хозяин намеревался продать меня этим людям, но они никак не могли сторговаться. Два священнослужителя подошли ко мне с вопросом, не хирург ли я и не пожелаю ли лечить раны или увечья. Я ответил, что нет, чему они не хотели верить и справились у моего хозяина. Один из священнослужителей сказал: “У моего брата грыжа, и если ваш раб его будет лечить и сделает здоровым, мы вам дадим пятьдесят рейхсталеров”. Мой хозяин возымел большое желание получить зги деньги, вследствие чего он настаивал, чтобы я помог страдающему грыжей, и обещал мне свободу, если я это сделаю. Я не знал теперь, что мне делать; то меня манила надежда открыть себе путь к золотой свободе и вылечить больного, то возникал страх незаслуженного наказания от этих безбожных и злых людей, если то, за что я возьмусь, кончится неудачей. Наконец я набрался мужества и, уповая на милость божию и счастливый случай, взялся за это дело.

Тогда я отправился в путь, продолжавшийся шесть дней, прежде чем я добрался до жилища отшельника. Каждый день мы проезжали добрых пять миль. Это большой конец (принимая во внимание, что путь в гору все время становился труднее), и к вечеру мы так уставали, как будто весь день были на самой тяжелой работе. Каждые пять миль мы встречали одинокий двор и брали с собой крестьянина с ослом, который вез нашу пищу и топливо, ибо ночью наступал такой жестокий холод, что человек и лошадь шли по льду, намерзавшему за половину ночи. Мы проезжали через облака трех видов: первые туманные, густые и темные; другие весьма холодные, снежные, хотя внизу стояло лето я было очень тепло, так что виноград поспел раньше срока; третьи облака были еще холоднее, и нам казалось, что каждое мгновение мы можем замерзнуть на ходу. Прошло четыре дня, прежде чем мы миновали холодную полосу; с того времени чем дальше мы продвигались вперед, тем сильнее уменьшались облака. 7 июля мы наконец подошли к жилищу отшельника, высеченному в скале, и там была такая прекрасная погода, какую только можно себе представить: не жарко и не холодно, но постоянная равномерная теплота. Отшельник рассказал мне, что живет на этом месте 25 лет и за все время ни разу не заметил дождя или ветра, чтобы от этого могло хотя бы пошевелиться или сдвинуться перышко. Еще тише на вершине горы, где на человеческой памяти или по преданию никогда не чувствовалось ни малейшего движения воздуха, отчего ковчег не ветшает и не портится .

Когда я вошел в жилище отшельника или келью, осмотрел грыжу своего пациента, то нашел ее величиной с куриное яйцо, Я спросил его, давно ли она ущемлена? Он ответил, что в течение месяца, и это дало мне мужество излечить ее, ибо чем грыжа моложе, тем легче поддается излечению. Я начал с того, что велел принести двести свежих куриных ниц, которые сварил вкрутую и приготовил масло из желтков. Я приготовил, как сумел, повязку и намазывал ее 14 дней к ряду и велел ему в это время спокойно лежать. После этого заставил его встать, чтобы посмотреть, как обстоят его дела, и нашел, что я принес ему значительную пользу, чему весьма обрадовался, ибо раньше, как только он вправлял грыжу, она выступала вновь, теперь же оставалась внутри; и он прибавил, что сам день ото дня чувствовал некоторое улучшение. Я велел ему носить повязку в течение года и поддерживать ее мазью, на что он согласился и подарил мне е сердечной благодарностью кусок коричневого дерева. Помимо того он подарил крест на серебряной цепочке, которую он снял со своей шеи; он дал мне еще кусочек камня, отбитого из-под ковчега и велел мне все это хорошо и бережно сохранить, говоря: “Когда вы с этим попадете в Рим и передадите святые остатки в церковь святого Петра, то вас вознаградят и подарят в такой степени, что вы сможете на это прожить в довольстве всю свою жизнь”. Я вез с собой дерево и крест, а также кусочек блестящего камня, но камень с остальными вещами, как я уже упоминал об этом, был у меня отнят англичанами, которые овладели вашим кораблем и ограбили нас. Этого отшельника звали Доминго Александре, он был родом из Рима, сын Александра Доминго, богатейшего в знатнейшего римского гражданина, который завещал все свои богатства церкви святого Петра и приказал сыну последовать его воле, отправиться в Эривань, поселиться на горе Арарат и вести жизнь тихую, мирную и праведную. Сын исполнил его приказание и отправился на эту гору, где он (в год 1670) уже пробыл 25 лет и чувствовал себя здесь счастливее, нежели живя в Риме. Помимо указанных подарков он дал мне свидетельство о моем посещении и путешествии на гору Арарат, которое так звучит по-латыни:

Postquam non potui intermittere ad petitionem Joannis Jansonii precabatur, ut testimonium ipsi darem scriptum, quod supernominatus Joannes Jansonins fuerit apud me in monte Sancto Ararath, circiter triginta quinque milliarium sursum cundo; ubi praenominatus Joannes me sanavit ab una magna ruptura; propterea ipsi maximas gratias ago, propter magnam diligentiam suam, quam mihi praestitit; ipsi pro hae benevolentia donavi; unam Crucem, quod fuit fustium ligni de vera Archa Noё, ubi in persona intus fui a illud, de quo ista crux est facta, propriis meis manibus ab una cammera scidi. Ubi ego Joann. Janson. perfectius oretenus veritatem narravi, quomodo illa Archa est facta. Super hoc ipsi lapidem etiam dedi, quem ipsemet manibus meis decerpsi infra Archam, ubi Archa quiescit. Hoc omne fateor esse verum, tam verum, quam vere ego in ista mea sancta eremitica habitatione de facta vivo.
Datum in Monte Ararath, die 22 Iulii 1670. Dominicus Alexander, Romanus.

Это написано его собственной рукой и, как мне сказал переводчик, на весьма скверной, кухонной латыни. Невзирая на это, я предпочел оставить составленное им самим свидетельство без изменения, чем изменить его по усмотрению другого человека, ибо важнее суть дела, а не слова. Эту рукопись перевели мне следующим образом: “После того как я не мог не отозваться на просьбу Яна Янса, просившего, чтобы я дал ему письменное свидетельство, что вышепоименованный Ян Янс был у меня на святой горе Арарат, поднимаясь вверх приблизительно на 35 миль, где вышепоименованный Ян Янс исцелил меня от большой грыжи, поэтому я приношу ему величайшую благодарность за его великие старания, которые он мне оказал; и в знак этого расположения я подарил ему: крест, который был обломком дерева от действительного Ноева ковчега, внутри которого я был лично; и то из чего впоследствии был сделан этот крест, я своими собственными руками отломал от одного помещения; при этом я изустно с большой точностью правдиво рассказал Яну Янсу, как был сделан этот ковчег. Сверх того я дал ему также камень, который сам своими руками выломал из-под ковчега, на том месте, где ковчег покоится до сего дня. Я свидетельствую, что все это истинно, настолько истинно, насколько я действительно живу в этом моем святом отшельническом обиталище,
Дано на горе Арарат. 22 июля 1670 г. Dominicus Alexander из Рима.

После того я попрощался с отшельником и стал спускаться с горы Арарат, и мне дали с собой, как при восхождении; осла для поклажи и погонщика. Дорога при спуске показалась мне более тяжелой, чем при восхождении, особенно, когда мы очутились в холодных облаках, где было так скользко, что я все время боялся, что скачусь вниз и сломаю себе шею. Ниже был дождь, ветер и бурная погода, что сделало дорогу, и без того достаточно трудную из-за скал и ущелий, еще опаснее. Наконец, после долгих мучений и трудов я снова оказался внизу и могу уверить каждого любознательного человека, что на гору Арарат вполне можно взойти, вопреки мнению тех, которые говорят и утверждают, что теперь невозможно туда попасть.

 

Глава XIX 

Его заковывают в цепи. Предлагают перейти в мухаммеданство. Вводят его для этого в различные искушения. Большой доход от бань. Я. Я. Стрейса освобождают от цепей и продают одному персу. Положение Каспийского моря. Большой водоворот на дне Гилян-Чая. Разговор о торговле шелком. Подробное описание Каспийского моря. Рыбные богатства.

Как только я прибыл в город Эривань, в дом моего хозяина по имени Мухаммеда, тотчас же мои ноги заковали двумя цепями, ибо мой патрон опасался, что я убегу в Великую турецкую землю. Первая цепь была легкой, другая — весьма тяжелой, и это повергло меня в безграничную печаль и отчаяние и сделало таким беспомощным, что слезы потекли по моим щекам, и я издавал глубокие вздохи и жалобы, направленные к богу, тем более, что я был в плену у турка и его рабом, а также потому, что он не исполнил своего обещания и вероломно нарушил его, хотя отшельник ему честно и сразу заплатил обещанные пятьдесят рейхсталеров. Хозяину показалось недостаточным отнять у меня свободу моего тела; он захотел заставить мою душу служить алькорану и отречься от душеспасительных христианских слов и веры. Чтобы достичь этого, он прибегал к различным обольщениям, говоря: “Ян, если ты захочешь стать мусульманином (что означает правоверным) и дать себя обрезать, то я тебе достану в жены двух красивейших девушек в стране”. Я отвечал ему на это такими словами: “Лучше сразу снесите мне голову, я приму это охотнее, чем соглашусь на ваши домогательства и просьбы”. — “Да, — отвечал он,— вы не знаете, какая прекрасная жизнь ожидает вас, я хочу вам дать столько нив, садов и слуг, что вы заживете богатым человеком”. На это я ему ответил прежними словами, и он, не говоря грубых слов, оставил меня. Немного спустя он прислал ко мне двух красивых и милых девушек, которые со мной весьма приветливо поздоровались, тотчас же заговорили о том, что мне предложил мой хозяин, сразу же добиваясь того, чтобы я взял их в жены, что мне стало известным от русского раба, бывшего моим переводчиком. Но я испытывал такое отвращение и ужас перед мухаммеданством и прелюбодеянием, что остался при своем и велел им передать, что по своим законам и вере никоим образом не могу их взять в жены, ибо имею в своей стране жену, которая родила мне двоих детей, и я никогда в своей любви и преданности не покину их, хотя бы был в тысячу раз дальше от них. “Как, — сказали они, - вы ведь никогда не увидите вашей родины, жены и детей, и так как вы все равно впредь не сможете быть ее мужем, то станьте нашим, если же нет, то вы останетесь навеки жалким рабом; теперь вам предстоит счастье, какого желают тысячи людей, так не отвергайте его, иначе вы раскаетесь, когда будет уже поздно”. Они стучались в двери глухого. Едва они ушли, явился мой хозяин и снова посулил мне золотые горы, милость и покровительство, говоря: “Ян, когда ты захочешь стать мусульманином, то я сделаю тебя капитаном”. Я отвечал ему так упрямо, как только мог, чтобы он рассердился и прекратил попытки обратить меня в мусульманина; ибо я в избытке перенес мучения и пытки и был довольно мужественен, чтобы стойко претерпеть его жестокость, даже охотнее, чем его милость и благоволение. Поэтому я разразился такими словами: “Все ваши большие обещания, уже данные вами, и те, которые вы еще придумаете и добавите, я не считаю достойными одного боба и охотнее вонжу себе нож в сердце, чем отрекусь от моей христианской веры и приму мухаммеданскую”.

Когда он услышал, что я так говорю, он спросил, все ли немцы так думают? Я ответил: “Да, и никто не обесчестит так свою веру и род”. — “Хорошо, — сказал он, — вы храбрые люди, я достаточно убедился в этом в Астрахани, где один капитан со своими солдатами стояли против 4-х, 5-ти и даже 8-ми каждый и не уступали врагу, и поэтому я бы охотно взял нескольких из вас к себе на службу, они бы получали прекрасное жалованье”. Я сказал ему: “Они, конечно, особенно будут остерегаться попасть в вашу страну, ибо во всем мире известно, как здесь жестоко убили польского посланника с его свитой”. “Как ты говоришь об этом, — сказал он, — эти поляки отказывались уплатить нам положенную пошлину и приставили моим таможенным сборщикам мушкеты к груди, со словами: ежели вам нужна пошлина, поищите ее в дуле наших мушкетов! И вот причина, по которой мы лишили жизни злодеев”. С этими словами Он ушел.

9-го я все еще находился в тяжелых цепях и оковах, и помянутые мною женщины вновь посетили меня, чтобы отвратить от христианства. Они описывали тысячу опасностей, долгое пребывание в тюрьме, тяжкое и вечное рабство, и тем временем не упускали случая склонить меня к разврату тем или иным образом; даже часто предлагали поспать со мной; но я всегда принимал это, как будто они шутят и хотят меня обмануть. Да если бы и случилось, что таким образом возникло бы желание обладать этими женщинами, то оно бы вскоре пропало при мысли, что после такого малого наслаждения предстоит страшное наказание, что нужно будет тотчас же стать мухаммеданином или умереть ужасной смертью. Я отпустил их с тем, с чем они пришли, поэтому они решили, что все старания и усилия пропали даром и повели такую речь: “Мы удивляемся глупости немецких мужчин, которые все время должны держаться одной жены, тогда как персам, татарам и всем мухаммеданам позволено брать себе столько новых жен, скольких они могут прокормить”. Наконец эти миссионерки меня оставили.

Мой хозяин, невзирая на то, что он был князем и всемогущим властелином, больше всего дохода в прибыли получал от трех бань, которые сам содержал. Первая находилась в Дербенте, где жили три его жены, другая в Шемахе и третья в Исфагани. Они могли приносить ему в день по десять рейхсталеров каждая. Это происходит оттого, что (не считая всех прочих случаев, когда турки купаются) каждый мужчина должен омыться после сношения с женщиной, а также и женщина, в противном случае он является по законам и указаниям алькорана нечистым и ему запрещается посещать мечети в течение года. Когда жена забеременеет от мужа, он не должен к ней прикасаться, пока она ходит тяжелой. Это хитрая выдумка Мухаммеда, чтобы сделать страну плодовитее, благодаря чему в году от одного мужчины может родиться много детей. Бани переполнены от восхода солнца до заката, с утра до обеда ими пользуются мужчины, а затем женщины.

10-го явился во мне сам князь и спросил, как обстоят мои дела и что я надумал. Я ответил ему с тем же упорством: “Не является ли это наградой за пятьдесят рейхсталеров, которые я заработал для него? И не забыл ли он, что твердо и свято обещал мне свободу? Не является ли это турецкой верностью, которой они так гордятся? Не заковал ли он меня по этой причине в такие тяжелые цепи?” Услышав от меня такие слова, он был слегка смущен и велел снять с меня тяжелую цепь. Заметив, что мои слова оказывают на него некоторое действие, я продолжал так: “Хозяин, разве мало того, что я ваш раб? Почему вы наложили на меня цепи, когда другие ходят без них? Делаете ли вы это, опасаясь моего побега? Но вы меня не удержите: ибо я твердо решил, что если вы меня оставите в цепях, я покончу с собой, дабы освободиться от этого бедствия, чему вы не в силах помешать”. Он слушал немного опечаленный и озабоченный не только от того, что был скуп и лишился бы таким образом денег от продажи меня, но также и потому, что по их законам дом, в котором произошло самоубийство, проклят и его нужно разрушить до основания. Хотя я сказал это только для того, чтобы попугать своего господина и мне меньше всего приходило на ум покончить с собой, тем не менее он так напугался, что не медля на другой же день продал меня одному персу по имени Хаджи Мухаммед Салех за 150 абасов (каждая такая монета равняется приблизительно 7 голландским гульденам, что конечно было небольшой платой против обычных цен и стоимости раба у турок и в Берберии).

Мой новый патрон знал русский язык и был со мной приветлив, говоря: “Ян, не теряй бодрости и не бойся, я поеду с тобою в Исфаган, так живут отличные немецкие, английские и другие купцы 9 которые тебя выкупят, и ты снова получишь свободу”.

12-го я отправился со своим хозяином в Дербент, откуда мне часто доводилось переезжать вместе с ним Каспийское море. Он торговал мареной и другими красильными кореньями, которые в изобилии росли в той местности.

У моего патрона была собственная барка, в которой он привозил и отвозил свои товары; она стояла в гавани в полумиле от города, куда мы, рабы, должны были носить кладь, ибо близ Дербента много подводных камней и стоянка там в бурю небезопасна, но в указанной гавани можно спокойно и надежно бросить якорь на глубине 6—7 и 8 клафтеров при хорошем песчаном смешанном с раковинами дне. В трех или четырех местах от Бойнака до Мазандерана берег покрыт дюнами, а кое-где видны вдалеке вершины дагестанских гор, и земля здесь повсюду хороша для обработки. Близ городка Шаберан (Scaberam) и деревни Низабад (Nisabath) почва глинистая, а местами, где она песчаная, встречается вода на глубине двух, трех, четырех и пяти клафтеров.

Близ городка Баку песчаная почва глубиной от 3 до 5 клафтеров простирается на расстоянии мушкетного выстрела от берега, тогда как от Баку до Гилянского залива почва на глубине от двух до восьми клафтеров илистая и песчаная. По всему берегу много прекрасных рек, гаваней, протоков; среди них некоторые так глубоки, что в них входят и стоят большие суда. Море (как и реки) изобилует рыбой, и персидский король получает отсюда большой доход; некоторые платят пошлину, другие — контрибуцию. В Гилянском заливе два больших водоворота, которых весьма страшатся и ужасаются персы, плывущие по Гиляну на своих лодках или на других судах для ловли сельдей. При тихой погоде шум и кипение водоворота слышны за пять или шесть миль. Кажется, будто есть отверстие на дне Каспийского моря, в которое вливаются 85 рек, и совсем не видно, куда девается и где остается такое множество воды, вследствие чего не могу предположить ничего иного, как то, что потоки воды поглощаются двумя водоворотами. Вода поглощается с таким ужасным шумом, что волосы подымаются дыбом, когда его слышишь. По Каспийскому морю хорошо ездить в плоской ладье, вместимостью от 40 до 50 ластов, суда больших размеров и сидящие глубже не всюду могут пройти.

Однажды, когда я мечтал о свободе, я сказал своему хозяину, что если бы я получил освобождение, то снова бы вернулся сюда на голландском купеческом корабле. Он спросил меня, разве я так богат? Я ответил: “Нет! Но ежели я разглашу о возможности плавания по Каспийскому морю, то я уверен, что один купец за другим захочет попасть сюда, и не сомневаюсь, что они мне доверят свои товары и поручат перевезти их”. Тогда мой хозяин позвал к себе некоторых армянских купцов шелковыми товарами и рассказал им о моем предложении, что разожгло их желание и корыстолюбие, и они вежливо попросили его разрешить им повидаться со мной, и для этого он назначил особый день. Когда мы встретились, они спросили, знаю ли я итальянский язык. Я ответил: “Не особенно хорошо, господа”. Потом, стали они спрашивать, не из Амстердама ли я и не знаю, ли такого подходящего купца. Я ответил им? “Нет, но там живет много торговцев шелком”. — “Хорошо, сказали они, только из Голландии можно будет ввозить через Каспийское море олово, цинк, ртуть, сукно, атлас и другие нидерландские материи и товары, которые можно хорошо и с большой выгодой продать в Дербенте, Шемахе и Ардебиле. Поэтому следовало бы всю торговлю шелком направить в. Голландию; и гораздо лучше удобнее отправлять товары в Голландию Каспийским морем, Волгой, через Архангельск, чем предпринимать далекий путь с большим и дорого стоящим конвоем или стражей, со многими опасностями, сначала сухим путем в Смирну, а оттуда с большими потерями от берберских разбойников через Гиспанское море, не говоря уже о невероятной пошлине, взимаемой турками, причем, они полагают, что московский царь будет брать меньшую пошлину, чтобы развить и направить эту выгодную торговлю в свою страну, и т. д., и что из Гиляна, Ширвана и других окрестных приморских местностей можно будет ежегодно вывозить более 30 тыс. тюков шелка. В Бухаре имеются дорогие курения, а на восточном берегу Каспийского моря прекрасная шагреневая кожа, шафран, ревень и другие отличные товары, которыми нередко торговал при мне мой патрон”.

Что касается Каспийского моря, то его следовало бы скорее назвать замкнутым со всех сторон озером, нежели морем, когда бы его не удостаивали таким наименованием за его величину, ибо на деле это не что иное, как бассейн, куда вливаются 85 глубоких рек и нигде не заметно выхода, кроне водоворотов, о чем речь была выше. Что же касается других обстоятельств, величины и особенностей Каспийского моря, то я имел хороший случай изучить их за время нашего путешествия в Астрахань, равно как и при переездах моего патрона Мухаммеда Салех, а что мне осталось неизвестным, то я точно разузнал во время долгого пребывания в Дербенте и Шемахе от опытных татарских, персидских и армянских моряков, на основании чего с большим усердием и стараниями составил карту и установил, что оно простирается от устья Волги до Астрабада (Astrabath) на север и юг на сто двадцать девять миль. Ширина его от Тарков (Tarku) до реки Эмла (Jemla) на восток и запад шестьдесят миль. На расстоянии шести, семи, восьми и девяти миль от берега вода пресная, а иногда и соленая, и якорные места на глубине от двенадцати до пятидесяти клафтеров; посередине дна достать нельзя, и оно весьма глубоко, отчего называется Mare de Sala, или Соляным морем. Берега у него весьма угловатые и извилистые, и среди других самый большой залив Гилян, который начинается от мыса Шаберан и врезается более чем на 38 миль в сушу до Сенгар Гасам (Sengar Hasam). О почве на берегах Каспийского моря я уже упоминал и описал ее. Море окружено горами, состоящими из раковин морских улиток, сухих песчаных дюн, твердых песчаников, скал различного мрамора, и все это весьма не плодородное Большая река Ем (Iem) разделяет калмыцких и чувинских (Guwijnsche) татар. На равнине несколько городов, местечек и деревень, которые большей частью заселены калмыцкими, черкесскими, дагестанскими, бухарскими и другими татарами (не считая небольшого числа персов, индийцев (Meders), которые живут па самом берегу и занимаются мореплаванием). Я часто с большой вежливостью просил моего хозяина зайти подальше в море; но он не хотел, говоря: “Ян, мне не к чему рисковать судном, имуществом и жизнью из-за твоей дурашливой любознательности. Разве тебе мало, что мы идем хорошей безопасной дорогой? Зачем тебе искать другую?” .

Рыбные богатства Каспийского моря весьма изумительны, и персидский король сдает его за большие деньги на откуп с апреля по сентябрь месяц; оно делится на известные участки от берега загородками из кольев, и никто другой не смеет под страхом смертной казни ловить там рыбу. За теми же кольями разрешается всем и без пошлины, потому что там почти нет никакого улова. По истечении назначенного