В узкую, как лезвие ножа, щель приоткрытого окна влетели с улицы бравурные звуки музыки, с хрипом вырывающиеся из чьего-то радиодинамика, и тошнотворно бодрый голос объявил: «В Москве полдень!»

Когда эта весть, поблуждав по закоулкам моего спящего сознания, все-таки прибыла по назначению, я резко села на кровати. Посидела немного, не открывая глаз, и упала обратно.

Кто никогда не заставлял свое отчаянно сопротивляющееся пробуждению тело выбираться из теплой и мягкой постели, тот никогда не испытывал настоящего страдания. Все органы восстают против творимого над ними насилия и не желают работать по специальности. Глаза не видят, ноги не идут, а руки не шевелятся. Поиски тапок — сначала голыми ступнями, сидя на кровати, потом ладонями, ползая на четвереньках, — занимают целую вечность. К тому же мебель выпрыгивает из самых неожиданных мест, норовя больно ударить тебя острыми углами. Чашка, верткая, словно какое-то земноводное, выскальзывает из пальцев и оказывается пойманной только каким-то чудом.

Титаническими усилиями дотащив свой организм, похожий по консистенции на кисель, до кухни, я в совершенном изнеможении опустилась на табуретку и, нажав на кнопку чайника, утомленно положила тяжелую голову на ярко-зеленую клеенку.

Под шум чайника вялые полумысли-полусны медленно возвращали меня в реальность. Возможно, сейчас, как раз в эту самую минуту, над мысом Рас-Энгела, самой северной точкой африканского континента, снижается, заходя на посадку, самолет, на борту которого должны были находиться мы с Себастьяном — оживленные, нетерпеливо смотрящие то в иллюминатор, то на часы, достающие из сумок темные очки и головные уборы, счастливые… Как я об этом мечтала… И теперь этого не будет — ни сегодня, ни под Рождество… Никогда.

Я открыла глаза — насколько смогла — и выпрямилась. Анестезирующее действие сна кончилось, и мне снова стало очень и очень паршиво. Какая же все-таки сволочь тот, кто убил Хромова. Мало того, что он одного человека жизни лишил, так ведь еще скольким жизнь испортил, причем настолько капитально, что теперь неясно, как исправлять. Да и получится ли что-нибудь исправить?

Чайник заклокотал, забурлил, щелкнул кнопкой и затих. Уныло плеснув в кружку вчерашней заварки (говорят, вредной для здоровья, но не выливать же ценный продукт?), я разбавила ее кипятком, бросила два куска сахара (говорят, по утрам мозг нуждается в глюкозе… или не мозг?), задумчиво позвенела ложкой, сделала первый глоток…

И вдруг вскочила из-за стола и вихрем понеслась в ванну. Ринулась к зеркалу и, подняв вверх собранные правой рукой в пучок волосы, принялась крутиться перед зеркалом, судорожно ощупывая свободной рукой шею. Но, к счастью, никаких ран или укусов — даже комариных — не обнаружила. И села на край ванны, переводя дыхание, хлопая переставшими походить на две узенькие щелки глазами и чувствуя взмокшей спиной прилипшую ночную рубашку.

А началась вся эта паника из-за того, что мне вспомнился вчерашний вечер. Точнее, ночь.

Окаменев от ужаса, смотрела я на поблескивающие в темноте желтые кошачьи глаза вампира.

Подождав немного моего ответа и не дождавшись его, вампир сделал шаг в мою сторону. Я отпрянула назад.

— Послушайте… — укоризненно сказал вампир. — Но это, в конце концов, глупо. Я ничуть не опаснее обычных людей, которые окружают вас повсюду.

— Тогда мне следует быть очень и очень осторожной, потому что простые люди, как я успела заметить в последнее время, далеко не так безобидны, как кажутся на первый взгляд.

— Какой странный вид трусости, — вампир рассматривал меня с интересом. — Красивая девушка не боится ходить в одиночестве ночами по городу, где и средь бела-то дня может случиться что угодно и никто не поможет, зато трусит, словно заяц перед лисой, перед человеком, который ничего, кроме добра, ей не желает.

— Откуда я могу это знать? — пробормотала я.

— Да посмотрите хотя бы на свое кольцо. Если бы вам грозила опасность, оно бы просигналило вам об этом, не правда ли?

— Откуда вы знаете? — чуть не подпрыгнув, взвизгнула я.

Вампир устало махнул рукой:

— Уверяю вас, за жизнь длиной в четверть тысячелетия поневоле узнаешь многое. Очень многое, гораздо больше, чем хотелось бы знать. Я ведь уже видел это кольцо раньше… Правда, его тогда носила другая женщина.

Тоненькие иголочки волнения и любопытства запрыгали по моим ладоням и подушечкам пальцев. Другая женщина! Не может быть! Неужели этот… человек был знаком с самой Си Ван My, царицей фей?

— Это была…

— Нет, конечно, нет. Тех, кто видел Си Ван My, даже в те времена, когда волшебство было таким же обыденным делом, как мытье посуды, можно пересчитать по пальцам. А те времена стали легендой задолго до моего рождения.

— Но я слышала, что она выступала в Пекинской опере…

Вампир пожал плечами:

— Все возможно. Но ведь никто не знал, что это Си Ван My, верно? Имена и названия важнее, чем это принято сейчас думать. Например, разница между актрисой Грейс Келли и Грейс — принцессой Монакской гораздо больше, чем принято считать. По сути, это два разных человека…

— А вы были знакомы с ней? — с жадным любопытством спросила я.

— С которой из них? — усмехаясь, спросил вампир.

Обескураженная всеми этими сложностями, я благоразумно переменила тему разговора и вернулась к тому, что интересовало меня больше всего:

— А кто была та женщина, которая раньше носила это кольцо? Что с ней произошло?

— На второй вопрос ответить несложно. Она давно умерла. А вот на первый… Вы хотите слушать эту историю прямо здесь, под дождем? Кстати, вы стоите в луже.

Я посмотрела себе под ноги и, убедившись в правоте его слов, осторожно перешагнула в другое место — не более сухое, потому что дождь не утихал, но гораздо менее глубокое. Впрочем, мне это мало помогло — туфли промокли насквозь, и, шагая, я почувствовала, как в них противно чавкает вода.

— Может, — нерешительно сказала я, — вы проводите меня до метро?

— С удовольствием, если желаете. Но у меня есть предложение гораздо лучше, хотя мне с трудом верится, что вы на него согласитесь, — он немного помедлил, но под действием моего ожидающего взгляда продолжил: — Я остановился совсем недалеко — в двух шагах отсюда. Мы могли бы пойти ко мне и поговорить обо всем… Учтите, мое приглашение — дружеский жест, и вашей жизни и здоровью ничто не угрожает…

Сердце мое ушло в пятки, съежившись до размеров булавочной головки.

— Большое спасибо, — храбро начала я, — но это было бы не совсем…

— Скажите, — оборвал меня Бехметов, — только честно: вы боитесь меня, потому что я вампир или потому что я мужчина?

Такого вопроса я совсем не ожидала и понятия не имела, как на него ответить, чтобы и вампира не обидеть и, главное, чтобы не выглядеть в его глазах круглой дурой. Потому что предпочитаю быть не круглой, а многосторонней.

Вампир немного помедлил, ожидая, очевидно, какой-то внятной реакции. Не дождавшись, тяжело вздохнул:

— Как же с вами трудно! Скажите, из-за вас еще никто не стрелялся?

— Нет… — пискнула я.

— Так помяните мое слово — обязательно застрелится! Правда, могу обещать, что это буду не я. Ладно… Я так понял, что вы собираетесь простоять здесь до утра с мокрыми ногами, синими губами я красным носом. Давайте так…

Он приложил правую руку к сердцу и торжественно произнес:

— Клянусь, что пальцем вас не трону… — и, опустив руку, как бы между прочим добавил: — Если, конечно, вы сами этого не захотите.

— Дурацкая шутка! — сердито сказала я.

— А это и не шутка. Ну так идем?

Самое удивительное, что я действительно пошла. Совершенно не уверенная в том, что поступаю правильно.

Вампир любезно предложил мне взять его под руку, и, к моему тихому ужасу, вместо того, чтобы выйти из двора на улицу, мы двинулись куда-то вглубь, в темноту, в подворотню, где обнаружился деревянный забор с двумя выломанными досками. Вампир пролез первым и помог пролезть мне. Нельзя сказать, чтобы при этом он ко мне не прикасался, но нельзя также и сказать, что я этого не хотела — если бы не его помощь, я бы непременно вся ободралась и занозилась. Правда, преодоление этого препятствия имело и положительный результат — я перестала каждое мгновение напряженно ждать, что вампир схватит меня за плечи и вцепится зубами в шею.

За забором оказался новый двор. Мы пересекли его наискосок и, нырнув в арку, вышли в узенький переулок — кривенький, тускло освещенный, весь состоящий из невысоких домиков. Ну просто не улочка, а одна из живописных морщинок на лице старой Москвы. Так, невольно настроившись на поэтический лад, подумала я, шагая рядом с вампиром.

Безлюден и тих был переулок, и звук наших шагов, не считая стука капель, был единственным шумом, раздававшимся в ночной тишине.

Точнее, так казалось мне сначала. Пока я каким-то чудом не различила другие шаги — кто-то еле слышно ступал по асфальту у нас за спиной.

Осторожно повернув голову в сторону вампира — так, как будто я собиралась ему что-то сказать, — я скосила глаза и посмотрела назад. И, не удержавшись, тихонько ахнула. По другой стороне переулка, с трудом различимый в густой ночной тени, медленно двигался человек невероятных габаритов — высокий и широкоплечий, похожий на какую-то темную глыбу. Судя по тому, как осторожно он шел и как старался быть незаметным, он следил за нами.

— Что такое? — спросил вампир.

— За нами следят! — свистящим шепотом ответила я. — Там, сзади, идет человек. Такой — здоровенный!

Вампир небрежно взглянул за плечо:

— А, вы об этом. Не бойтесь. Это Али, мой телохранитель.

— Зачем вам телохранитель? — удивилась я.

— Ну, а вдруг кому-нибудь захочется проткнуть меня осиновым колом, — рассеянно ответил вампир. Я уставилась на него в упор, пытаясь понять, говорит ли он серьезно или шутит, но мне это не удалось.

Али нагнал нас, когда мы подошли к обшарпанному и выглядевшему необитаемым дому в два этажа. Вблизи телохранитель вампира казался еще громаднее. Обнаружилось, что это огромный негр — черный как ночь, бритый налысо, с огромными кулаками, весь в золотых перстнях, браслетах и цепочках. Просто не человек, а рождественская елка. Перекинувшись с Бехметовым парой фраз на французском (я не поняла ни слова), негр поднялся на разбитое крыльцо и, открыв массивную дверь ключом, который в его пальцах казался маленьким, как зубочистка, впустил нас внутрь, в непроницаемую темноту.

Дверь хлопнула, темнота стала непроницаемой, и страх вновь ожил во мне. Дыхание вампира обожгло мне щеку, возле самого уха. Он так близко придвинулся ко мне, что, пока он шептал, мне казалось, что я чувствую его шевелящиеся губы на своей коже:

— Какой соблазн, верно? Вы в моей власти, абсолютно беззащитны, никто не знает, где вы…

Я молчала — оцепеневшая, помертвевшая… Щелчок. Конус света от ручного фонарика в . руке у Али. Темнота отступила.

— И раз я не воспользовался своим превосходством сейчас, вряд ли у вас есть причины не доверять мне в дальнейшем, — сказал вампир, с усмешкой изучая мое лицо, должно быть, бледное как бумага и насмерть перепуганное.

Фонарь нашарил в темноте старинный канделябр с пятью витыми свечами. Чиркнул кремень зажигалки, Али поочередно поднес синеватый язычок пламени к каждому фитилю, и тьма стала полумраком. В нем прежде всего нарисовался огромный камин — на его полке и стоял канделябр, затем неподалеку от камина проявился столик с металлическим подносом, хрустальным графином, наполненным прозрачной розоватой жидкостью, и парой стаканов. Рядом с подносом — узкая белая ваза с засохшей розой. Перед камином лежала шкура размером с целый ковер, — должно быть, медвежья. По углам комнаты прятались какие-то кресла и шкафчики с застекленными дверцами. Из-за тяжелых бархатных штор, закрывающих окна, ни один звук, ни один лучик света не мог просочиться сюда извне. Покрытая ковровой дорожкой лестница вела наверх.

Пока я вертела головой в разные стороны, Али с завидной сноровкой растопил камин и, на секунду пропав в одном из темных углов, вернулся с двумя подушками, которые и бросил на шкуру. Обмен несколькими репликами — все на том же милом моему сердцу, но недоступном уму французском, и Али, забрав у хозяина портфель и трость, пропал из поля зрения, беззвучно растаяв в темноте.

— Прошу вас! — вампир бросил в одно из кресел пиджак, берет и перчатки, непринужденно скинул ботинки и уселся на шкуру перед камином, протянув ноги к огню. Оглянулся на меня, стоявшую все еще у порога, и добавил: — Советую вам поступить так же.

Немного помедлив в нерешительности, я в конце концов, хоть и не без робости, последовала его совету — неловко примостилась на самом краю шкуры. Только сейчас я поняла, как замерзла — ступни мои походили на две подтаявшие льдышки, упакованные в эластичные колготки.

Из темноты вдруг послышалась тихая музыка — нежно запели скрипки, печально отозвались альты, приглушенно, словно издалека, зарокотали виолончели… Я повертела головой в поисках источника звука, но обнаружить его не смогла.

Вампир молчал, откинувшись на подушку и прикрыв желтые глаза, — долго, целую вечность. Решив, что он задремал, я начала нервно озираться по сторонам.

— А вы все-таки боитесь, — не поднимая век, произнес Бехметов.

Я вздрогнула и опасливо покосилась на свое кольцо. Ровное неяркое сияние шло от черного камня с высеченными на нем тремя иероглифами, означающими имя его первой хозяйки. Никаких признаков тревоги — вспышек, прерывистого моргания. Кольцо по-своему успокаивало меня — поводов для волнения не было.

— Да нет, пожалуй, — нерешительно ответила я вампиру и осторожно, убедившись, что он не видит, повернула кольцо камнем к ладони. На то была своя причина. Одним из волшебных, но не всегда полезных свойств кольца было то, что мое небесное начальство могло найти меня по нему хоть на краю света (если, конечно, этот край света не был крепко заколдованным подземельем) и связаться со мной при помощи любого прибора — от радиоприемника до микроволновой печи. Разумеется, такая невозможность ускользнуть от пристального внимания шефов радовала меня не всегда. Временами, когда было очень нужно, мне путем долгих уговоров удавалось убедить кольцо не выдавать мое местонахождение, но, во-первых, обращаться с кольцом я так толком и не научилась, поэтому уговорить его удавалось не всегда, а во-вторых, иногда у меня не было достаточно времени на уговоры. Словом, неудобство ужасное. Но вот совсем недавно и совершенно случайно я нашла простой способ исчезновения с экранов ангельских радаров. В гостях у друзей, увлекшись каким-то разговором, я покрутила кольцо на пальце и по рассеянности оставила его камнем внутрь, а после оказалось, что Себастьян и Даниель ищут меня по всему городу чуть ли не с собаками. Сложив два эти факта, я взвизгнула от восторга — свобода! Никому больше не удастся надоедать мне — если, конечно, я сама этого не захочу.

Шорох, позвякивание. Я обернулась.

Али сгустился из мрака, чтобы вкатить сервировочный столик, уставленный чайными приборами. Он поставил его между нами и потрескивающим в камине огнем, вполголоса осведомился о чем-то у вампира и, повинуясь кивку головы и взмаху руки, снова превратился в тень.

Рыжеватые отблески пламени скользили по белой с зеленью и золотом посуде, текуче-ломаные контуры и линии, прозрачность и легкая потускнелость красок которой говорили о начале двадцатого века. Правда, чашка была всего одна и предназначалась явно мне, потому что вампир сразу же протянул руку за высоким и узким стаканом, сквозь стенки которого просвечивало что-то ярко-алое, непрозрачное, густое… Кровь!

— Хотите попробовать? — спросил вампир, перехватив мой взгляд.

Содрогнувшись от отвращения, я отчаянно затрясла головой.

— Ей-богу, не стоит делать такое брезгливое лицо, — заметил вампир и поднес стакан к губам. — Нынешние люди стали такими несносными неженками! Раньше они смотрели на вещи проще, но видели гораздо, гораздо больше. И боялись нас не потому, что мы убивали людей, и не потому, что мы казались такими уж гадкими. Причина была совсем, совсем в другом.

Он поставил стакан и налил мне чаю, потому что я сидела неподвижно, боясь лишний раз пошевелиться.

— Вампир — тот, кто питается кровью. Вот главная причина страха, который мы вызываем. Кровь — вот ключевое слово. О смысле этого слова можно говорить часами. Если отложить в сторону медицинские книги, можно понять многое из того, чего не способна объяснить наука. Ведь что такое кровь? Так же, как реки приносят жизнь земле, кровь разносит жизнь по человеческому телу. С другой стороны — кровь, состоящая в основном из воды, красна и горяча, как огонь. Огонь и вода. Две стихии, с давних пор внушавшие человеку благоговение и ужас. Две созидательные стихии, и они же — стихии гибельные. Две взаимоисключающие стихии, соединившиеся в одной субстанции. Кровь, пока она невидима и скрыта под кожными покровами, — символ жизни, знак того, что человек чувствует, — она то бурлит, то стынет в жилах, то колотится в висках. Но стоит ей выйти наружу, как она — угроза гибели, признак надвигающейся болезни или смерти… В некотором смысле кровь — это душа, — вампир поднял свой стакан к глазам и улыбнулся.

— Да вы поэт! — невольно воскликнула я.

И в тот же миг вдруг увидела странную картину.

Солнечный день, огромный парк, который, кажется, весь трепещет от птичьего пения. Несколько шагов — и из-за деревьев вырастает огромный дом, почти дворец. Мраморные львы сторожат лестницу, по которой, зажав под мышкой треуголку, молодой офицер стремглав сбегает вниз. Шпоры звенят, и облако пудры взвивается над белым париком.

— Поэты не живут так долго, — услышала я голос вампира, и видение рассеялось.

— Послушайте, — спросила я внезапно, — а как вы стали вампиром?

— Я, конечно, могу рассказать вам. Но это долгая история.

— Ничего, — храбро ответила я, — я не слишком спешу.

…Четыре мерных удара часов откуда-то из глубины дома возвестили о начале утра.

— Вот так, — сказал вампир, глядя на тлеющие в камине угли.

Я молчала, потрясенная услышанным.

Полк, где служил молодой князь Бехметов, сражавшийся с турками, по высочайшему повелению переброшен был на Урал, где объявился разбойник и смутьян Емелька Пугачев. В первом же бою князя ранили — тяжело, почти смертельно. Спас его какой-то башкир — один из бунтовщиков. Он поил князя черными горькими отварами, накладывал на раны густую пахучую мазь и совершил почти что чудо — поставил его на ноги. Дольше всех прочих ран не проходила рана на шее… Бехметов так и не узнал, кому он обязан появлением этой раны — своему спасителю или какой-то вампир нашел его, потерявшего сознание, на поле боя еще раньше. Спасенному князю пришлось примкнуть к восставшим — обрасти бородой, постричься в кружок и надеть мужицкое платье.

— Кажется, Александр Сергеевич слышал от кого-то мою историю, — усмехнулся рассказчик. — Он использовал ее — по-своему, конечно, — в «Капитанской дочке». Но, разумеется, я не был таким мерзавцем, как Швабрин. Хотя, каюсь, грешен — пил кровь, жить без этого я уже не мог. Но только у тяжело раненных — как и тот, кто сделал вампиром меня. Надеюсь, никто из этих раненых не выжил.

Когда пугачевское войско разбили, а самого Емельку отвезли в железной клетке в Москву, Бех-метову удалось скрыться. После долгих мытарств и злоключений судьба, забросила его в Англию. А вскоре, в июле 1775 года, он стоял на палубе шхуны «Святая Августа», отплывающей в Новый Свет. В Америку он прибыл в самое жаркое время — разгоралась война за независимость колоний от Владычицы морей. А дальше…

— Дальше? Пожалуйста, пожалейте меня и себя. Я прожил очень долгую жизнь — слишком долгую, чтобы рассказать ее всю за одну ночь. Али отвезет вас домой, — сказал вампир, помогая мне подняться со шкуры.

Я молча кивнула. Бессонная ночь после тяжелого дня привела меня в такое странное состояние, что я не могла понять, приснилось ли мне увиденное и услышанное или все происходило на самом деле.

Подогнанная уже ко входу роскошная машина с Али в качестве шофера доконала меня окончательно.

— Я хотел бы попросить вас, — вампир собственноручно распахнул передо мной дверцу, — составить мне компанию сегодня вечером. Я приглашен на прием и хотел бы, чтобы вы были моей спутницей. — Но я…

— Ведь у вас же нет никаких других планов на сегодняшний вечер?

Планов действительно не было. Шоколадные глаза в расчет больше не принимаются.

— Хорошо, — сказала я. — В котором часу вы за мной заедете?

Воспоминания заняли у меня столько времени, что, когда я опустилась с небес на землю и вернулась из ванной в кухню, чай в кружке уже остыл.

Но что-то продолжало меня беспокоить. Было, было что-то еще и, кажется, неприятное… Но ни с вампиром, ни с его телохранителем это не связано.

Я потрясла головой, надеясь, что ее содержимое встанет на место, а заодно и память моя, мутная и темная, как остывший чай, немного прояснится. Никакого эффекта.

Тогда я снова отправилась в ванную, открыла кран и несколько раз брызнула в лицо ледяной водой. Подняла голову и заглянула в зеркало. По лбу и щекам текли крупные капли, ненадолго задерживались на носу и подбородке, а потом падали вниз…

И тут меня, наконец, осенило.

Не вытираясь, я выскочила из ванной и полетела в прихожую.

Там на полу возле входной двери лежала довольно приличная стопка небольших бумажек симпатичного зеленого цвета.

Окончательно обессилев, я тяжело опустилась на тумбочку для обуви.

Значит, это не был кошмарный сон. Это случилось наяву.