Когда я сообщила старику Адамсу о нашем намерении снова отправиться в Скалистые горы – покатаемся верхом, сказала я, поищем гризли, которых в тот раз так и не увидели, а может, даже и волков, – он поглядел на меня как на ненормальную.

Бесспорно, он почти всегда смотрит на меня именно так. Мы с Чарльзом живем по соседству с ним восемнадцать лет с лишком, но в его глазах по-прежнему остаемся горожанами, а потому во всех житейских делах ничем, кроме слабоумия, не блещем.

Но теперь он взглянул на меня с еще большей жалостью, чем обычно.

– Тебе что, здешних зверюг мало? – осведомился он и добавил озабоченным басом, так как на самом деле очень к нам привязан: – Ты бы лучше ухо востро держала.

Я знала, на что он намекает. Взять хотя бы предыдущую неделю, когда мы вывозили бревнышки с нашей лесной делянки площадью в два с половиной акра. Ну, просто сцена из жизни лесорубов в канадских дебрях: Чарльз складывает бревнышки у дороги, а я нагружаю их на грубо сколоченные сани, чтобы Аннабель, наша ослица, свезла их вниз по склону домой.

Идею саней подсказала крутизна холма. Повозка на колесах с таким грузом скатилась бы вниз сама, подцепив Аннабель, а на полозьях груз аккуратно скользил позади нее, и его вес обеспечивал необходимое торможение. Ну а втащить пустые сани вверх по склону Аннабель и вовсе не затрудняло.

И работа эта ей страшно нравилась. Не желая особенно ее утруждать – в конце-то концов она такая миниатюрная, – сначала я привязала к саням два бревнышка. Они, видимо, показались ей не тяжелее пары воздушных шариков, а потому в следующий раз я добавила еще два… а затем еще два… и под конец она отправлялась вниз уже с порядочным грузом. И прямо-таки наслаждалась этим. Спускалась по склону с видом опытнейшей, пусть и с ноготок, ломовой лошади, и на морде у нее было написано тихое самодовольство, так хорошо знакомое нам с Чарльзом!

Она терпеливо стояла внизу, пока я сгружала бревнышки на траву обочины перед коттеджем; волокла сани вверх по склону без единой остановки (при обычных обстоятельствах это мне пришлось бы волочить ее за узду, а она на каждом шагу тянулась бы хрямкать одуванчики); и снова терпеливо ждала, пока я нагружала сани… «Жалко, что мы не захватили фотокамеры, – сказала я Чарльзу, когда в очередной раз она начала спускаться, следуя за мной. – Хоть бы кто-нибудь увидел ее сейчас! Ну почему никогда никого не бывает рядом, когда она ведет себя так хорошо, как теперь?»

Ну что бы мне помолчать! Стоит Аннабель услышать слово «хорошо», и, поскольку ее девиз – вести себя прямо наоборот, к ней со скоростью звука возвращается обычное упрямство. Едва она спустилась вниз, как играть в ломовую лошадь ей надоело. К несчастью, я, приступая к разгрузке, наступила на веревку, привязанную к саням, а потому когда она зашагала к другой развилке дороги (то есть в направлении, которое не имело никакого отношения к перевозке бревнышек), то тащила за собой не только недоразгруженные сани, но и меня, так как моя нога запуталась в веревке.

И я боялась, не слишком ли ей тяжело? Она волочила сани и меня, будто весили мы не больше сухой бальзы. Дальше по дороге в этом направлении в трех милях от нашего дома расположено пастбище ее приятеля, осла по кличке Чарли, и, наверное, я проскользила бы весь путь туда на моей филейной части, если бы старик Адамс не разбирал завал ниже по ручью. Когда его голова высунулась из канавы, Аннабель шарахнулась и остановилась.

Я вскочила, ухватила ее за узду и объяснила, что случилось. Старик Адамс помолчал, уставившись на меня из-под полей шляпы с видом покорности судьбе.

– А хозяин-то где? – спросил он наконец.

Я сообщила, что Чарльз все еще на холме подтаскивает бревнышки к дороге… Да нет, я кричала ему, но за шумом ручья он меня не мог услышать, и вообще он там пел… И это явилось последней каплей. Голос у Чарльза очень хороший, но его привычка распевать, работая среди фруктовых деревьев, входит в список наших невменяемостей, который ведет старик Адамс.

Помнится, как-то Чарльз исполнял «На том холме на склоне» из «Роберта-Дьявола», стоя во фруктовом саду с вытянутой вперед рукой на манер Джильи; старался он, как ему казалось, исключительно для меня, и тут в паузу после звончайшего «Дья-во-о-о-л го-о-ордо сто-и-ит» ворвался знакомый голос с дороги: «Коли бы он полол, чем горло надсаживать, так, глядишь, и яблони среди крапивы можно б было рассмотреть».

Нет. За долгие годы соседства с нами, позволявшего ничего не упускать из того, чем мы занимались, убеждение старика Адамса, что смирительные рубашки пришлись бы нам в самый раз, только укрепилось. Мне было ясно, о чем он думает: если я не могу справиться с ослицей, запряженной в сани, так какие же у меня шансы против гризли?

Даже наши сиамы подкрепляли его точку зрения. Нашему силпойнту Сили тогда исполнилось четыре года, Шебалу, блюпойнту, – два. И за примером нашей бестолковости в отношении их долго ходить не пришлось бы: взять хотя бы случай с Сили и собачьим кормом.

Толчком послужил визит мужа дамы, у которой мы купили Шебалу, – он оказался по делам в наших местах и заглянул к нам.

– Господи, до чего же она выросла! – воскликнул он, просто не веря, что стройная, безмятежно изящная красавица блюпойнт, которая прошла через комнату походкой знаменитой манекенщицы, чтобы поздороваться с ним, – это та самая фитюлька с хвостиком-спичкой, карабкавшаяся вверх-вниз по занавескам в его доме. – Она же вдвое больше своей матери!

– Все деревенский воздух, – объяснила я. – И беготня по склону холма. Ну и конечно, ест она, как лошадь.

И тут мы заговорили о кошачьем рационе – им нравятся свиные сердца и нежирный фарш, сообщила я… но это же дико дорого… конечно, кошачьи консервы полезны да и дешевле, но они их почти не едят… И тут он сказал, что мать Шебалу тоже не жалует кошачьи консервы, но теперь они кормят ее «Четвероногим другом». Вместе с их собакой – миска к миске, и она уписывает собачий корм, точно икру.

Ага! И в следующий же раз, когда я отправилась в деревню, я вернулась с «Другом». Собственно, табу на кошачьи консервы наложила Шебалу. Сили, наш покладистый обжора, ел их, если у него не было другого выхода. Просто казалось нечестным пичкать его консервами, когда Шебалу настаивала на свежем мясе. Но если ее матери нравится собачий корм, вдруг он придется по вкусу и ей? А тогда проблема будет решена. И дело было не просто в цене. Наш ветеринар давным-давно растолковал нам, что кошки обязательно должны съедать порядочное количество консервированного корма – особенно такого, в котором содержатся крупы. Если кошки не питаются исключительно мясом, у них больше шансов под старость сохранить здоровые почки.

Вот я и запаслась «Другом». Шебалу отказалась даже взглянуть, говоря, что ей все равно, какого о нем мнения ее мать. Да и Какие у Нее права, если она допустила, чтобы ее дочку забрали в Восьмимесячном Возрасте, негодующе прорыдала Брошенная Девочка при одной мысли об этом. Тут вмешался Сили: редкая вкуснятина, даже лучше кролика, заверял он нас, одобрительно чавкая. Откуда нам было знать, что стоит ему очистить свою миску и миску Шебалу, как картинки на банке окажется достаточно, чтобы его сиамский ум истолковал все это однозначно: он теперь собака? И каким образом могли мы предвидеть, что с этого момента он примется вести себя по-собачьи?

Начал он в тот же день. Когда я открыла заднюю дверь, чтобы выпустить их погулять в четыре часа, по ту ее сторону оказалась одна из наших соседок, которая как раз собралась опустить в почтовый ящик церковный бюллетень. Позади, поигрывая мышцами, стоял ее пес – могучий черный лабрадор. В обычных обстоятельствах Сили при виде его тотчас удрал бы в дом и укрылся под столом.

И как же, подкрепленный «Другом», он поступил на этот раз? Вытянул шею, зарычал, как сторожевая собака, и ринулся в атаку.

– Сили! – взвизгнула я, пикируя на него.

– Хвощ! – охнула дама, тщетно пытаясь ухватить своего пса.

Бок о бок мы кинулись за угол коттеджа, ожидая увидеть на лужайке бренные останки Сили, – и что же мы узрели?

Хвощ сидел, вжимаясь в песок дорожки, чтобы не кинуться наутек, дрожа, как желе, и прижимая уши в знак капитуляции… а к нему, точно Гэри Купер в «Полдне», грозно шагал наш маленький Сили, обычно такой робкий!

Я схватила его не без опаски – в подобном настроении он мог расправиться и со мной, – но он и в эту минуту не забыл, что я его друг, и позволил мне унести его с поля боя. Хвост он распушил, что твой дикобраз, и выкрикивал через мое плечо грозные предупреждения. Пусть только он еще раз сунет нос в нашу Долину, и он ему уши отгрызет, вопил Сили перепуганному Хвощу. Пусть только ступит лапой на нашу Дорожку, и он Его Съест. Обмочи Еще Раз столб наших ворот, и он… какую жуткую сиамскую кару это навлекло бы, мы не услышали. Я уже оставила его в оранжерее и заперла дверь.

Я извинялась перед нашей соседкой, сославшись на собачий корм, а она сказала, что, пожалуй, священник должен бы платить ей за риск. Мы посмеялись. Ведь никто не пострадал, так почему бы и не пошутить?.. Однако неделю спустя Сили вновь проделал то же.

Случилось это на склоне холма в казенном лесу, где гуляла со мной и Шебалу. Они грелись в предвечерних солнечных лучах, охотились на мышей в папоротнике, взбирались наперегонки на елки… Шебалу взлетала по стволу без усилий, будто матрос на мачту, а Сили, как до него Соломон, вскарабкивался на четыре фута с торжествующим воплем: Вы Только Посмотрите На Него, и тут же плюхался на землю. Они устали резвиться и отдыхали рядом со мной на коврике, когда на дороге ниже по склону в сопровождении мальчика и немецкой овчарки появился мужчина, ведущий на поводу лошадь.

При обычных обстоятельствах (этому из соображений безопасности я научила их давным-давно) при виде собаки мы все трое бесшумно скрывались в кустах. Я чувствовала себя идиоткой, припав к земле среди папоротников и выглядывая из них вместе с парой кошек, но я считала, что личный пример значит очень много.

Однако на этот раз я и пошевелиться не успела, как Сили уже помчался в атаку вниз по склону. Правда, когда он добрался до дороги и овчарка на него залаяла, у него сдали нервы и он укрылся в каменных развалинах сразу за оградой – вечном убежище наших кошек. Но едва хозяин отозвал собаку, уверяя, что она его не тронет – она еще почти щенок и просто играла, – как Сили вылетел из развалин, точно пушечное ядро, в полной уверенности, что она его испугалась.

Впрочем, теперь она и правда испугалась и кинулась к хозяину, а Сили гнался за ней по пятам, как неумолимый мститель. Конь взвился на дыбы, – к счастью, седло уже было пустым. Как я умудрилась ухватить Сили, когда он пробегал мимо, право, не знаю. Помню только, что каким-то образом ухватила (рефлекторные действия – вторая натура владельцев сиамских кошек) и что на заднем плане мужчина повис на уздечке вздыбившегося коня, мальчик взобрался на склон от греха подальше, Чарльз как сумасшедший выбежал из фруктового сада, а на нижней дороге – безмолвный как рок старик Адамс, которого я даже в этот парализующий момент узнала по загнутым вниз полям его шляпы.

Порой я становлюсь в тупик при мысли, как ему это удается. Срубите дерево в верхней части нашего леса, и оно еще не успеет упасть, как из-за стволов появляется старик Адамс. И не потому, что он услышал звук пилы и пошел на разведку, а просто он возвращался домой из пивной именно этим путем. Тихонько займитесь починкой садовой стенки – они у нас сложены из камней и постоянно обрушиваются, – и чуть положишь камень неудачно, так, что все снова разваливается, как по ту ее сторону возникнет старик Адамс.

Поэтому было лишь естественно, что он будет присутствовать при финале эксперимента с собачьим кормом. Прошло несколько дней, и мы перестали кормить Сили «Другом». Наша знакомая, тоже владелица сиама, сказала нам, что ее ветеринар настойчиво не рекомендовал давать кошкам собачий корм. У разных видов животных, сообщила она, обмен веществ разный, и корма разрабатываются именно с учетом этих особенностей.

Мы задавались вопросом (хотя и убеждали себя, что погони за собаками были лишь случайным совпадением), изменится или нет поведение Сили, оставшегося без «Друга». Тем не менее мы оказались не готовы к столь разительной перемене: еще в среду Сили гонял немецкую овчарку, а в воскресенье, больше не получая «Друга», вновь от собак улепетывал он.

– Чего это он туда забрался? – осведомился старик Адамс, появляясь точно по сигналу, когда мы вновь приставляли нашу раздвижную лестницу к вязу в пятидесяти ярдах дальше по дороге.

Из листьев самой верхней ветки вниз смотрели два голубых глаза, совсем круглые от ужаса. Сили – подобно Соломону до него – в минуты опасности обретал способность взлетать вверх по стволу. Беда была в том, что – опять-таки как Соломон – наверху он становился жертвой головокружения и не мог спуститься вниз.

– И не говорите, что он гнался туда за собакой, – продолжал старик Адамс, который через восемнадцать лет был готов поверить о наших домашних друзьях чему угодно. То есть кроме святой правды: что Сили забрался туда при виде проходившего мимо миниатюрного корги.

Странно, не так ли, сказала я, что он гонял собак, пока мы давали ему собачий корм, а как перестали – они начали гонять его.

– Да уж, у вас бывает, – сказал наш сосед, человек немногословный, но бьющий в точку.

При подобных обстоятельствах не стоит удивляться, что его тревожила наша встреча с гризли.

При нормальных обстоятельствах тревожилась бы и мисс Уэллингтон. Она вечно из-за чего-то тревожится. Не следует ли кому-нибудь указать, что за садом надо ухаживать немножко по-другому? (Ее собственный сад – там, где его удавалось разглядеть среди изобилия каменных гномиков и мухоморов, которые теснились в нем, точно фигуры на гобелене Байо, – был абсолютно безупречен.) Не грустит ли Аннабель? Мисс Уэллингтон проводила много беспокойных часов, размышляя над этим у изгороди, за которой паслась Аннабель, а так как Аннабель всегда ревела, когда мисс Уэллингтон покидала свой пост, она не сомневалась, что наша ослица нуждается в обществе друга. На самом-то деле Аннабель извещала мир, что мисс Уэллингтон скупится на мятные леденцы. Мы сразу узнавали ее негодующий рев по презрительному фырканью, его заключавшему. Но мисс Уэллингтон любила тревожиться и волноваться. Жизнь сразу становилась настолько интереснее!

Она тревожилась из-за отопления церкви. Она тревожилась из-за того, к чему идет мир. Она очень тревожилась за нынешнюю молодежь. Это началось с тех пор, как она увидела по телевизору, на что они способны, а теперь – и потому-то она еще не впала в истерику из-за нашего намерения отправиться на поиски гризли – рядом с ней поселилась молодая, сугубо современная пара, и она тревожилась больше, чем когда-либо.

В глубоком убеждении, что все бородатые молодые люди полны зловещих намерений, а цветастые платья и бусы – признак легкомыслия молодых женщин, мисс Уэллингтон чуть не упала в обморок, когда увидела, как Бэннеты осматривают «Розовый коттедж». Эрн Бигс, соперник старика Адамса, когда в деревне у кого-то находилась работа для умелых рук, в тот момент трудился в огороде по соседству, и согласно его свидетельству она тут же удалилась в дом и заиграла на рояле духовные гимны. «О Бог, наш оплот в былые времена», – сказал он. Для того ли, чтобы отпугнуть их или в надежде заручиться небесной защитой, осталось неизвестным. Но так ли, эдак ли – толку от гимнов никакого не было: Бэннеты коттедж купили. Мисс Уэллингтон трепетно порхала по деревне в предвкушении худшего – коттедж превратится в гнездо хиппи, и не успеем мы оглянуться, как на выгоне будет устроен поп-фестиваль… А за неделю до их переезда все вообще насмерть перепугались.

То есть все, кроме нас с Чарльзом. Мы возвращались домой из города часов в десять вечера, свернули на перекрестке за «Розу и корону» и на момент тоже поддались панике, увидев, что «Розовый коттедж» залит прожекторным светом и из него несется оглушительная музыка – что-то вроде африканских барабанов. Однако едва мы проехали мимо, все встало на свои места.

Бэннеты показывали коттедж еще одной паре. (Родителям Лиз Бэннет, как выяснилось позднее.) Светозвуковой эффект явился результатом того, что они включили мощные лампы, которыми строители пользовались для работ в темных помещениях с низкими потолками. Днем, когда трудились строители, свет в глаза не бросался, но ночью незанавешенные окна били лучами, как Эддистоунский маяк. Затем, проезжая мимо в машине с опущенными стеклами (соседями мы интересуемся не меньше, чем все остальные), мы установили, что гремит Бетховен – возможно, по радио передавали концерт, а столь далеко звуки разносились потому, что дверь была распахнута – Бэннеты и их гости собрались уезжать, и Тим Бэннет уже гасил свет.

Однако в деревне распространилась другая версия.

– Ну и вечеринку же закатили вчера в «Розовом коттедже», – сообщил нам старик Адамс, когда принес нам порея.

– Свет жгли ну прямо как в лондонской пивной, – объявил Фред Ферри, когда мы повстречались на дороге.

Насколько мне известно, завсегдатаем лондонских пивных Фред никогда не был, зато он любит броские сравнения.

– Они там пили и такое вытворяли! – сообщал Эрн всем встречным.

Так он интерпретировал «лондонскую пивную» Фреда. Сам Эрн проживает в соседней деревне и лично ничего не видел.

Если бы мисс Уэллингтон услышала Бетховена, наверное, ее взгляд на будущих соседей заметно смягчился бы. Мисс Уэллингтон свято верует в культуру. Но она как раз уехала на пару дней в гости к брату и о случившемся узнала по возвращении из уст старика Адамса. Естественно, при поддержке Фреда Ферри и Эрна Бигса, которые очутились у ее калитки со всей быстротой, какую позволяли их сапоги. Мы такие добрые, сказала она нам, когда мы попытались изложить ей свою версию. Она понимает, что мы хотим ее утешить. Однако она не хуже нас знает, что такое современная молодежь. И ее ничто, ничто не удивит.

Мисс Уэллингтон всегда готова ко всему. Совсем недавно машину одного нашего соседа на повороте у церкви ударила другая машина, выскочившая на встречную полосу. Мисс Уэллингтон на это заметила, что в наши дни небезопасно выходить из дома, не приняв ванны. А когда я выразила недоумение, мисс Уэллингтон объяснила: «На случай, если вы окажетесь в больнице с травмами. Ведь неприятно попасть туда грязной, не правда ли?»

Предположительно, принимая ванну и с минуты на минуту ожидая начала соседских оргий, мисс Уэллингтон была в это лето чрезвычайно занята. Она блистала своим отсутствием во время наших приготовлений к сафари, что, пожалуй, было к лучшему. Нам только ее не хватало, чтобы окончательно полезть на стенку, – ведь она и дня не пропустила бы.

Столько надо было сделать, и столько людей втолковывало нам, как именно это надо делать! Для начала – починка ворот гаража. Вернее, одной створки – деревянной рамы, обитой тяжелыми металлическими листами. За долгие годы один столб подгнил, створка осела, и ежевечерне Чарльз тянул ее на место под ужасающий визгливый звук, а старик Адамс из месяца в месяц твердил, что надо бы нам привести ворота в порядок, а не то мы с ними наплачемся. Что, собственно, и произошло. Не только створка сорвалась с верхней петли, но в результате постоянного царапанья об пол от рамы отошла металлическая обшивка и погнулась вдобавок, и Чарльз заявил, что мы не можем уехать в Канаду, бросив ворота в таком виде.

Но почему, собственно, не можем, спрашивала я себя. Мы же оставляли их в таком виде всякий раз, когда уезжали, – подпирали лопатой, чтобы створка не рухнула, и никто еще ее не похитил. Да и в любом случае за ней скрывались только наша старенькая машина, шестнадцатифутовое каноэ (все наши соседи до единого сразу бы их опознали, если бы кто-то на них покусился) и куча всякого хлама, не нужного никому, кроме Чарльза. И даже он, иной раз казалось мне, вряд ли был способен найти применение для фотографии его тетушки Этель в юности с теннисной ракеткой в руке или для стремянки без ступенек.

Однако Чарльз придерживался иного мнения, и вот уже вторую неделю он заменял гнилой столб на новый, выправлял молотком металлические листы, сколачивал новую раму для створки, каждое утро укладывая створку перед гаражом, чтобы легче было работать, и каждый вечер водворял ее на место.

Наши менторы, естественно, были в своей стихии.

– Говорили же тебе, что давно надо было починить их, – десять раз на дню повторял старик Адамс то мне, то Чарльзу.

– Все еще плот, значит, сколачиваешь? – ежедневно острил Фред Ферри, намекая, как мы поплывем в Канаду.

– Дал бы ты мне докончить, – с надеждой настаивал Эрн Бигс, на что старик Адамс указывал, что со створкой, уж конечно, будет покончено, если Эрн Бигс пройдется по ней молотком.

Но в конце концов работа была завершена – безупречно, как все, что делает Чарльз, хотя времени у него на это уходит многовато. После чего он створку покрасил – все в том же горизонтальном положении перед гаражом, а так как краска не высохла, в первый раз мы не закрыли гараж на ночь и утром обнаружили там гостей.

Мы их заметили еще накануне. Две измученные ласточки устроились отдохнуть на нашем телефонном проводе после тысячемильного перелета из Африки – знак наступления лета.

– Молоденькие! – заметил Чарльз. – Возможно, вылупились на ферме в прошлом году.

И, подивившись гигантскому расстоянию, которое они преодолели, и инстинкту, приведшему их выводить птенцов в этом тихом уголке Англии, где они сами увидели свет, мы вздохнули. Они же просто отдыхают. У нас они не останутся. В Долине ласточек не было. На ферме у вершины холма – да, они гнездились много лет в амбаре. А в Долине единственным подходящим строением была конюшня Аннабель, но ее крыша была для них, видимо, слишком низка.

И вот ласточки прилетели именно в тот вечер, когда ворота нашего гаража остались без створки.

Эта молодая пара (Чарльз сказал, что они напоминают ему Бэннетов) явно решила обзавестись собственным домом. Но ведь до их родного амбара больше полумили, и как они узнали, что у ворот нашего гаража снята створка?

На следующее утро они все еще сидели на проволоке, поглядывали на проем в воротах и иногда залетали в него. Они следили за всем, что происходило днем: как кошки отправились в огород поесть свежей зелени, как Аннабель вывели из конюшни и проводили на пастбище, как Чарльз второй раз покрасил покоящуюся на земле створку. Он старательно делал вид, будто не замечает их, но они-то его внимательно изучали, сказал он. Несколько раз самец дерзко проносился почти над самой его головой, а самочка, куда более осторожная, тревожно щебетала на проволоке, точно мисс Уэллингтон.

Ну и конечно, они поселились в гараже. Их можно было понять: высокие стропила, точно созданные для гнезда, глина для его постройки по берегам ручья, долина, полная насекомых, которые только и ждут, чтобы их поймали, и пара двуногих, видимо, как показала тщательная проверка, ничего против ласточек не имеющих.

О том, чтобы водворить створку на место, теперь не могло быть и речи. Так она и стояла, прислоненная к стенке, а старик Адамс говорил, что ничего-то мы толком сделать не умеем, Фред Ферри сообщал направо и налево, что мы не вешаем ее, поскольку не можем подогнать как следует, ласточки же влетали и вылетали, сколько им требовалось.

– И что ж будет, когда вы в Канаду уедете? – поинтересовался Эрн. Чарльз ответил, что к тому времени птенцы встанут на крыло.

Встали, и еще как! Неделю за неделей – когда нам необходимо было столько сделать! – мы наблюдали, как строилось гнездо, словно крохотная церковная кафедра под самой крышей, уютно примостившаяся на стропиле; как откладывались яички и затем насиживались. Птенцов вылупилось четыре, и тут стало ясно, как умно было выбрано место для гнезда. Они облюбовали стропило, которое смыкалось с балкой, протянувшейся во всю длину гаража, так что четверо птенчиков, еще не научившись летать, могли выбираться наружу, сидеть рядком, словно на трапеции, и следить за тем, что делалось в саду. Более того, указал Чарльз, если бы они сорвались, то упали бы в каноэ, подвешенное под ними на веревках. Такие предусмотрительные родители!

Бесспорно, бесспорно, хотя мы несколько перестали умиляться, когда как-то днем, собравшись потренироваться на реке, спустили каноэ на пол и увидели, как они его изукрасили изнутри. Четверо птенчиков сидели над ним, знакомились с миром… Впрочем, как сказал Чарльз, оно хотя бы уберегло машину.

А где же, можете вы спросить, все это время были кошки? Да в каноэ, если им предоставлялся случай. Они забирались на крышу машины, оттуда перебирались в каноэ и усаживались, занимая обе секции. До ласточек они добраться не могли, а те это прекрасно понимали и не обращали на сиамов ни малейшего внимания. Мы тоже не беспокоились: против обыкновения, нам хотя бы было известно, где обретается наша парочка, – зато Эрн Бигс пережил настоящее потрясение, когда увидел их там. Он заглянул узнать, нет ли у нас какой работки. Я отправила его к Чарльзу, который возился в гараже, а он услышал, как ласточки щебечут, и задрал голову.

– А там эти кошки, – докладывал он позже в «Розе и короне», – рассиживают себе в лодке, точно полинезийцы какие-нибудь.

И как будто он к этому добавил, что, зная нас, не удивился бы, коли б они выплыли на чертовой лодке из гаража.

А мы продолжали готовиться. Повесить створку на место мы не могли, но дел все равно оставалось невпроворот. Привести в порядок сад, изучить карты и собрать снаряжение, а мне – так еще подзаняться верховой ездой.

Обойтись без этого я никак не могла. Мы намеревались навестить наших двух друзей на их ранчо в Альберте, и я прекрасно знала, что Чарльз, пусть в последний раз он садился на лошадь неизвестно когда, все равно, как и в прошлый раз, лихо вспрыгнет в ковбойское седло и поскачет по склону, будто всю жизнь провел в этом седле. А еще я прекрасно знала, что мне, хотя я каждую неделю обязательно каталась верхом в нашей Долине, и мечтать нельзя, чтобы сравниться с ним.

Когда мы последний раз были там, на одном ранчо мне одолжили толстенькую кобылку по кличке Шеба, имевшую привычку умело сворачивать свое седло набок. Так что мне приходилось приноравливаться к перекошенной посадке – чтобы выравнивать седло после очередных ее козней. Я понятия не имела о том, как подтягивать подпругу. Впрочем, все это особого значения не имело: она и я, обе, знали, что, и опусти я на минуту поводья, опасность исчезнуть за горизонтом мне не угрожает.

Однако я решила, что теперь я ни с чем подобным не смирюсь. И я сумею не хуже Чарльза управлять своей лошадью, просто сидя в седле так, а не иначе и используя ноги. Я тоже буду сидеть с небрежной грацией, держа поводья в одной руке, а моя лошадь будет покорствовать каждому моему движению. И ради этого я усердно практиковалась на лошади из нашей прокатной конюшни, которую содержали миссис Хатчингс и ее дочь.

Как всегда, я ездила на Мио, втором номере конюшни. Мерлин, которому теперь было двадцать лет, местный патриарх, все еще оставался лучшим выбором для начинающих: нес их на себе бережно, точно младенцев, а когда решал, что они освоились в седле, сам переходил на рысь, опять очень осторожно, – просто, чтобы показать им, на что они уже способны. По-прежнему там был и Орешек, резвый каурый меринок, любимец моей подруги Тийны, медицинской сестры. И Пылкий, который как-то изобразил бьющего задом жеребца с Дикого Запада, пока я отчаянно цеплялась за его шею. И Келли, неизменно скорбная ирландская кобыла, и Алекс, могучий гнедой гунтер.

Что до остальных, Воин теперь находился на покое, Забуана купил человек, постоянно на нем ездивший, и забрал к себе в Эксмур, а Джаспер, высокий черный конь чистых кровей, погиб.

Трагедия разразилась внезапно, как часто случается с чистопородными лошадьми. У Джаспера начала побаливать нога, и ветеринар поставил диагноз – хронический артрит. Длительный дорогостоящий курс лечения, инъекции, опоры для больной ноги… Линн Хатчингс, обучавшая его еще годовичком, ухаживала за ним, как за ребенком. Все оказалось бесполезным. Вначале выпадали периоды, когда его нога вроде бы действовала нормально, но затем без всякой видимой причины он вновь начинал хромать. Если его держали в стойле, ноге становилось заметно легче, но он делался нервным и злобным. Если его пускали на пастбище даже в одиночку, он принимался носиться галопом, потому что для него в этом заключался смысл жизни, и боли в ноге возобновлялись. Под конец, когда ветеринар предпринимал последние отчаянные усилия, чтобы его спасти, он оставался в стойле круглые сутки. Просто сердце надрывалось смотреть, как он глядит вслед лошадям, отправляющимся на прогулку. Пылкий, его товарищ на пастбище в более счастливые времена, Мио, с которым он любил соревноваться в быстроте бега. А потом его, Джаспера, все счастье которого было в том, чтобы лететь по холмам как на крыльях, выпускали поразмяться, и он, мучительно хромая, бродил по двору.

Последний курс лечения не помог. Ветеринар сказал, что больше ничего нельзя сделать… и Хатчингсы печально согласились. Оставить его мирно пастись на покое, как Воина, было невозможно – боли в ноге с каждым днем усиливались… И вот Джаспера не стало – а ему еще не было и восьми лет. Его место занял Кречет, светло-гнедой конь чистых кровей, спокойный и уравновешенный, внешне очень походивший на Забуана. Пополнилась конюшня, что привело к множеству осложнений, и еще одним конем по кличке Варвар.

– Он вам понравится, ну совершенно в вашем вкусе, – заметила миссис Хатчингс, рассказывая мне о покупке Варвара. Я не совсем поняла, что она имела в виду. В моем вкусе был Мио – конь, которого я купила бы, будь это мне по средствам. На три четверти арабских кровей, стремительный красавец с изящными и сильными задними ногами. Сколько раз он подбирал эти ноги для своего знаменитого прыжка и уносил меня по лесной тропе, точно крылатый Пегас.

Нет, я сделала заметные успехи. Он уже не так часто вырывался из-под контроля, и в подобных случаях я уже не цеплялась отчаянно за седло. (На западных ранчо это называлось «тянуть кожу» и рассматривалось как вернейший признак городской никчемности.) Нет. Теперь я сидела уверенно и натягивала поводья, оспаривая у него каждый шаг. Он кружил на задних ногах… а я иногда поражалась самой себе.

– Блестяще! – кричала миссис Хатчингс. – А теперь легонько отпустите… Заставьте его сначала идти рысцой, а уж потом перейти на рысь.

Вот это у меня еще не получалось. Стоило мне ослабить поводья, и Мио уже летел как стрела, снабженная реактивным мотором. Но теперь я хотя бы слегка направляла эту стрелу, а не жмурилась, отчаянно держась за седло и вознося молитвы.

Так почему же миссис Хатчингс решила, что мне понравится Варвар? Он ведь второй Мио, сказала она. Стремительный, рьяный, покладистый, если всадник хорошо держится в седле. А мне полезно пробовать и других лошадей, тем более раз мы собираемся в Канаду, где я, конечно, буду менять их постоянно.

Я попробовала Варвара. Похожим на Мио он мне не показался. Рысь у него была более дробной. Он не переходил прыжком в более быстрый аллюр. Да, в стремительности ему отказать было нельзя, но он не артачился, не вскидывал голову, не поворачивал ее вбок во время галопа, как Мио. Чтобы попрактиковаться для канадских кряжей, Мио подходил куда больше, а к тому же мы с ним понимали друг друга. Будь наш участок более ровным и согласись Хатчингсы расстаться с Мио, то, как бы я ни зарекалась не держать лошадей, он жил бы у нас.

А потому я продолжала ездить на Мио, а Тийна испробовала Варвара и сказала, что он ей нравится гораздо меньше милого Орешка. Рысь у него не такая гладкая… да, бесспорно, быстрой рысью он идет хорошо… но вот ощущение состязания не возникает.

Я понимала, о чем она говорит. Недавно Тийна проделала эффектный трюк. Она придерживала ворота, выходящие на холмы, пропуская вперед всю кавалькаду, и попросила замыкающего подождать – не переходить на рысь, пока она не закроет за собой ворота. А он не расслышал и помчался за остальными. Возбужденный Орешек с внутренней стороны ограды взвился в воздух и опустился на землю хвостом к воротам. Тийна, полагая, что держит его под контролем, повернула его в сторону ворот, а он снова повторил свой маневр в другую сторону.

Тийна слетела с седла, а Орешек ускакал, и поймали его лишь с большим трудом. Естественно, все произошло потому, что ему показалось, будто остальные его бросили. Он вовсе не был норовистым. Но, заявила Тийна, падать ей никак не следовало. И вот теперь она упорно открывала все ворота, нарочно оставалась последней и заставляла его ждать, пока она их не закроет. Он по-прежнему каждый раз вертелся, точно юла, но сбросить ее ему больше не удавалось.

Вот это-то Тийна и ощущала как состязание с ним – и еще контроль над ним, когда он соревновался в быстроте с Мио. А Варвар, каким резвым он ни был, казалось, двигался по рельсам и не ставил перед всадником никаких задач.

То есть так было вначале, а затем Варвар начал соображать, что к чему. Просто у прежних хозяев на нем ездили совсем мало, а теперь его мышцы окрепли, и он составил мнение об остальных лошадях… любую обойду, заявил он. И принялся это доказывать всякий раз, когда кто-нибудь выезжал на нем, и конные прогулки приобретали все более и более рискованный характер. Сперва мы только слышали, как он понес на прогулке другой группы… или увлек за собой всю кавалькаду, промчавшись мимо. А затем уже во время наших прогулок сзади доносился предостерегающий вопль Тийны, и мы только-только успевали посторониться, как мимо молнией проносился Варвар. Он становится все сильнее, утверждала Тийна… его просто невозможно удержать. Чепуха, говорила миссис Хатчингс. Просто у Тийны посадка недостаточно твердая.

Как, разумеется, и у меня. Факт к тому времени убедительно установленный. А потому неудивительно, что единственный раз, когда я села на Варвара, завершился полным фиаско. Мио и Орешек были в отпуске – летом все лошади по очереди отдыхали две недели, и вот они оба отдыхали на пастбище одновременно. И Тийна тоже отсутствовала, уехав на две недели в Северную Африку, откуда вернулась, пыжась от гордости, потому что промчалась быстрой рысью на верблюде.

Обычно туристы катались неторопливо, и верблюда вел за повод погонщик, но она объяснила, что в Англии скачет на лошадях, так нельзя ли прибавить шагу?.. И точно в ту же минуту, когда она помчалась по пустыне, поддерживая идею, что все англичане – сумасшедшие, я на ее чертовом Варваре чуть не сломала себе шею.

Как обычно, опозорилась я на спуске. Первую половину прогулки я возглавляла кавалькаду, точно Наполеон на своем жеребце. Миссис Хатчингс отправила меня вперед, убедившись на опыте, что так безопасней для всадников, которые скорее всего не сумеют справиться с Варваром. Если он рванется вперед с этой позиции, то не увлечет за собой остальных, правду сказать, в этой позиции он и не рвался вперед, поскольку обычно проделывал это из желания доказать остальным лошадям, что он резвее их всех.

Она была совершенно права. Впереди, и только впереди, у меня не было желания бряцать на арфе среди облаков… Я пускала его шагом, рысцой, рысью и недоумевала, к чему такие предосторожности. Да, бесспорно, он стал сильнее с того раза, когда я ездила на нем, – даже когда он шел шагом, возникало ощущение, что сжимается стальная пружина. Но и при самом быстром аллюре он подчинялся поводьям, мне не приходилось бороться, чтобы он остановился, как постоянно бывало с Мио.

Увы, потом мы повернули обратно, и перед подковообразным поворотом миссис Хатчингс, памятуя о моем рекорде на спусках, посоветовала мне теперь замкнуть кавалькаду. Если я буду удерживать его вплотную к лошадям впереди, он не сможет прорваться между ними, даже если захочет. А спускаться они будут шагом, так что соблазна у него не возникнет, а когда мы минуем поворот… Ну, если он тогда понесет, я, конечно, сумею его осадить.

К сожалению, вперед он рванулся гораздо раньше. Мы спускались по склону к повороту, лошади сбились в тесную кучу, я была сзади. А справа от тропы тянулось усеянное валунами плато, так и манившее помчаться по нему. «Быстрей! Вон туда!» – фыркнул Варвар, видимо, смотревший по телевизору ковбойские фильмы. Ну мы и повернули туда с внезапностью одинокого всадника, завидевшего боевой отряд индейцев. Перемахивая через валуны, только-только минуя ямы, мы мчались, чтобы обогнать остальных лошадей… А те, взбудораженные маневром Варвара, уже сами неслись вперед, словно в погоне за преступниками, хотя тропы не покидали, так как впереди находилась миссис Хатчингс.

– Сядьте же! – крикнула она мне.

Но куда там! Варвар несся вниз по склону с обычной дробностью. Я, вся мокрая от пота, цеплялась за его шею. Вот под его копытами снова возникла тропа. Ну, хотя бы валуны мы миновали благополучно.

– Края, края берегитесь! – надрывалась миссис Хатчингс.

О Господи! Еще одна ловушка. Мы пересекли тропу и теперь мчались по внутреннему изгибу подковы прямо по краю обрыва.

А я ничего сделать не могла. К тому времени прыжки Варвара освободили мои ноги от стремян, и мне оставалось только льнуть к его шее и не разжимать рук. Впрочем, ничего такого не случилось, а когда поворот остался позади, так я даже вдела ноги в стремена и умудрилась сесть прямо в седле. Вверх по склону мы взлетели, словно нас настигали апачи… но наверху остановились столь же внезапно, как ринулись в скачку, и мирно подождали остальных.

– Что же, этот урок преподан, – сказала миссис Хатчингс, поравнявшись со мной. – И все потому лишь, что вы не хотите твердо сидеть в седле.

Но она этого не повторила, когда довольно скоро у нее тоже начались неприятности с Варваром.

То ли таким было его естественное поведение, давшее о себе знать, когда он пришел в форму; то ли, ободренный победами над всеми нами, он решил сполна доказать свое превосходство; то ли миссис Хатчингс, наблюдая, что он проделывает с нами, на время утратила присутствие духа… Но факт остается фактом: наступило время, когда справиться с ним не удавалось и ей, и когда сзади доносился крик: «Дорогу! Быстрее!» – он вырывался у нее не реже, чем у всех нас.

Возникла любопытная ситуация. Она, как и утверждала, его не боялась, зная, что в седле усидит. Но, отправляясь на прогулку с детьми и с начинающими, ехать на нем она не могла – это служило плохим примером, если не сказать большего. В то же время ей необходимо было справляться с ним, когда он соперничал с другими лошадьми, – в остальное время он оставался послушным… Так когда же она вела с ним борьбу? Когда ездила со мной и Тийной.

Обычно наша группа состояла из четверых: Тийна, я, молоденькая женщина Пенни и ее муж Кит. Кит, отличный наездник, всегда брал Кречета. Пенни, более нервная, предпочитала Келли. С нами, говорила миссис Хатчингс, ей не надо соблюдать осторожность. Нас достаточно, чтобы перегородить дорогу, если она захочет остаться сзади. И мы достаточно умелы, чтобы не погнаться за ней, если она поедет впереди.

– Да-да, это вам вполне по силам, – сказала она, заметив, как я возвела глаза к небу. – Вы удержите Мио, если постараетесь.

И вот начались прогулки, во время которых не миссис Хатчингс опекала и подбодряла нас, а, наоборот, мы всячески ее оберегали.

– Подождите здесь, – говорила она, когда мы подъезжали к месту, где лошади обычно переходили на рысь. – Я попробую пустить его шагом.

И мы останавливались заведенным порядком. Мио и Кречет впереди, как самые резвые, чтобы, когда мы тронемся, они не столкнулись с остальными; за нами Орешек – если он начал бы со своего пируэта, мы смогли бы его заблокировать. (Тийна теперь ничего против не имела, но нам надо было думать о миссис Хатчингс.) И сзади всех – Келли: не только из-за медлительности, но и из-за манеры лягать обгоняющих лошадей.

И миссис Хатчингс выезжала вперед в гордом одиночестве, будто рыцарь на ристалище. Шаг… второй… Варвар начинал гарцевать.

– Замечательно! Он у вас шелковый! – ободряюще кричали мы сзади.

И тут она чуть ослабляла поводья, чтобы пустить его вперед… вулкан внезапно извергался, и Варвар уносился вдаль.

Но я тренировалась для прерий. В те животрепещущие мгновения, когда Варвар устремлялся вперед, Кречет, Мио и Орешек рвались за ним, а мы, чтобы дать миссис Хатчингс необходимую фору, упрямо мешали им.

Свой протест Кречет выражал, начиная выделывать курбеты и бить задом. И нигде, кроме родео, мне не доводилось видеть лошади, которая взметывалась бы так высоко. Кит, нахлобучив шляпу на глаза, подпрыгивал в седле. Я на Мио гарцевала боком, крупом вперед и кругами. Орешек под Тийной пританцовывал позади нас. Как-то, пытаясь избавиться от мундштука, Мио попятился и наскочил на Кречета, выделывавшего очередной курбет. Мио полетел вперед, будто камень из рогатки, тоже отчаянно вскидывая задом.

– Ради Бога, поезжайте же! – взвизгнула Тийна позади нас. – Вы тут устроили цирк, и я Орешка не удержу!

И не ошиблась. Секунду спустя она промчалась мимо нас как молния и скрылась в облаке пыли, заклубившейся над тропой. Кречет прекратил курбеты и кинулся за Орешком. Келли, на мгновение забыв ирландскую мрачность, проскакала сзади. До этого момента мне удавалось удерживать Мио – только потому, что я повернула его на сто восемьдесят градусов от того направления, которое его манило, – но теперь, мотнув головой, он вздыбился… повернулся, исполнил свой прыжок, и мы понеслись за остальными. «Как Рой Роджерс», – помнится, подумала я, когда мы завертелись в воздухе… Ах, если бы это все запечатлеть на кинопленке!

Наши приключения с Варваром доставили бы кинооператору настоящее удовольствие. Одна резвая лошадь постоянно уносилась вперед по тропе, и несколько секунд спустя три другие, не менее резвые, устремлялись за ней. Иногда, когда мы нагоняли миссис Хатчингс в конце тропы, она успевала подчинить Варвара и он мирно пощипывал траву. В таких случаях мы переходили на легкую рысцу, чтобы не спровоцировать его на новый спурт.

Иногда мы допускали промашку, нагоняли его на половине тропы и тогда неслись вместе с ним. Кречет вскидывал задом, протестуя, так как, оберегая миссис Хатчингс, Кит не позволял ему обогнать Варвара. Мио, следовавший прямо за Кречетом, прядал в сторону, чтобы избежать его копыт, а оказавшись на траве сбоку от тропы, решал, что теперь самое время обойти их обоих. «Ну давай же! Не мешай!» – фыркал он, вытягивая шею, и я буквально растягивалась на седле, пытаясь его сдержать.

А один раз мы потеряли миссис Хатчингс в тумане. Правду сказать, это было довольно-таки страшно. Как сейчас вижу, она уносится вверх по тропе, туман смыкается за ней, и перестук копыт Варвара замирает вдали. Мы выждали дольше обычного, чтобы не нагнать ее в тумане, что грозило столкновением. И против обыкновения, удерживать лошадей было легко: они стояли спокойно и щипали траву. Возможно, туман приглушил топот Варвара настолько, что и они тут же перестали его слышать. Впрочем, они не забыли, что он где-то впереди: едва мы решили, что пора, и прикоснулись пятками к их бокам, как они помчались вперед, точно борзые. Мы дали им волю, зная, что Варвар получил большую фору, и полагали, что найдем его там, где наша тропа сливалась с другой, и, приближаясь к этому месту, придержали лошадей. Однако Варвара там не оказалось. Вероятно, миссис Хатчингс не удалось его остановить, решили мы, и она поскакала вперед. А потому мы снова ослабили поводья и понеслись дальше. Однако Варвар не ждал нас и у следующего перекрестка, а оттуда тропа уводила прямо на вересковые пустоши. До ворот оставалось четверть мили, но проехать через них она никак не могла.

– Разве что он их перепрыгнул, – сказал кто-то, и нам представилась страшная картина: Варвар ломает ногу на пустоши, миссис Хатчингс лежит в обмороке, а мы в тумане не можем ее отыскать… Туман к этому времени сгустился так, что мы и друг друга различали с трудом, а на земле и подавно никого не углядели бы.

– Я возвращаюсь, – заявила Тийна. – Держу пари, она осталась у той развилки.

– Я проеду к воротам, – сказал Кит. – Возможно, она ждет там.

И они скрылись в тумане. Мы с Пенни остались на месте и начали громко звать. Нам отвечало эхо, точно посмеиваясь над нами. Вернулась Тийна.

– Ее там нет, – сказала она.

И вот мы в тумане ждем Кита… но он так и не вернулся.

В конце концов мы все втроем направились к воротам, со страхом думая о том, что Кит мог там найти… Или же и с ним произошло несчастье, он не сумел остановить Кречета… Мы намеревались ехать легкой рысцой – туман стоял перед нами стеной, и в любой момент из него мог появиться Кречет. Однако Мио не собирался тихонько трусить, когда другие носились галопом. Это случилось еще в то время, когда мне не всегда удавалось удерживать его.

И он рванулся вперед, Орешек и Келли кинулись следом за ним, и, разумеется, из тумана возник Кречет. Мы натянули поводья, как кавалеристы, – это у нас получалось недурно: ведь столько приходилось практиковаться!

– Ее у ворот нет, – сообщил Кит. – Я проверил, нет ли каких-нибудь следов, но не нашел ничего.

Мы повернули обратно к конюшне. Было ясно, что необходимо организовать поиски, и чем скорее, тем лучше. Линн Хатчингс знала пустоши как свои пять пальцев и как великолепная наездница сумела бы осмотреть их куда быстрее нас всех. И конечно, надо будет вызвать полицию. Со служебными собаками. Куда ближе всего можно доставить носилки? Мы поглядывали на ответвляющиеся тропы, но решили никуда не сворачивать. Их же было так много! А в тумане так легко не заметить ее! Нет, лучше поскорее добраться до конюшни и организовать настоящие поиски.

И поэтому мы с ней не разъехались. Она терпеливо ждала нас на Варваре в тумане на перекрестке, где мы ждали ее вначале. Она ждала нас там, объяснила она. Варвар вел себя безупречно, но тут она услышала, что мы летим по тропе чуть ли не галопом, и направила Варвара на боковую тропу, чтобы он снова не понес. И там она сидела, точно индеец-разведчик, когда мы, четверо, пронеслись мимо… Вероятно, заслоненная клубом тумана: во всяком случае, мы ее не увидели. Тогда она свернула на поперечную тропу, рассчитывая перехватить нас… Видимо, поэтому ее и не нашла Тийна… Но туман настолько сгустился, что она вернулась на перекресток, полагая, что мы сделаем то же, когда не найдем ее.

Обратно некоторое время мы ехали молча, ослабев после пережитого волнения, но потом я начала смеяться.

– Что тут смешного? – спросила Тийна.

– Собственно, это миссис Хатчингс должна была следить, не случилось ли с нами чего-нибудь, – сказала я. – А получилось, будто мы все здесь инструкторы, а она – единственная ученица.

Если в нашей деревне что-то случается, кто-нибудь обязательно это увидит. Например, в тот туманный день в лесу был Фред Ферри. Не спрашивайте меня почему – просто он словно бы всегда околачивается там, точно так же, как старик Адамс как будто всю жизнь просиживает в засаде у ограды нашего сада.

– Он говорит, – заявил старик Адамс, заглянувший поведать нам, о чем разглагольствовал Фред в «Розе и короне», – он говорит, ты там металась что твоя навозная муха под крышкой кастрюли с мясом, и никак не мог в толк взять, что такое происходит. А тут из тумана выскакивает этот парень, а вы все ну прямо в землю вросли, а ты впереди. Ну, он и понял, что они тебе нервы укрепляют.

Объяснять, как обстояло дело, не имело смысла. В Долине изумительное эхо. Сколько раз я стояла у себя в саду и слышала топот лошадей, несущихся галопом по лесной тропе. До того ясно, что я могла сказать, сколько их, когда они перешли на рысь, когда они вовсе остановились, и слышала голоса перекликающихся всадников. Точно так же очень многие слышали нас во время истории с Варваром… Отчаянный галоп, вопли: «Берегись!» и «Бога ради, придержите его!» – все эти звуки словно бы подтверждали версию Фреда Ферри, и история распространилась по деревне, как лесной пожар.

– А вы застраховались на эту поездку? – осведомилась одна из наших соседок, глядя на меня, а не на Чарльза, а мисс Уэллингтон, когда новость достигла ее ушей, немедленно навестила нас – в первый раз за несколько недель.

Она так тревожится, сказала она. Если ей за другими хлопотами удалось бы уделить нам побольше времени, то, наверное, она сумела бы уговорить нас отказаться от этой опрометчивой поездки. Но мы ведь знаем, сколько у нее было других тревог… хотя, слава Богу, все уже уладилось.

Нас это очень обрадовало. Когда мисс Уэллингтон чем-то поглощена, часто возникают самые нежданные ситуации. Например, появление в деревне Бэннетов обернулось, в частности, тем, что навестивший ее священник обнаружил, что ему некуда повесить шляпу. Все восемь колышков на вешалке, обычно целомудренно хранящие ее шляпу для работы в саду, шляпу для походов за покупками и непромокаемый капюшон, были увешаны мужскими головными уборами. Фетровые шляпы, кепки, помятый котелок… Священник совсем растерялся, не зная, что и подумать, но тут выпорхнула мисс Уэллингтон, сдернула их и умоляюще сказала, чтобы он повесил шляпу где ему угодно, – эти тут просто, чтобы отпугивать посторонних.

В том числе явно и Бэннетов. Выяснилось, что в Лондоне у мисс Уэллингтон есть кузина, так у нее на вешалке всегда висит мужская шляпа, чтобы отваживать непрошеных гостей, и вдохновленная этим примером мисс Уэллингтон, по обыкновению, слегка перегнула палку, убедив себя, что восемь мужских головных уборов будут понадежнее. Она купила их на дешевой распродаже, и эффект получился впечатляющий. Священник после ее объяснений воспринял это зрелище спокойно, но молочник был просто ошеломлен – как и все прохожие, заглядывавшие случайно в открытую дверь.

Эти головные уборы породили в округе несколько интересных теорий – особенно с тех пор, как мисс Уэллингтон для пущего правдоподобия завела манеру открывать заднюю дверь и через нерегулярные интервалы выкрикивать «Фрэ-энк!» в сторону сада. Вслед за чем, по утверждению некоторых наблюдателей, она тихонько кралась вдоль изгороди, отделявшей ее участок от бэннетовского, под покровом сумерек, держа над головой палку с одной из шляп. Фред Ферри, естественно, клялся, что видел вполне живого мужчину.

– И что ни вечер, то нового, – расписывал он, опираясь на многочисленность шляп.

Хотя никто ему не верил, слухи росли и ширились, а потому было приятно узнать, что эту свою маленькую фантазию она исчерпала. То есть нам хотелось думать, что исчерпала.

К открытию, что Бэннеты были, по ее выражению, «такие же, как мы», ее через несколько недель привела тревога из-за того, что вопреки деревенскому этикету она не нанесла им визита. Как, впрочем, и почти все остальные. Во-первых, оба они работали и до вечера отсутствовали, а во-вторых, теперь этот обычай почти забыт, и в-третьих, они, бесспорно, казались странноватыми. Что касается нас, последнее скорее выглядело причиной для визита, поскольку мы сами слывем странными, но мы были заняты приготовлениями к поездке в Канаду… Как бы то ни было, она дотревожилась до обычного состояния ожидания кары от Всевышнего, если она тут же не сделает того, что должна была сделать. И вот мисс Уэллингтон как-то вечером робко постучала в дверь Бэннетов, держа бутылку своего бузинного вина. Лиз пригласила ее войти, и, когда она увидела шесть черепах, которые, расположившись полукругом, грелись у камина Бэннетов, ее сомнения, сказала она нам с глубочайшей серьезностью, сразу же рассеялись.

Конечно, сомнения большинства людей только укрепились бы, тем более что каждая черепаха помещалась в отдельном шлепанце. Но к мисс Уэллингтон это не относилось.

– Милый мальчик с детства обожал черепах, – сообщила она нам в полном восторге. – В детском садике у них жила черепаха в песочнице, и за ней плохо ухаживали, так он еще тогда добился, чтобы ее отдали ему, и стал о ней заботиться. А милая девочка сажает их в шлепанцы, потому что пол каменный. Они забирают их на ночь из вольеры, потому что две из них простужены… И эти милые дети каждый вечер топят камин, чтобы черепахи не мерзли.

И еще (для точности) потому, что неуемно радовались настоящему камину у себя в гостиной: им нравилось смотреть на горящие поленья. До зимы было еще далеко, и черепахи служили прекрасным предлогом, хотя, без сомнения, им нравилось тепло. В свой срок их увидели и мы. Веер из шести шлепанцев перед камином, в двух уже спят две маленькие черепашки, а четыре большие упрямо карабкаются друг на друга, вытягивая шеи навстречу волнам жара, наверное, напоминавшего им карибское солнце, а Лиз тем временем подогревала молоко для простуженной пары.

Добавьте к этому, что Бэннетам не только понравилось бузинное вино, но они занялись приготовлением собственного… Теперь все свободное от черепах место перед камином занимали булькающие галлонные банки и две оплетенные бутыли. Мисс Уэллингтон была наверху блаженства. Тим с его бородой, сообщила она нам, выглядит совсем как ее отец на фотографии в ее спальне, где он снят молодым… а я заметила, что красные флорентийские бусы, которые носит Лиз, точь-в-точь такие же, как ее собственные, пусть они и голубые? Да, я заметила. Как заметила сходство их платьев с неясными цветочными узорами с той лишь разницей, что у мисс Уэллингтон они были подлинными двадцатых годов, а Лиз довольствовалась модными копиями. Они могли бы сойти за мать и дочь… а вернее, за племянницу и чудаковатую тетушку. Корабль мисс Уэллингтон наконец-то прибыл в тихую гавань. Теперь она могла изливать свои заботы на пару птенчиков.

Как и мы. Только у нас их было четыре. Они все еще безмятежно занимали наш гараж вместе с родителями, и не было никаких признаков, что они собираются его покинуть, а до нашего отъезда оставалось две недели. Створка гаражных ворот все еще прислонялась к сливе – объект предположений старика Адамса и его приятелей… Хотя, честно говоря, к этому времени на нас свалилось столько бед, что гараж без створки был сущим пустяком.

Начало им за четыре недели до нашего отъезда положила Шебалу, заболев и отказавшись есть. Что само по себе было чем-то неслыханным. За два года жизни она еще ни разу не отворачивалась от мисочки, и обычно ее приходилось изолировать в прихожей, пока Сили, неторопливый гурман, доедал свою порцию, не то бы она уписала то, чего он не успел проглотить. В течение дня мы наблюдали, как она чахнет прямо на глазах, подобно героине «Травиаты»: никнет на полу, такая хрупкая; томно отворачивает голову, когда мы ставим перед ней еду, отвечает нам слабеньким голоском, означающим, что она вот-вот отойдет в мир иной, но прощает нам нашу Нечуткость… И мы вызвали ветеринара. Нам нельзя рисковать, объяснили мы ему. Если у ее хвори инкубационный период, мы должны знать заранее. Мы же не только не сможем уехать, если она заболеет, но даже если она успеет поправиться до нашего отъезда, мы не сможем отправить ее в Лоу-Нэп – это будет опасно для других кошек.

Ничего страшного, заявил он, осмотрев ее. Учитывая жару, он готов побиться об заклад, что она либо ловила мух и глотала их, либо съела что-то, засиженное мухами. На всякий случай он сделает ей инъекцию, но это просто временное расстройство желудка. Если это все-таки что-то заразное, то Сили нам это продемонстрирует очень скоро, добавил он ободряюще. Недели не пройдет.

Четвертая неделя до отъезда ушла на это: наблюдать за Шебалу, еле удерживаться от вопля радости, когда она наконец томно обнюхала мой палец, смазанный пастой из лосося… понюхала еще раз, принялась с энтузиазмом его облизывать. А тогда переключиться на Сили, ведь речь все-таки могла идти об инфекции, которую Шебалу перенесла легко. В любой момент Сили теперь мог отказаться от еды.

Но не отказался. Если не считать легких заминок, когда он обнаруживал, что, стоит ему направиться к миске, и я оказываюсь рядом. Зачем я веду Себя Так? – снова и снова негодовал он. Неужели я не знаю, что Это ему Мешает? Неужели он не может наслаждаться рубленым сердцем в Уединении?

К этому времени до отъезда оставалось три недели, и тут тетушка Этель, тетя Чарльза, объявила, что умирает. Ничего необычного. Всякий раз на протяжении последних двадцати лет, когда кто-то в семье собирался уехать отдохнуть, она непременно решала, что умирает. Хотя обычно не звонила в половине девятого утра и не просила слабеющим голосом дать трубку Чарльзу словно на последнем вздохе.

В панике я кинулась за ним и с трепетом ждала, пока он говорил с ней.

– Тетя, вставьте зубы, – сказал он почти сразу же. (Так вот чем объяснялся этот умирающий старческий голос!) – Нет, вы говорите не с ангелом. Наденьте слуховой аппарат. Нет-нет, иначе я слышал бы потрескивание. Наденьте его. НЕМЕДЛЕННО!

Все было хорошо, как подтвердилось, когда удалось восстановить более или менее нормальный способ общения. Чарльз сказал, что сейчас же позвонит ее доктору, а она дрожащим голосом возразила, что уже поздно. При самом легком недомогании она сама тут же ему звонила, не рискуя прибегать к посредникам. Тем не менее Чарльз позвонил врачу и услышал, что она, вероятнее всего, доживет до ста, а вот он, доктор Картрайт, скончается много раньше, – на этой неделе тетушка Этель уже дважды звонила ему в шесть утра, спрашивая, стоит ли ей за завтраком поесть пшеничных хлопьев или нет.

Вот так прошла третья неделя до отъезда, а когда их осталось две, тут-то все и началось.

Мы уже несколько месяцев пытались арендовать в Канаде туристский автофургон – такой, в котором есть емкость для запаса питьевой воды, и холодильник, и раскладная постель над водительской кабиной. Но до этих пор все фирмы, с которыми мы связывались, либо уже сдали все автофургоны на весь сезон, либо у них оставались только «люксы», которые сдавались за соответствующую цену. И тут внезапно пришла телеграмма с предложением небольшого автофургона «мазда» на четыре места фирмы в Эдмонтоне, куда у нас были авиабилеты, и – просто чудо в это время года – свободного с середины июля по сентябрь.

Представитель фирмы в Лондоне позвонил нам, и мы тут же все оформили. После чего Чарльз на радостях, что ему все-таки не придется спать в прерии под открытым небом, завернувшись в одеяла, отправился вбивать палки для фасоли – десяти-двенадцатифутовые ветки лещины, вздымающиеся ввысь наподобие шестов для вигвама. А когда Эрн Бигс осведомился, почему он не спилил их до обычных шести футов, Чарльз беззаботно просветил его:

– Чтобы подбодрить фасоль. Дать ей цель, к чему стремиться.

Эрн поглядел на ростки фасоли, на высоты, которых им предлагалось достичь, разинул рот, покосился на Чарльза и зарысил по дороге к коттеджу старика Адамса.

– Им придется обрывать чертовы стручки с приставной лестницы, – донесся до нас его сомневающийся голос, а Чарльз, мысленно уже за рулем нашего автофургона, продолжал блаженно вбивать палки.

И такого блаженства был он исполнен, что на следующий день, когда нам позвонили из канадского посольства и передали приглашение быть гостями города Эдмонтона и принять участие в праздновании Дней Клондайка, – и не могли бы мы сообщить им наши размеры, чтобы нам приготовили костюмы, – Чарльз немедленно проголосовал за то, чтобы принять это приглашение.

Впрочем, мы едва ли могли его отклонить, учитывая, что спонсором нашей поездки было канадское правительство, но я пережила несколько тревожных минут, прикидывая последствия. Викторианские костюмы, сказали они. Чарльз целых пять дней в викторианском цилиндре и фраке, когда его еле удалось принудить облечься во фрак на трехчасовую свадьбу? Да еще, пожалуй, в накрахмаленной рубашке и галстуке? И еще трость с золотым набалдашником?

Как Скарлетт О’Хара, я предоставила будущее будущему и согласилась, что, конечно, принять приглашение нам следует, а вскоре до дня нашего отъезда осталась неделя. И тут в один вечер тетушка Этель позвонила нам четыре раза: она все больше слабеет, и если больше нас не увидит, то надеется, что мы приятно проведем время. Затем на нас снизошло озарение: ласточки по-прежнему явно не намеревались покидать гараж, но мы повесили створку на место и вынули стекло из окна над ней, чтобы они могли улетать и прилетать, как им заблагорассудится. Затем в пять утра Шебалу выпрыгнула из окна нашей спальни, которое я забыла закрыть, но все обошлось – видимо, она приземлилась на траву, и, когда я в панике выскочила наружу подобрать ее труп, она беззаботно появилась из задней калитки, весело тараторя, что День Чудесный и странно, что мы, остальные, так заспались. После чего Чарльз в довершение всего нами пережитого проснулся с флюсом. Однако мы справились. И в назначенный день улетели в Эдмонтон. Чарльз – с запасом пенициллиновых таблеток (принимать каждые четыре часа), я – с нервами на пределе: а вдруг над Атлантическим океаном его зубу станет хуже? И внезапно мы увидели внизу Гудзонов залив, а затем Северо-Западные территории… бассейн Атабаски, тундру к северу от Эдмонтона, ее торфяники и сотни маленьких озер, которые с нашей высоты казались лужицами… И наконец, сам Эдмонтон: высокие здания, вызолоченные предвечерним солнцем, и дальше на юг – просторы канадских прерий.

Мы не верили своим глазам. Эдмонтон, в котором мы побывали два года назад, запомнился нам как сугубо современный город. Нефтяная столица Канады с семью тысячами действующих нефтяных вышек в радиусе ста миль. Город широких улиц, красивых зданий, великолепного университетского комплекса высоко над рекой Норт-Саскачеван и молодых энергичных жителей: согласно статистике семьдесят два их процента были моложе сорока лет, – откуда хваткие бизнесмены, помахивая кейсами, отправлялись для деловых встреч в Калгари или в Ванкувер столь же буднично, как жители Брайтона, садящиеся в лондонский поезд.

А теперь аэропортовский автобус, казалось, увез нас на восемьдесят лет назад. Поскрипывая рессорами, мимо проехал дилижанс, и рядом с кучером на козлах сидел охранник, держа на коленях дробовик. По тротуарам шествовали дамы в турнюрах и шляпах с отделкой из искусственных цветов, спокойно и величественно, словно никогда ничего другого не носили. И улицы выглядели как-то странно… Внезапно мы осознали почему. Дома щеголяли фальшивыми фасадами. Деревянные салуны, цирюльня с шестом, выкрашенным в красно-белую полоску, тюрьма прошлого века… контора проката автомобилей, замаскированная под конюшню, предлагающую мулов напрокат. У входа в Монреальский банк, где вывеска приглашала: «Сдавайте сюда на хранение ваше золото», был привязан живой мул, нагруженный багажом старателя: кирка, лопата, решето для промывки золота и туго свернутые одеяла.

Еще один мул был привязан у входа в «Шато-Лаком», где нам предстояло жить. Уличное движение остановил, пропуская автобус во двор, полицейский в викторианском мундире с дубинкой на поясе, а в вестибюле, пока Чарльз регистрировал нас, я изнывала от неловкости – на мне алый брючный костюм, большая дорожная сумка через плечо, а все вокруг точно сошли с иллюстраций конца прошлого века.

Даже компания бизнесменов, покинувших один из конференц-залов отеля, не внесла в общую картину ни малейшего диссонанса. Лиловые, светло-серые и синие сюртуки, брюки со штрипками и штиблеты. Причем в них не было заметно ни малейшего стеснения – но, конечно, они привыкли раз в году одеваться так и в обычных своих костюмах бросались бы в глаза куда больше.

Так Эдмонтон отмечал годовщины знаменитой Золотой лихорадки 1898 года, когда город – в те времена всего лишь пушная фактория «Компании Гудзонова залива» на полдороге к ледяному безлюдью Севера – чуть ли не за одну ночь превратился в важнейший перевалочный пункт для старателей, хлынувших в Клондайк. Такая практичная дань уважения истории – не прибегая к речам и выставкам, а заменив их на две потрясающие карнавальные недели в июле, когда Эдмонтон целиком магически преображается… когда в салунах вертятся колеса рулеток, половые в полосатых передниках разносят букеты кружек с пивом, а в банке вас, и бровью не поведя, обслужит кассир в соломенном канотье, полосатом жилете и пружинных браслетах у локтей… Трудно придумать что-нибудь равное этому.

В номере нас ожидали наши костюмы, и я – всю жизнь сожалевшая, что мне не довелось пожить в последнем веселом десятилетии прошлого века, – мгновенно облачилась в свой. И Чарльз тоже – без единого слова протеста. Наоборот, он, казалось, очень себе понравился. Мы оглядели друг друга. Он – в оливково-зеленом сюртуке, брюки в зеленую полоску, светло-синий парчовый жилет, песочного цвета цилиндр и трость с золотым набалдашником. Я – в розовом атласном платье с буфами и огромной шляпе со страусовыми перьями.

– Кто бы подумал, что путешествие в дебри Канады начнется с подобного? – сказал Чарльз. – Что подумали бы в деревне, если бы посмотрели на нас сейчас?

Действительно – что? И тем более в следующие дни, когда Чарльз, полностью войдя в свою роль викторианского щеголя, спел в микрофон дуэтом на званом завтраке в паре с Клондайкской Кэт, и мы с ним, а также с Дэвидом Ханном, тогда спортивным корреспондентом «Обсервер», лихо сплясали на сцене салуна «Серебряная туфелька» по просьбе присутствовавших. Как британцы – единственные на вечере писателей и фотографов, – мы, видимо, вносили ноту подлинности в происходящее. Я потеряла туфли, Чарльз практически вывернул все суставы, но мы не посрамили дух британских первопроходцев девяностых годов прошлого века!

Все было точно сон. Как-то утром мы завтракали с представителями канадской конной полиции – но не с нынешними с их формой цвета хаки, фуражками и обтекаемыми полицейскими машинами, а мужчинами в алых мундирах, синих брюках для верховой езды и широкополых шляпах, с теми, кто поддерживал закон и порядок в прериях в давние времена. Мне невольно вспомнилась сцена из «Роз-Мари», в чем и приношу извинение конной полиции Канады за такое опереточное сравнение!

Сидя за огромным круглым столом, поглощая яичницу с беконом и тартинки с медом, мы беседовали о лошадях, о верховой езде и о путешествии по горам. А потом я задела ногой что-то звякнувшее, нагнулась поднять упавшую ложку или вилку и вдруг поняла, что звякнула шпора на сапоге моего соседа… Две внушительные серебряные шпоры с цепочками на форменных черных сапогах. И я с восторгом подумала, что вернулась на мой любимый Дальний Запад. Тут даже в городах было рукой подать до диких просторов.

И в первую очередь в Эдмонтоне, где из окон нашего номера за высокими белыми зданиями и широкими улицами мы могли увидеть ждущую нас прерию. Рыжеватая с голубым отливом дымка в отдалении, простирающаяся насколько хватает глаз. Еще пять дней – и мы отправимся в путь. А тем временем мы извлекали массу удовольствия из нашей Клондайкской недели.

И извлекали мы его вовсю. Обычно мы ведем тихую деревенскую жизнь. Городские развлечения не в нашем вкусе. Но эти! Ночные клубы, приемы, великолепный завтрак, который устроил Торонто и Доминьон-банк… все это пронизывал стиль кантри, абсолютно неотразимый. Точно нескончаемый Праздник Урожая. И еще оттенок старомодной элегантности. Эти костюмы воздействовали на тех, кто их носил. Женщины двигались грациозно, мужчины проникались учтивостью – открывали двери перед дамами, изящным жестом приподнимали цилиндры, пропускали дам вперед. Вот почему Чарльз, всегда крайне учтивый, внес свою лепту в историю «Шато-Лаком».

Чарльз всегда пропускал женщин перед собой в двери и через турникеты. Сколько раз я проходила через театральное фойе или через барьер в таможне в полной уверенности, что Чарльз следует прямо за мной… и тут билетер или таможенник протягивает руку, я оборачиваюсь, чтобы кивнуть на мужа, у которого наши билеты – или наши паспорта, – а между ним и мной семь-восемь женщин, и он вежливо пропускает вперед еще одну.

Ну и естественно, в костюме тех времен Чарльз стал еще любезнее. Например, всегда входил в лифт последним, хотя обычно это большого значения не имело, так как наша компания заполняла весь лифт, а выходили мы на одном этаже.

Однако в этот раз среди нас затесалась еще пара. В клондайкских костюмах, разумеется, так что никто их даже не заметил. На нашем этаже мы все вышли и направились к своим номерам. У нас было ровно десять минут, чтобы привести себя в порядок и снова встретиться для нового похода в вестибюле отеля.

То есть разошлись все остальные, а я ждала, чтобы Чарльз вышел из лифта, где он вежливым жестом пропускал вперед оставшуюся пару, и тут женщина в аквамариновом платье с турнюром шагнула вперед, кончиком солнечного зонтика нажала на кнопку, двери лифта сомкнулись, и Чарльз унесся вверх.

Затем, как выяснилось позже, Чарльз объяснил, что он хотел выйти на том этаже, и женщина, думая остановить лифт, скользнула пальцем по всем кнопкам сверху вниз, прежде чем Чарльз или ее муж успели ее остановить. Эффект был потрясающим. Пара вышла через два этажа, а Чарльз, оставшись в гордом одиночестве, продолжал ехать вверх с остановками на всех этажах вплоть до двадцать четвертого, где находился вращающийся ресторан, а затем лифт пошел вниз, опять-таки останавливаясь на каждом этаже, открывая и закрывая двери.

По пути вверх Чарльз увидел в открывшихся дверях мужчину в лиловом сюртуке, который ждал лифта вниз и, по словам Чарльза, очень удивился, когда двери вновь открылись на его площадке и он опять узрел Чарльза, теперь на пути вниз. Однако он удивился еще больше, когда, хотя он нажал кнопку вестибюля, а Чарльз был в кабине один, лифт продолжал автоматически останавливаться, открывать и закрывать двери на каждом этаже, хотя все площадки оказывались пустыми. Но женщина в аквамариновом платье преуспела в своем благом порыве.

К несчастью, Чарльз так увлекся, объясняя все это, что не заметил, как лифт остановился на двенадцатом этаже. И поехал дальше. Меня на площадке не было, потому что я искала горничную с ключом от нашего номера… Десять минут нашей передышки почти истекли, и пора было спускаться в вестибюль. А Чарльз тем временем спустился этаж за этажом в вестибюль, где собралась целая толпа, завороженно наблюдая по световым сигналам за фантастическим движением лифта. Он обезоруживающе улыбнулся им и начал подниматься. Когда он наконец все-таки добрался до двенадцатого этажа, на площадке уже ждала вся наша компания, чтобы спуститься в вестибюль.

С полной невозмутимостью Чарльз учтиво посторонился, пропуская их в кабину.

– Ну нет! – возопила я, вцепляясь в него, чтобы все не повторилось снова.

И в тот же вечер, после обеда в «Старой фабрике спагетти», куда из-за катания на лифте мы успели еле-еле, у нас произошла самая-самая первая встреча с гризли. И не в глуши Скалистых гор, как мы рассчитывали, а в заповеднике в пятнадцати милях от Эдмонтона. И если это покажется пресным, значит, в отличие от меня вы не кормили из детской бутылочки взрослого гризли. Одного из самых крупных гризли в неволе, весящего в шесть раз больше какого-нибудь могучего атлета.

Идея принадлежала управляющему Эдмонтонского бюро путешествий, с которым мы обсуждали наши планы. В Джасперовском национальном парке есть волки, сообщил он нам. Однако будет редкой удачей, если мы сумеем увидеть их летом. В горах вокруг Уотертона водятся гризли… Ну, да это мы и сами знали. Но, сказал управляющий, если мы посетим Бесклеточный зоопарк Альберты, то сможем посоветоваться со специалистами. Они могут рассказать нам о гризли очень много. У них там есть три взрослых гризли, и канадские рыси, и пумы, и олени, и бизоны.

Чистейшая правда! И наблюдать животных в их естественной среде обитания – удовольствие ни с чем не сравнимое. Я не люблю зоопарки, но этот – совсем другое дело. Вольеры такие огромные, что, как правило, ограждений просто не видно. И некоторые животные полностью вымерли бы, если бы не такие заповедники, где делают все для их сохранения. Особенное впечатление на нас произвели лесные волки, которые в полной безопасности от яда и пуль бродили, сторонясь людей, как заложено в их натуре, по принадлежащему им лесистому склону холма. И я никогда не забуду, как меня изучали умные глаза великана-гризли, чья морда находилась в каком-нибудь футе от моего лица.

Он был одним из трех осиротевших медвежат, которых за одиннадцать лет до этого нашли в горах Суон-Хиллс к северо-западу от Эдмонтона. В этих краях давно бытуют истории об особенно крупных гризли, которые считаются потомками давно вымерших гризли прерий. Самый большой гризли, из описанных в Канаде, был застрелен в Суон-Хиллс проводником, и высота его, когда он встал на задние лапы перед человеком (именно эта поза придана его чучелу), превышала десять футов.

Однако теперь, когда была найдена нефть и нефтяные компании строят поселки и пролагают бульдозерами дороги, гризли в Суон-Хиллс подверглись истреблению. Их пристреливали, когда они, недоумевая, следовали по своим привычным тропам или, как в обычае у медведей, приходили рыться в куче отбросов у поселка. Для зоопарка Альберты день, когда траппер-индеец нашел трех медвежат и прошел шестьдесят миль до ближайшего поселка с телефоном, стал великим днем.

Когда медвежат привезли туда, Большой Дэн весил семь фунтов, а его сестры Леди Эдит и Суони – пять и четыре фунта соответственно. Вскормленный из бутылочки с соской, Большой Дэн одиннадцать лет спустя весил почти тысячу фунтов (вес шестерых мужчин атлетического сложения), и его сестрички не слишком от него отстали. Их кормили мясом, яйцами, салатом, хлебом, сдобой и морковью… но они по-прежнему получали ежедневно свою бутылку с молоком.

Натуралист, наш проводник, объяснил, что в детстве они получали в молоке необходимую дозу витаминов, а теперь, если бы им в вольеру ставили ушат с молоком на всех троих, самец выпивал бы его единолично до дна вместе с витаминами. А потому и приходится поить их из личных бутылок. Ну а получая пищу из рук, они не дичают, и совсем недавно это помогло предотвратить настоящую трагедию.

Случайно калитка в их вольеру осталась открытой, и медведи, по природе очень любопытные, быстро это обнаружили и тут же отправились погулять. Когда их хватились, они бродили между вольерами, разглядывали других животных, и сотрудники зоопарка затаили дыхание. Да, они, бесспорно, были ручными, но гризли ведь непредсказуемы. И стоило бы им почувствовать вкус к кровавой охоте, их уже ничто не удержало бы. А они способны убить оленя или человека одним ударом лапы.

Поэтому сотрудники схватили ружья и заняли стратегические позиции, пока медведи трусили гуськом по дорожкам. Неужели после стольких лет плодотворной работы им придется застрелить своих питомцев?

Чуть больше паники, чуть меньше понимания – так бы, наверное, и кончилось. Но здесь наблюдатели терпеливо выжидали, и чуть позже, когда подошло время кормежки, гризли повернулись и величественно проследовали мимо вольеры с перепуганными оленями назад в свою, где уселись рядом у проволочной сетки ограды, безмятежно ожидая своих бутылок.

И сейчас как раз время кормежки, сказал натуралист, так не хочу ли я дать Большому Дэну его молоко? Тут меня ожидал сюрприз. Бутылка оказалась длиной примерно в три фута и вмещала три с половиной галлона молока. Мне пришлось держать ее на плече, пока я его кормила.

Служители иногда кормят гризли внутри вольеры, и туристы не устают фотографировать это зрелище: огромные медведи сидят на задних лапах, обхватив передними бутылки, которые служители постепенно наклоняют, по мере того как они пустеют. Я безопасности ради кормила Большого Дэна сквозь сетку. И тем не менее… Огромные черные когти цепляются за сетку рядом с моими пальцами, чудовищная морда, глубоко посаженные глаза… глаза, задумчиво устремленные в мои с расстояния в какие-то двенадцать дюймов. И пока он шумно сосал свое молоко, я думала, что никак не ожидала увидеть гризли так близко. Хорошее предзнаменование для нашего путешествия?

Так оно и было. Когда два дня спустя мы отправились в Скалистые горы, то даже не подозревали, какие нас там ожидают приключения. А пока мы как зачарованные смотрели на трех гризли в вольере, которые, покончив с молоком, направились вперевалку к трем внушительным кучам ожидающего их корма. Пригорок зелени, еще пригорок битых яиц, а также и черствых булочек словно бы из всех булочных Эдмонтона. Суони начала с салата. Леди Эдит принялась за яйца, загребая их в пасть обеими лапами. А мой мальчик, Большой Дэн? Владыка всего, что его окружало, он двинулся прямо к булочкам.

Это было в субботу. Для визита к гризли мы переоделись в нормальные костюмы. Последние дни мы много чего проделывали в брюках дудочкой и юбке до полу, но они не слишком годились для посещения бесклеточного зоопарка. Однако вечером мы вновь их надели для ужина с танцами в зале салуна девяностых годов прошлого века. И опять надели их в шесть утра на следующий день для главного события Дней Клондайка… знаменитого Завтрака Бонанца, который устраивался на эдмонтонском ипподроме.

Час для нас неслыханный, но званые завтраки под открытым небом – давний канадский обычай, и когда ровно в семь тридцать наша компания подъехала к входу на ипподром, туда же устремлялись сотни эдмонтонцев в юбках, метущих землю, и шляпах с огромными полями, в цилиндрах и накрахмаленных рубашках, чтобы насладиться сосисками, беконом и оладьями у киосков, а затем, медленно прогуливаясь по дорожкам, глядеть на тренировку скаковых лошадей. Оркестр, замечательные костюмы, длинноногие лошади, проносящиеся мимо по изумрудной траве… ну просто сцена из «Моей прекрасной леди». Как-то даже не верилось, что происходит все это в Западной Канаде.

И совсем другое дело днем, когда мы наблюдали гонки на плотах по Норт-Саскачевану. Да, зрелище могло быть комичным, чего и добивались устроители, – течение увлекает плоты, где в курятниках квохчут куры, дым поднимается из жестяных труб, паруса полощутся, привязанные к ручкам метел, торчащим над бочонками с надписью: «Динамит»… И все-таки это был отзвук тех давних дней, когда люди за неимением других транспортных средств строили плоты, нагружали их провизией, утварью, а нередко своими семьями и живностью и, отталкиваясь шестами, поднимались по великим рекам Запада к своим будущим участкам земли.

Мелодрама, которую мы вечером видели в театре… Она тоже была эхом прошлого: зрители подбадривали героиню, топали ногами на героя и швыряли перезрелые плоды в злодея, который тут же швырял их назад в публику. Да, спектакль прямо из тех дней, а мы – старатели, завтра отправляющиеся дальше, в Клондайк.

Впрочем, отправлялись мы к гризли. На следующий день, не без ностальгической грусти сдав свои костюмы, – ведь мы действительно словно бы пожили в прошлом, и так не хотелось расставаться с ним ради настоящего! – мы отправились на окраину Эдмонтона забрать наш автофургон.

При виде его наше настроение стало солнечным. Компактный, точно корабельный камбуз: мойка, плита, холодильник – с одной стороны, а по другую – печка на случай холодных ночей в горах, скамьи и стол, который можно было переставлять. Это внутри фургона, а впереди над кабиной водителя большая двуспальная постель (чтобы взобраться туда, надо было становиться на сиденье) и больше встроенных шкафов, чем могло нам пригодиться. Полотенца, кухонная и столовая посуда, подушки, спальные мешки и простыни – ну, словом, все-все. Причем новое, запечатанное в полиэтиленовых пакетах, ведь канадцы крайне взыскательны. Внутрь поднимаешься по откидным железным ступенькам сзади, точно как у старых цыганских фургонов, а в передней стенке окно в кабину водителя. И, оглядывая наш дом на ближайшие полтора месяца, представляя его себе в прерии, на берегах рек, в дремучих канадских лесах, мы почувствовали, что приехали сюда ради этого. Городская жизнь в небольших дозах может быть очень приятной, но, во всяком случае, для нас нет ничего лучше бескрайних просторов. В этом передвижном жилище, в котором есть все необходимое, мы могли отправиться куда угодно, точно пара Колумбов.

Однако для начала эти Колумбы должны были вернуться в «Шато-Лаком», забрать свои вещи, а поскольку для этого необходимо было проехать оживленные деловые кварталы Эдмонтона в обеденный час и не по привычной для нас стороне улиц в грузовой машине с левым положением руля, Чарльз, решила я, справился с этой задачей блестяще.

Он скромно сказал, что это было очень легко. Вести такую машину может кто угодно. Правда, мы трижды объехали один и тот же квартал, сворачивая с Джаспер-авеню. Два раза при таком движении это могло случиться со всяким, но регулировщик поглядел на нас с изумлением, когда, дважды любезно пропустив нас вправо, несколько минут спустя вновь узрел нашу машину, сигналящую правой мигалкой. Правда, в конце концов выбравшись из Эдмонтона и покатив, как мы считали, на запад по Йеллоухедскому шоссе в сторону Джаспера, мы вскоре обнаружили, что направляемся прямо на север к Полярному кругу… Но это была моя вина. Ведь обязанности штурмана лежали на мне. Но как бы то ни было, вернувшись в Эдмонтон (у городов на западе и севере Канады кольцевых дорог нет, и надо сразу выезжать на шоссе, проложенное по старинным дорогам торговцев пушниной), мы наконец оказались на верном пути и с недельным запасом продовольствия решительно покатили к Скалистым горам.

В первый вечер мы остановились на лесной поляне, обозначенной как стоянка для машин, но абсолютно не похожей на английские представления о таких стоянках. Никаких эвфемистических «туалетов», а просто два бревенчатых химических нужника за деревьями, с предупреждениями беречься медведей, наклеенными на дверях. Никаких водопроводных кранов, а насос, качающий колодезную воду в углу. Никаких палаток, торгующих молоком и хлебом, столь необходимым английским автотуристам, а потому и никакого скопления машин, остановившихся на ночлег.

Только одна машина позже въехала на стоянку и свернула в другой угол. Затем приехавшие вылезли, разожгли костер и принялись жарить на нем бифштексы и варить кофе. И хотя в некоторой степени это нас огорчило – наша идея о стоянке в лесу требует полного одиночества, – должна признаться, я ощутила некоторое облегчение при мысли, что, если вдруг появится медведь, пока я буду находиться в бревенчатой хижинке (а при моем свойстве нарываться на всякие встречи он обязательно должен был появиться, если гулял где-то поблизости)… если я буду звать на помощь, вокруг есть еще люди.

Разумеется, Чарльз бросился бы на него в одиночку, и, если медведь не был уже чем-нибудь разозлен, этого оказалось бы вполне достаточно. Барибалы, единственные медведи, на которых есть шанс наткнуться в здешних местах, при обычных обстоятельствах пускаются наутек, стоит на них закричать. Не дразните их. Ни в коем случае не оказывайтесь между медведицей и ее медвежатами. Если у вас в руке лакомство, бросьте его на землю и отступите, когда они направятся к вам. Эти правила всегда следует помнить в медвежьем краю. Ну и еще всегда держать в поле зрения подходящее дерево. Эти премудрости я постигла во время нашей предыдущей поездки в Канаду, и в Англии я рассуждала о медведях с апломбом величайшего их знатока. Однако наш первый ночлег вне пределов цивилизации представил положение в несколько ином свете. В этом уединенном бревенчатом нужничке, водя дрожащим лучом фонарика по предупреждению о медведях, прислушиваясь к подозрительным похрустываниям в лесу, я радовалась тому, что Чарльз несет дозор снаружи у двери, а на стоянке ужинает канадская семья – отблески их костра так уютно проникали в щели между бревнами! – несомненно, прекрасно умеющая избавляться от медведей.

А через несколько дней мы уже сами заново привыкали к ним. К этому времени мы обосновались в кемпинге «Вапити» в Джасперовском национальном парке, и, если это звучит пресновато, мне хотелось бы указать, что парк занимает 4200 квадратных миль и большая его часть – первозданная глушь, куда забираются лишь сотрудники да наиболее бесстрашные путешественники, термин же «парк» означает только, что все звери, птицы и растения там неприкосновенны и территорию патрулирует лесная охрана. Почти всю ее занимают девственные густые леса, и для предотвращения пожаров все машины на ночь должны парковаться на одной из официальных стоянок.

Поскольку эта наша поездка носила полуофициальный характер, мы надеялись, что для нас сделают исключение. Не тут-то было! Не разрешается, сказал егерь. Если позволить одним, того же потребуют все другие, и им придется с утра гасить десяток лесных пожаров. И он выбрал по своей карте стоянку для нас на небольшой расчистке среди зарослей канадской ирги, малины и тополей на берегу реки Атабаски. На расчистке имелись грубо сколоченный стол и очаг – непременная принадлежность всех канадских лесных стоянок… Стол для удобства туристов, очаг – большой железный ящик с решеткой на ножках – единственное место, где разрешается разводить огонь во избежание пожара.

Мы развели собственный огонь, мы состряпали собственный ужин, мы съели его за нашим собственным деревянным столом на берегу Атабаски. В лесу ухали совы. Перед нами бурлила и шумела река. Сквозь деревья мы видели красноватые отблески других очагов. Если отбросить такие дары цивилизации, как стол и очаг, рассуждали мы, так пионеры в этой глуши вполне могли устраивать ночлег в таком вот месте, прислушиваться к шуму реки и прикидывать, что прячется в окружающем мраке.

И мы попали в самую точку, о чем узнали на следующее утро от егеря, который остановился поболтать с нами, пока мы готовили завтрак, и между прочим спросил, знаем ли мы, что находимся на «Ла гранд траверс».

– Вот же он, прямо перед вами! – сказал егерь, указывая на узкую дорогу, которая тянулась по речному берегу всего в нескольких шагах от нашей стоянки.

Мы уставились на нее, не веря своим глазам. «Великий сквозной путь»! Самый знаменитый из торговых путей старой «Компании Гудзонова залива»!

– Блаженной памяти «Газета для мальчиков»! – воскликнул Чарльз. – Только подумать, что мы на «Гранд траверс»!

Я лично росла на «Магните», журнале тоже для мальчиков, но чувства Чарльза были мне понятны.

Именно этим путем в их времена двигались путешественники-первопроходцы, торговцы пушниной, старатели… Кто пешком, кто на вьючных лошадях – по этой самой дороге. Вверх по течению через Атабасский перевал в горы и на каноэ вниз по реке Колумбия к океану. Путешествие, на которое уходили недели и месяцы. И наверняка кто-то из них устраивал лагерь на этом самом месте.

Это обстоятельство, а также обещание лесничего дать нам проводника в волчий край всего в двадцати милях оттуда, если мы захотим, соблазнило нас остаться в «Вапити». И мы прожили там неделю. Видели несколько медведей и слышали волков. Не видели же мы их лишь потому, что они боятся людей.

Это факт. Жуткие приключенческие рассказы, в которых волки нападают на героя, а он отбивается от них пылающей головней, или гонятся за санями, а герой последним оставшимся у него патроном доблестно сражает вожака, не имеют под собой реальных оснований. Волки, подобно собакам, относятся к людям дружелюбно… то есть если бы им предоставляли такую возможность.

Рассказывают, что в далекие дни, до появления переселенцев, встречи с волками бывали довольно частыми. Путешественник натыкался на волка, спящего на солнечной полянке или под кустом… И в тревоге вскакивал волк, а обнаружив, что его покой нарушил человек, задирал хвост и удалялся мирной трусцой. Индейцы считали волков своими друзьями. Некоторые даже говорили, будто знают их язык и общаются с ними и волки предупреждают их об опасности.

Какой фантастичной ни покажется эта гипотеза теперь, имеются веские ее подтверждения. Фарли Моуэт в книге «Не кричи: “Волки!”», например, сообщает о нескольких случаях, когда эскимосы правильно понимали волков. Так, самец сообщил своей подруге, что охота плохая и он вернется только днем. (Вернулся он, как записал Фарли Моуэт, в 12 часов 17 минут.) В другой раз эскимос сказал, что воющий вдали волк сообщает другому поблизости, что путешественники, двигающиеся с северо-запада, пересекают его территорию. Эскимос определил время по сообщению волка, и действительно, именно тогда путешественники достигли лагеря. А волк, которому предназначалось сообщение и который обычно уходил охотиться в северо-западном направлении, ушел прямо в противоположную сторону, явно избегая встречи с ними.

В совместимости волка и человека мы убедились еще в прошлую нашу поездку. Проезжая через Монтану по пути в Национальный парк Глейшер, мы остановились в деревушке Сент-Мэри, чтобы побывать у резчика по дереву, индейца племени «черноногих». Каждая фигурка была шедевром. Группа вздыбившихся лошадей, пума в прыжке, бегущий олень… Но особенно меня заворожили висевшие на стенах длинные резные панели. Сцены из былой жизни племени, объяснил он. Легенды, которые он мальчиком слышал от бабушки.

Одна из них заставила меня поднять брови. Теперь господствует убеждение, что с индейцами обходились бесчеловечно, что белые были злодеями в дни освоения континента. И в принципе это верно. На панели, однако, индейские воины, прячась за скалой, следили со склона за дилижансом, катящим в клубах пыли по равнине внизу. И один указывал вниз на него, а другой взволнованным жестом созывал остальных, и не создавалось впечатления, что они намерены бежать вниз с плакатами «Добро пожаловать!». Куда больше они походили на любителей прихлопывать мух, следящих за очередной мухой. Мне хотелось спросить, как завершился этот эпизод, но я подумала, что такой вопрос был бы нетактичным. В любом случае мы заговорили о волках. На панелях были и другие сцены.

На одной индейцы-охотники возвращались с добычей – навстречу им выбежали мальчики. Двое охотников несли на плечах шест с тушей оленя, а рядом вроде трусила собака с очень гордым видом.

– Хаски? – спросила я, заметив мощную грудь и гривку.

– Волк, – невозмутимо ответил резчик.

Конечно, я знала, что они скрещивали собак с волками. Индейцы и эскимосы издавна привязывали суку в течке на ночь в лесу, надеясь, что с ней спарится матерый волк. Считалось, что щенки у нее будут особенно сильными и выносливыми. Такие помеси были лучшими ездовыми собаками. Но чистокровный волк? Да-да, сказал резчик. Охотники приносили волчат домой, отдавали их женщинам, и они росли среди детей. Становились абсолютно ручными и высоко ценились в качестве охотничьих собак. Индейцы никогда не боялись волков. Ужас они внушали белым.

Пошло это от переселенцев из Восточной Европы, из густонаселенных стран, где в зимнее время волки, оставаясь без лесной добычи, устраивали налеты на овчарни, где их увиденные мельком темные силуэты, скользящие в чаще, и поверия, что они воруют младенцев, наводили страх на крестьян из века в век… Эти страхи и суеверия иммигранты привезли с собой в Северную Америку. И, увидев волка, они старались его убить. Английские переселенцы, на чьей родине волков уже давно не было, легко переняли убеждения своих соседей. Да и в любом случае для истребления волков имелись веские причины: правительство платило премию за каждого убитого волка, а хорошую волчью шкуру можно было дорого продать.

И волков стреляли, ставили на них капканы, разбрасывали для них отравленное мясо. Рассказывают, что в старину, когда индеец, добыв на мясо бизона или оленя, разделывал тушу, его нередко на почтительном расстоянии окружало кольцо дружелюбных волков, ожидавших, пока он заберет то, что ему требуется, и они смогут попировать на остатках. И в первое время, чтобы получить премию, достаточно было начинить эти остатки стрихнином.

Один наблюдатель в шестидесятых годах XIX века рассказывает, как волки вот так терпеливо ожидали своей очереди, пока мясо отравляли у них на глазах. Был брачный сезон, пишет он, время ухаживаний и выбора партнеров, и среди этих волков было несколько молоденьких самок с их ухажерами, которые беззаботно заигрывали с ними. И они ждали угощения с доверчивостью собак, потому что привыкли получать его еще волчатами. Затем отравитель ушел, и они так же беззаботно принялись за смертоносную приманку.

Однако даже в разгар этой волкофобии находились люди, пытавшиеся отстаивать правду, иногда невольно. Например, человек, путешествовавший по западу Небраски, рассказывал, что как-то ночью, когда он спал под открытым небом, его разбудило потыкивание в грудь. Открыв глаза, он увидел, что рядом сидит волк и трогает его лапой, словно собака, старающаяся привлечь внимание хозяина. Он решил, что волк проверял, мертв ли он, прежде чем приступить к полуночному пиршеству. Но соль в том, что волк не бросился на него, а убежал, едва он приподнялся с земли.

В течение многих лет постепенно было установлено, что волк никогда не нападает на человека, кроме тех случаев, когда он загнан в угол, но и тогда лишь в отчаянной попытке вырваться и убежать. Нет ни единого документально подтвержденного случая убийства волком человека в Северной Америке. Вероятно, если бы можно было установить истину, не нашлось бы таких случаев и в Европе.

Что до страха, будто волки нападают на детей, канадский ученый, изучавший волков в неволе, внес ясность и тут. Как-то раз любопытный малыш случайно забрался в вольеру с волками. Никогда прежде не видевшими детей. Перепуганные взрослые бросились на выручку (в конце-то концов и собака может укусить, если ее дергают за хвост) и увидели, что малыш весело кувыркается с волчатами, а волчица виляет хвостом и облизывает его, будто своего детеныша.

Опровергнуто и представление о волках как о свирепых хищниках, убивающих других животных просто удовольствия ради. Волки убивают, только когда голодны, говорят современные наблюдатели, причем, гонясь за стадом карибу, нападают они на старых и увечных животных, которые отстают от стада, и на самых слабых среди молодняка. И ведь до конца зимы все их жертвы неизбежно погибли бы куда более мучительной смертью, а такое их истребление – это своего рода естественный отбор, обеспечивающий здоровье всего стада. И кстати, все эти животные прекрасно знают, когда волки выходят на охоту, и бегут от них лишь в этом случае. А в остальное время стая может пересечь долину, где пасутся карибу, и те разве что поднимут головы и проводят их ленивым взглядом.

Мы столько наслышались о волках от натуралистов в Джаспере! Например, что волки образуют супружескую пару на всю жизнь, что они – заботливейшие родители и что в каждой стае есть только одна супружеская пара – доминирующие самец и самка, которые и приносят наилучшее потомство; остальные же оберегают волчат и добывают пищу.

Ну, вот мы и были готовы отправиться куда угодно, лишь бы увидеть их.

К несчастью, сказал лесничий, шансов на это крайне мало. Теперь, когда их охраняют, волки начали размножаться, но в парке их пока шесть-семь стай. Обитают они в самых глухих его уголках, так что туристы иногда видят их зимой, летом же – никогда. Опыт научил их держаться от людей подальше. Лучшее, что он может предложить, – ночную поездку на их территорию в надежде, что мы услышим их голоса. Наш проводник возьмет с собой запись воя другой стаи, и, если нам повезет, мы услышим, как они отвечают.

Мы отправились туда в субботу, день вообще достопамятный. Большую часть времени мы провели высоко в горах на озере Малинь, где видели, как дикобраз обгрызал объявление о медведях: они взбираются на столбы и грызут доски, потому что краска кажется им очень вкусной. И еще видели семью, устроившую пикник на озере, и их кошку на длиннейшей веревке. (Объявления предупреждают о том, что собаки и кошки ради их же безопасности должны оставаться на поводках в местах, отведенных для пикников, а брать их на лесные тропы строжайше воспрещается.) И наконец, мы увидели первого барибала за эту поездку.

Увидели мы его на полянке, где целую вечность прятались в высокой траве в чаянии увидеть рысь, которая, по словам проводника, иногда посещала эту полянку. Обычно рыси сторонятся людей, но эта и внимания на них не обращает. Лишь несколько дней назад он рассказывал своей группе о лосях, так как они часто посещают озеро Малинь, и вдруг заметил, что его слушатели уставились на что-то позади него как завороженные. Обернулся, а позади него тропу переходит рысь! С полнейшей невозмутимостью. Видимо, она тут ходит к озеру, ну а раз люди занимались чем-то своим…

Однако рысь в этот день, видимо, гуляла где-то еще. Прошло два часа, нас съели комары, но она так и не появилась. Отчаявшись, я встала на ноги и огласила окрестности моей неподражаемой имитацией боевого клича сиамского кота. Дома наша парочка являлась на него бегом. Увы, ни одна рысь не откликнулась на этот вызов. Зато десяток сусликов выскочили из норок, встали столбиками на своих дозорных холмиках и уставились на нас. А через минуту после того, как я умолкла, на поляну вышел медведь.

Суслики исчезли в норках, точно бильярдные шары в лузах. Ну а нам не потребовалось напоминаний о подходящих деревьях. Мы оказались за стволом ближайшего, словно нас притянуло туда резинкой. А я так уже вскинула ногу, примериваясь, достану ли я до нижнего сука в случае надобности. Приняв эти меры предосторожности, мы затаили дыхание и начали наблюдать за медведем.

Он был очень крупный. Вероятно, самец, потому что медведицы обычно ходят с медвежатами. Вообще-то барибалы бывают черными, но этот оказался темно-бурым с более светлой мордой мучнистого цвета. Если он заметил наше присутствие, то не подал и виду. А просто прошел через поляну особой медвежьей походкой вперевалку и абсолютно бесшумно – вот так бесшумно в музыкальных паузах ступают по сцене балерины. Покачивая головой из стороны в сторону, он близоруко обозревал все вокруг. Потом игриво прыгнул на что-то – возможно, суслик выглянул из норки. Короче говоря, он просто шел себе, но мы позади нашего дерева дышать не могли от возбуждения. Наш первый медведь в эту поездку! И встретили мы его не в машине! Заметь он нас, и мы взлетели бы на дерево быстрее белок.

А он даже не посмотрел на нас! Тем не менее всю дорогу до фургона мы без конца говорили о нем, и потом, спускаясь к шоссе Джаспер – Банф по крутому серпантину, на котором только тормоза испытывать, и все время, пока я готовила ужин на берегу озера Медисин. (Закат был великолепный, и мы решили поесть, любуясь им, чтобы, когда вернемся в «Вапити», быть готовыми навестить волков.) Вот почему, поджаривая сосиски, глядя в окно на закат и обсуждая с Чарльзом медведя, я чуть не подожгла фургон.

Вода из кастрюли попала на сковородку, жир вспыхнул – и мгновение спустя по всей плите затанцевали языки пламени. Чарльз спас положение, накрыв сковороду крышкой от кастрюли. Из-за недостатка кислорода огонь погас. Однако несколько секунд ситуация выглядела скверной – пламя уже тянулось к занавеске над мойкой. Вот почему, когда волчья экспедиция выехала из «Вапити» в одиннадцать вечера, наш фургон замыкал кортеж. Мы впервые ехали в нем в темноте, и Чарльз сказал, что предпочтет, чтобы никто не сидел у него на хвосте. Фургон ведь не наша собственность. А я чуть было его не подожгла. Но он хотел бы вернуть его в целости и сохранности.

Нам объяснили маршрут. Налево по шоссе Джаспер – Банф. Вверх по дороге к горе Маунт-Эдит-Кейвел. Через милю на развилке свернуть влево. Заблудиться невозможно, заверил нас проводник. Других поворотов просто нет. И примерно через двадцать миль мы доберемся до озера Лич. Машины припарковываются под деревьями, а он сойдет к воде установить оборудование.

То есть так рисовалось ему. Но жилой автофургон – машина меньше всего скоростная, дорога же шла в гору, и Чарльз вел его медленно, ибо фургон не был нашим, и любовался снежными горными вершинами в лучах луны, и прикидывал, какой зверек перебежал через дорогу впереди… Так что когда мы добрались до озера Лич и я опустила стекло, до нас донеслось крещендо песни волчьей стаи. Причем с гораздо более близкого расстояния, чем я ожидала. Казалось, они совсем рядом, прямо напротив нас на том берегу озера. Йип-йип, яп-яп, и баритональное соло вожака стаи. Пауза – и вступает хор, довольно мелодично, но почему-то приглушенно, пугающе, с надрывающей душу тоской.

– Быстрей! – шепнула я, схватила магнитофон, выскользнула из кабины и на цыпочках поспешила к озеру.

Чарльз выключил фары, подфарники, сунул ключи в карман, соскользнул из своей дверцы и на цыпочках же последовал за мной. Волки завывали, как великолепный хор вагнеровских валькирий, и тут Чарльза осенила очередная идея. Он шепнул, что только сбегает назад и включит задние фонари. Мы же стоим самыми первыми, и если кто-то еще подъедет во тьме…

Бесполезно было указывать, что на фургоне рефлекторов хоть отбавляй и в свете приближающихся фар он засияет как рождественская елка.

Бесполезно было спрашивать, кто еще заедет так высоко в горы в подобный час. Чарльз подчинился диктату своей совести и пошел назад. Я пошла с ним. Да, бесспорно, волки встретят меня дружески, но все-таки лучше, чтобы при этом присутствовал Чарльз. Ну, он включил фары, а с ними и лампочки, которые, как того требует канадское законодательство, с наступлением темноты очерчивают габариты фургонов. В горной глуши, в двадцати милях от шоссе, мы засияли, как ярмарочная карусель.

Волков это не собьет, сказал Чарльз. Они, конечно, успели навидаться автомобильных огней. И правда, они продолжали выть с тем же энтузиазмом. Ну, он захлопнул дверцу, мы на цыпочках спустились к озеру и поняли, почему наша суета их не потревожила. Слушали мы не ответ местной стаи, а запись, еще только проигрывавшуюся проводником.

Мы присоединились к обществу на берегу, и проводник пустил запись по второму разу. Эффект все равно был потрясающий. Звуки вырывались из динамика, разносились по озеру, и горы отвечали эхом. Йип-йип-йипанье, протяжные завывания, переливчатые рулады хора, а между ними многозначительные паузы, когда наши настроенные на восприятие уши улавливали вздохи ветра в соснах и плеск маленьких волн, набегающих на песок. И вдруг в такую паузу ворвался грохот и лязг цепей.

Все подскочили.

– Медведь, – прошептал проводник. – Обрабатывает мусорный бак на пикниковой площадке.

Изобретено множество мусорных баков, которые медведю ну никак не вскрыть, – и всегда со временем появляется медведь, посрамляющий ухищрения конструкторов. Этот бак подвешивался на цепях на столбе – с идеей, что он вырвется из лап потянувшегося к нему медведя. Однако этот медведь, по-видимому, сумел сорвать крышку, а теперь старался перевернуть бак и вытряхнуть содержимое.

Предположительно это ему удалось. Ни ударов по металлу, ни лязга больше не раздавалось. Снова зазвучал волчий хор, замер, мы прислушались, и на этот раз издалека донесся долгожданный ответ джасперовского вожака, которого затем поддержал хор его стаи. Лесные волки! Да, они правда там во мраке, задирают морды в нашу сторону на каком-нибудь скалистом обрыве. Мне не верилось. Я – и слышу вольных волков? Бесспорно, это был самый волнующий момент в моей жизни.

А впрочем, не совсем. Самый волнующий момент наступил несколько позже, после того как проводник предложил отправиться дальше к водопаду у Атабаски. Там мы будем ближе к волкам, хотя, конечно, рев воды будет несколько мешать. Отлично, сказал Чарльз. Мы двинемся последними.

Габаритные огни предпоследней машины уже скрылись за поворотом, когда мы обнаружили, что у нас нет ключей от фургона. Они были заперты внутри его и дразняще свисали под приборной доской, где Чарльз оставил их, когда включил фонари. Виновата, конечно, была и я – твердила, чтобы он поторопился, не то мы упустим волчий вой, – но это не меняло того факта, что мы застряли в горах и шансов, что нас хватятся в ближайшее время, нет никаких. У водопада в темноте никто не заметит нашего отсутствия. Они вернутся в «Вапити»… Возможно, искать нас начнут только утром…

Мы кричали, мы отчаянно сигналили карманным фонариком. Без малейшего толку. Кортеж давно укатил. Мы остались наедине с запертым фургоном, с медведем у озера и со стаей волков в некотором отдалении.

Нет, я не забыла, что медведи безобидны, если не провоцировать их… что волки вовсе не чудовища-людоеды, какими их рисуют, а в данном случае и вообще в нескольких милях от нас. Просто мне было бы приятнее, если бы дверцы фургона были отперты.

– Так что же нам делать? – спросила я. – Не можем же мы ночевать здесь. Даже если кто-нибудь и появится, дверцу они все равно отпереть не сумеют.

– В отличие от меня, – сказал Чарльз. – Мой охотничий нож при мне.

И как я забыла! Уже много лет, когда бы Чарльз ни шел погулять, нож этот непременно болтался у него на поясе, и порой меня это раздражало. Что подумают люди? Ну когда же он станет взрослым? И от кого он думает обороняться в Сомерсете? От бенгальских тигров?

Никогда больше я не стану издеваться над ножом Чарльза! Я сотни раз проглатывала прежние насмешки, пока светила фонариком, а Чарльз возился с окном. Ему потребовался час, чтобы вставить нож и нажать на защелку, не поцарапав при этом краски. Луч фонарика начинал меркнуть. В кустах у нас за спиной послышался шорох. Медведь пришел полюбопытствовать?

– Влезем на крышу фургона, – ответил Чарльз, когда я спросила, что мы сделаем, если нас навестит медведь.

Я оглядела крышу. Помимо того что она находилась где-то высоко-высоко, в этом плане имелся еще один огрех. Медведей привлекают запахи пищи, а я от волнения из-за вспыхнувшей сковородки забыла опустить вентиляционную трубу. И мне представилось, как мы с Чарльзом взываем с крыши о помощи, а рядом с нами медведь уткнул нос в вентиляционную трубу и сопит от разыгрывающегося аппетита.

Нет, под фургон! Вот что я решила и уже приготовилась нырнуть туда, поскольку шорох явно приближался, и тут Чарльз сказал:

– Готово!

Стекло приоткрылось, он всунул руку и открыл дверцу.

Мы запрыгнули в кабину как кузнечики. Если шуршал и правда медведь, то шум заработавшего мотора заставил его остановиться. Мы не стали задерживаться и убирать вентиляционную трубу, а сразу выехали на дорогу, овеваемые кухонными запахами.

– Фу-у-у! – сказал Чарльз.

– Что фу-у-у, то фу-у-у, – сказала я.

Мисс Уэллингтон мы об этом не сообщили. Она настаивала, чтобы мы давали о себе знать, не то она будет очень тревожиться. А потому, зная, что старик Адамс и Кº будут изнывать от любопытства, я писала ей раз в неделю. Но конечно, не о том, как мы взламывали дверцу фургона, а где-то рядом рыскал медведь, шурша в кустах. Все равно к тому времени старик Адамс сказал, что просто чудо, как это нас никто не сожрал, а Фред Ферри напророчествовал, что уж в следующий-то раз сожрут как пить дать, а Эрн Бигс, несомненно, добавил, что он знавал человека, которого сожрал медведь. И от такого письма мисс Уэллингтон упала бы без чувств на дорожку, сжимая его в похолодевших пальцах.

А потому я сообщила ей, что слышала волчий вой, описала окруженное елями озеро в лунном свете, а также ледник на верхнем склоне горы Эдит-Кейвел, который индейцы называют Великим Белым Духом, а также (если бы мы не упомянули медведей, она все равно бы встревожилась в убеждении, что от нее что-то скрывают) и про медведя-экстраверта, которого мы увидели на следующий день, когда он восседал в озере. В озере Пирамид, чтобы быть точнее, куда мы поехали искупаться. День был жаркий, к тому же воскресный, так что на озере оказалось много народу, поскольку до Джаспера (города) от него всего две мили и оно любимое место купания его жителей. Так что мы никак не ожидали увидеть там медведя, потому что у них нет привычки посещать людные места в дневное время.

Это были обычные площадки для пикников – травянистые расчистки среди деревьев у озера, и почти на всех них уже расположились семьи. Когда мы наконец нашли место, куда поставить фургон, первое, что нас поразило, был вал из мусора высотой по колено, окружавший ближайшую мусорную корзину. Вероятно, из-за воскресенья, сказали мы, некому было ее опорожнить. И все-таки такое пренебрежение мусором было как-то не в духе канадцев.

Мы переоделись в фургоне, искупались, а затем я вернулась приготовить чай, а Чарльз продолжал блаженно созерцать, лежа на спине, гору Пирамид. Я как раз спускалась спиной вперед по лесенке с чайником и чашками, как вдруг он примчался вне себя от волнения. Медведь расшвырял весь этот мусор! Он обходил все пикниковые площадки вокруг озера и переворачивал бачки и корзины. Один пловец в озере только что рассказал ему! Поставив чайник – в Англии мы же можем пить столько чая, сколько захотим! – мы натянули свитера и брюки и сами направились в обход озера. И надо сказать, что медведь постарался!

На площадке, соседней с нашей, он разделался с большим пакетом булочек. Они только-только положили булочки на стол, рассказали нам люди, и пошли к багажнику принести остальные припасы. Обернулись, а он тут как тут!

– Попрыгали в машину, как зайчики, – ответил мужчина, когда я спросила, что они предприняли. – Даже багажник не захлопнули.

Медведь съел булочки, заглянул в пустой багажник… Припасы они захватили с собой.

– Только потому, что держали их в руках, – признался он, – и от страха не выпустили.

Затем медведь отправился на соседнюю полянку, где ему повезло меньше. Они еще не занялись едой, а только успели привязать своего пестрого котенка к дереву и поставить перед ним блюдечко с молоком. Увидев медведя, они схватили котенка и нырнули в машину, даже не отвязав веревку от дерева.

Медведь, слизнул кошачье молоко и пошел своей дорогой. На третьей полянке, где едой даже не пахло, он только взглянул на незапасливых людей и пошел дальше. На четвертой он съел тарелку ветчины и закусил маслом. В пятом случае ему достался слоеный торт. Он обходил посетителей озера с неуклонностью поездного контролера, а заодно переворачивал мусорные бачки. Мы нагнали его уже за расчистками, отведенными для пикников, где куполообразная скала указывала на конец дороги. И, завершив столь плодотворный обход, он теперь прохлаждался в озере, сидя в воде и сложа лапы на животе, этакий патриарх во главе стола. Он смотрел на купающихся в отдалении без страха и злобности, а так, будто был членом семьи и видел их всех каждый день.

Но конечно, допускать подобное никак нельзя. Когда в национальных парках медведи находят такой способ лакомиться и начинают панибратствовать с людьми, их усыпляют и на вертолетах увозят в какое-нибудь глухое место и выпускают там, пометив, чтобы в случае возвращения их удалось бы узнать. Им дается три шанса. Если же медведь возвращается в четвертый раз, его вынуждены пристрелить. Медведь, перестающий остерегаться людей, всегда потенциально опасен. В один прекрасный день, клянча угощение, он может рассердиться и напасть. Этот медведь на озере Пирамид прежде подобных обходов не устраивал. Видимо, он только что додумался до этого. Оставалось надеяться, что у него хватит ума сбежать при появлении егеря и больше таких налетов не повторять.

На следующий день мы покинули «Вапити». Подобраться к волкам ближе, чем нам это удалось на озере Лич, шансов, по-видимому, не было, а до края гризли путь предстоял долгий. В области между Джаспером и Банфом гризли порой встречаются, но обычно только весной. Чтобы попытаться увидеть их летом, нам предстояло добраться до Уотертон-Глейшера. А там следует держать ухо востро, предупредил нас один из джасперовских егерей. Мы читали «Ночь гризли»?

Да, читали. Уотертон-Глейшер – национальный парк на границе Альберты с Монтаной. За шестьдесят лет его существования никто ни разу не пострадал там от медведя серьезно, а затем в 1967 году две девушки были растерзаны за одну ночь. Произошло это в монтанской части. Одна погибла на озере Траут, другая в девяти милях оттуда в домике Гранит-парка. В обоих случаях девушки были не одни, и имело место нарушение важнейших правил. На озере Траут, например, туристы взяли с собой щенка, и его запах, несомненно, чувствовался на всех них, а особенно на погибшей и ее подруге, так как они несли щенка на руках, когда он уставал. В Гранит-парке спасатели, разыскивавшие унесенную, нашли на тропе обертку от шоколадного батончика и пакетик сластей. Видимо, она взяла их в спальный мешок, когда забралась туда, а запах сладкого медведь чует лучше всякой ищейки – ведь он готов терпеть укусы разъяренных диких пчел, лишь бы добраться до меда.

Могли сыграть роль и другие факторы. Лето было чрезвычайно жаркое, с частыми грозами и лесными пожарами. Одного этого могло оказаться достаточным: ведь гризли не отличаются уравновешенностью нрава. Толковый словарь указывает, что глагол «гризл» является синонимом «ворчать», и, как ни странно, добавляет, что происхождение слова неизвестно. Хотя всякий, кому довелось услышать глухое угрожающее рокотание медведя гризли, ни на секунду не усомнился бы в том, откуда этот глагол взялся. «Точно медведь с головной болью» – есть и такое присловие.

Медведь у озера Траут все лето допекал и гонял туристов. Когда после трагедии его выследили и застрелили, он оказался очень старым, исхудалым, со стертыми зубами. Устраивать налеты на стоянки и грабить рыболовные верши ему было легче, чем охотиться, и в роковую ночь, помимо аппетитных запахов готовящегося ужина, на него подействовал запах собаки, исходивший от девушки в спальном мешке.

В Гранит-парке за домиками, в которых ночевали туристы, тянулся овражек. Туда сбрасывались остатки еды, и гризли постоянно приходили подъедать их. Известно было, что их тропа проходит поблизости от кемпинга, предназначенного не для автомобилистов, поскольку до шоссе оттуда мили и мили. Там в спальных мешках ночевали под открытым небом пешие любители природы, и, хотя медведи постоянно проходили вблизи, они ни разу ни на кого не нападали. До той ночи, когда девушка забрала в спальник шоколадный батончик и гризли захотел его попробовать.

Да, мы читали «Ночь гризли» Джека Олсена. У нашего костра в «Вапити», и волосы у нас стояли дыбом. Ну что нас тянет в то самое место? Однако книга показывает и другую сторону медали. С точки зрения самого великолепного животного Северной Америки, неумолимо обрекаемого на вымирание. Сотни бульдозеров вторгаются на его исконные земли, и даже в парках у него нет собственного места. Люди по доброй воле отправляются в край гризли, чтобы посмотреть хотя бы на одного, но стоит ему повести себя угрожающе – и они требуют, чтобы его пристрелили. По мнению экспертов, полное исчезновение диких гризли – только вопрос времени. Черника и малина будут по-прежнему созревать на склонах гор, но уже не будет огромных горбатых медведей, чтобы ими лакомиться.

И пока еще оставалась такая возможность, мы очень хотели увидеть гризли – с полным уважением к его правам. А потому мы поехали через Альберту на юг в Уотертон-Глейшер.

По дороге до Банфа мы насмотрелись на барибалов на травянистых обочинах, где они трудолюбиво раскапывали муравейники (они едят этих насекомых, привлекаемые сладким вкусом муравьиной кислоты) или сидели на задних лапах, точно огромные мягкие игрушки, и смотрели, как мы проезжаем мимо. Иногда барибал вперевалку переходил шоссе перед машиной в гордой уверенности, что люди уступят ему дорогу. Медведи как будто понимают, что в парках им ничто не угрожает, что туристам нравятся их выходки.

В каждом кемпинге, где мы останавливались, имелся свой запас медвежьих историй. В Рэмпарт-Крике нас угостили свежайшим, потрясающим случаем, произошедшим как раз накануне. Какие-то туристы устроились спать прямо в машине, а все их припасы хранились в лодке, которую они буксировали. Она была под тяжелым парусиновым чехлом, который они, видимо, считали медведеустойчивым. Однако чехол не устоял против того медведя, который устроил обход кемпинга в эту ночь. Он разодрал парусину, точно целлофан, залез в лодку, объелся сухарями, беконом, сливочным маслом, а затем, к вящему своему восторгу, обнаружил, что лодочный прицеп снабжен пружинящими рессорами. Когда на рассвете ритмический скрип разбудил спавших по соседству и они выглянули из своих машин, то увидели медведя, взлетающего в лодке вверх-вниз, словно на батуте; машина перед прицепом тоже покачивалась, а внутри ее хозяева, убаюканные, как в колыбели, все еще крепко спали.

– И проснулись, – закончил рассказчик, – только когда медведь ушел и кто-то постучал им в стекло. Жалко, что они не остались еще на ночь, на этого медведя в лодке стоило посмотреть!

Как и на медведицу, о которой нам рассказали в Банфе. Она научила своих медвежат поворачивать краны дождевателей на гольфовом поле и принимать душ в жаркие дни. И каждый такой день они весело бежали за ней от девятой до четырнадцатой лунки, поворачивая все краны на своем пути. Мамаша, несомненно, знала, что, позволь себе это взрослый медведь, его тотчас бы подцепили с вертолета и увезли подальше. Но кто мог устоять перед забавными медвежатами? А это означало, что и ей удастся понежиться под водяными струями. Да, признал рассказчик, дерн вокруг немножечко раскисал, но администрация клуба нашла выход: они наняли мальчишку, чтобы он следовал за медведями на почтительном расстоянии и отключал воду, едва те завершали водные процедуры.

Мы выслушивали истории за историями, иллюстрировавшие ум и находчивость медведей. Например, медведь, который столкнулся с туристом-пешеходом – предположительно впервые, – и турист, сбросив рюкзак, забрался на ближайшее дерево. И пока медведь рассиживался под деревом, поглощая присвоенные бутерброды и шоколад, его осенила блестящая идея. С этих пор – пока его таки не увезли на вертолете – он заделался разбойником с большой дороги: прятался за кустом, выскакивал на пеших туристов в надежде, что они побросают рюкзаки. В том, что это проделки одного медведя, никто не сомневался, так как прятался он всегда за одним и тем же кустом, и в конце концов его начали узнавать. Он был абсолютно безобиден – если намеченная жертва не бросалась бежать, он улепетывал сам. Но его пришлось увезти – туристы жаловались, что он рвет рюкзаки.

Еще об одном примере сообразительности (то есть если это произошло на самом деле) нам поведал егерь, рассуждая о проблеме мусорных баков. По его мнению, сказал он, медведи с любым справятся. Подучить их, так они хоть на электростанции дежурить смогут. Кто-то изобрел бак с наклонным желобом, так они наловчились приподнимать крышку головой, а лапу запускать внутрь – у взрослых медведей они длиннющие. Ну, так в Йеллоустонском парке в США придумали мусорный бак, каких еще не бывало. Чтобы его открыть, надо было нажать на рычаг сбоку, одновременно надавив на педаль, и некоторое время йеллоустонские медведи ничего с такими баками поделать не могли. Как, к несчастью, и туристы, которые принялись складывать мусор возле. А в довершение всего как-то ночью сотрудник парка увидал, что медведь стоит перед баком, наступив задней лапой на педаль, передней правой жмет на рычаг, а левой выгребает содержимое.

– Наверное, подглядывал за людьми, – сказал егерь, когда я спросила, каким образом медведь до этого додумался.

– Правда? – спросила я с некоторым сомнением.

– Чистая правда, – ответил егерь. Но, как я упомянула, у нас остаются кое-какие сомнения.

Что же касается подражания, то тут он был прав. Животные – от природы завзятые имитаторы, и в одном кемпинге всех допекал молодой лось, который явно подглядывал за медведями. Они не могли найти другого объяснения его манере постоянно опрокидывать мусорные баки. При нормальных обстоятельствах лось и близко к кемпингу не подойдет.

Олени – другое дело. В «Вапити» огромный светло-песочный самец с рогами как рождественская елка постоянно принимал солнечные ванны на одной и той же расчистке рядом с большим автофургоном. Люди почти весь день отсутствовали, и он возлежал там, будто сторожевой лев, – это Его Поляна, говорил он своей позой, и фургон тут стоит с его разрешения. Лоси совсем другие. Они предпочитают избегать людей и в то же время очень раздражительны. Рассерженный лось бросается в атаку, точно взбесившийся бык. И опасны не его широкие в выемках рога, а острые как бритва копыта. Эти копыта способны располосовать горло другого животного, вспороть человеку живот или пробить спину в мгновение ока. А потому, сказал егерь, этого лося придется убрать. Ведь туристы по большей части убеждены, что остерегаться следует только медведей, и рано или поздно кто-нибудь попытается его приласкать. Он уже загнал женщину в ее фургон, потому что у нее кончился хлеб, которым она его угощала, и, видимо, беря пример с медведя, за которым подглядывал, он начал забирать еду прямо со столов на расчистках.

А он всего лишь лось, и вертолетом его вывозить не станут – просто пристрелят, а все сотрудники очень к нему привязались и теперь швыряют в него поленья, чуть увидят. Так, чтобы не ушибить его, а только напугать.

Мы с Чарльзом не любители вставать ни свет ни заря, а именно в этот час, когда бдительные сотрудники еще спят, его видели в кемпинге люди по дороге к умывальне, и поэтому более или менее близко нам довелось наблюдать его всего один раз в сумерках, когда мы сидели на лекции. Обычно их устраивали под открытым небом, но в этот вечер со Скалистых гор дул ледяной ветер, и мы собрались в общей кухне – длинном бревенчатом сарае со столами, скамьями и большой, топящейся дровами плитой для тех, кто путешествует налегке. Сотрудник уложил поленья в топку, на плите в двух больших кофейниках варился кофе, мы только что посмотрели фильм о толсторогах, и разговор, как обычно, зашел о медведях. У каждого сотрудника парка имелся свой запас медвежьих анекдотов, которые собравшиеся готовы были слушать, на какую бы тему ни читалась лекция. Этого лектора однажды, когда он исследовал необитаемые места в Уотертоне, загнал на дерево гризли и принялся в ярости раскачивать ствол. Есть у гризли такая манера, и, говорят, они выворачивают с корнями не такие уж тоненькие деревца. Однако это дерево устояло, и через некоторое время медведь удалился. И намного быстрее, чем рассчитывал рассказчик, а потому, успев научиться осмотрительности, он не стал спускаться. И к лучшему, потому что гризли почти тут же вернулся в сопровождении еще одного гризли, сообщил рассказчик. И они принялись трясти дерево уже вдвоем!

Тут на него посыпались обычные вопросы: так как же ему удалось спастись? Гнались ли за ним медведи? Что бы он сделал, вывороти они дерево? И тут в сумраке снаружи затрещали ветки. С быстротой молнии лектор метнулся к двери, а затем к плите и схватил полено. Никто за ним не последовал: все решили, что на запах кофе явился медведь, и кому, как не сотруднику парка, знать, как с ним разделаться.

– Пшел! Пшел отсюда! – завопил он и швырнул полено в темноту. Вновь раздался треск веток, удаляясь в сторону леса, и все вздохнули с облегчением. Все, кроме нас, потому что лектор вернулся и объяснил, что это опять был этот проклятый лось. Мы с Чарльзом, как ни старались, еще не видели ни одного лося.

А когда мы все-таки увидели лося, совершенно случайно и до того близко, что задним числом я поражаюсь, до чего мы рисковали, фотографируя его как безумные, но зато у нас есть доказательства, что это действительно произошло.

Мы уже видели вапити, чернохвостых оленей и толсторогов, мы видели столько барибалов, что потеряли им счет, и еще мы видели беркута, которого Чарльз углядел в бинокль на скале над озером Эмеральд. А кроме того, в чаянии лося мы часами поджидали у лизунцов, отдавали себя на съедение комарам у болотистых оконечностей озер, прятались за стволами в тех уголках леса, где они паслись (так, во всяком случае, нас заверяли), но так и не сумели увидеть хотя бы одного.

А впрочем, я не думала, что в этой встрече может быть что-то особенное. Судя по фотографиям, лось был попросту крупным, неуклюже сложенным оленем. Безобразно карикатурный из-за огромного носа, смахивающего на футбольный мяч. И настолько плодовитый, если верить книгам, что в этих краях число лосей почти не уступало числу рогатого скота. И только потому, что нам не удавалось его увидеть, встреча с ним обрела такую важность. Но когда она все-таки произошла…

К этому времени мы уже порядочно попутешествовали. Побывали в Британской Колумбии, пересекли Великий водораздел, перебрались через реку Кикинг-Хорс и прошли пешком по следам истории по железнодорожным путям вниз по каменистым склонам Биг-Хилла. Сколько раз мы пели «Сорвался поезд под уклон, и он гудел, и он гудел» и даже ни на секунду не задумывались, что это действительно произошло с реальным поездом на крутом склоне в Британской Колумбии, и нам в голову не приходило, что в один прекрасный день мы окажемся на месте этого происшествия и увидим внизу опрокинувшийся паровоз. Во всяком случае, один из паровозов. Видимо, случалось это не так уж редко.

В восьмидесятых годах прошлого века, когда строилась Канадская Тихоокеанская железная дорога через всю Канаду, инженеры обнаружили в обрывах перевала Кикинг-Хорс залежи цинковой руды, необходимой для производства латуни, и там быстро вырос большой рудничный поселок. И вместе с железнодорожными рабочими в поселке по соседству рудокопы образовали одно из тех буйных сообществ, форпостов цивилизации, которые описаны в стольких романах, – мирок бесшабашных молодчиков, тративших свои заработки на выпивку и азартные игры. Мирок, где не было места женщинам.

Человеческая жизнь ценилась так дешево, что они играли даже на нее. Они бились об заклад, заложил ли человек, бросивший работу на прошлой неделе, последнюю динамитную шашку в забое или нет. А если да, забьет ли тот, кто занял его место, костыль в нее или нет. Сумеет ли машинист остановить поезд на спуске, если он сорвется с тормозов. А сами машинисты заключали пари, какое расстояние они сумеют преодолеть вверх по склону, не подбрасывая топлива.

Теперь внутрь горы пробит спиральный туннель, но прежде Биг-Хилл был одним из самых опасных перегонов на Западе. Таким крутым, что от главного пути ответвлялись три запасных, чтобы в случае необходимости машинисту было куда свернуть. Если поезд начинал катиться вниз слишком быстро и единственный ручной тормоз не срабатывал, машинист пытался воспользоваться такой веткой у стрелок, где стрелочник дежурил круглые сутки. Если он определял, что поезд спускается нормально, то переключал стрелку, если же нет, он оставлял ее в открытом положении и машинист сворачивал на ветку. Но если поезд успевал развить слишком большую скорость, это помогало мало – паровоз несся по ней так, что сходил с рельсов. Но, как объяснил нам местный историк, «они не загромождали главный путь».

Он же показал нам под откосом среди бурьяна проржавевший паровоз, так и не лишившийся старомодной высокой трубы и остатков деревянной решетки скотосбрасывателя. И он же показал нам чуть дальше внушительную скалу, расколовшуюся пополам, когда в нее ударился другой сошедший с рельсов паровоз, – на ней еще видны пятна копоти и масла. И он же рассказал нам историю, которая не была переложена в песню, – историю о машинисте, который повел свой паровоз вверх по склону, заключив самое дерзкое пари из всех.

Поспорив, что он одолеет подъем без остановки (до тех пор пределом была половина склона), он развел пары, завинтил предохранительные клапаны – хотя нормально, чем сильнее поднималось давление в котле, тем шире их открывали, – заключил еще пару пари и повел паровоз на подъем.

– И как высоко он поднялся? – спросила я.

– Куда выше, чем рассчитывал, – был ответ. – На полпути чертов котел взорвался. И найти удалось только его золотые часы, и то в трех милях отсюда.

Естественно, все это происходило до того, как через Скалистые горы было открыто движение пассажирских поездов, – еще в те дни, когда железная дорога только строилась и паровозы были узкоколейными. Тем не менее и позднее на Биг-Хилле произошло несколько катастроф с товарными поездами, нагруженными рудой, и в 1905 году началась постройка спирального туннеля. Закончена она была в 1910 году, и поезда проходят через него за четыре минуты, оповещая об этом свистками, наводящими жуть. Свист поезда, проходящего через перевал Кикинг-Хорс, – один из самых тоскливых звуков, какие можно услышать в Канаде. Чарльз запомнил его еще в шестилетнем возрасте, когда его везли из Нью-Брунсуика в гости к тете в Ванкувер.

Мы записали свистки на пленку, нашли себе на память гладкую круглую палочку известняка – их высверливали для закладки динамита, после чего, полные мыслей о поездах, сорвавшихся с тормозов, о стихах Роберта Сервиса и (это касалось только Чарльза) воспоминаниями о днях, когда ему было шесть лет, мы вновь переехали реку Кикинг-Хорс – Брыкающуюся Лошадь, как ее назвал человек, нанесший ее на карту, в честь лошади, которая сбросила его в воду, – и вернулись в Альберту. И почти сразу же встретились с лосем.

Вот так, без всяких хлопот. «Обязательно остановитесь, если увидите машины у обочины, – предупредил нас сотрудник парка в Джаспере. – Это значит, что кто-то увидел что-то интересное».

И когда мы увидели три машины на обочине шоссе в Банф, Чарльз притормозил, и, пока он маневрировал, чтобы припарковать фургон (фургон ведь был не наш, и Чарльз всегда проявлял крайнюю осторожность), я выскочила, вооружившись фотоаппаратом, и на цыпочках устремилась к деревьям. Не помню, что именно я думала увидеть. Во всяком случае, не медведя – не то люди остались бы в машинах, но машины были пусты. Оленя? Олениху с парочкой пятнистых оленят? В лесах они никого не подпускали к себе близко, но в парках были гораздо менее пугливыми.

Как и огромный лось, который, когда я обогнула вторую ель, оказался на поляне прямо передо мной. Безобразен?! Глянцевитая черная шерсть, высота добрых семнадцать ладоней, изящнейшие задние ноги, как у скаковой лошади… Лось – несравненный красавец! Если бы мы встретились не в парке, лось тут же обратился бы в бегство. Да и в парке они чаще всего убегают. Но у этого, несомненно, достало ума понять, что здесь люди всего лишь смотрят на него, а потому он продолжал ощипывать ветки.

И позволил мне фотографировать себя, не обращая внимания на щелчки фотоаппарата, и переходил с места на место с величавостью монарха леса, каким он и был. Чарльз, благополучно припарковав фургон, подкрался ко мне сзади и шепнул:

– Бога ради, как ты могла подойти так близко! Тебя же предупреждали, что они опасны! – И добавил, глядя на лося, который застыл, словно позируя художнику-анималисту: – Быстрей! Это надо снять. Дай аппарат!

Все получилось отлично. Теперь к лосю между деревьев подкрадывались другие люди – трое или четверо, – держа фотоаппараты на уровне глаз. Нам очень повезло. Чарльз притормозил точно напротив лося, так что я вышла прямо на него, пока остальные крались наискосок. Да, очень повезло, потому что первым крался толстячок с кинокамерой, и едва лось услышал ее жужжание, как с неторопливым достоинством начал удаляться. Толстячок поспешил за ним. Лось продолжал удаляться. Толстячок следовал за ним шагах в шести, увлеченно жужжа кинокамерой.

– Счастье, что лось ручной, – сказал кто-то из опасливых фотографов. – Ух как этот жирняга улепетывал бы!

Только лось ведь вовсе не был ручным, а всего лишь терпеливым. И вскоре ему надоело отступать, он опустил рога и ринулся в атаку. Так что жирняге пришлось-таки броситься наутек. Вижу словно сейчас, как он в рубашке в красную клеточку и шортах мчится между деревьями, а камера и сумка с принадлежностями летят на своих ремнях горизонтально за его плечами. Ну просто кадр из фильма Мака Сеннета, в котором все друг за другом гоняются. И лось, наклонив голову, нагоняет его.

К счастью для толстячка, лось сохранил хорошее настроение и бежал вполсилы, точно лошадь, отгоняющая надоедливую собачонку. Затем, когда толстячок – и поделом ему! – очутился на древесном суку, лось неторопливо удалился в лес. Величавый черный силуэт слился с деревьями и исчез.

– Жалко, что у нас не было кинокамеры снять, как удирал этот толстяк, – сказала я.

– Черт! – восторженно воскликнул Чарльз. – Какого лося мы увидели!

Потом мы видели их еще несколько. Но всегда вдали – на болоте или на расчистках по берегам озер. Но не такого красавца и не с такого сказочно близкого расстояния. Нам выпал один шанс на миллион.

Как и в случае с росомахой. Однако эта встреча была еще в будущем. А пока наш желто-белый фургон с розовой розой, эмблемой Альберты, на номерах доставил нас лишь с редкими аварийными остановками, когда в жилом помещении у нас за спиной распахивалась дверца какого-нибудь шкафчика и из него вываливались либо сковородки с нижней полки, либо консервы с верхней (единственный недостаток, который нам удалось обнаружить в нашем фургоне: ненадежные задвижки на дверцах)… доставил нас в Банф по берегу красивейшей реки Боу в Калгари, а оттуда на юг по шоссе, заменившем старинную дорогу на Форт-Маклеод, и круто на запад в предгорья Скалистых гор.

Теперь мы оказались в знакомом краю. Вот то самое место, где в прошлый наш приезд мы остановились полюбоваться хребтами при луне и перед нами на дорогу вышел койот. А впереди на пересечении нескольких дорог стояла небольшая белая школа, обшитая тесом… Не на деревенской улице, где вроде бы место школе, а в безмятежном одиночестве на склоне.

На белой деревянной колоколенке все еще висел школьный колокол, теперь хранящий безмолвие, а внутри красовалась большая пузатая печка, которая зимой согревала единственный класс. Сколько детей учили тут уроки – над ручьем с бобровой плотиной! Сколько взрослых чаепитий и молитвенных собраний видели эти стены в дни, когда до ближайшего города можно было добраться только на лошадях! Уже много лет школа стояла пустая, но окрестные жители берегли ее как любимую достопримечательность.

Мы проехали через ручей по деревянному мосту мимо белого столба с указателями, к какому ранчо ведет какая дорога. Кто-то, забавляясь, изрешетил указатели пулями – штришок Дикого Запада. Мы на развилке свернули влево на дорогу к ранчо Юингов. И все ехали, ехали, иногда останавливаясь, когда на рыжем от пыли проселке путь нам преграждали бродящие на воле герефорды – стада нашего друга Шерма Юинга паслись тут повсюду куда хватал глаз. Наконец мы въехали в огромные бревенчатые ворота корраля, за которыми в уютной долине виднелся дом. Клэр Юинг, такая тоненькая в джинсах западного стиля, выбежала навстречу. Казалось, мы вернулись домой.

И не только поэтому. В первый наш приезд мы прожили тут довольно долго, и каждый уголок был нам знаком. Да и местность вокруг походила на нашу. Пологие холмы, словно созданные для верховых прогулок, темный сосновый бор – хотя он, разумеется, был гораздо обширнее нашего, а фоном ему служили снежные вершины Скалистых гор. На ранчо имелись кошки и еще собака Умник – он нас сразу узнал. Не хватает только Аннабели, сказали мы, смеясь. И тут появился Шерм с Чарли, их сыном. Простучали с крыльца высокими каблуками своих западных сапог и сдернули ковбойские шляпы.

– Мы сразу догадались, что это вы, по фургону во дворе, – сказал Шерм. – А потому задержались и кое-кого оседлали. Подумали, может, вам захочется прокатиться перед ужином. Парочка ваших приятелей ждет у дверей.

Да, вот она – Шеба, кобылка с примесью арабских кровей, на которой я ездила два года назад. Все те же бочкообразные бока, которые вогнали бы в стыд чистокровную арабскую кобылу, но она-то спокойно использовала их сполна, когда решала перекосить седло. Сколько миль проехала я, скособочась на этой своевольной кобылке, потому что седло на ней съезжало набок, как туго ни затягивали подпругу. Вверх по склону, вниз по склону – направление выбирала Шеба, а я, вся в поту, сосредоточивалась только на том, как удержаться у нее на спине.

– А теперь у тебя ничего не выйдет, красавица моя, – сообщила я ей, вспоминая свои упражнения на Мио: вверх по крутой Тропе Слэггера, стоя в стременах и раскинув руки, быстрой рысью вниз к конюшням, скрестив руки на груди, сознательно бросив поводья…

Из-под своих темных арабских ресниц Шеба посмотрела на меня точь-в-точь как Аннабель, потом фыркнула и потерлась мордой о Биза, крупного гнедого, привязанного рядом с ней. Я просто услышала: «Ну вот, опять они тут. Так что мы им устроим? Хочешь попробовать первым?»

Во всяком случае, я не нахожу иного объяснения тому, что Биз, который в прошлый наш приезд вел себя так, словно прошел подготовку к Олимпийским играм, а Чарльз был их чемпионом, теперь, едва Чарльз вставил ногу в стремя, вздыбился, замахал передними ногами и начал панически пятиться.

Чарльз впился в него как пиявка и секунды через две перекинул через седло другую ногу. Биз встал на все свои четыре, и Чарльз наклонился потрепать его по шее. Биз вновь взвился и начал пятиться Чарльзом вперед прямо в открытую дверь амбара, а Шеба одобрительно за ним наблюдала. «Вот погоди, когда на меня сядет эта! – просемафорили кончики ее ушей. – Я тоже начну пятиться. Мы будем словно танцевать в балете… А еще это будет похоже на смешные кинокадры, которые прокручивают назад».

Наверное, дошло бы и до этого, но только Чарльз – отличный наездник, и внезапно Биз против воли затрусил вперед, и Шеба, увидев это, позволила мне сесть в седло и последовала за ним. «Так где же мы повеселимся? На холме?» – снова фыркнула она. Я выехала из ворот как прирожденная наездница. Но как, как мне хотелось бы идти пешком!

Едва Биз покинул двор, он повел себя образцово. Шерм объяснил, что у него последнее время завелась привычка артачиться, когда кто-то садился в седло. Словно спина стала чувствительной. На днях он умудрился сбросить Чарли.

Я исподтишка покосилась на Чарльза. Вот что случается, когда ездишь верхом на Западе. Люди тут считают абсолютно нормальным, что лошадь артачится или кто-нибудь слетает с седла. Выходило, что Чарльз тоже смотрит на это именно так. Он ответил мне сияющей улыбкой, опустив поводья на шею Биза, будто каждый день ездил на вертикальном коне.

Сказать то же обо мне было никак нельзя. Я придержала Шебу и поехала позади Биза и Дьюка, коня Шерма, с твердым намерением удерживать ее в этой позиции. Выходки Биза меня напугали. Только дай Шебе волю… Я прекрасно помнила с прошлого раза, насколько она резва. Пока она оскорбленно брела, понурив голову, ну прямо как Аннабель, когда та тоже была Угнетенной Рабыней. Ее плечи двигались так истомленно! Голова поникла еще ниже. Ей необходимо остановиться на Минутку, сказала она. Годы у нее уже не те, а я ведь совсем-совсем не пушинка.

Я позволила ей отдохнуть. Мы поднимались по крутому склону напротив дома – при таком наклоне выкинуть какую-нибудь штуку она никак не могла. Даже несмотря на то, что мы заметно отстали от Шерма и Чарльза, когда она вновь побрела вперед. Еще парочка передышек – и мы отстали еще больше. Впрочем, тропа была узкой и глубоко вытоптанной с густыми кустами по обе стороны. А впереди маячили могучие крупы Биза и Дьюка, преграждая нам путь, точно бруствер из мешков с песком.

В верхнем конце тропы она вновь остановилась и тихонько повернула морду влево. Видимо, какая-то из ее штучек, подумала я, натягивая поводья. Наверняка где-то тут ответвляется тропа, и она решила свернуть туда. Но нет! Когда я посмотрела туда, куда указывали ее уши, то увидела, что из куста шагах в пятнадцати от нас торчат голова и плечи чернохвостого оленя, внимательно на нас глядящего. Они с Шебой несколько секунд смотрели друг на друга в глубоком безмолвии, а затем Шеба вновь поплелась вверх. «Вот это наблюдательность! – сказали ее уши, теперь обращенные в мою сторону. – Старички-то Биз и Дьюк оленя не заметили!» Да, не заметили и в результате теперь опережали нас на несколько сотен ярдов, неторопливо труся бок о бок, пока их всадники вели оживленный разговор. «Черт, ну и отстали же мы!» – сказала Шеба, внезапно убыстряя шаг. Тропа оставалась узкой, и я не стала ее придерживать. Но она знала эти тропы как свои четыре копыта и рассчитала, что мы нагоним их как раз, где тропа кончается. И мы вылетели на широкую открытую вершину холма, обойдя Биза и Дьюка, точно гоночная машина – два паровых катка. Проносясь мимо, я услышала, как Чарльз сказал:

– Она месяцы мечтала о хорошем галопе.

Но только не о таком, подумала я. Напрямую к границе, и никого, чтобы преградить мне путь. Конечно, Шерм и Чарльз помчались бы мне на выручку, но гордость не позволила мне позвать на помощь. Ведь считалось, что я хорошо езжу верхом!

Мы неслись по вершине холма, переносясь через низкорослые кусты и сусличьи норы. Я ожидала, что вот-вот вылечу из седла, потому что Шеба споткнется и упадет. Но ошиблась. Шеба была ковбойской лошадью и умела избегать таких ловушек. Она знала, что делает. И тут меня осенило: из-за чего я, собственно, волнуюсь? С Мио я ни разу не упала. А если Шеба не споткнется – а это ей, видимо, не угрожало, – так мне следует наслаждаться.

«Сядьте плотнее! Опустите кисти! Работайте поводьями поочередно!» – словно услышала я голос миссис Хатчингс. Я так и сделала. Шеба по-прежнему летела вперед, как выпущенный из рогатки камешек, но я почувствовала, что она мне подчиняется. И начала ее придерживать… очень осторожно… так, чтобы она не повернула головы и не проглядела бы сусличью нору. И она была моя! Мы перешли на ровную размашистую рысь. Я уже могла смотреть вперед, избегать нор. И внезапно все стало великолепным, пьянящим – топот ее копыт по дерну, необъятное канадское небо, окружающие холмы, ощущение безграничности…

– Нравится? – спросил Шерм, когда они с Чарльзом нагнали меня.

– Еще как! – ответила я, потрепав мою верную лошадь по шее. – Она же такая умница.

Правда, она таки сумела расслабить подпругу, и как Шерм ее ни подтягивал, толку не было. Спускаясь по крутому склону в долину, она вновь ее расслабила, и я вместе с седлом сползла набок. Шеба не преминула воспользоваться этим и снова рванулась вперед, видимо, намереваясь проскочить мимо остальных. А ей казалось, что мне нравится скакать впереди всех, пожаловалась она, когда я натянула поводья. Просто ей хотелось показать мне, как быстро она умеет бежать вниз.

Я верю ей на слово, ответила я, задерживая ее позади Биза и Дьюка и вновь утыкая ее морду в их хвосты. Я поскачу на ней куда угодно, пока местность будет оставаться относительно ровной, но только не в седле, перекошенном по правому борту на сорок градусов, и не вниз по крутизнам Маттергорна.

Два счастливых дня мы вновь упоенно катались верхом по холмам, пока фургон отдыхал во дворе ранчо, но нам надо было продолжать путь, чтобы увидеть этих гризли. С сожалением мы простились с Юингами, обещали Бизу и Шебе непременно вернуться еще раз и покатили в соседнюю долину. На ранчо «Бокс X» жила еще одна наша хорошая знакомая – Бейб Бертон. По ее земле струится ручей, в котором плещется форель. И в нескольких местах его перегораживают бобровые плотины. Но мы не собирались ни удить, ни наблюдать жизнь бобров, как в прошлый раз. Мы направлялись в Уотертон, и она собиралась поехать с нами. То есть до своей хижины в двух милях от границы Уотертонского парка, где мы наконец-то окажемся в краю гризли.

Когда мы собрались отправиться в сорокамильную поездку от «Бокс X» до хижины, Бейб уложила в свой грузовичок охотничье ружье. Но не из опасливости. Лесную глушь и ее четвероногих и других обитателей она знала, как никто. Но всегда могла возникнуть ситуация, когда ружье оказалось бы необходимым. Безусловно, она чувствовала бы себя куда уверенней, будь оно при ней в тот раз, когда она оказалась между медведицей-гризли и медвежатами.

Многие годы гризли вокруг Ярроу-Крика слыли исключительно свирепыми – в результате, как считалось, того, что произошло в шестидесятых годах прошлого века. На стойбище тамошних индейцев вспыхнула эпидемия оспы, которую индейцы переносят очень плохо – порой вымирали целые поселки. И пока они лежали в своих типи на берегу речки, не в силах хоронить умерших, на стойбище явились привлеченные их запахом гризли. Сначала они пожирали мертвецов, а потом принялись вытаскивать из типи живых – настолько ослабевших, что у них не осталось сил сопротивляться. Лишь немногим удалось ускользнуть. И на каньон Ярроу было наложено табу. С тех пор туда не заглядывал ни один индеец, а когда сорок с лишним лет спустя отец Бейб решил построить там хижину, индейцы старательно его отговаривали. Там полно призраков, говорили они.

Как, видимо, и гризли. До сих пор они там на редкость многочисленны, и считается, что они видят в людях законную добычу. Считается, что они приобрели вкус к человечине и, сохраняя память об отсутствии сопротивления в типи, утратили страх перед человеком. Возможно, что и так. Гризли живут до сорока лет, и медвежата могли воспринимать от матерей это отсутствие страха. Однако постепенно эта особенность сошла на нет, и история ее возникновения забылась. Теперь в районе Ярроу о ней редко кто вспоминает. Кроме случаев вроде того, когда Бейб оказалась между медведицей и медвежатами.

У одного из ее соседей долго болела корова. Хозяин пичкал ее всякими снадобьями, а когда корова все-таки сдохла (ярдах в двухстах от пограничной изгороди Бейб, так что труп был виден из ее окна), он не потрудился убрать тушу, так как она ни на что не годилась.

Ну и конечно, явились гризли – крупный самец, другой поменьше и медведица с двумя полувзрослыми медвежатами. Кормились они неизменно в этом порядке. Горе тому медведю, который попытается опередить того, кто больше и сильнее его. При нормальных обстоятельствах, сказала Бейб, они уничтожили бы тушу в один присест, но, по-видимому, мясо сильно отдавало лекарствами. Во всяком случае, они проглатывали кусок-другой и уходили. Продолжалось это около трех недель. Затем самцы ушли, так как от туши уже мало что осталось, однако медведица все еще приводила медвежат, чтобы они могли играть с костями в нападение и учиться дракам.

Бейб за свою жизнь наблюдала поведение многих медведей, но такого случая ей никогда больше но выпадало. Медвежатам, рассказывала она, было года два, и они словно бы постоянно затевали драки. Мать некоторое время терпела, а затем начинала раздражаться и награждала их оплеухами, да такими сильными, что они еле удерживались на лапах, удирали в кусты и плакали там, словно дети. Затем вылезали, бодро бежали за мамкой, явно решив начать новую жизнь, – пока не забывались и не затевали новую ссору, после чего опять получали оплеухи. Они ей явно надоели. Подошло время им начать самостоятельную жизнь, а ей вновь спариться, о чем, пока при ней оставались медвежата, и думать было нечего: медведь убил бы их. Но они упрямо шли за ней, и, конечно, она стала бы защищать их ценой жизни. Она просто хотела, чтобы они стали самостоятельными, перестали вечно ссориться и допекать ее.

Все это время Бейб вела обычную жизнь. Даже когда пять медведей регулярно навещали тушу у самой ее изгороди, она уезжала на грузовичке, ходила за дровами, приносила зелень с огорода. По ее словам, она их не интересовала. Вероятно, они привыкли видеть ее у хижины и не считали опасной. Единственное, за чем она следила, выходя наружу, – с медведицей ли медвежата.

А потом пришел день, когда она пропалывала грядки на самом берегу ручья, полагая, что медведи вообще не пришли, и вдруг услышала плач медвежат, подняла голову – и увидела их на откосе справа от себя… Они будто одержимые звали мамку, и та, к ужасу Бейб, появилась на том берегу ручья, слева от нее. Бейб решила, что ей пришел конец. Но тут медведица посмотрела на нее, посмотрела через ее голову на медвежат… и неторопливо удалилась в лес, предоставив их самим себе. Она, видимо, понимала, что Бейб ничего плохого им не сделает, а если попробует их украсть (именно этого как будто постоянно опасаются все медведицы-матери), то и на здоровье! Ей они до того надоели, что Бейб может присвоить их, если ей так уж это приспичило.

В другой раз у ручья Бейб довелось увидеть украденного медвежонка. По-видимому, материнский инстинкт у медведиц крайне силен, и, хотя у них есть свои медвежата, они готовы забрать чужого медвежонка, если представится случай, – даже подраться с его матерью, лишь бы отнять его. К несчастью, тут действие инстинкта прекращается. С украденными медвежатами они обходятся много хуже, чем с собственными, и ведут себя с ними как мачеха с Золушкой. Украденного медвежонка, сказала Бейб, всегда можно узнать, такой у него заморенный вид по сравнению с родными отпрысками медведицы.

А потому, когда однажды по каньону проследовала процессия из медведицы-гризли, двух крепких веселых медвежат и третьего, который плелся позади и все время норовил отстать, Бейб сразу поняла, что третий похищен. Такой у него был растрепанный вид… Да и эти его попытки потеряться… Вероятно, его родная мать все еще шла следом за ними. Но его новая мамаша время от времени возвращалась к нему, грозно ворча, и награждала его оплеухой, чтобы он поторопился. И медвежонок бежал вперед, плача еще громче.

Она ему помогла бы, сказала Бейб, будь у нее хоть малейшая возможность. Она наблюдала за ними с верхней тропы. Но закричи она или швырни камень, медведица ринулась бы на нее, ведь медвежата были еще совсем маленькими. А потому процессия удалилась. Спустилась в узкий овражек с очень крутыми сторонами, выбралась из него… Близнецы бодро вылезли следом за матерью, но третий, очевидно, решил, что в овражке очень удобно потеряться, и снова замешкался. Но увы, ни малейших шансов у него не было. Медведица тут же вернулась и, стоя на краю, объяснила, что с ним произойдет, если он не поторопится. И он явно решил послушаться, но, не последовав сразу за остальными, теперь не знал, как выбраться из овражка. Он запаниковал, рассказывала Бейб, карабкался, срывался, но, подгоняемый ужасом, наконец все-таки перевалил через край. Медведица шлепнула его, он помчался по тропе, она, порыкивая, следовала за ним. И тут они исчезли из виду. Бейб сказала, что минуту спустя услышала треск в лесу, и с надеждой подумала, что его родная мать все еще держится поблизости от них.

Такой поразительный случай! Но Бейб всю жизнь провела в Скалистых горах и навидалась всякого. Как-то раз, ведя наблюдение за птицами, она наткнулась на огромную дыру под скалой… и тут же поспешно ретировалась, сообразив, что это – медвежья берлога и медведь благоустраивал ее совсем недавно. А как-то раз – она вспоминала о них с большой нежностью – ей довелось приглядывать за парой медвежат-гризли.

Случилось это еще в те дни, когда был жив ее муж и они работали проводниками геологической партии. Медведь повадился таскать мясо из кухонной палатки прямо позади их палатки, и ее муж, услышав ночью шорохи, приподнял задний клапан и – увидел прямо перед собой огромную лапу, вооруженную стальными когтями. И он застрелил медведя (тот ведь приходил каждую ночь и мог стать очень опасен), лишь потом обнаружив, что это была медведица. Причем с медвежатами, как стало ясно, когда утром они услышали жалобный плач на склоне за их лагерем. Видимо, она оставила их в кустах, когда отправилась на грабеж, и они все еще ждали ее там. Испуганно звали, чтобы она вернулась из лагеря – они знали, что она ушла туда, но не осмеливались выйти из убежища, где она их оставила, – ведь медвежат приучают к беспрекословному послушанию.

Они отнесли им туда еды, сказала Бейб. И ужасно переживали, что убили их мать. Но в ту минуту они думали только об опасности. Медвежата съели предложенное угощение, а несколько дней спустя решились навестить лагерь. Понимая, что они страдают не только от голода, но и от одиночества, она принялась опекать их. Каждый вечер они уходили, и после недельных поисков она узнала, где они ночуют. На каменной осыпи под соснами – несомненно там, где в последний раз спали под материнским боком. Но днем они неуклюжей рысцой спускались в лагерь – толстенький самец и маленькая самочка. Первый был – душа нараспашку, вечно что-нибудь исследовал, но его сестренка выглядела пугливой и постоянно тревожилась за него. «Рофф!» – звала она. «Рофф, рофф!» – когда ей казалось, что он ведет себя не так, как следует, – сдергивает одеяла и полотенца с веревок или всовывает морду в палатку. А потому они начали называть его Рольфом, и он откликался! Но девочке они так никакого имени не дали.

Лошади постоянно с любопытством их обнюхивали, хотя обычно, почуяв медведя, встают на дыбы и пронзительно ржут. Однако медвежата, видимо, пропахли лагерными запахами. Как-то раз, рассказывала Бейб, она забыла свое мыло на камне у ручья, и в мгновение ока им завладел Рольф. Она услышала веселое бурчание, оглянулась и увидела, что Рольф зажал мыло в лапах и катается по земле, прижимая его к груди, – верный признак, что он блаженствует. И тут подошли два мула и принялись его обнюхивать. Она так и не узнала, какая судьба ожидала бы мыло, – Рольф обронил его и пустился наутек.

Медвежата научились доверять ей. Приходили на ее зов и брали ломти хлеба, намазанные жиром и медом, – свое любимое лакомство – прямо у нее из рук. Еще неделя, сказала она, и они позволили бы ей погладить себя, но ее отец заболел, и ей пришлось уехать к нему. Она укладывала вещи в рюкзак у себя в палатке и услышала, как самочка где-то неподалеку зовет: «Рофф! Рофф!» – и догадалась, что Рольф что-то затеял. Откинула край двери и увидела перед собой его нос. Он распластался на животе и подглядывал за ней.

А когда она отправилась в путь, медвежата долго провожали ее по тропе. Она ведь прежде никогда надолго из лагеря не отлучалась. Она просто видит эти две маленькие растерянные фигурки, какими увидела их, когда оглянулась. Они смотрели ей вслед. Она отсутствовала две недели, а когда вернулась, они уже покинули окрестности лагеря. Муж сказал, что они много дней поджидали ее у тропы. Он клал им там корм, но они его к себе не подпускали, а в конце концов ушли и не вернулись.

Оно и к лучшему, сказала Бейб. Не то их пришлось бы отправить в зоопарк. Оставить их у себя, когда они подросли, она не смогла бы, а полуручные животные на воле – легкая добыча для охотников. Но она всегда будет помнить это волшебное ощущение, когда короткое время она дружила с медвежатами-гризли.

Энди Рассел, автор «Края гризли», – зять Бейб и живет в нескольких милях от Ярроу-Крика в длинном бревенчатом доме высоко в предгорьях Скалистых гор.

Энди, один из самых убежденных борцов за сохранение дикой природы в Канаде, считается ведущим специалистом по гризли, хотя и не получил специального образования, но он изучал их как охотник, как проводник, а теперь как натуралист и фотограф всю свою жизнь. Встреча с ним была одной из главных целей нашего путешествия, и нас совершенно не трогал грохот кастрюль и сковородок, летящих с полок у нас за спиной, пока мы поднимались по извилистому проселку к Соколиному Гнезду. Затем проселок влился в сухую промоину, скалистые стороны которой густо заросли кустами ирги, усыпанными созревающими ягодами.

Бейб говорила, что там можно было собирать ведра ягод для заготовок на зиму (что она и ее сестра Кейт, жена Энди, обычно и делали) и все равно для медведей их оставалось предостаточно.

– То есть прямо на дороге к дому? – спросили мы.

– Ну конечно, – ответила она. – Они часто видят там гризли.

Так оно и было. Изучая гризли, Энди побывал повсюду – от Монтаны далеко на севере и до Юкона на Аляске, но многие из самых интересных его приключений произошли с ним прямо возле его дома. Мы сидели перед поленьями, пылающими в огромном камине до поздней ночи, слушая его рассказы о некоторых из них.

Например, о том, как его машина в дождливый вечер застряла в рытвине. Ему пришлось оставить ее там и последние полмили пройти до дома пешком. И вдруг на изгибе промоины он услышал знакомые порыкивания совсем рядом. Фонарика с ним не было, он ничего не видел и мог только застыть на месте. Именно это рекомендуют делать знатоки медвежьего поведения, если иного выхода нет. Но чтобы последовать этому совету, требуется большая сила воли. Он простоял точно каменный целую вечность, а невидимый медведь, раздраженный, что к нему вдруг подкрались, негодующе распространялся на тему о людях, которые Застают Его Врасплох, и о том, что он сделает, если они пикнут. В конце концов, излив душу, медведь с треском исчез в невидимой чаще, и Энди, мокрый от испарины, зашагал домой. Как близка была опасность, он узнал на следующее утро, когда пошел с сыном вытаскивать машину. Четкие отпечатки следов крупного гризли обрывались в шести шагах от места, где стоял Энди.

Однако мне больше всего понравилась история о гризли, который крайне заинтересовался их кошкой и терпел лай и наскоки их терьера, словно овчарка – выходки щенка. Это само по себе было поразительным. Большинство медведей кинулись бы на собаку, едва ее увидев. Без сомнения, гризли в окрестностях Соколиного Гнезда, как и гризли вокруг хижины Бейб, чувствовали, что люди там ничем им не угрожают, – как и животные, этим людям принадлежащие, а потому бродили там в атмосфере взаимотерпимости. Естественно, кроме тех случаев, когда неуклюжие идиоты насмерть пугали их в темноте и требовалось преподать им хороший урок.

Медведь, о котором идет речь, появился в их местах еще подростком в сопровождении матери и брата. Троица провела в окрестностях дома несколько недель, питаясь тушей сдохшей лошади. Они никому не мешали, однако не раз подходили к самому дому, явно интересуясь его обитателями. И как-то ночью Расселы, услышав шум снаружи, зажгли лампу на крыльце и увидели медведицу у самой двери.

Однако она стала слишком уж доверчивой и в другую ночь забрела на ранчо их соседей и принялась обследовать грузовичок, стоявший во дворе. Хозяин дома, разбуженный собакой, вышел на крыльцо и выстрелил в нее. Раненная, она убежала. К счастью, рана оказалась легкой, но свой урок медведица выучила. Вскоре она и один из медвежат ушли. Как предположительно, узнав о случившемся, ушли и другие гризли, обитавшие в этих местах. Очень долго они там не появлялись – за исключением второго медвежонка, который, почувствовав себя совсем взрослым, уже некоторое время вел самостоятельную жизнь и довольно скоро вновь начал слоняться возле дома Расселов, будто кто-то или что-то там очень его привлекало.

Вскоре Расселы убедились, что приманкой была их кошка, существо беззаветно храброе. При появлении гризли она не только не убегала, но выгибала спину, обещая разорвать своего противника в клочья, а медведь наклонял голову набок и созерцал ее как завороженный. И однажды они увидели, что кошка сыплет угрозами с порога, а медведь, просунув голову в дверь веранды, не делает ни малейших попыток добраться до крикуньи и явно недоумевает, каким образом это существо способно испускать подобные вопли.

И все это время терьер лаял и наскакивал на медведя, а тот не обращал на него ни малейшего внимания, словно считая его неотъемлемой принадлежностью Соколиного Гнезда, с которой следует мириться. Молодой гризли продолжал свои посещения, и к концу лета сложилась такая ситуация, что он, когда Кейт, жена Энди, собирала ягоды по сторонам промоины, нередко лакомился ими у тех же кустов. Он никогда не подходил совсем близко, что могло бы привести к недоразумению, но, видимо, получая большое удовольствие оттого, что предается чревоугодию в ее обществе, – ну, как Аннабель паслась совсем рядом с изгородью, когда мы по ту ее сторону возились в огороде. А терьер продолжал лаять на него, но гризли все так же его игнорировал.

Такая изумительная история! А сколько их было еще! Энди имел их неисчерпаемый запас, но, как мы ни мечтали увидеть хоть одного из гризли, посещавших Соколиное Гнездо, ни единого рядом не оказалось. Наступал ягодный сезон, и медведи объедались ягодами в нижних долинах, где они уже созрели. А созреть выше они должны были не раньше чем через неделю. Вот тогда можно было бы полюбоваться, как гризли блаженно обдирает ветки когтистыми лапами, но мы торопились в Глейшер, так как до конца нашего отдыха оставалось две недели.

Мы простились с Расселами и с Бейб, которая возвращалась к себе на ранчо, и покатили вниз по склону в Уотертонский парк на нашу встречу с росомахой.

Позднее Энди написал нам, что, видимо, во время нашего путешествия краснокожие божки лесных дебрей опекали нас. Сам он за всю свою жизнь видел только трех росомах, а подавляющему большинству канадцев такая удача вообще не выпадает, а мы повстречали свою, просто гуляя по тропе над озером Камерон.

Прогуливались мы там, само собой разумеется, в надежде натолкнуться на гризли. Мы остановились у озера сразу после полудня, и когда увидели на доске объявлений, что гризли был замечен на Олдерсоновской тропе…

– Наконец-то! – воскликнули мы и помчались со скоростью ракет на Олдерсоновскую тропу, хотя объявление преследовало совсем иную цель, рекомендуя туристам держаться от этой тропы подальше и посещать ее только на собственный страх и риск.

Мы решили пройти по ней столько, сколько успеем за три часа, а потом повернуть назад. В кемпинг мы вернемся уже в сумерках, но тем лучше. К тому времени остальные туристы уже покинут тропу (конечно, если кто-нибудь после этого объявления отправится гулять по ней на свой страх и риск), и вот поздно вечером на тропе в тишине, не нарушаемой человеческими голосами, мы и выследим ничего не подозревающего гризли.

Так мы сказали, когда начали подниматься по склону над озером, но довольно скоро меня начали грызть сомнения, так ли уж хорош наш замысел. День выдался на редкость жаркий, а тропа неумолимо вилась все вверх и вверх, выписывая зигзаги и петляя. Прошел час, мы по-прежнему видели внизу озеро Камерон, а до гребня вроде бы оставалось все так же далеко Тут мы сообразили, что, поднимаясь, огибаем склон горы, а не направляемся к вершине, но тут озеро скрылось, и мы вышли из дремучего леса на широкое плато, усеянное гранитными скалами, между которыми кое-где росли чахлые сосенки. Многие из них пострадали от молний, и рыжая хвоя нижних мертвых веток создавала иллюзию, будто у ствола стоит медведь и наблюдает за нами.

«Всегда высматривайте удобное дерево на случай, если в нем возникнет нужда…» – вспомнила я один из вариантов настойчиво повторяемого совета. И, шагая следом за Чарльзом, производила быстрые мысленные прикидки. Сколько ярдов до того вон дерева? А если я взберусь на этот удобный сук, расположенный так низко, не взберется ли на него и медведь? Или вернее будет вспрыгнуть на дерево без низких сучьев… и что случится, если я сорвусь?

Нет, я вовсе не жалела, что мы поднялись сюда. Я жаждала увидеть гризли. Просто эта широта обзора создавала ощущение уязвимости. Ничьей земли.

На полдороге через плато нас настигла гроза, и нам пришлось укрыться под сосной. Грохотал гром, молнии с шипением били между пиками, точно гигантские змеи, поражающие свои жертвы. Мне прежде никогда не доводилось слышать, чтобы молнии шипели. Возможно, причиной была близость вершин. Градины впивались в землю, точно пули, опасным рикошетом отлетая от камней. Не хватало только, решила я, чтобы появился гризли, разозленный сыплющимися на него градинами, – он увидит нас и сочтет виновниками своих неприятностей. А сосна такая невысокая! Я уже почувствовала, как он обнюхивает наши болтающиеся пятки.

…Но гроза пронеслась, снова засияло солнце, над тропой закурился пар, и градины таяли прямо на глазах. Мы пошли дальше к озеру Саммит, а потом вновь начали подниматься петляющими зигзагами. Лес остался внизу, и мы шли по ярко-рыжей осыпи, глядя на ледники за вершиной Маунт-Кастер. И добрались до перевала Картью, откуда открывался вид на оба озера Кастер гораздо ниже нас. И тут настало время возвращаться. Наши три часа истекли. Близился вечер, так что идти дальше было нельзя, а мы так и не увидели нашего гризли!

И вообще ничего не видели. Даже снежного козла. Все зря! Или нет? Мы посмотрели на ледники, вспомнили молнии, вспыхивающие среди пиков, солнце, засиявшее, когда гроза миновала.

Спускались мы много быстрее. И идти до озера Камерон нам оставалось не больше получаса, когда я прежде Чарльза обогнула скалистый выступ и увидела впереди на тропе какого-то зверя. Серого, с головой, похожей на лисью, но с шерстью длиннее и грубее, смахивающей на барсучью. Он сидел на оранжеватом пятне вечернего солнечного света, пробивающегося сквозь древесные ветки. Я помахала рукой за спиной, чтобы Чарльз остановился, и мы замерли, точно две тени. Но секунду спустя зверь нас увидел и словно заскользил вверх по склону. Ноги у него казались коротковатыми, но хвост был совсем лисий, и мне еще не доводилось видеть, чтобы лесной зверь двигался с такой быстротой.

– Серая лиса! – в один голос сказали наши соседи по кемпингу, когда мы рассказали им о нашей встрече, и мы придерживались того же мнения. Пока не описали серого зверя сотруднику парка ближе к ночи и не узнали от него, что видели росомаху. Сам он ни одной в жизни не видел, если не считать чучела в музее. Это же одно из самых редких канадских животных, старательно избегающих людских глаз… Черт! Ну и повезло же нам.

Далее мы услышали от него, что росомаха, кроме того, – одно из самых свирепых животных Северной Америки, если учитывать ее небольшие размеры. Единственное, не отступающее перед гризли, насколько известно. Конечно, гризли может прихлопнуть ее одним ударом лапы, но для этого надо достать ее этой лапой, а стремительность, злобность и острые зубы росомахи ставят гризли в тупик, и он предпочитает с ней не связываться. Собственно говоря, объяснил наш собеседник, это ведь ласка величиной с лисицу, ну а какой характер у ласок и хорьков, нам известно. Нет, на людей росомахи не нападают. И ведут уединенный образ жизни, потому-то их и видят так редко. Вероятно, мы должны сказать спасибо грозе. Наверное, росомаха не успела укрыться, ее густой длинный мех намок, и она расположилась на солнышке подсушить его. Черт! – повторил он с завистью. Гризли он навидался досыта, но увидеть росомаху!..

Под конец мы все-таки увидели гризли – в последнюю нашу неделю в Канаде. В Гранит-парке, на который я, собственно, уповала все время, и тем больше была моя гордость, потому что накануне ночью у меня душа ушла в пятки.

Правда, от жуткого холода. Наш фургон стоял в Апгаре у озера Макдональд… по прямой не так уж далеко от озера Траут, возле которого погибла одна из девушек, и хотя мы находились в настоящем кемпинге, медведей вокруг хватало. В этот же вечер егерь рассказал нам, на какую глупость способны люди. Вот, например, недели две назад пешие туристы забрались в отгороженную веревками часть кемпинга и устроились ночевать в спальных мешках под открытым небом. Участок огородили, чтобы дать возможность вытоптанной траве набраться сил, и уже больше месяца там никто не ночевал. Туристы пробрались туда тайком, чтобы не платить в кассу кемпинга за ночной отдых. Но они не знали, что по ночам там проходят медведи. И один рыжий юноша был разбужен ударом по голове. К счастью, разбудил его таким способом барибал. Видимо, медведь счел его рыжую шевелюру за шерсть сурка. Во всяком случае, услышав человеческий вопль предполагаемой добычи, он сразу кинулся наутек. К счастью, юноша отделался поверхностной раной, которую, правда, пришлось зашивать. Но будь это гризли, он был бы убит.

Послушав эту историю и почитав на сон грядущий «Ночь гризли», неудивительно – мы же теперь были в парке Глейшер, где разыгралась трагедия, – что я проснулась в три часа ночи, ощущая, что окружена медведями, и обнаружила, что совсем заледенела. В окна фургона лился серебряный свет луны, и я поняла, что Чарльз тоже не спит.

– Бррр! Ну и холодина же тут, – сказал он и подскочил на постели. – Господи! Дверь открыта настежь!

Он не ошибся. Вновь закапризничал один из этих неукротимых замков, и, видимо, мы его плохо заперли. Но каким образом дверь открылась? Фургон же был неподвижен! Кто-то открыл ее когтистой лапой? Толкнул носом? И вот-вот появится тяжелая голова, увенчанные горбом плечи?

Чарльз слетел с постели, ухватил дверь и закрыл ее.

– Все в порядке, – сказал он.

Но так ли? А что, если дверь откроется, когда мы уснем, а снаружи окажется медведь… и заберется внутрь, отрезав нам путь к отступлению?

Я пролежала без сна до утра, спрашивая себя, почему я не способна ничему научиться… Для чего мне понадобились медведи, когда мне так хорошо и уютно было дома в нашей Долине? И вопрос этот я задала себе с еще большей настойчивостью на обрыве, высоко-высоко над перевалом Логана.

Мы прочли, что это наиболее удобный путь в Гранит-парк. Оставить фургон в высшей точке перевала на обочине шоссе и пройтись по семимильной Верхней тропе. «Она вторгается в царство снежных коз, толсторогов и пум, – сообщал путеводитель, – и вьется выше границы леса». Упоминался также альпийский луг, усыпанный горными лилиями и горечавками, а дальше целые склоны заросли бородачом – эффектным травянистым растением с высокими прямыми метелками. Будто волнующееся море кремовых и красных плюмажей. До сих пор нам доводилось видеть его только на фотографиях. В жаркие дни эти склоны посещают медведи и олени, спасаясь там от жалящих насекомых, повествовал путеводитель. И добавил, будто требовались еще какие-нибудь соблазны, что «ореховки, орлы и всякие другие птицы, предпочитающие горы, превратили их в свой воздушный приют».

Очарованная этой картиной, я не обратила внимания на строчку, в которой говорилось, что местами тропа проходит по выемкам, пробитым в стене обрыва, и вспомнила о ней, когда пиявкой вцепилась в пояс Чарльза, едва мы добрались до такой выемки. Ноги у меня стали ватными, а Чарльз твердил, чтобы я не смотрела вниз.

Собственно, с этого и начался наш путь – там, где на перевале тропа ответвляется от шоссе, она тянется по горизонтальному уступу, а шоссе внизу словно проваливается. Собственно говоря, несколько сотен ярдов тропа нависает над шоссе, будто хоры. Так как же я могла не смотреть вниз, если всякий раз, когда я переставляла дрожащие ноги, мой взгляд невольно устремлялся на машины, одолевающие перевал далеко подо мной?

Я чувствовала себя мухой, ползущей по стене. И жалела, что я не муха. Присоски на подошвах пришлись бы мне в самый раз.

– Может, вернемся? – спросил Чарльз.

– Нет. Я намерена увидеть этого гризли, – ответила я.

Мы продолжали брести вперед по уступу, и на полпути – естественно! – появилась спускающаяся нам навстречу девушка. Мне пришлось отцепиться от Чарльза, чтобы дать ей пройти. Чарльз обогнул ее. Она небрежно обогнула меня.

– Боитесь высоты? – осведомилась она, проходя мимо.

Когда потом я спросила Чарльза, как она догадалась, он ответил, что ясновидящей быть не требовалось.

– У тебя был такой вид, будто ты переходишь по канату через Ниагару, – сказал он. – И позеленела же ты!

Но я дошла! Уступ наконец остался позади. Теперь мы шли по обычной горной тропе. Впереди нас поджидали еще карнизы, но они первому в подметки не годились. И я радовалась, что решила не возвращаться. Около трех миль тропа вилась почти горизонтально, и красота вокруг была потрясающая, как и вид на долину внизу. Затем за седловиной Хейстак-Батт начался довольно пологий подъем. Теперь мы пересекали склон под острым краем Садовой Стены, как называют эту грандиозную часть Грейт-Дивайда. Над нами среди камней сновали сурки – главная приманка для проголодавшихся гризли. Под нами слева виднелись купы ольхи и осыпанные ягодами кусты, среди которых мог скрываться медведь.

Мы ступали, как могли, осторожнее и оглядывали нижние склоны в бинокли. Ни малейшего намека на медведей! Пока мы не дошли до ручейка, бегущего поперек тропы. Чарльз внезапно остановился и шепнул, что пахнет мокрой собакой. Я тоже почувствовала этот запах. Словно кто-то искупал сенбернара… Значит, не так давно тропу пересек медведь. Ниже нас виднелась рощица, в которой исчезал ручеек. И через минуту-другую мы увидели ее. Медведицу-гризли с шерстью, отливающей серебром. Шерсть, правда, несколько свалялась – август не лучшее для нее время, – но все равно медведица была великолепна: пышный осеребренный воротник, серебряный иней на темной спине, такой огромной, и могучая с горбом шея, типичная для гризли.

Она лениво обирала кусты. К счастью, ветер дул в нашу сторону, а она ни разу не взглянула вверх на нас. Мы смотрели, все еще не веря своей удаче… Я твердила себе, что это не сон… И внезапно, пройдя несколько шагов, мы увидели возле нее двух медвежат. Один был темным, как она, а другой много светлее – наверное, пошел в папашу. Они тоже ели ягоды и казались очень послушными и дисциплинированными. Только когда она переходила на другое место, они бросались следом за ней, как шаловливые котята. Многим ли людям приходилось переживать такие мгновения? Мне вспомнились слова Энди Рассела: «Делить какое-то время гору с гризли – это и честь, и приключение, которым нет подобия!»

Мы смотрели и смотрели, пока не услышали голоса в отдалении и не увидели компанию туристов, спускающуюся навстречу нам. А тогда встали и неторопливо пошли дальше по тропе, словно просто отдыхали там. Мы надеялись, что, проходя мимо того места, где мы сидели, они не поглядят вниз. И они не поглядели, слишком занятые своим разговором. Возможно, медвежья семья их услышала и укрылась в кустах, но нам не хотелось, чтобы туристы пялились на них, тыкали пальцами или, перепугавшись, начали бы бросать в них камни, надеясь прогнать. А им было так спокойно и уютно на их горе! И мы постарались их покоя не нарушить.

Боюсь, ближе к вечеру я уже не казалась себе столь благородной. Время шло к пяти, и мы сидели на террасе горного приюта Гранит-парка и болтали с другими туристами, которые собирались переночевать там. А нам надо было возвращаться не позже чем через час, сказала я. Назад, на перевал Логана. Но только другой дорогой. Спустимся по Ольховой тропе – она короче, и я прочла, что на крутых поворотах есть шансы увидеть гризли.

– Вы собираетесь спуститься сегодня вечером? – переспросил проводник, сопровождавший туристов. – Только не по Ольховой тропе! Медведи сейчас очень активны. Это же время их вечерних поисков пищи. И вам совсем не нужно вдруг столкнуться с голодным медведем. Если уж вам иначе нельзя, спускайтесь по Кружной тропе.

Мы так и поступили. Проводник вручил нам консервную банку с камешками, велев всю дорогу громыхать ими, и мы отправились в обратный путь, а они провожали нас взглядами от начала тропы.

Кружная тропа вопреки своему названию оказалась кратчайшим путем к шоссе – четыре мили прямо вниз по склону по крутой каменистой дороге. А названа она так потому, что выводит к шоссе там, где оно описывает эффектный полукруг, меняя направление с северо-западного на юго-восточное. Она была короче. Она была прямой. И не стоило опасаться, что за крутым поворотом окажется медведь. Мне это не так уж нравилось, но, конечно, проводнику было виднее. И кое-что заставляло меня нервничать: из «Ночи гризли» я знала, что Кружная тропа пролегает совсем рядом с тем местом, где в ту ночь погибла девушка, и что гризли, несмотря на отсутствие крутых поворотов, за которыми на них натыкаются, тем не менее часто пользуются этой тропой.

Поворотов-то действительно было мало, но вот густые кусты имелись в изобилии. Именно такие, за которыми легко было вообразить медведя по сторонам узкой тропы-выемки. Я трясла жестянкой, хотя против воли. Какой смысл отпугивать медведей, когда мы приехали сюда специально ради них? Однако на Кружной тропе, зажатой в тенях зелени, чувствовалась какая-то зловещность. Она приводила на память трагедию «Ночи гризли». А потому я трясла жестянкой, как безумная. Несколько раз садилась на край тропы перевести дух – мы почти бежали, а спуск был крутой. Но когда мы почти добрались до ее конца – до пешеходного мостика через ручей (вернейший признак цивилизации), мне стало очень стыдно. Не надо было греметь жестянкой. Мы ведь могли увидеть еще одного медведя… Но поздно! Внизу их нет.

В карманах у нас были апельсины, и я предложила устроиться тут и съесть по апельсину, чтобы еще немного побыть в этом краю.

– Только когда выйдем на шоссе, – сказал Чарльз. – Запах апельсинов разносится далеко.

Я пошла за ним, думая: какая глупость! Истоптанный людскими подошвами мостик, шоссе в нескольких десятках шагов… За мостиком виднелась обычная доска с предупреждением о медведях. То есть была доска, но объявление с нее было содрано – половина его валялась на земле вместе с верхней частью доски. Бумага была исполосована пятью когтями, такие же следы когтей виднелись на столбе, а рядом на земле порядочная кучка, которую, правда, могла оставить очень крупная собака.

Но конечно, оставил кучку медведь. Так нам сказал человек на автостоянке. Он запомнился нам в Гранит-парке, и мы подошли поговорить с ним. И еще он сказал нам, что прошел по мостику минут за двадцать до нас и доска вместе с объявлением была в целости и сохранности. Он это хорошо помнил.

Следовательно, мы едва разминулись с еще одним медведем. С барибалом или гризли? Специалист мог бы определить это по экскрементам, но мы такими знаниями не обладали. Нам было известно только, что этот медведь разгуливал, круша доски с объявлениями. Может, и к лучшему, что мы с ним разминулись… Или у него просто была такая манера развлекаться?

Чарльз сказал, что дома никто нам не поверит – один день, насыщенный столькими впечатлениями.

Мы вернулись домой через неделю, и они нам еще как поверили. Старик Адамс вынес приговор: съели бы нас, так и поделом. Фред Ферри сказал, что камешками я зря громыхала, а? Мы не совсем поняли, что именно он подразумевал. Мисс Уэллингтон пожаловалась на головокружение при одной только мысли о том, как я шла по уступу над обрывом… И они принялись рассказывать о происшествиях в деревне за время, пока нас не было, и мы подумали, что в Канаде, пожалуй, нам было безопаснее.

Во-первых, Тим Бэннет завел пчел и намерен купить козу. И то и другое с полного одобрения мисс Уэллингтон, которая, конечно, уже видела мед к чаю, а также козье молоко, козий сыр и себя в рабочем халате с цветочным узором, когда она будет помогать продавать их. К козам они еще приглядываются, но пчелы уже водворены на место и жалят Тима почти каждый день.

– Но разве у него нет сетки для лица? – осведомился Чарльз. Он был одно время увлеченным пчеловодом, но потом число укусов перешло невидимый предел, и оказалось, что у него аллергия на пчелиный яд.

Разумеется, есть, ответила мисс Уэллингтон. Но жалят они его не тогда, когда он приводит улей в порядок. Тим вычитал где-то способ духовного общения с пчелами и принялся воплощать его на практике: располагался в шезлонге возле улья, чтобы изучать их и силой мысли внушать им доверие и дружбу, пока они проносятся у него над головой, улетая и прилетая.

Но не в сетке же общаться с ними, правда? Я ответила, что, видимо, он и без сетки в общение с ними не вступил. Пока еще рано, возразила мисс Уэллингтон. Милым крошкам надо дать время освоиться.

Второй интересной новостью поделился старик Адамс. Мы про мистера Даголда слышали? Ходит весь в бинтах, что твоя мумия. Потому как его покусал пес Билла, двоюродного брата Фреда Ферри.

Ну, не то чтобы покусал, но за руку тяпнул. И в бинтах была только она. Дочка Билла Ферри собралась замуж, ну и в «Розе и короне» Билл жаловался, что вот-вот свихнется: жена совсем замучила – все пристает с вопросами, кто за что должен платить да как в церкви кому положено где сидеть, а еще цветы и всякая такая чушь. Мистер Даголд возьми и расскажи про это своей супружнице, а у нее нашлась книга по этикету, и она послала мужа с этой книгой к Биллу Ферри. Он-то сказал, что лучше подождать, пока «Роза и корона» не откроется, только миссис Даголд решила, что по-соседски следует ее сразу отнести.

А дома никого не было. Ну, он и вошел, чтобы оставить книгу на кухне. А в кухне сидел пес Билла. Мистер Даголд нагнулся его погладить, а пес так и впился ему в руку.

– Пес-то книги по этикету не читал, – закончил старик Адамс, которому происшествие это казалось на редкость потешным. Но мистер Даголд, которому на руку наложили швы и сделали прививку от столбняка, ничего смешного в случившемся не находил, как и миссис Даголд, горько раскаиваясь, что отправила его туда, как и Билл Ферри, который теперь всячески избегал мистера Даголда, а если они случайно встречались, ни в какие разговоры с ним не вступал.

– На случай если тот в суд на него подаст, – пояснил старик Адамс, явно очень на это надеявшийся.

И поскольку ситуация была щекотливой для всей семьи Ферри, Фред сделал вид, будто ничего не слышал. А мы, спросил он, меняя тему, видели, как Эрн Бигс хромает? А когда мы ответили, что нет, и спросили, кто же его покусал, Фред объяснил, что у него в колене вода. Споткнулся о камень у стены трактира – ну тот, который там поставлен, чтоб молочный фургон ее не прошиб.

– Уж сколько лет он там, – возмущенно сказал Фред, – но вы же знаете, какие старина Эрн кренделя выписывает, если лишнего за воротник заложит. Вышел, ноги в косичку заплетаются, и – бац! – ничком через камень. Ковыляет теперь с палкой и грозится… – Фред поперхнулся, сообразив, какие слова чуть не брякнул.

– В суд на них подать, – докончил старик Адамс.

Так что мы были в полном курсе, когда увидели Тима Бэннета с багровым волдырем на носу, мистера Даголда с рукой на перевязи и Эрна Бигса, припадающего на одну ногу, причем особенно сильно, когда он проходил мимо «Розы и короны». Что до нас, то мы привезли кошек из Холстока, привели Аннабель с фермы и приготовились встретить осень, мечтательно вспоминая все, что нам довелось увидеть, а Чарльз вдобавок волновался из-за наших ласточек, которые улетели до нашего возвращения. Он полагал, что они останутся до октября, сказал он. Ведь птенцы, когда мы уезжали, были еще совсем юными. Возможно, заметила я, именно поэтому они улетели пораньше, чтобы птенцы добрались до Африки еще до холодов. А живы они или с ними что-то случилось, мы сможем узнать только весной, когда – если нам улыбнется удача – они вернутся.

А потому мы решили не вставлять стекло назад в гаражное окно, что крайне беспокоило Эрна Бигса, когда он, мужественно хромая, проходил мимо.

– Хочешь, я стекло вставлю? – осведомлялся он. – Я мигом, если ты лестницу подержишь.

– А потом свалишься и будешь говорить, что вот так колено повредил, – замечал старик Адамс, как всегда оказываясь рядом в нужный момент.

Мы объясняли, что не вставляем стекла ради ласточек, но никто нам не верил. Фред Ферри, как со временем дошло до нас, объяснял это моим поведением на горном уступе. Я высоты боюсь, вот мы стекло и не вставляем, объяснял он направо и налево. Но высоты в какие-то пятнадцать футов я не испугалась бы и могла бы вставить стекло не задумываясь. У Чарльза нервы железные, он способен спокойно наклоняться над обрывами в сто пятьдесят футов и мог бы вставить злосчастное стекло, стоя на голове. Но втолковывать это соседям смысла не имело: они-то знали, как все обстоит на самом деле.

Столь же бесполезно было втолковывать тетушке Этель, что в Канаду мы ездили не для охоты на крупную дичь. В дни ее молодости люди отправлялись туда только ради этого. Медвежьи шкуры, шкуры антилоп, головы лосей, чтобы вешать на стены. И в первое же воскресенье после нашего приезда, когда Чарльз привез ее пообедать к нам, она захотела узнать, где наши охотничьи трофеи. (Наше отсутствие она перенесла вполне успешно, в чем можно было не сомневаться, и теперь предвкушала, как будет хвастать нашими подвигами.) Мы ездили не охотиться, заверили мы ее. Мыслящие люди теперь диких животных не убивают. Мы ездили, чтобы любоваться живыми зверями. И привезли с собой только вот их…

Мы кивнули на пару бычьих рогов над входом в гостиную под темной дубовой балкой. Рога техасского лонгхорна, быка мясной породы, и мы купили их уже вделанными в доску – размахом почти в ярд и очень внушительные. Чарльз сам их выбрал и забрал с собой в самолет, обмотав носками концы для сохранности. Остальное пришлось оставить без защиты, слишком уж велики они были и, конечно, привлекли всеобщее внимание. Зуб по пути туда, пара рогов на обратном пути – Чарльз всегда вносил в наши путешествия нечто неповторимо свое.

– Они техасского лонгхорна, – завопили мы теперь, так как слуховой аппарат тетушки Этель, по обыкновению, барахлил. – Такие быки. Мясной скот. Мы купили их в Монтане.

Тетушка Этель одобрила рога, хотя, очевидно, не разобрала ни единого нашего слова.

– Тот из вас, кто их добыл, – заявила она с гордостью, – стреляет очень метко.

Вот так, вернувшись в привычную колею, мы ожидали Рождества. Чарльз возился со своими плодовыми деревьями, я ездила верхом, писала, занималась домашней работой, а во второй половине дня водила кошек в лес гулять.

Они не пользовались такой свободой, как прежде Соломон и Шеба. Слишком много людей вокруг обзавелись собаками. И гораздо больше горожан приезжали погулять в лесу, и кто-нибудь из них мог позариться на беспризорную сиамскую кошку. А потому мы выпускали их побегать перед завтраком и, если через полчаса они не возвращались сами, начинали их звать. Шебалу обычно возвращалась задолго до истечения этого срока, но Сили иногда забредал довольно далеко. То вверх по лесной тропе в поисках мышей или же через наш лес к дому миссис Перси, чтобы с надеждой расположиться возле птичьей кормушки, где был виден птицам на мили и мили вокруг.

Если миссис Перси его видела, то звонила нам. Она знала, что нам не нравится, когда он уходит от дома даже на такое расстояние, и опасалась, как не уставала повторять, что он может уйти еще дальше и кто-нибудь, кому неизвестно, что он наш, заберет его себе… И я взбиралась по склону и уносила его домой, посадив на плечо и надеясь, что меня никто не увидит. И почему я так беспокоюсь: ведь соседские кошки бродят, где хотят, и днем и ночью, оставаясь целыми и невредимыми? Так они же не сиамские, оправдывалась я мысленно. Не ценные, не обаятельные и – помимо этого – не наделенные удивительным талантом вляпываться во всякие неприятности.

В довольно редких случаях, когда он отсутствовал больше часа и миссис Перси в ответ на мой звонок сообщала, что его возле кормушки нет, я принималась бегать по тропкам, выкликая: «Сили-уили-уили!» – и барабаня ложкой по его миске. Когда я мелькала мимо, соседи спрашивали: опять этот большой темный? И обещали тут же сообщить мне, если увидят его. Не сомневаюсь, что они постукивали себя по лбу и обменивались многозначительными взглядами, едва я скрывалась из виду. На их месте я бы обязательно постучала. Но я знаю сиамов. И изнывала от тревоги до той минуты, когда, обычно повалившись на колени, в энный раз докрикивалась до коттеджа, и Чарльз, несший дозор у подошвы холма, кричал в ответ: «Вернулся!» И действительно, Сили как ни в чем не бывало восседал на дорожке. Куда Я Запропастилась? Он ждет меня Целую Вечность, говорил его недоумевающий вид. Зачем, собственно, я бегала и вопила? Неужели я не понимаю, что он хочет Позавтракать?

Исчезал он не так уж часто, но всякий раз происходило одно и то же. Я впадала в панику при мысли, что с ним приключилась беда. Хотя, обегая его любимые уголки, и твердила себе не глупить. «Ты же знаешь, он всегда возвращается», – думала я. Как и Соломон, наш первый скиталец. Сколько раз я металась по этим тропкам и думала, что Соломон пропал навсегда.

Вернувшись к завтраку, они уже не покидали дома. Летом по холмам ползали гадюки – одна укусила Сили на пастбище Аннабели, когда он был еще котенком. Всюду кишат чужие люди, владельцы собак, гадюки – ради их же безопасности мы не выпускали их гулять. Но ближе к вечеру, сидя за пишущей машинкой, я обнаруживала, что явилась депутация. На освещенном солнцем подоконнике или на своем кресле, если дело было зимой, они, сидя бок о бок, смотрели на меня. Пора погулять, сообщали они мне. Пока Чарльз не потребовал чая.

И я безропотно сопровождала их, вооружившись клюшкой для гольфа, чтобы защитить их в случае необходимости. Так далеко, как с Соломоном и Шебой, я с ними не ходила. Теперь собаки словно взяли обыкновение появляться неизвестно откуда, а на открытых тропках кошки оказывались в уязвимом положении. И потому я либо сидела с ними на склоне за коттеджем, либо шла с ними в лес.

Сначала в сосняк, где они следовали за мной, как собаки. Шебалу шла за мной по пятам, точно паж доброго короля Венцеслава в рождественской песне, а Сили держался поодаль, демонстрируя свою независимость, однако никогда не терял меня из виду. Стоило мне сесть, как Шебалу мигом оказывалась у меня на коленях – ей не нравилось наступать на сосновые иглы. Я оглядывалась – и, конечно, Сили тоже сидел неподалеку, – выпрямившись, всем своим видом показывая, что он Могучий Кот и к нам никакого отношения не имеет, – но сразу же устремлялся за нами, едва мы вставали и следовали дальше.

Шагов через двести начиналась буковая роща, и довольно скоро я начала ходить с ними туда. Там было гораздо светлее, зимой даже слабое солнце нагревало воздух под деревьями, а кошкам нравилось гоняться друг за другом, взметывая сухие листья. Вверх по стволам, вниз по стволам, бросались в атаку, точно африканские слоны в миниатюре. Делали вид, будто не слышали, как я их зову, затем нагоняли меня и старались лизнуть. А потом торжественной процессией мы возвращались домой, чтобы провести вечер у камина. А я думала, как этот лес похож на канадский. Не хватало только парочки-другой медведей или лося. Но тогда кошкам было бы опасно гулять там. А здесь, твердила я себе, здесь им ничто не угрожает.

К Рождеству после долгих лет сопротивления мы наконец-то приобрели телевизор. Конечно, вопрос заключался в том, чтобы найти время смотреть программы. У нас было столько всяких дел! Мы любили приглашать друзей поболтать у камина и любили читать. По вечерам Чарльз писал свои картины, и это было единственное время, когда мне удавалось сесть за рояль. Но мы решили, что телевизор нам нужен – для последних известий и передач о природе. Ну и после нашего путешествия мне захотелось время от времени смотреть ковбойские фильмы – огромные стада, всадники, вылетающие в клубах пыли из ворот ранчо… А между ними я ностальгически видела себя с Чарльзом верхом на Шебе и Бизе.

Ну, мы обзавелись телевизором, включили его… в первый раз, когда сели пить чай у камина, и кошки примостились на коленях у Чарльза. Я сновала с чашками и булочками между Чарльзом и экраном, но не Чарльз, а Сили возмутился, что ему мешают смотреть передачу. Вцепившись когтями в колени Чарльза, сфокусировав голубые глаза, точно бинокль, он раздраженно наклонял голову то вправо, то влево, когда я заслоняла экран. Ну вот опять! Чуть было не пропустил этот момент, говорило выражение этих глаз. Что-что делает этот человек на лошади? Ну почему я Никак Не Сяду?!

Мне вспомнилась моя знакомая, у которой котята стали просто теленаркоманами. Она утверждала, что только телевизор заставлял угомониться этих битников породы силпойнт. Стоило включить его, они тут же влетали в комнату всем скопом и усаживались перед экраном. По ее словам, больше всего им нравились ковбойские фильмы. И объяснила, когда я спросила, откуда ей это известно, что все время, пока шел фильм, они не затевали драк и вообще сидели не шелохнувшись. И вкусы у них, признала она, были самые кровожадные – по ее мнению, их особенно восхищали перестрелки.

Тетушка Этель тоже любила ковбойские фильмы. Что было большим подспорьем, когда она гостила у нас, и можно было усадить их с Сили перед экраном. (Шебалу телевизором не интересовалась вовсе и всегда спала, свернувшись клубком за спиной Сили.) И как-то вечером, когда нам понадобилось сходить в деревню, мы оставили их за любимым развлечением.

Фильм был о мексиканских бандитах – лошадей по экрану металось даже больше, чем обычно, то и дело кто-то, спасаясь, переплывал Рио-Гранде, перестрелка за перестрелкой и схватки с воинственными индейцами.

В наше отсутствие заглянул Тим Бэннет и не мог понять, что происходит. Тетушка Этель, естественно, включила звук на полную мощность – ведь она была глуховата. Тим сказал, что еще у калитки впечатление создавалось такое, будто мы затеяли свою собственную революцию. А когда он прошел по дорожке и постучался в дверь, раздался залп. Он забарабанил в окно и услышал вопль: «Получи, трус паршивый!»

Он вернулся домой и позвонил нам два раза, но никто трубку не снял. Несколько встревожившись, не случилось ли с нами чего-нибудь, он снова отправился в коттедж. Постучал в дверь, потом в окно. И вновь – никакого отклика. Он испытал огромное облегчение, когда позвонил нам через час и мы ответили. Только подумать, сказал он, люди вроде нас – и стали телеманьяками! Как хорошо, что у них с Лиз телевизора нет. До сих пор не знаю, поверил ли он нам, когда мы сослались на тетушку Этель и Сили.

Примерно тогда же мы узнали про вполне реальное приключение. Сотрудник канадского посольства в Лондоне, когда мы написали ему, чтобы поблагодарить за содействие, без которого наше путешествие могло бы и не состояться, в ответном письме сообщил, что недавно побывал в Альберте и – наверное, нам будет это интересно – видел двух волков, когда проезжал через Джаспер. Уже наступила зима, национальный парк был занесен снегом и совсем безлюден. Совсем другое место, чем летом! Волки искали, чем бы поживиться, и увидел он их у обочины шоссе. Мимо он проехал очень медленно, и они побежали за ним. Он еще больше сбросил скорость и прополз так несколько миль, а волки трусили в нескольких шагах позади. Но его ждали в Банфе, а потому он прибавил газу, и они свернули в лес. Никогда еще он не видел волков на таком близком расстоянии, закончил он. Интересно, правда?

Да, очень! И теперь, когда мы запаслись сведениями о волках, это их поведение загадочным нам не показалось. Машина двигалась медленно… в отличие от тех, какие они наблюдали раньше. А потом и просто еле ползла, словно все больше слабея. Несомненно, волки преследовали ее, выжидая, когда она совсем остановится и испустит дух. А так как на водителя, судя по всему, они покушаться не собирались, значит, они надеялись пообедать машиной.

Не успели мы оглянуться, как настал март и берега ручья украсились подснежниками. Затем пришел май, и, к радости Чарльза, вернулись ласточки. Однажды утром словно по волшебству на телефонный провод опустились три усталые ласточки. Предположительно прошлогодние родители и кто-то из их птенцов, который, надеялись мы, тоже намерен обосноваться в гараже. Однако днем третья ласточка улетела – возможно, на ферму, где легче было найти себе пару. А наша парочка устроилась снова жить у нас. Никакой опаски, никаких проверок, нужно ли нас бояться. Они нас помнили и тут же принялись за починку гнезда. Мы не уставали наблюдать, как самец таскает сено из конюшни Аннабель – подлетает с длинным пучком в клюве, делает несколько кругов, чтобы придать ему горизонтальность, а затем на полной скорости прямо в оконную дыру, и сено колышется сзади, точно хвост воздушного змея.

И вот уже июнь. Тим все еще не выбрал козы, но у него хватало хлопот с пчелами. Ставил новые магазины на ульи, удалял из сот маточники-ячейки, предназначенные для новых цариц. Он стал подлинным знатоком, и не его пчелы как-то утром облепили одну из печных труб фермы, словно их приклеили к ней патокой, и явно намеревались обосноваться там. Он и еще один сосед благородно попытались забрать их оттуда и были ужалены за свои старания. Приставная лестница, уложенная на крыше, не самое удобное место для споров с пчелами. Роящиеся пчелы полным-полны медом, и обычно их не так легко рассердить. Но этот рой, видимо, каким-то образом потерял свою царицу и был возбужден до крайности. Только-только Генри, сосед Тима, сумел подобраться к ним с коробкой, как они разом взвились в воздух и улетели.

А потом покружили-покружили и опустились на очередную трубу, наверное, надеясь найти там царицу. Владелец коттеджа, наблюдавший за ними из сада, кинулся в дом и запалил огонь в камине, чтобы их выкурить. Но он забыл, что на лето перекрыл дымоход, чтобы оттуда не сыпались сажа и птицы. И в мгновение ока поднялась суматоха, какую в нашей деревне редко увидишь. Приставная лестница на крыше фермы, другая прислонена к стене коттеджа, Тим и Генри на дороге сравнивают опухоли от пчелиных укусов, из окон коттеджа эффектными клубами валит дым, а мисс Уэллингтон рвется позвонить пожарным. Почтальон остановился поглазеть, вереница всадников присоединилась к толпе зевак, и все уставились на рой, облепивший трубу. Пчелы оставались там довольно долго, но затем вновь улетели на поиски царицы. Нет, они, бесспорно, не были пчелами Тима Бэннета. Но столь же бесспорно виноватым все сочли его.

И вот – июль. Прошел ровно год после нашего путешествия в Альберту, и мы ностальгически вновь переживали его день за днем. В прошлом году мы в это время праздновали Дни Клондайка. В прошлом году в это время мы были в «Вапити». Затем настала годовщина того дня, когда мы слушали волчий вой, такого чудесного дня! А в этом году он оказался одним из самых печальных в нашей жизни. В этот день мы потеряли Сили.

День накануне прошел очень приятно. Днем мы съездили на вересковые пустоши купить торфа для огорода. Мы взяли с собой термос с чаем и выпили его в машине, глядя на дренажные канавы, на плоские заливные луга, на живые изгороди из подстриженных ив – на все то, что делает этот уголок Сомерсета таким похожим на Камарг. Мы видели, как летят цапли, возвращаясь на гнезда, и водяную крысу среди камышей – она обгладывала семенную коробочку и поворачивала ее в лапках, точно кукурузный початок. Мы вернулись домой, и я взяла кошек погулять… А потом ужин – их и наш. Ужинали мы в креслах перед телевизором. Шебалу, как обычно, повернулась спиной к такой пошлости, а Сили жадно смотрел вместе с нами. Он сидел на колене Чарльза – его любимое место, потому что оттуда ему ничто не мешало следить за происходящим на экране. Разок я покосилась на него. Он поглядел на меня и ласково прищурился – обычный способ общения. Потом он радостно валялся на ковре, я села рядом с ним и потискала его, я же никогда не могла устоять перед этой черной мордочкой. Какой чудесный был день, сказала я, когда мы ложились спать.

Утром мы выпустили их, было воскресенье, и они, как обычно, отправились в огород поесть травки и проверить погоду. Чарльз вышел с ними проверить, что вокруг нет машин, и чтобы открыть дверь оранжереи, полить помидоры… Накрывая стол к завтраку, я посмотрела в окно: Сили уже вернулся и сидел на крыльце, поглядывая на двор и, несомненно, решая, чем заняться дальше. Я чуть было не забрала его в дом, но потом подумала, что он мало погулял, а утро прекрасное, и еще минут десять на чистом воздухе ему не повредят. Так что я оставила его в покое. Шебалу вернулась, пока мы завтракали, но Сили мы больше так никогда и не увидели.

Первым встревожился Чарльз. Выйдя в сад после завтрака и высматривая Сили, он увидел, что по дороге идет девушка с прихрамывающим волкодавом. В том направлении Сили частенько загоняли на дерево, и Чарльза охватили подозрения – почему пес хромает? Затем пробежала компания мальчишек, дергая ветки и подшибая камешки. Нет, надо идти искать его, сказал Чарльз. Слишком много вокруг всяких людей.

Я направилась к дому миссис Перси. Нет, она его вообще не видела. Я вернулась к коттеджу и начала подниматься по лесной тропе и звала, звала его. До верха я не дошла – он никогда так далеко не уходил, и я решила не тратить время зря. И во всяком случае, там ему безопаснее, чем на дороге. Лучше искать около нее.

Назад к коттеджу, снова вверх по склону – на этот раз уже до «Розы и короны» и дальше вверх на следующий холм, а потом по дороге, огибающей верхнюю опушку нашего леса перед тем, как увести в долину.

Я как раз проходила мимо огороженного лужка, где когда-то спасла Соломона от разъяренного гуся, вытащив его за шкирку прямо из-под клюва разъяренной птицы, и тут в заказнике затрещали выстрелы. У меня упало сердце.

Чушь, сказала я себе. По коту никто не станет давать такие залпы. Да и стреляют в глубине заказника… Или нет? Что, если они вышли к верхнему концу лесной тропы или вообще к буковой роще? Здесь ведь такое эхо! Но ведь это же должно быть просто совпадением. Сили пропал два часа назад, а стрелять начали только сейчас. Конечно, он уже дома!

Но дома его не было. Чарльз вернулся, обыскав другие места, куда он мог забрести, но не нашел никаких его следов. И все равно мы обыскали их еще раз. Мы звали и продолжали поиски до ночи, а на ночь оставили дверь открытой. Спать мы легли в полночь, валясь с ног от усталости. Но в три часа утра, так и не заснув, я спустилась, вышла в сад и снова начала звать. И продолжала делать это каждую ночь в течение недели, надеясь, что уж на этот раз он отзовется. Меня охватывает тоска всякий раз, когда я вспоминаю… Дверь во двор открыта, за ней стена мрака, дует ночной ветер, я выхожу наружу и зову, зову, зову… и всегда напрасно. Холод пронизывал гостиную, где они с Шебалу спали столько лет. Их кресло стояло пустое. Шебалу теперь спала с нами наверху. Мы искали и строили гипотезы – несколько недель с нами искала вся деревня. Но так и не удалось найти хотя бы какой-нибудь намек на то, что с ним произошло.

Его схватила лиса? В девять-то часов утра? И ведь Сили умел противостоять большим собакам, да и деревьев вокруг хватало. И в любом случае он отбивался бы, и мы непременно услышали бы его голос, ведь мы все время оставались начеку. Укусила гадюка? Их тут полно, и Сили был котенком укушен. И он тогда вопил так громко, что его слышали по всей Долине, и теперь мы, конечно, обязательно бы его услышали. И в любом случае, сказал ветеринар, когда я его спросила, он не умер бы сразу, а сумел бы доплестись домой.

Тем не менее мы проверили все окрестности Долины. И не нашли его тельца. Не обнаружили кровавых пятен. Или гильз от охотничьих ружей на лесной тропе. И нигде не притаились ловушки или капканы – мы проверили все живые изгороди. Мы прочесали кусты по обочинам до конца склона: а вдруг его сбила машина и он только-только сумел отползти? Но, насколько мы знали, машин в тот день не было. Шоссе кончается у нашего коттеджа, а дальше начинается проселок, так что посторонние машины сюда заезжают редко, да и движутся они медленно – спуск слишком крут и извилист для быстрой езды. Но все равно мы обыскали обочины – на всякий случай. И опять – ни малейших следов.

Может, на вершине холма стояла машина – там мы ее не увидели бы. Приехавшие пошли погулять, а Сили, большой любитель совать нос в автомобили, забрался внутрь, и его ненароком увезли? А если так, то, обнаружив его, владельцы машины высадили непрошеного пассажира в милях и милях отсюда. А может, наоборот, они, не зная, откуда он взялся, оставили его у себя? И поэтому – тем более что он был таким известным – в конце недели мы дали объявление в газетах, по радио и телевидению, спрашивая, не видел ли его кто-нибудь.

Первым нам позвонил фермер, живущий в сорока милях от нашей деревни. Буквально через минуту после телепередачи. Последние несколько дней по его лугу бродит крупный сиамский кот, сообщил он. Ловит кроликов и спит в сенном сарае. Там рядом шоссе на замок Кейри, где его могли выбросить из машины. Вне себя от радости (ну конечно же, это Сили, заверяли мы себя: и пропал он пять дней назад, а сколько еще больших черноспинных сиамов могли потеряться в этой части Сомерсета?) мы поехали за ним, не забыв захватить его дорожную корзину. Фермер проводил нас на луг, я начала звать, но кот не появился. Час спустя мы уехали домой, все еще уверенные, что это Сили, и вернулись туда с первыми лучами рассвета. И кота мы увидели. Он действительно потерялся – сиам, силпойнт. Но это был не Сили.

Мы скрыли, как больно это нас ранило. Как странно, сказали мы, что одновременно потерялся еще один сиам. Фермер сказал, что нам за кота тревожиться не надо – если хозяин не объявится, он возьмет его себе.

– До чего умный котяра! – сказал он.

Нам сказал! В беде кот нашел сарай для ночлега, кроликов для еды, ручей поблизости, чтобы было где пить… А если ему понадобится кров, так вот к его услугам целый дом с зажиточным фермером, чтобы было кем помыкать. А нам оставалось только надеяться, что Сили, если он остался жив, окажется не менее везучим. Но еще больше мы надеялись, что все-таки разыщем его. Мы вернулись в коттедж, и дежурившая у телефона наша приятельница доложила о еще одном звонке.

Выяснилось, что сиамские кошки еще как пропадают! В ближайшие недели мы ездили и ездили по звонкам людей, которые видели в своих садах котов, в которых узнавали Сили, – мы даже предположить не могли, что звонков будет столько. Каждый раз мы отправлялись посмотреть. В девяти случаях из десяти оказывалось, что этот кот (или кошка) проживал напротив, или прямо за углом, или вовсе не был сиамом. Однако за три недели мы увидели шесть кастрированных силпойнтов, всех на западе Англии явно и безнадежно потерявшихся, и невозможно было установить, как они оказались вдали от дома, да и где этот дом.

И всякий раз мы расстраивались – и не только потому, что надежда найти Сили вновь оказывалась ложной, но из-за тоскливой растерянности в этих голубых отчаявшихся глазах. Избалованным домашним любимцам приходилось самим бороться за жизнь. Будь у нас такая возможность, мы бы забрали к себе их всех. Но их ведь было шесть! И кто-то где-то, несомненно, горевал, как мы, и искал их. И у них было больше шансов быть найденными, если они останутся на месте. Во всех случаях те, кто звонил нам, тихонько за ними приглядывали. А нам оставалось только надеяться, наводить справки и искать.

Тяжелее всего нам пришлось, когда как-то вечером нам позвонила жена фермера, чья ферма находилась примерно в пяти милях от нас, и сказала, что несколько раз видела по вечерам сиамского кота, который охотился возле их амбара, так мы своего нашли? Нет-нет, сказали мы. И сейчас же приедем… Так его сейчас тут нет, сказала она. Ей просто пришло в голову проверить, нашли ли мы Сили. Ну а теперь она последит и, если кот снова появится, тут же позвонит нам.

Прошло два вечера, она не звонила, и тогда я позвонила ей сама. Нет, его что-то не видно, ответила она. Однако на следующий же вечер она позвонила, чтобы сообщить, что ее муж его нашел. Мертвого. Его сшибла машина. Было уже десять часов и совершенно темно, но мы сразу же туда поехали. Я чувствовала, что должна узнать все немедленно. Однако когда мы добрались до места, у меня недостало решимости посмотреть на труп. Пришлось Чарльзу. И в тусклом свете фонарика ему почудилось, что в сарайчике лежит Сили.

– Если бы мы приехали тогда же, когда она позвонила нам в первый раз, – сказала я, – мне, конечно, удалось бы его дозваться!

Сколько их было, этих «если бы»! Если бы я забрала Сили с крыльца в то утро… И мы столько раз ездили по телефонным звонкам – только чтобы вновь и вновь обманываться во вспыхнувшей было надежде! И я все-таки заставила себя посмотреть на мертвого кота. Если это Сили, я хотя бы с ним попрощаюсь. И вновь во мне пробудилась надежда. Я убедилась, что это не Сили.

– Мордочка не такая, – сказала я. Мы вынули кота из коробки, посветили фонариком прямо на него, и оказалось, что спина у него совсем светлая. Мне было невыносимо жаль и погибшего кота, и его хозяев, конечно, глубоко переживающих исчезновение своего любимца, но я поблагодарила судьбу, что это оказался не Сили.

И напрасно. Во всяком случае, мы хотя бы узнали, что с ним случилось. Но этого нам так и не удалось установить. И столько людей рассказывали нам о том, как пропавшие сиамы возвращались даже через год. Один добрался домой в Сассекс из Уэльса, и шел он почти двенадцать месяцев. А другой исчез, его владельцы искали, давали объявления, и все без толку, пока полгода спустя им не позвонил фермер, живший в пяти милях от них, и сказал, что только сейчас услышал, что у них пропал сиам. Так в его лесу такой кот всю зиму прожил, точно дикий. Они поехали туда, позвали, и кот явился к ним, радуясь встрече, целый, невредимый и в отличнейшей форме. Только вот шерсть у него стала куда гуще и длиннее, защищая его от холода.

И таких утешительных историй мы наслышались множество. Но прошло уже больше года с того дня, когда мы его лишились. Иногда мы думаем, что он все-таки жив, а иногда решаем, что этого не может быть. Если он погиб, остается только надеяться, что все произошло мгновенно и он ни секунды не мучился. А если кто-то его подобрал, то хочется верить, что его любят так же сильно, как любили мы. Особенно горько терять друга вот так – не знать, что с ним произошло, и думать, думать…

Больше такого не случится, объявил Чарльз. Если мы обзаведемся еще кошками, то ни на минуту глаз с них спускать не будем! А потому мы купили для Шебалу ошейник с нейлоновым поводком длиной двадцать футов. Утром Чарльз так и повел ее во фруктовый сад, и удивительно, как быстро она привыкла. Казалось, она истолковала поводок как символ, как доказательство особой связи между ней и Чарльзом. Она замурлыкала, когда он надел на нее ошейник, научилась не натягивать поводка… несомненно, воспринимая ошейник, как подобие цепи мэра. Что не помешало ей при первом же удобном случае удрать и с ошейником, и с поводком.

Она в огороде кушала травку, и Чарльз оставил ее на минуту, чтобы открыть дверь оранжереи. Всего на секунду, пропыхтел он, врываясь на кухню, чтобы позвать меня. А когда он обернулся, ее и след простыл. Сили мы потеряли всего полмесяца назад. А что, если в окрестностях и правда рыщет кровожадная лисица? Или пес-убийца, или маньяк, истребляющий сиамских кошек? И вот теперь настала очередь Шебалу повстречаться с ними. И самое скверное – она тащила за собой двадцатифутовый нейлоновый шнурок, который мог запутаться в чем угодно. Наши мысли метались от одной опасности к другой, и мы сновали туда-сюда, как встревоженные муравьи.

К счастью, я отыскала ее через несколько секунд, потому что случайно избрала верное направление. Она, несомненно, перемахнула через десятифутовую стенку в конце огорода, чем и объяснялась мгновенность ее исчезновения, и теперь пряталась среди папоротников на пастбище Аннабели, наслаждаясь этой игрой. Поводок зашуршал по стеблям, когда она поворачивала голову, следя за мной, и я услышала шорох, проходя мимо. Я нагнулась – и вот она! Глаза скошены от самодовольства. Еще чуть-чуть, и прошла бы мимо, а? Вот что она мне сказала.

После этого по утрам ее поводок из рук не выпускали. Тот, кто выводил ее, крепко сжимал его все время. Только днем ей дозволялось побегать на свободе, когда она поднималась со мной на склон. Однако теперь я уже не сидела на коврике, как прежде, когда ждала, чтобы они с Сили вернулись с разведки в кустах. Теперь, когда Шебалу куда-нибудь сворачивала, я следовала за ней по пятам. Она все время находилась в поле моего зрения. Мы вместе гуляли в лесу. Мы рядышком сидели под дубом на пастбище Аннабели – Шебалу, устроившись на моем колене, оглядывая Долину внизу. Она вглядывалась в тропу сквозь стебли папоротника… совершенно очевидно ожидая увидеть там Сили, недоумевая, куда он запропастился.

Как-то днем в сентябре, гуляя с ней по пастбищу Аннабели, я, против обыкновения, оказалась впереди. Она остановилась понюхать мох под кустом, а я его обошла и продолжала идти вперед. Потом осознала, что ее со мной нет, и в панике вернулась. Прежде я бы этого никогда не сделала, не сомневаясь, что через секунду-другую она примчится ко мне. Но теперь я не могла рисковать.

И к лучшему! Когда я обогнула куст, Шебалу изучающе трогала гадюку. Небольшую, довольно сонную – видимо, Шебалу ее учуяла и извлекла из травы. Но так или иначе, это была ядовитая змея. Помню, я не поверила своим глазам, подумала: «Только бы и ее не потерять… как Сили». В мгновение ока я ухватила Шебалу, отшвырнула ее вниз в безопасное место и ударила гадюку клюшкой для гольфа, которую всегда брала с собой на прогулку с кошками. Я ее убила, хотя и с большой неохотой. Но ничего другого не оставалось. У нее, несомненно, была нора под кустом, и, оставь я ее в живых, Шебалу, конечно же, вновь попыталась бы свести с ней знакомство поближе. Подцепив гадюку на клюшку, я в сопровождении Шебалу вернулась в коттедж и позвала Чарльза поглядеть на змею. Он подтвердил, что это действительно гадюка. И мы могли бы потерять Шебалу. Да что же такое происходит?

После этого мы стали еще больше оберегать ее. А ей это страшно нравилось. Ночью она спала у нас. Днем ходила за мной, точно моя тень, – вверх по лестнице, вниз по лестнице, важно восседала на кухонном столе или на табуретке в ванной. Вытягивала вперед голубую мордочку и без умолку болтала со мной. Неужели ей нравится быть единственной? Нет, решили мы, но она чувствует себя одинокой, а так как Сили исчез из ее жизни, она ищет нашего общества. Во всяком случае, даже много недель спустя она все еще сиживала на подоконнике, выжидающе глядя наружу, или во время еды оглядывалась, словно рядом была другая кошка.

А нам Сили не хватало по-прежнему – того, как он томно потягивался на каминном коврике, как вопил, чтобы ему открыли дверь в прихожую, – он так и не научился открывать ее сам. Того, как он несся вниз по лестнице впереди нас, растопыривая лапы из-за переизбытка веселой энергии. В холодильник с любопытством всовывается не только голубая голова, но и черная… Мы все еще надеялись, что найдем его. Но уже наступил ноябрь. Прошло четыре месяца, а боль утраты не утихала. И не только ради Шебалу, но и ради себя мы решили взять нового котенка… С тайной мыслью, что это поможет вернуть Сили, – ведь сиамы любят все делать наоборот.

Когда умер Соломон, мы попытались найти ему преемника, который вырос бы таким похожим на него, насколько это возможно. Вооружившись его родословной и фотографией, на которой он был снят котенком, мы разыскивали Сили около месяца. А теперь нам предстояли поиски такого котенка, каким был он. И найти его мы хотели как можно скорее. Мы обходились без силпойнта уже четыре месяца, срок слишком долгий.

Мы позвонили первой хозяйке Сили. Но ее тоже постигла трагедия – отец Сили погиб. Но не так, как мы втайне опасались, – из-за постоянных романтических похождений, ведь он был исключением: котом-производителем с родословной, и ему всегда предоставлялась полная свобода. Но их соседи завели морских свинок и, не подумав, разбросали отравленную приманку для крыс, воровавших у свинок корм. И Орландо, против обыкновения проводивший несколько тихих дней дома, нашел отравленную крысу и съел ее. Если бы она вызвала ветеринара, едва Орландо стало тошнить… но она сначала подумала, что у него просто расстройство желудка, а когда нашла полусъеденную крысу, было уже поздно.

Орландо не стало. Мать Сили тоже умерла. И от всякой надежды на их потомство приходилось отказаться. Но, раздумывая, что делать дальше, мы вспомнили кота, которого видели, когда разыскивали Сили. Кто-то позвонил и сообщил, что на лугу милях в двух от нашего коттеджа бродит кот, словно бы потерявшийся. Мы сразу бросились туда – и действительно, мне показалось, что это Сили сидит на доске посреди луга и высматривает мышей. Если Сили ушел по Долине, то оказался бы именно тут. И смотрел он точно таким же совиным взглядом, как Сили, когда подстерегал добычу. Возможно, предположили мы, он несколько дней охотился в лесу и вышел из него только теперь.

Мы уже не сомневались, что наконец нашли его. Чарльз остался с корзинкой на краю луга, а я медленно пошла вперед через высокую траву, чтобы не спугнуть его. Подходя, я протянула к нему руку и окликнула его. Он повернул ко мне морду и выжидающе посмотрел на меня.

Такой крупный, могучая черная спина, выражение… с каждым шагом сердце у меня наполнялось радостью. И, только дойдя до него, я поняла, что это не Сили. Когда мы с Чарльзом ушли с луга, прохожий, остановившийся посмотреть, что мы делаем там, сказал, что это, кажется, кот тех людей, которые только что поселились в доме на холме.

И вот теперь нам пришло в голову узнать у них, где они взяли своего кота, вдруг это поможет нам все-таки найти котенка, похожего на Сили.

И нам удалось выяснить его происхождение. Появился он на свет под Бриджуотером и – совпадение из совпадений! – не только состоял в отдаленном родстве с Сили, но его отец был и отцом Шебалу. Мать Шебалу была блюпойнт, как и она, а случили ее с Валентайном, лайлакпойнтом, знаменитым чемпионом чемпионов, принадлежавшим некой миссис Фэрбер. Валентайна мы никогда не видели, но выходило, что он мог быть отцом кота, которого мы видели на лугу… Мы навели справки и выяснилось, что у миссис Фэрбер была и производительница силпойнт.

Мы позвонили миссис Фэрбер. Она сказала, что у нее как раз подросли два помета котят, но, к несчастью, они не от Валентайна. Однако один – от его дочери, а его потомки до сих пор всегда бывали полностью в него. И мы практически наверняка найдем среди них совсем такого, как тот кот на лугу. А в другом помете, постарше, от Сатурна, есть ну совершенно исключительный котенок. Она никогда еще таких не видела. Бойкий, умница – смотрит на тебя, и видно, какое мнение он о тебе составляет, сказала она. Выделяется среди других, ну просто как кукушонок в гнезде пеночки.

Выделялся он среди них еще по одной причине. Он такой любопытный и предприимчивый, что в трехнедельном возрасте ему прищемило хвостик дверью. И хвост теперь кривоват у основания, а не изогнут, как положено сиамам. И потому для выставок он не годится, хотя во всем остальном ну прямо-таки идеален. Ну и насколько ей известно, мы предпочитаем кошек с характером… Честное слово, сказала она, не иначе как судьба. Он просто создан для нас.

Простите, ответила я, но ни у одной из наших кошек ни единого изъяна не было. И обзаводиться котом с искривленным хвостом… И к тому же мы хотим котенка от Валентайна… А раз сейчас это невозможно, то хотя бы котенка его дочери. Ну, хорошо, сказала она, в таком случае нам лучше приехать и сделать выбор. Через две недели они будут уже достаточно взрослыми, чтобы расстаться с матерью.

Мы отправились туда в субботу. Корзинку брать с собой мы не стали. Ведь ехали мы просто посмотреть их. В гостиную Фэрберов мы вошли, даже не вспомнив о котенке с кривым хвостом… Так догадайтесь, с кем мы вернулись домой?

Когда мы вошли, котята дочери Валентайна кувыркались в комнате, словно компания на редкость задорных цирковых клоунов. Котята в угольном совке, котята, прыгающие по креслам и взлетающие вверх по шторам…

Сколько раз мы видели такое! В мире нет ничего очаровательнее сиамских котят, и через секунду я уже стояла на коленях в самой их гуще… И увидела прямо перед собой пластмассовый ящик для поездок, а в нем – двух котят постарше. У одного был кривой хвост и вид самый негодующий; другой крепко жмурил глаз. Вот этого, сказала миссис Фэрбер, указывая на одноглазого, она решила показать нам, на случай если мы захотим взять котенка сейчас же, а не ждать более юного.

– И поверьте, – сказала она, – когда я его принесла, у него никакого изъяна не было. Кривохвостого я посадила с ним, чтобы ему не было скучно. Конечно, мне следовало бы предвидеть. Он ударил его по глазу.

Выяснилось, что кривохвостый – главный заводила всех бесчинств. Именно он, сказала миссис Фэрбер, заманивал остальных на карнизы, что для котенка равносильно восхождению на Эверест, а затем, когда они безнадежно повисали над бездной, он спрыгивал вниз, бросая их там. Она всякий раз заставала его, когда прибегала к ним на выручку, – круглыми глазами он смотрел на них снизу, воплощенная невинность. Однажды, сказала она, он сумел сдвинуть подпорку, которая поддерживала раму окна в кошачьем домике, и успел выпрыгнуть сам, а тех, кто кинулся за ним, рама чуть было не гильотинировала. А сдвинуть подпорку до тех пор не удавалось не только ни одному котенку, но и взрослым кошкам.

И его надо поскорее выпустить, добавила она, глядя на ящик. Она посадила их туда, чтобы отделить от младших котят. Но он начинает сердиться и вот-вот даст братику в другой глаз.

Она открыла дверцу, и он вылетел наружу как атакующий бык в миниатюре. Молнией на кушетку, где принялся валяться, болтая лапами в воздухе и выгибая спину от радости. А услышав мой смех, он вскочил, галопом помчался к краю и уставился на меня. Прямо-таки гипнотизирующими глазами. Они словно впились в мои, как будто он не то читал мои мысли, не то внушал мне свои. Он простоял так несколько секунд, потом опустил голову, бросился вбок, кувыркнулся с кушетки и бомбой плюхнулся в гущу юных котят, которые, отчаянным писком призывая Мамочку, прыснули во все стороны. Они играли с шариком, которым Кривохвост тут же и завладел.

– Он любит такие каменные шарики. Они стучат громче, чем целлулоидные, – объяснила миссис Фэрбер, когда он принялся гонять шарик по всей комнате, точно футболист. – Он все время что-то затевает, лишь бы оказаться в центре внимания.

Да, он, бесспорно, был наш. Ловко прицелившись, загнал шарик под кушетку, и оттуда выскочили три внука Валентайна. Вся компания скрылась под креслом, из-под которого начали высовываться стремительные лапки. Шарик выкатился… его втащили назад… раздались звуки отчаянной свалки. И я объявила, что мы берем котенка, который выбежит из-под кресла, гоня перед собой шарик. Естественно, я сжульничала. Я ведь знала, кто это будет. Он появился следом за шариком, торжествующе изогнув кривой хвост. Я подхватила его на руки. И вновь встретила пристальный гипнотический взгляд.

– Добро пожаловать в семью, – сказала я.

Между гипнотическими глазами силпойнтский носишко напомнил нам ягоды канадской ирги – сескатуна, как ее называют там. Вот почему мы нарекли его Сескатун Сил, а затем сократили это внушительное имя, и он стал зваться Сеска или Сесс.

А тогда миссис Фэрбер повела нас познакомиться с его отцом, на которого, по ее словам, он был очень похож. По пути мы увидели Валентайна, отца Шебалу, – он царственно восседал в своей вольере. Изящный красавец лайлакпойнт – вот от кого его дочка унаследовала свою красоту.

Когда миссис Фэрбер заговорила с ним, он потерся о проволочную сетку. У него чудесный характер, сказала его хозяйка. Он позволяет ей входить в вольеру и трогать его, даже когда он там с кошкой.

А вот Сатурн, сообщила она, подводя нас к другой вольере, из которой на нас с нескрываемым подозрением уставился крупный силпойнт, а вот Сатурн, когда у него кошка, превращает свою вольеру в восточный сераль. Бросается на сетку, если просто пройти мимо, – а вдруг ее намерены похитить? В любое другое время он просто прелесть, но при всем при том – подлинный Тарзан и совсем не похож на Валентайна.

– Посмотрите на их вольеры, – сказала она. – У Валентайна всегда чисто, и я готова в любую минуту показывать ее. Но Сатурн наотрез отказывается использовать ящик с землей и все время опрыскивает свой домик.

И правда, вольеру Валентайна можно было тут же снять для журнала вроде «Образцового дома», и краска на его домике выглядела совсем новой. Но вольеру Сатурна, казалось, вскопали под картошку, а усердно обрызгиваемая краска пожелтела и лупилась. Словно бы он вывесил объявление: «Это Мой Дом. Вход Воспрещен!» Мы засмеялись. Да бесспорно, он личность, сказали мы. Остается только надеяться, что Сеска пошел в него. Я вспомнила это пожелание на следующее утро, когда выяснилось, что и Сесс питает антипатию к ящикам с землей.

Впрочем, тут могла сыграть роль психологическая перегрузка. Мы договорились забрать его вечером – нам надо было побывать в Уотчете, и мы заехали за ним на обратном пути. К тому времени стемнело, корзины мы не взяли, и потому я устроила его у себя под пальто. Ему было тепло, но он нас не знал и перепугался. Он всю дорогу шипел на нас. Такого не случалось ни с кем из наших прежних котят. Я сказала, что характер, надеюсь, у него все-таки хороший. Все дело в темноте, успокоил меня Чарльз. Он перепуган, потому что не видит нас, а еще шум мотора и лучи фар встречных машин. И к тому же это доказывает, какой он храбрый малыш – ему так страшно, но он не сдается.

Да, конечно, он был напуган. Дома я поместила его в нашу большую корзину для перевозки кошек с передней стороной, затянутой сеткой. В ней ему будет спокойнее, сказала я. Потом мы позволили Шебалу познакомиться с ним. Мы полагали, что сначала она отнесется к нему с опаской. Когда мы привезли ее домой котенком, Сили довольно долго панически ее боялся. И мы совершенно не были готовы к тому, как Шебалу промаршировала к корзине, смерила его свирепым взглядом сквозь сетку и испустила такое взрывчатое шипение, что я даже подпрыгнула. А ведь оно адресовано вовсе не мне. Сесс взвился в воздух, насколько позволила высота корзины, и у него началась медвежья болезнь.

Как обычно, эту ночь Шебалу спала наверху с нами, а Сесса мы оставили внизу у камина. Я вычистила корзину, положила в нее одеяльце и грелку и еще постелила одеяльце на коврике у камина. Дверцу корзины я оставила открытой, чтобы у него был выбор, спать ли внутри, если так он будет чувствовать себя безопаснее, или на втором одеяльце поближе к огню. Корзина будет служить ему укромным приютом, пока они с Шебалу не поладят между собой. Я решила, что, подобно своему отцу, он почувствует себя увереннее, если обзаведется собственным домиком.

Мы дали ему поужинать, поставили мисочку с водой, ящик с землей и, забрав из кухни Шебалу, изливавшую свое негодование во весь голос с крышки плиты, с надеждой отправились спать. Правда, он зашипел, когда мы проходили с Шебалу мимо корзины, но мы утешились мыслью, что так бывало всегда. Вначале обязательно возникали трения. Но Шебалу молода, а к тому же кошечка, и очень скоро начнет его опекать. Конечно, Сили он не заменит, но все равно так хорошо, что в доме их снова двое.

И когда мы утром обнаружили, что в его ящике было сухо, как в Сахаре, а вот одеяльце у камина мокро насквозь, я не приняла этого близко к сердцу. Когда Саджи, наша первая сиамочка, принесла котят, они начали с того же – промачивали старый халат, которым я обернула для тепла их корзину, но затем Саджи научила их пользоваться ящиком. Сесс, решили мы с Чарльзом, просто подчинился первобытному инстинкту. Разлука с Мамочкой, угрозы Шебалу, внезапное одиночество в незнакомом месте… Ну, он и выбрал одеяльце, ведь оно было совсем рядом… А может быть, даже убедил себя, что метит свой участок. Ну а теперь при свете дня все будет в порядке – он увидит, что может спокойно воспользоваться ящиком.

С этой целью (поскольку Шебалу зловеще рыскала по гостиной, скашивая на него глаза из-за кресел) я дала ему позавтракать у нас в спальне, показала ему в углу ящик, полный торфа, и уложила его вместе с грелкой в гнездышко из свитеров на кровати. Убежище, проверенное временем, – все наши кошки его просто обожали. Он блаженно свернулся там, и я ушла – такой умилительный белый клубочек! Позднее я забрала его вниз, чтобы он побыл с Чарльзом, а Шебалу отправила наверх. Пусть себе на досуге обнюхает место, где он спал, – так она скорее свыкнется с его запахом… Но почему она глядит на свитера с таким ужасом и скребет по ним лапой? А потому, сделала я открытие, когда пощупала их, что он и их основательно полил.

До конца дня мы сажали и сажали его в ящики, в какой-то момент их набралось шесть – наполненных просто торфом, мхом, землей, опилками, клочками бумаги и (на счастье) снова землей. Они выстроились стройным рядом поперек кухни перед холодильником. Я по очереди сажала его в каждый из них. Опилки вызвали некоторые колебания, словно пробуждая смутное воспоминание, но почти сразу он небрежно продолжил свой путь вдоль ряда. Кончилось тем, что я позвонила миссис Фэрбер, крайне ее расстроив. Такой мерзавчик, сказала она. Он прекрасно знает, для чего служат ящики. И вместе с остальными был приучен ими пользоваться. Сколько раз она видела, как он там восседал. Совершенно в его духе. Это он нарочно. Мы хотим его вернуть?

Ни в коем случае, ответила я. Но чем она наполняет свои ящики? Опилками, ответила она. А если их под рукой нет, то резаной газетной бумагой. То-то он замешкался на опилках, подумала я. Или дело в сырости? Чарльз, как всегда самоотверженный, пошел во двор и напилил поленьев, чтобы пополнить запас опилок. Звук пилы, доносящийся снаружи в темный воскресный вечер… Да, мы вернулись к нормальному существованию!

Я предложила опилки Сессу. Он недоуменно осведомился, а для чего они? И мы снова произвели дегустацию ящиков. На этот раз, к нашему восторгу, он сделал маленькую лужицу в ящике с торфом, и мы отправились спать, поздравляя себя с победой. Ему было постелено чистое одеяльце – на эту ночь на кресле, и с грелкой, которая ему, бесспорно, очень нравилась, и с подушкой от сквозняков. А перед креслом – так, что он не мог его не увидеть, – мы поставили ящик с торфом. Когда мы утром спустились в гостиную, он опять напрудил на одеяльце.

Теперь, вспоминая, мы приходим к выводу, что поступал он так только от избытка ума. С его точки зрения, о чем свидетельствовала его серьезная мордочка, он был чистоплотнейшим котенком, какого поискать! Его привезли в неизвестный дом, где сразу же огромная кошка напугала его и заставила воспользоваться одеяльцем вместо ящика. Следовательно, если в этом доме ящики с землей заменены шерстяными вещами – одеяльцами, свитерами и прочим таким, то какое у него право нарушать здешние порядки? Одеяльца так одеяльца. Свитера так свитера.

Во всяком случае, только так мы могли объяснить, почему время от времени нам день-другой удавалось заставить его воспользоваться ящиком с торфом или опилками. Вид у него при этом был крайне встревоженный… Но раз уж мы настаиваем, говорил его взгляд. А затем, видимо, пугаясь того, как на подобное прегрешение посмотрит его ангел-хранитель, он вновь начинал руководствоваться запахом шерсти. Нам пришлось скрепить сердце и укладывать его спать без одеяльца. Свернувшись на ватной подушечке в своем кресле, он выглядел таким маленьким и одиноким! Нам даже его грелку пришлось завертывать в полотенце. Стоило завернуть ее в шерстяную тряпку, как он тут же прудил на нее, а затем – демонстрируя, какой он чистоплотный, – стаскивал ее с кресла и оставлял на каминном коврике. В таком запашке не заснешь, говорил он. Место Уборным На Полу.

Заставив его некоторое время спать на вате, мы нейтрализовали это стремление обмачивать шерсть. Если рядом не было ничего шерстяного, он безмятежно пользовался ящиком. И теперь он спит на одеяле без всяких задних мыслей. Мы даже доверяем ему дорогие свитера. Однако первое время, явно чтобы утихомирить вышеупомянутого ангела-хранителя, он пользовался уголком одного из ковриков в гостиной. Обнаружили мы это, потому что он крутился около этого места, а заметив, что мы следим за ним, принимал вороватый вид… С этого момента, едва уловив это тяготение к коврику, мы торопились выставить его в прихожую, после чего, раз уж его благому намерению не дали осуществиться, мы слышали, как он мчится вверх по лестнице в свободную комнату к ящику Большой Кошки. На ночь мы не только обеспечивали его огромным количеством торфа, но и старательно накрывали заветный коврик большим куском очень толстой резины. Разложить резину, на одну сторону поставить два ящика с торфом, три остальные придавить столиком, кухонным табуретом и бронзовой лошадью – иначе, покорствуя велению совести, он сдернул бы резину с коврика и облегчился бы на него… Я не променяла бы Сесса ни на кого, повторяла я. Но почему, почему все это происходит именно с нами?

Да потому, что он был сиамом, имел свои понятия, и еще потому, что в первые важнейшие минуты знакомства с новым домом Шебалу его напугала, вызвав именно такую реакцию.

Точно так же появление нового кота за соседним забором привело к тому, что две наши знакомые сиамочки начали прыскать. Звали их Конфетка и Помадка, а их хозяйки Дора и Нита, наши приятельницы, завели еще скотчтерьера по кличке Дугал. Кошки приняли его милостиво, а он просто обожал своих девочек и считал, что на него возложена священная миссия защищать их. А потому, когда этот рыжий кот повадился забираться в сад и разгуливать там, будто он был хозяином, Дугал вылетал из дома, отчаянно работая короткими лапами и заливаясь лаем. Это, в свою очередь, действовало на Конфетку с Помадкой, которые выходили поглядеть, что происходит, а также внести свой вклад в защиту их общих владений, опрыскивая границы.

Она понятия не имела, сказала Дора, что девочки способны на это. Сиамские способны, просветила ее я. Когда бродячий кот начал околачиваться возле коттеджа, наша первая Шеба начала обходы, прыская как из пульверизатора. И однажды, видимо, включая и меня в опись своего имущества, она щедро пометила мои резиновые сапоги, в которых я полола огород.

Они бы смирились с этим, если бы Конфетка и Помадка ограничивались садом, сказала Нита, но они принялись опрыскивать дом внутри. Например, длинные бархатные портьеры (теперь они пришпиливают к ним пластиковые мешки, которые снимают, когда приходят гости). Кухонную мойку. Стену гостиной. А Конфетка превратила опрыскивание в способ шантажа. Если ей хотелось погулять, а ее не пускали, она запрыгивала на сервант, чтобы им было хорошо видно, и, повернувшись задом к стене, грозно задирала хвост. Но не прыскала. А некоторое время стояла так и угрожала.

А когда мы услышали про плиту, то смеялись до упаду. Раза два одна из кошек (наверное, Конфетка, сказала Дора: у нее более макиавеллевский склад ума) забиралась на плиту и опрыскивала кнопки включения. Только вообразите, каково им было оттирать эти кнопки! Но и это не шло ни в какое сравнение с тем случаем, когда они положили вырезку в духовку, установили таймер и отправились в церковь. А когда вернулись, ожидая вдохнуть аромат жаркого, духовка оказалась холодной. Кто-то прыснул прямо в таймер, часы остановились и не включили плиту.

– Рассказать – никто не поверит, правда? – спросила Нита.

Но мы-то знали нравы сиамов. Как бы то ни было, под конец нам удалось побороть навязчивую идею Сесса, а вот Конфетку и Помадку все еще иногда навещает желание попрыскать.

Впрочем, в воспитании Сесса наиболее деятельное участие приняла Шебалу. Четыре дня она продолжала изображать Лукрецию Борджиа и зловеще поглядывать на него из всяких углов, но затем решила взяться за малыша и научить уму-разуму. К этому времени от него уже исходил запах нашего дома, и он, видимо, перестал внушать ей недавнее отвращение. Кроме того, он шлепнулся в рыбный прудик, и это могло сыграть решающую роль.

В свое время и Соломон, и Сили шлепались туда – это словно бы вошло в традицию у наших мальчиков, а потому меня совсем не удивило, когда, резвясь во дворе под моим присмотром, Сесс погнался за припозднившимся комаром и плюхнулся в воду. Удивило меня совсем другое: кинувшись со всех ног спасать его, я увидела, что могла бы не торопиться.

Сесс, держа головенку над водой, излучая неколебимую уверенность в себе во всю свою девятидюймовую длину, плыл через прудик, словно опытный ретривер. Я ошеломленно смотрела, как, торжествующе задирая кривой хвостик, он выбирается на противоположный край. Ему вода нипочем, сообщил он. Там, где он родился, течет такая огромная река!

Я забрала его в дом, вытерла полотенцем, и его исходный запах, несомненно, ослабел еще больше. И вечером, когда он свернулся на колене у Чарльза, Шебалу осторожно взобралась на другое колено. Вытянула шею… лизнула… Беленький комочек восторженно замурлыкал. Мало-помалу Шебалу добралась до его ушей и приготовилась вылизать их изнутри, но, видимо, там еще сохранялся запах его матери. «Ш-ш-ах!» – прошипела Шебалу, Сесс взвился в воздух, а Чарльз объяснил мне, что у него тоже есть нервы.

В эти первые дни страдали не только его нервы. Сесс, строго поровну разделив свою привязанность между нами, решил, что мне положено Любить Его, и поэтому ходил за мной по пятам, выглядывая какой-нибудь подходящий трамплин (например, край кровати или табурет в ванной), чтобы прыгнуть с него мне на грудь. К счастью, была зима, и я носила толстые свитера. И, повиснув там, словно детеныш коалы, он доверительно беседовал со мной.

Чарльзу он отвел роль того, кому положено играть с ним. А потому, ходя по коттеджу, Чарльз не только был обязан волочить за собой галстук или веревочку, но еще бросать ему поноску. Сесс оказался таким же неистовым ретривером, каким в своем детстве была Шебалу, и снова и снова притаскивал свою мышку или мешочек с колокольчиком. Чарльз, упрямо продолжая читать, нащупывал игрушку одной рукой и бросал ее. Сесс, которому не нравилось, что он так мешкает, вскоре завел манеру класть ее на ногу Чарльза, а когда шарящая рука не сразу нащупывала мышь, Сесс прыгал показать, где она, заодно впиваясь коготками в лодыжку Чарльза. От вопля, который следовал за этим маневром, кровь стыла в жилах.

И Чарльз, садясь читать, заворачивал брючины до колена, даже когда Сесса рядом вроде бы не было. Я напрасно указывала, что у него такой вид, будто он принимает горчичную ножную ванну, – что скажут те, кто вдруг решит навестить нас? Чарльз отвечал, что ему неизвестно, когда ожидать атаки. Но ведь его лодыжкам это не помогает, заметила я. Возможно, ответил он, но царапины имеют обыкновение заживать. В отличие от брюк. Этот дьяволенок их совсем истерзал.

И Сесс бесстрашно продолжал свое, не обращая внимания на вопли Чарльза. Иногда для разнообразия он притаскивал свои игрушки мне – пусть и я их покидаю. Затем, поскольку, видимо, и я не дотягивала до идеала в этом занятии, он начал предлагать их Шебалу. Как-то утром, встревоженная противоестественной тишиной, я выглянула из кухни и узрела, как Сесс бежит с мешочком во рту и кладет его перед Шебалу. Потом он сел и поглядел на нее с надеждой. Она поглядела на мешочек, схватила его в зубы, потрясла, чтобы колокольчик зазвонил, – и вполне сознательно отшвырнула его. Правда, пролетел он меньше фута, и она не стала его больше кидать, но наша голубая девочка явно старалась.

Как сильно она полюбила его, стало ясно, когда я взялась за запоздалую уборку гостиной. Шебалу спала наверху на нашей кровати, ее, аристократку до кончиков когтей, домашние заботы не интересовали. Ну а Сесс крутился возле меня – кувыркался на подушках, то и дело карабкался по моим ногам. Секунду назад он исчез, преследуя целлулоидный мячик под комодом, а я, кончив стирать пыль с каминной полки, отступила на шаг и прищемила бедняжку Сесса, который, вероятно, как раз нацелился снова взобраться на меня. Раздался такой визг, словно он превратился в лепешку. Немедленно сверху донесся удар тяжелого тела об пол, и в гостиную влетела Шебалу узнать, что произошло. Я виновато протянула его ей для осмотра. Он совсем не пострадал, объяснила я. «И все-таки будь с ним Поосторожнее!» – сказал ее взгляд, и она принялась облизывать его с собственническим видом.

Его все полюбили. Тим Бэннет, заглянувший к нам утром после того, как мы привезли Сесса, был потрясен величиной его ушей и еще тем, что Сесс решил позволить Тиму тоже Любить Его и висел на груди Тима, как пиявка, пока Тим не ушел. И тут же явилась Лиз, спрашивая, можно ли ей с ним познакомиться.

– Ух какая прелесть! – сказала она, с восхищением его оглядывая.

Сесс направил на нее пару ушей, словно два черных спинакера, и осведомился, хочет ли она, чтобы он посидел и на ее свитере?

Мисс Уэллингтон, едва его увидев, разразилась слезами – он же точь-в-точь Сили, когда тот был котенком. Старик Адамс ностальгически вытянул палец и погладил его. Ведь когда-то и у него была сиамская кошка. Именно она и соблазнила нас в те давние годы взять Саджи.

– Он мне Май-Май напомнил, – сказал старик Адамс, все так же переиначивая на свой лад имя героини «Богемы». – Сбросить бы мне десяток лет, так провалиться, если б и я такого не завел.

Не страшно, заверила я его, Сесса на всех хватит. И посадила Сесса ему на жилет. Сесс услужливо тут же изобразил пиявку.

– А как насчет меня? – осведомился Фред Ферри, и Сесс был пересажен на него.

Я и представить себе не могла, что увижу, как угрюмый старый Фред Ферри гладит сиамского котенка.

– Я бы взял его с собой выпить пивка, – сказал он, и совершенно очевидно, Сесс возражать бы не стал. Однако мы с Чарльзом твердо намеревались всегда держать их с Шебалу при себе. Кроме тех случаев, когда мы будем уезжать в отпуск и оставлять их у Фрэнсисов.

То есть всегда на глазах у нас им предстояло быть вне дома. Ну а внутри его – другое дело. Всякий раз, прежде чем мы садились поесть, их – для спасения наших нервов и пищеварения – приходилось выставлять в прихожую. Однако каждый сиам, достойный своего сиамства, находит свое решение каждой проблеме, и Сесс принялся прокаладывать себе путь к нам, прогрызая его через новый ковер горчичного цвета. Я готова была биться головой об стену от отчаяния. Да-да, конечно, сиамские кошки – разрушители по натуре. Соломон прорвал длинную дыру в дорожке на лестнице, точа когти; за несколько лет они с Шебой уничтожили два комплекта широких чехлов для кресел; Сили, когда его запирали одного, имел склонность выдирать из-под двери прокладки от сквозняков; Шебалу недавно наметила себе в жертвы кресло… Но КОВРЫ!!! Если вспомнить, сколько они стоят теперь! И не просто драть их когтями, но грызть, так что они обзаводились пролысинами с бахромой по краям.

– Что мы накликали на себя в этот раз?! – стенала я, сжимая виски.

– Еще одного кота, мыслящего на собственный лад, – ответил Чарльз. – И ты ведь именно этого и хотела, сама знаешь. В конце концов тебя это начнет смешить.

Но пока еще не начало. Люди, входя в нашу прихожую, первым делом видят большой кусок винила на ковре у двери гостиной.

– Нет, это не для того, чтобы беречь ворс, – объясняю я, перехватывая их взгляд. – А чтобы помешать нашему сиаму грызть углы.

Брови у них ползут вверх. Кошка – и грызет ковры?! Бьюсь об заклад – они уходят с твердым убеждением, что у меня не все дома.

Другой кусок винила укрывает ковер в гостиной там, где он граничит с кухонной дверью. Сесс, когда ему надоедало ждать завтрака или обеда, ложился там и грыз ковер. Перед дверью в ванную и в спальню пролысин и бахромы тоже хватает. И с ней связана пара историй. Обычно ванная Сесса не интересовала – в ней же не было ничего интересного. Но как-то мы случайно закрыли в ванной Шебалу – она обожала прятаться позади дверей. Сесс обнаружил, где она, хотя мы даже не заметили ее отсутствия в комнатах, но он не начал вопить, как поступили бы другие наши мальчики. Зачем? Сесс Находчивый лег под дверью и начал прогрызать ей выход. Когда я поднялась наверх посмотреть, как они там, этот ковер тоже обзавелся пролысинами.

В другой раз мы пошли погулять с друзьями, а кошек, как обычно, заперли в прихожей. В их распоряжении было гнездо из свитеров с грелкой на кровати и ящик с землей в чуланчике. Кроме того, они могли пойти в свободную комнату и из окна беседовать с прохожими, если бы захотели. То есть так мы полагали. Но в спешке кто-то из нас закрыл дверь спальни и дверь чуланчика. Открытой осталась только свободная комната, которая, когда у нас никто не гостил, использовалась нами как кабинет. Все наши предыдущие кошки и коты безмятежно довольствовались бы и этим – ведь мы ушли только на час, но Сесс – натура увлекающаяся, и, вернувшись, мы застали полный разгром. Ковер перед дверью спальни был изгрызан – он пытался проникнуть туда. Как и перед дверью чуланчика – ведь ему требовался доступ к ящику с землей. А перед дверью в ванную, куда он однажды уже прорывался, край ковра больше всего напоминал войлочную туфлю, с которой долго-долго играл щенок.

После чего Сесс отправился в свободную комнату, где кушетка была застелена автомобильным пледом. Нетрудно представить, что он устроил там. Две лужицы по краям предупреждали, что это – Территория Сесса. Ну зачем, зачем ему это понадобилось? Почему он не сумел потерпеть, как терпят другие кошки, спросила я. И вообще нас не было всего час, так второй-то раз почему? Сесс посмотрел на меня с упреком. Я же знаю, как Он Легко Волнуется.

Сесс живет у нас уже год, и мы не представляем себе нашего дома без него, хотя и жалеем – так жалеем! – что привела его к нам такая грустная причина. Теперь он уже никогда не мочится на шерсть. Тогда он ведь был еще совсем маленьким, напоминает он нам. Однако грызть ковры Сесс еще не перестал, и у нас они по краям укрыты винилом. Насколько в наших силах, мы стараемся его не провоцировать и не забываем оставлять двери открытыми. Сили так и не научился открывать дверь прихожей снаружи – и в пять лет он садился перед ней и орал, чтобы его впустили, или ждал, чтобы дверь открыла Шебалу, а тогда прыгал в комнату через ее голову. Сесс пробыл у нас меньше недели – а взяли мы его десятинедельным котенком, – когда дверные петли скрипнули и он, торжествуя, протиснулся в щель.

Миссис Фэрбер, хозяйка его родителей, не ошиблась, называя его исключительным. Его способность, например, носить поноску. Как-то днем на холме, к моему изумлению, он подобрал еловую шишку, принес мне и положил, а когда я бросила ее и она упала в россыпи других шишек, он побежал за ней, понюхал-понюхал и – принес мне снова ту же самую. После этого я каждый день бросала ему шишки – все дальше и дальше, и в конце концов он притаскивал ее с самого низа склона, клал у моей ноги и садился, держа свои огромные уши под вопросительным углом, ожидая, когда я снова ее брошу.

Естественно, Фред Ферри не замедлил застукать нас за этим занятием и отправился оповещать всю деревню. В следующий раз, когда мы сошли с холма, старик Адамс следил за нами с дороги. Сесс, следовало мне упомянуть, всегда забирал свою шишку домой, вбегал в калитку и укладывал на лужайке.

– Старый врун-то разок правду сказал, – объявил старик Адамс. – Я бы не поверил, если б собственными глазами не увидел…

И он удалился, готовясь дополнить историю Фреда. Неудивительно, что мы слывем чудаковатыми. И кто бы не утвердился в этом мнении, встретив нас рано поутру до завтрака или в сумерках с кошками на двадцатифутовых поводках. Мы ни за что не будем больше рисковать… Но и это привело к новому осложнению. Сесс Исключительный оказался великолепным прыгуном. Он обожает прыгать через препятствия, что выглядит поразительно, даже когда он бывает без поводка. Например, через тачку или через кирпичи. Но когда они на поводках идут во фруктовый сад и Шебалу чинно взлезает на жердь, перегораживающую вход, и спускается с нее по ту сторону, Сесс, махнув лапой на поводок, берет препятствие одним прыжком, точно кузнечик. Неудивительно, что люди, видящие все это, поглядывают на нас как-то странно.

Но нас это не тревожит. Во всяком случае, мы знаем, что кошкам ничего не угрожает, и мало-помалу все вернулось на круги своя. Чарльз занят своими фруктовыми деревьями и живописью. Я продолжаю ездить на Мио… Я научилась перемахивать на нем препятствия почти не хуже Сесса. Бэннеты обзавелись-таки козой, которая частенько гостит у нас, когда они куда-нибудь уезжают.

– Тебе только козы не хватало, – говорит старик Адамс всякий раз, когда видит ее на нашей лужайке. Она и Сесс уставились друг на друга, опустив головы, Шебалу чопорно взирает на них. Аннабель возмущенно ревет на холме – Так Носиться с Чужими Козами! Все то, что нам по-настоящему нужно, хотя есть и другое, чего мы никогда не забудем. Теперь, когда мы едем отдыхать где-нибудь в Англии, Сесс и Шебалу едут с нами.

Они повидали море, погуляли по пляжу. Сесс даже катался на лодке. Путь далек от Канады до Корнуолла… Но это уже другая история.

Я знала, знала! Едва я впервые вывела нового сиамского котенка Шантун в сад, как над калиткой возникло лицо миссис Бинни, углы ее рта опустилась, как обвислые поля ее шляпки, и она мрачно предсказала, что вырастить эту кисоньку никак не удастся.

Когда-то миссис Бинни можно было увидеть в деревне не чаще, чем кукушку в декабре, но после смерти моего мужа Чарльза в прошлом году она начала маячить там постоянно. Она несколько раз сообщила мне, что ее сыну Берту мой коттедж очень даже по вкусу, так если я решу его продать… И то ли она с этой позиции высматривала, нет ли признаков, что я задумала переехать, то ли опасалась упустить момент, когда я сорвусь с приставной лестницы или с дерева или поранюсь электропилой Чарльза (все это она не уставала предсказывать), но как бы то ни было, стоило мне увидеть, что по дороге спускается миссис Бинни, и сердце у меня наливалось свинцом. Будто меня повадилась навещать пророчица несчастий в шляпке колоколом и высоких ботинках. И мне не становилось легче от того, что относительно Шантун она, как я опасалась, могла оказаться права.

Почти сразу же, как мы впервые обзавелись сиамскими кошками, у нас жили кошечка блюпойнт и кот силпойнт. Первой в коттедже появилась блюпойнт по кличке Саджи, а когда у нее родились котята, среди них оказался кот силпойнт с большими лапами и пятнистыми усами, которого мы решили оставить у себя, чтобы она не скучала одна, и назвали Соломоном (мы решили, что Соломон Сильный звучит очень неплохо). Когда сама Саджи трагически погибла, едва котятам исполнилось три месяца, мы оставили у себя и ее дочку блюпойнт, которую назвали Шебой, чтобы Соломону не было скучно. Так повелось и дальше.

Почти все это время у нас жила ослица Аннабель, ревела, требуя мятных леденцов, высовывая морду над нижней половиной двери своего стойла, или посматривала, чем мы занимаемся, со склона холма над коттеджем. Миниатюрная, своенравная, она считала уморительной шуткой боднуть нас сзади, когда мы совсем этого не ожидали, и все-таки любившая нас так же сильно, как мы любили ее. Она умерла через три месяца после Чарльза, которого обожала, а Шебалу, преемница Шебы, последовала за ней меньше чем через год. Коттедж и большой сад при нем казались такими пустыми (ведь там остались только я и Сесс, наш последний силпойнт), что я, когда не смогла найти котенка блюпойнт, чтобы побыстрее восполнить хотя бы этот пробел в моей жизни, решила взять котенка лайлакпойнт.

Не такая уж большая разница, уговаривала я себя. Блюпойнт и лайлакпойнт нередко рождаются у одной кошки. Лишь бы в доме снова появилась чопорная светленькая девочка. Потом я отправилась за ней в Девон, познакомилась с трехмесячной кошечкой лайлакпойнт и испугалась – столь хрупкого существа мне еще не приходилось видеть.

Все сиамские котята рождаются белыми. Длиннее обычных котят, закругленные спереди и сзади, они очень похожи на французские белые колбаски. Однако когда начинает проявляться их окрас, хотя туловища и остаются белыми, белизна эта обретает тонкие оттенки. У силпойнтов она становится кремовой, у блюпойнтов – ближе к молочно-матовой. Два котенка лайлакпойнт, на которых я смотрела, были снежно-белыми с легчайшими темными полосками на ушах и лапках, напоминающими светлые тени на сугробах, а носишки – я просто глаз не могла оторвать – поражали удивительным цветом. Лиловато-розовым, точно их ущипнул мороз.

Но мороз тут был ни при чем – ведь они свернулись рядышком на сиденье кресла перед пылающими в камине поленьями в большой гостиной старинного загородного дома с низким балочным потолком, с ковриками на натертом дубовом паркете и множеством взрослых сиамских кошек: возлежащих в креслах, притаившихся на верху книжного шкафа; одна валялась на спине, болтая лапами возле корзины с дровами у огня, другая входила из кухни, а еще одна удалялась через открытую дверь в прихожую…

Возможно, котята казались такими хрупкими просто по сравнению с этими взрослыми кошками, щеголяющими четкостью окраса. Однако один и при более внимательном взгляде сохранил тот же беспомощный вид. Второй был покрупнее, поплотнее, поувереннее в себе и смотрел на меня небесно-голубыми глазами, полными спокойствия. Конечно, я бы немедленно забрала эту кошечку, но ее уже выбрали до меня. В следующую субботу ей предстояло участвовать в выставке, и если она займет первое место, то ее возьмут в питомник. Продавалась же ее сестричка, которая рядом с ней казалась белой мышью – и такой же пугливой. Едва она перехватила мой взгляд, как распласталась на животе под шкафчиком, отползая от меня, будто от страшного чудовища.

Я знала, что она совершенно здорова. Ее для меня подыскала моя приятельница Полина Фэрбер, сама занимавшаяся разведением сиамских кошек. И раз Полина сказала, что она – отличный котенок, значит, она – отличный котенок. Вот только ее хрупкий вид… словно мне предстоит растить Дюймовочку. Тут я вспомнила Сесса и содрогнулась. Он-то больше смахивал на миниатюрного слона. Непоседа, с огромными широкими неуклюжими лапами. А что, если он на нее наступит и расплющит? И она выглядит такой сосредоточенно серьезной! А мне нужен шаловливый котенок, вносящий в дом веселость, а не такой, который, по всей видимости, решил стать святым. Ее хозяйка словно прочитала мои мысли.

– Она немножко замкнутая. Мы еще ни разу не слышали, чтобы она мурлыкала, но, конечно, она вела бы себя иначе, не будь вокруг столько кошек.

А ведь пожалуй… Этот надменный конклав кошачьих мог внушить робость кому угодно – восседают (за исключением той, которая болтает лапами в воздухе), будто члены палаты лордов.

– У нее очаровательная голова, – сказала Полина, сопровождавшая меня.

Бесспорно. Миниатюрная Нефертити в облике кошки, пусть ей и не хватало бодрости ее сестры.

Надеясь, что не допускаю роковой ошибки, я сказала, что возьму ее. Было первое мая, воскресенье: день, когда по старинному обычаю в деревнях самую красивую девушку выбирали майской королевой, и я сказала ей, что она – моя майская королева. Кстати, в анналах метеослужбы такого первого мая еще не значилось: холодище и проливной дождь. Потому-то у них в гостиной камин и топился. Возвращаясь в Сомерсет, мы вдобавок угодили в грозу, и у майской королевы в дорожной корзине приключилась медвежья болезнь. Если прежде она расстройством желудка не страдала, то обзавелась им с этого дня – молнии, гром, первая в жизни поездка на машине и встреча с Сессом.

В коттедж я внесла ее в корзине, которую поставила на пол, чтобы он ее проинспектировал. Так мы всегда знакомили новых котят с нашими кошками. Обычно наша кошка подползала к корзине на животе, смотрела на котенка за проволочной дверцей с гадливым ужасом, грозила убить его, если он сразу не уберется, и, прижав уши, удалялась за боковую линию полюбоваться эффектом. Затем дня два старшая кошка высматривала котенка из темных углов, шипела, если он подходил слишком близко. После чего капитулировала, вылизывала его всего, чтобы он обрел приятный запах (главная беда заключалась в том, что вначале от него пахло его матерью). И вот они уже свернулись рядышком на коврике у камина или на сиденье кресла, и у старшей кошки вид несколько смущенный, что она сдалась. И с этого момента – Сиамский Союз против остального мира.

И всегда решающую роль играла передняя сторона корзины. Котенок видел сквозь сетку, что угрожает ему другая кошка. Почему Сесс избрал новую тактику и подглядывал сзади в щелочку между прутьями, известно одному Богу. Но Шантун никогда в жизни не видела силпойнтов – до этого момента ее мирок состоял из блюпойнтов и лайлакпойнтов – и, обнаружив, что в щелку на нее смотрит черная треугольная морда, конечно, приняла его за кошачьего демона. Она держалась очень мужественно. Даже не пискнула. Просто ограничилась еще одним приступом медвежьей болезни.

Я сделала, что могла. Сменила одеяльце. Подтянула кушетку к огню, поставила на нее корзину, поставила внутрь мисочку с рубленым цыпленком, а дверцу закрывать не стала. Но Шантун не рискнула выйти, а забилась в глубину корзины. Сесс сидел у меня на коленях в кресле совсем рядом и смотрел телепередачу. Меня грызла тревога. И вот так мы скоротали вечер.

На ночь я взяла ее к себе в спальню – что, если она в шоковом состоянии? А что делать в подобном случае, я не знала. Если понадобится сделать искусственное дыхание такому малюсенькому котенку, я ведь не сумею. Но я оставила ее в дорожной корзине с одеялом и грелкой, а корзину водрузила на комод в ногах кровати, и вот оттуда, когда свет был погашен, до меня впервые донесся ее голос. Она то задремывала на несколько минут, то начинала верещать, точно сплюшка в амбаре, призывая Мамочку. Я зажгла лампу, а ее забрала к себе в постель. Она выбралась из-под одеяла, спряталась в корзине и опять принялась звать Мамочку. В половине второго, вне себя от отчаяния, я спустилась, чтобы принести ей рубленого цыпленка, и разбудила Сесса, проходя мимо его постели у огня.

Он увязался за мной на кухню и завопил, требуя, чтобы и ему дали цыпленка. Его можно было услышать по ту сторону Долины – а возможно, и услышали. Он завывал внизу, она рыдала наверху, время – половина второго, все лампы в коттедже сияют – ну просто как в былые времена, пришлось мне признать, хотя у меня и мелькнуло в голове, что мне не помешало бы показать эту голову психиатру.

Я дала ему пару-другую кусков и понесла мисочку ей наверх. Цыпленок исчез в мгновение ока, и она начала мурлыкать, чего, по утверждению своей прежней хозяйки, никогда не делала. Я не верила своим ушам. А она потерлась головой о мою руку. Конечно, она приспосабливалась к обстоятельствам, как это в заводе у котят и щенков. Врожденный инстинкт выживания. Если Мамочка куда-то исчезла, прилепись к тому, кто вроде бы готов о тебе позаботиться, причем первый признак – они дают тебе поесть.

И все-таки мужество этих крошек просто поразительно. Люди не способны на такое философское отношение к тому, что с ними происходит. Я снова легла, и на этот раз она пробралась по одеялу и устроилась у меня на руках – такая беленькая снежинка. Я радостно погладила ее ушки, два торчащих треугольничка, словно силуэты двух египетских пирамид на горизонте. Самое большое, что в ней было. Я ей нравлюсь! Завтра мы начнем жизнь заново. И с Сессом она поладит в один миг.

Как бы не так! Я из предосторожности унесла ее корзину вниз прямо с утра, на случай если ей понадобится укрытие, хотя полагала, что в нем нужды уже не будет. Потом вышла в прихожую и позвала, совсем забыв, какими крутыми кажутся ступеньки котенку. Она спускалась так, словно совершала восхождение на Эверест, только наоборот: передние лапки вместе соскальзывают на ступеньку ниже, задик вздергивается перпендикулярно. Легче легкого, возвестила она, добравшись донизу. Вперед, за дело! На завтрак опять цыпленок?

К несчастью, Сесс притаился в засаде за дверью гостиной и зашипел на нее «тшш-ш-а!», когда она проходила мимо. Она пулей устремилась на кушетку и в корзину и осталась там до конца дня, выбираясь наружу, когда он уходил, но исчезала в самом дальнем уголке своего убежища, едва он возвращался. Еду и ящик приходилось подавать ей туда. Рисковать она не собиралась. И вечер прошел точно так же, как предыдущий: Сесс у меня на коленях, словно слыхом не слыхал ни о каких котятах – до ближайшего ведь мили и мили! А вестерн, поняла я по его позе, – лучше не бывает: только погляди, как лошади мчатся по экрану! Шантун в глубинах корзины безмолвствует, я тоскливо представляю себе, как она остается в ней до конца своих дней, – что за жизнь ждет нас всех!

Вторник прошел примерно так же: если не считать, что мои приятельницы Дора и Нита, сестры-учительницы, зашли познакомиться с ней, сняли ее «Полароидом» и с удивлением обнаружили, что на снимке ее вроде бы нет. Была-то она была, но углядеть ее можно было разве что в лупу. По поводу этого случая я извлекла «уютоложе» наших кошек, присланное в подарок еще Соломону и Шебе одной американской читательницей. Оно представляло собой гигантский прямоугольник пенорезины толщиной в четыре дюйма, с овальной выемкой, в которой могло уместиться несколько кошек, и обтянутый голубым искусственным мехом. «Моющаяся, гигиеничная, укрытая от сквозняков постель для ваших четвероногих друзей», – гласила надпись на огромной коробке, и доставивший ее почтальон был настолько заинтригован, что потом еще долго осведомлялся, как им нравится уютоложе. В конце концов он меня допек, и я пригласила его зайти поглядеть самому. Ложе это занимало почти весь каминный коврик, и Соломон с Шебой раскинулись на нем, как два турецких паши. Тут он заявил: «Чего еще и ждать-то от янки!» – и удалился, чтобы (как меня поставили в известность) сообщать во всех домах, куда он доставлял почту, что у меня в Америке друзья чокнутые почище, чем я сама.

В уютоложе нежилось несколько поколений сиамов, но после смерти Шебалу Сесс спал в нем по ночам один. И вот когда он отправился на свою прогулку по саду, я накрыла ложе розовым одеяльцем – поскольку дело шло о девочке – и уложила на него Шантун, чтобы ее сфотографировали.

Ну, она забилась в складки одеяльца, прячась от двух незнакомок, которые пришли ее похитить, как она была уверена, а цвета на пленке выходят по-разному – но, как бы то ни было, на снимке запечатлелось что-то вроде бледно-розовых барханов, а над гребнем одного из них, если приглядеться, маячили две еле различимые белесые пирамиды.

– Ушки Шантун, – сказала я, обводя их пальцем.

Нита потом призналась, что тут же подумала: ей этого котеночка не вырастить, но, конечно, вслух ничего подобного она не сказала.

А миссис Бинни выложила мне свое мнение утром в среду, и мой сосед старик Адамс, как раз проходивший по дороге, услышав ее слова, крикнул, чтобы я на нее внимания не обращала – от нее сам архангел Гавриил скиснет, стань он ее слушать, в ответ на что миссис Бинни назвала его полоумным старым дурнем и оскорбленно удалилась вверх по дороге. Среду я провела в размышлениях о том, что миссис Бинни скорее всего права, то есть в отношении Шантун. А вечером в среду кое-что произошло.

Я сидела в кресле и шила. Сесс свернулся в кресле напротив, укрыв нос черным тонким хвостом. Между нами на кушетке стояла кошачья корзина, из которой через некоторое время тихонько выскользнула белая фигурка майской королевы. Она остановилась, разглядывая мирно почивающего Сесса. Большая Кошка несомненно спала. Осторожно переставляя лапки, она прокралась по кушетке до кресла и распласталась там, напряженно изучая Сесса. Тут он звучно всхрапнул, вздрогнул, проснулся, увидел ее буквально у своего носа, взвился чуть ли не до потолка, после чего укрылся под книжным шкафом, а майская королева удрала в свою корзину.

На следующий день, видимо, почерпнув утешение из того факта, что он еще ее не сожрал, она забралась на уютоложе, пока он гулял в саду, и осталась там, когда я вернулась с ним в дом. Он не попытался ее запугать, а уселся в соседнее кресло со страдальческим видом. К вечеру в четверг они, разгуливая по гостиной, уже проходили мимо друг друга – совершенно очевидно, не без задней мысли и столь же очевидно делая вид, будто вокруг нет никого из кошачьего племени. А в пятницу я мыла посуду в кухне и поглядывала в открытую дверь, чтобы броситься спасать Шантун в случае необходимости, так как они все еще чурались друг друга. И чуть было не выронила тарелку от изумления, когда нечто большое и черное промчалось мимо, а за ним следовало нечто маленькое и белое со скоростью лилипутского экспресса.

Я не успела сделать и шага, как они промчались обратно – на этот раз Шантун впереди, прижав уши для большей обтекаемости, а Сесс вне себя от азарта погони. Я осторожно выглянула из-за косяка. Шантун остановилась, села посреди пола, подняв лапку и с высоты своей шестидюймовости обещая подползающему на животе Сессу Задать Ему, Если он сделает Хотя бы Еще Шаг. А Сесс, помня только, что наконец-то у него снова есть девочка, с кем играть, выглядел куда счастливее, чем все последние недели.

Однако на пути к полному сердечному согласию оказалась маленькая зацепка. Позже вечером, устроившись на своем любимом кресле и зажав Шантун между передними лапами, он усердно мыл ее в знак того, что она – член семьи, Сесс нечаянно забрался языком к ней в ухо. Пробыв почти неделю в коттедже, она несомненно обрела его запах и больше его не шокировала, но под защитой этих пирамид внутренность ее ушей все еще хранила мерзкое напоминание о других кошках и иных местах. Он убрал язык, оттянул губы в знакомом кошачьем оскале, знаменующем, что запахло чем-то немыслимо отвратительным, и снова разразился очередным «тш-ш-а!». И это могло бы вернуть все на стартовую линию, однако Шантун и внимания не обратила, то ли решив, что он слегка свихнут и время от времени любит пошипеть, то ли считая, что обругал он меня. Когда она словно бы не заметила его превращения в Чудовище, он оценил ситуацию, собрал всю силу воли, зажмурил глаза и продолжил вылизывать оба ее уха, пока они не обрели надлежащий запах. Рано Или Поздно Сделать Это Было Необходимо, сказал он. После чего они свернулись в клубок частично белый, а частично силпойнтской окраски и заснули. Жизнь в коттедже словно бы вернулась в нормальную колею.

Однако не совсем. За Сессом, с тех пор как он себя помнил, всегда ухаживали – сначала его мать, потом Шебалу, и он явно считал, что сиамы женского пола только для этого и созданы, так что ему не терпелось восстановить такое положение вещей как можно скорее. Поэтому, привыкнув раскидываться на уютоложе с Шебалу вместо подушки, он, как я вскоре обнаружила, постарался приспособить в подушки Шантун. Она была такой маленькой, что он выглядел смехотворно – этакая большая бурая клякса на фоне уютоложа, а из-под него торчит только ее головка. Снова и снова я бросалась выручать ее – и слышала, как она мурлычет, точно шарманка, явно наслаждаясь тем, что принимала за излияние нежности. И мне оставалось только выразить надежду, что в один прекрасный день он ее не расплющит в лепешку.

И мыть ее он перестал довольно быстро. Не прошло еще и нескольких дней, как вылизывать его принялась она, а он принимал это как должное. Гигантская задача! В ожидании он усаживался очень прямо, и впечатление создавалось такое, будто она взялась почистить башню почтамта. Такая же нежная на вид, как тонкий восточный шелк, в честь которого она получила свое имя, Шантун на задних лапках дотягивалась до его ушей, словно они были венцом ее честолюбивых устремлений. Да так, возможно, оно и было. Большая Кошка была в полном ее распоряжении. Она – важная особа, и жизнь – один восторг, повторяла она мне.

Куда девалась робкая пушинка, с которой я познакомилась в Девоншире? Казалось, тамошние кошки совсем ее подавляли, и теперь она наверстывала упущенное. Она постоянно на что-то карабкалась, срывалась, ела то, чего не следовало, и оповещала об этом вселенную таким громким голосишком, какого мне не доводилось слышать ни у одного котенка. И даже разговаривала во сне. Одним из самых моих ярких воспоминаний о ее нежном детстве остается картина: они оба свернулись на уютоложе у огня, Шантун что-то сонно бормочет, не открывая глаз, а Сесс досадливо косится на нее, приоткрыв один глаз. Шебалу никогда себе ничего подобного не позволяла, было написано на его морде.

Именно тогда она обзавелась причудой, которую сохраняет и по сей день. Она не терпит, чтобы я печатала на машинке. Стоит мне достать машинку и поставить ее на столик у камина, как она, еще до того как я прикоснусь к клавишам, начинает, не открывая глаз, протестовать отрывистой морзянкой против того, что я Позволяю Себе Такое, когда в комнате находится она. Я же знаю, какой у нее Чувствительный Слух! Теперь я к этому привыкла. Я не обращаю внимания, и мало-помалу этот стрекот в отличие от стрекота машинки постепенно затихает. Но когда она начала протестовать еще крохотулькой, это действовало очень угнетающе. И ведь никто из череды наших сиамов никогда такой идиосинкразией не страдал.

Прогулки на свежем воздухе создавали куда больше проблем. Коттедж расположен в Долине между заросших соснами холмов, асфальтовая дорога кончается у его ворот, а кроме нее, есть только лесные тропы для верховой езды, где можно встретить разве что соседскую кошку. И мы считали, что уж тут кошкам ничего на угрожает. Затем Сили, преемник Соломона, как-то в воскресное утро отправился погулять – и исчез. Ему тогда было шесть лет. Попасть под машину он не мог – мы и наши соседи вели поиски много дней и, конечно, нашли бы его труп. Либо кто-то его украл, либо – он ведь, как все сиамы, обладал неуемным любопытством – ему взбрело в голову забраться в машину, стоявшую где-нибудь у обочины, и его случайно увезли. Нам оставалось лишь надеяться, – поскольку никто не вернул его нам в ответ на наши объявления, – что тот, кто нашел его, хорошо о нем заботился и полюбил его, как любили мы. Но после этого мы решили, что больше ни одна из наших кошек не будет гулять самостоятельно. Только под нашим присмотром. Потеря домашнего друга всегда большое горе, ну а сиамы с их впечатляющей внешностью и явной ценностью, без сомнения, слишком сильно искушают бессовестных людей. А потому мы приучили Шебалу и Сесса, преемника Сили, к ошейнику и поводку. На поводках Чарльз выводил их погулять утром, пока я готовила завтрак, на поводках они отправлялись с нами в лес, а на лужайке мы устроили большую вольеру с домиком, и там в хорошую погоду они грелись на солнышке, когда нас не оказывалось под рукой, чтобы следить за ними. С появлением Шантун я выводила утром Сесса на поводке в сад, чтобы он мог там порыскать, а затем сажала его в вольеру, а Шани, как я вскоре начала ее называть, оставалась со мной, пока я занималась стряпней и уборкой, прерывая их, чтобы вынести ее на лужайку для котеночьей разминки. Там нас выслеживала миссис Бинни и предавалась мрачным пророчествам. Затем, когда я решила, что они уже достаточно свыклись друг с другом и Сесс не прыгнет на Шани, приняв ее за полевку, я начала выводить их в сад вместе.

Ошейника, такого маленького, чтобы он подходил для Шани, не существовало, а поскольку никто из наших кошек, пока они были котятами, никогда не отходил далеко от тех, кто с ними гулял, я позволила ей и Сессу резвиться на свободе – только держалась позади него, чтобы успеть его ухватить, если ему вздумается удрать. Но он воздерживался. Одно дело играть с Шани дома, где его видела только я, и совсем другое – прогулки, когда ему приходилось поддерживать свое сиамское достоинство. А потому он делал вид, будто не знаком с ней, расхаживал по лужайке или по дорожкам с гордой невозмутимостью, а она бежала рядом с ним вприпрыжку, словно мохнатый мячик, стараясь привлечь его внимание, или же (эту игру она изобрела сама, когда ноги у нее стали длиннее) набегала на него сзади и переносилась через него одним прыжком. Он только делал шаг в сторону и продолжал идти прямо с выражением покорности судьбе на морде, а она снова бежала за ним, подбираясь для нового прыжка.

Миссис Бинни, наблюдая за этой чехардой с приподнятой бровью, высказала мнение, что Шани страдает пляской Святого Витта, но, против обыкновения, этот диагноз меня не встревожил, так как я пребывала в твердой уверенности, что кошки этим недугом не страдают. Старик Адамс, у которого когда-то жила сиамочка Мими – ее ему подарили прежние хозяева, когда уехали жить за границу, и он не мог на нее надышаться до самой ее смерти, – сказал с грустью, что такую вот малышку он и сам бы взял – уж очень она напоминает его девочку. А Фред Ферри, наш (по слухам) местный браконьер, который крайне интересовался потенциальными возможностями сиамов с тех самых дней, когда он наблюдал, как Сесс, тогда еще котенок, бежал за сосновыми шишками или яблоками-паданцами, если я их ему кидала, и притаскивал их мне точно поноску, Фред Ферри заявил, что коли бы ее обучить, так она, когда подрастет, будет кроликов ловить почище, чем мышей.

Миссис Бинни, продолжая кампанию по выживанию меня из коттеджа ради своего сына Берта, как-то утром, облокотившись на калитку, заметила, что Шантун совсем тощенькой стала, и, понизив голос, осведомилась, известно ли мне, что мистер Майберн все жалуется на «эти там деревья». Майберны жили в бунгало выше по склону, и их сад с примыкающей частью луга граничил с моим фруктовым садом, и четыре яблони у самой ограды простирали ветки над деревянным сараем соседей. В число многих моих тревог, связанных с поддержанием коттеджа и участка в порядке, входил и страх, что яблони эти, очень старые и искривленные, как-нибудь в бурю рухнут на сарай и причинят ущерб, за который ответственность придется нести мне. И мое воображение уже рисовало непомерную сумму, которую потребуют от меня через суд. Уплатить ее мне будет не по силам, а мистер Майберн, уж конечно, окажется на линии огня, когда сарай рухнет, и мне придется продать коттедж вместе с кошками и доживать свой век, ютясь на чердаке… И все прочее, что воображают люди вроде меня, когда с крыши падает одна-единственная черепица. Конечно, имелся надежный выход: поручить какому-нибудь умельцу спилить яблони, но я знала, что мне это не по средствам, а потому я продолжала ничего не делать и волноваться, а миссис Бинни принялась играть на моих страхах.

Я спросила, кому мистер Майберн жаловался.

– Да всем, – успокоила меня миссис Бинни. – Будь они моего Берта, так он бы их сам спилил, – добавила она в твердой и очевидной уверенности, что фруктовый сад, если я решу продать коттедж, автоматически к нему приложится. – Он говорит, они вот-вот свалятся.

Поглядев на склон – а стоят ли они еще? – я сослалась на что-то, подхватила Шани, а вечером поднялась на холм побеседовать с мистером Майберном. Я слышала, его тревожат деревья у изгороди фруктового сада, сказала я. Он подтвердил. Ну, рискнула я предложить, заплатить пильщику у меня возможности нет, но вообще-то я умею управляться с электропилой моего покойного мужа, так, если он мне поможет, я, пожалуй, сама сумею их спилить. Ну так как же?

Помочь? Он явно не представлял себя в роли лесоруба. Если я их просто спилю, объяснила я, так они, конечно, упадут на его сарай. Но если их подпилить, а потом потянуть вбок за веревку, они упадут на его луг. Так если бы он помог с веревкой, после того как я ее привяжу… А стволы он может взять себе, добавила я (отволочь их к коттеджу я, конечно, не могла)…

Сразу просветлев при мысли о яблоневых поленьях, мистер Майберн согласился, и в первое же субботнее утро можно было увидеть, как я тащу раздвижную лестницу по крутому склону за коттеджем к изгороди фруктового сада; тем же путем последовала пила, ее длинный кабель и жестянка с машинным маслом. Затем, трогательно попрощавшись с Шани и Сессом, заперев их в вольере, оставив записку с извещением, к кому следует обратиться, если я не вернусь (возможность, которую я в глубине души более чем допускала), я надела шляпу для верховой езды, резиновые сапоги и перчатки.

Я думала, мистер Майберн предложит мне чашечку кофе, прежде чем мы приступим к работе. Но нет! Мистер Майберн уже ждал меня тоже в резиновых сапогах и в желтой каске строительного рабочего, видимо, позаимствованной у кого-то на этот случай. Миссис Майберн опасливо выглядывала из дверей бунгало. Никаких проволочек!

С помощью мистера Майберна я продернула лестницу сквозь путаницу веток первого дерева, взобралась по ней, для надежности привязала к надежному суку, втащила пилу, включила масляный клапан и принялась пилить. Почти все ветки падали аккуратно на луг или под уклон в мой фруктовый сад. Но когда я привязала длинную веревку к суку, нависавшему над сараем, подпилила его, спустилась на землю и попросила мистера Майберна помочь мне отогнуть его в сторону, миссис Майберн не выдержала.

– Нет, милый! Нет! – взвизгнула она и кинулась к нему, будто я потребовала, чтобы он спрыгнул с Маттергорна. – Ни в коем случае! Это опасно!

Я объяснила, что это абсолютно безопасно, если мы будем тянуть его вдвоем за тридцатифутовую веревку, твердо упираясь обеими ногами в землю далеко в стороне от вероятного места падения сука. А в одиночку мне его не обломить, если же я спилю его, он рухнет на крышу сарая. Тут она сдалась, молитвенно сложила ладони и смотрела, как мы отогнули сук, мистер Майберн остался его удерживать, а я белкой взлетела по лестнице и спилила его окончательно.

– Ах, Лесли, какой ты смелый! – сказала она, а я спустилась на землю и взялась за лестницу, чтобы перенести ее к соседнему дереву.

Так мы расправились со всеми четырьмя деревьями – сначала ветви, потом стволы, и на лугу Майбернов красовалась порядочная их куча, а сараю больше ничто не угрожало. У меня не оставалось сил распилить все это добро на чурбаки, а одолжить свою пилу мистеру Майберну я не захотела. Работая с электропилой, необходимо очень часто открывать масляный клапан, иначе цепь высохнет и мотор перегреется. Он этого не знал, так как никогда с электрической пилой не работал, и ставил под сомнение такое частое впрыскивание масла. С бензиновыми пилами они так не делают, заметил он назидательно, намекая тоном, что я как женщина ничего в таких вещах не понимаю. Возможно, электропилы работают по другому принципу смазки, и я не собиралась допустить, чтобы мою пилу вывели из строя. Без нее зимой коттедж дровами не обеспечить. А потому я сослалась на то, что еще должна кое-что напилить дома, побрела вниз со всем оборудованием, сняла объявление с дверцы вольеры, сказала кошкам: «Я вернулась, ребята. И пока можно будет ни о чем не беспокоиться, я с ними расправилась!» – шатаясь, вошла в дом, чтобы перекусить хлебом с сыром, перед тем как рухнуть в кресло. До вечера я слышала, как мистер Майберн трудолюбиво пилит на холме дрова, заняв пилу у кого-то другого. Время от времени мотор стихал и, судя по фырканью, заводился снова далеко не сразу. Оставалось только уповать, что мистер Майберн в этой системе разбирается.

Но одно мне стало окончательно ясно: став вдовой, я превратилась в социального изгоя в глазах некоторых людей. Сразу после смерти Чарльза меня навещало много народу, чтобы выразить свои соболезнования, и все держались с особой теплотой. «Это ненадолго, – говорили мне женщины, прошедшие через подобное раньше меня. – Одна ты никому не нужна. Скоро они начнут вас избегать».

Святая истина! В былые дни, если бы мы с Чарльзом пришли пилить эти деревья вместе, нас бы обязательно пригласили выпить кофе перед началом работы. И все было бы на самой дружеской ноге. А теперь от меня поспешили избавиться словно от чумной, словно из опасения, что я могу попросить о какой-нибудь помощи.

И Майберны не были исключением. Супруги Рона и Пол, с которыми мы с Чарльзом были в самых приятельских отношениях и регулярно играли в карты, прямо сказали мне, когда мы случайно встретились через несколько недель после его смерти, что видели меня как-то в супермаркете в Чеддере, но не подошли ко мне.

– Мы думали, вам не хочется ни с кем говорить, – объяснили они.

А подразумевалось, что им не хотелось говорить со мной, и упомянули они об этом случае только из боязни, не заметила ли я их тогда. А после этого увиделись мы только один раз, когда к ним приехала погостить мать Роны, тоже вдова. Меня пригласили на чай, а также съездить с ними посмотреть дом, который они приглядели. Оказалось, что они подумывают открыть пансион для кошек и собак, а это старинный дом с большим участком и амбаром, который можно перестроить в квартиру. Даже в несколько квартир, такой он большой. Если они получат разрешение на перестройку, мать Роны (покорно усевшаяся рядом со мной на заднем сиденье их машины, словно мы обе были уже прикованы к инвалидным креслам) продаст свой дом в Эссексе, пополнит своими деньгами требующийся им капитал и поселится с ними в такой квартирке. Может быть, они надеялись, что я предложу последовать ее примеру? Я хранила равнодушное молчание, а прощаясь с ними вечером, парировала слова Пола, что моя машина (купленная за полтора месяца до внезапной смерти Чарльза) для меня великовата, решительным заявлением, что мне нужна именно такая, чтобы буксировать наш домик-прицеп, которым я намерена пользоваться и дальше, и с тех пор я их больше не видела.

А еще знакомый, который жил в другом конце деревни, но пас своих коз на лугу за коттеджем. Он всегда останавливался поболтать с Чарльзом, но после его смерти, когда я бывала в саду, проходил мимо, глядя прямо перед собой, делая вид, будто меня не видит, – вплоть до того дня, когда после страшной ночной бури я стояла на широком столбе ворот с электропилой в руке, готовясь разделаться с большим суком сливы, который отщепился от ствола и, словно огромный лиственный занавес, закрывал калитку.

Козий владелец, спускавшийся по дороге для своего обычного утреннего визита, остановился и уставился на меня. Отлично, подумала я, сейчас он предложит подержать сук, пока я буду пилить. Как бы не так! Я куда-нибудь сегодня собираюсь, осведомился он, а когда я ответила, что нет, он сообщил, что они с женой уедут на весь день, а одна из коз вот-вот окотится, так не присмотрю ли я за ней и не позвоню ли ветеринару, если понадобится? Я обещала, и он пошел своей дорогой, видимо, не заметив, что я торчу на столбе, точно Нельсон на своей колонне, готовясь перепилить болтающийся сук, и была бы благодарна за помощь.

Вот почему я так терпеливо сносила визиты миссис Бинни, вместо того чтобы последовать совету старика Адамса, а также Фреда Ферри и дать ей хорошего пинка под зад. Естественно, они выражались фигурально. Старик Адамс, который учился с ней в школе, называл ее не иначе как Старой Модой (ее имя было Мод). Старая Мода, сказал он, чистая язва; с тех пор как он ее знает, она всегда была язвой. А еще она была вдовой. Всегда ссылалась на это обстоятельство. Всегда говорила со мной о «женщинах в нашем положении» или о «женщинах нашего возраста», соблазняя меня последовать совету старика Адамса, ведь она была на добрых двадцать лет старше меня.

Но она, бесспорно, мучилась от одиночества. Вероятно, ей не хватало людей, которым она была бы нужна, – как и мне иногда, вот почему рот у меня разинулся, когда она однажды сообщила, что в деревне у нее есть ухажер.

– Интересная, значит, сплетня? – осведомился старик Адамс, как обычно проходя мимо в критический момент.

– Да… нет, – сумела я выдавить из себя, а миссис Бинни испепелила его взглядом. Интересная? Потрясающая! Только подумать, у миссис Бинни есть поклонник!

Во всяком случае, таково было его толкование. В центре деревни располагался клуб «Дружеские руки» – живя в полутора милях оттуда, я имела довольно смутное представление о его деятельности, но объединял он людей в возрасте старше шестидесяти, хотя для пополнения числа своих членов охотно принимал вдов и вдовцов и моложе. После смерти Чарльза меня пригласили вступить в него, но мне казалось, что жизнь еще обещает мне нечто более увлекательное, чем ежемесячную общую встречу с мозольным оператором из местного оздоровительного центра или же ежегодную поездку в автобусе в Абедрин или Дургам, где экскурсантов размещали в опустевшем на лето студенческом общежитии и ежедневно таскали осматривать достопримечательности под руководством энтузиастов, которые неизменно становятся лидерами подобных организаций. А потому я уклонилась. Коттедж, кошки и пишущая машинка обеспечивали мне занятий с головой. Отдыхать я отправлялась в машине с прицепом, вечера старалась проводить дома – во всяком случае, зимние вечера, потому что, возвращаясь откуда-нибудь в темноте, я на повороте к воротам рисковала оказаться в ручье вместе с машиной.

А вот миссис Бинни не пропускала ничего, где можно было выпить чаю с сухариками и вдоволь посплетничать, а особенно если происходило чаепитие в деревенском клубе, до которого от ее дома было рукой подать. Она присутствовала безмолвной зрительницей в первом ряду на собраниях старичья-дурачья, как выражался Фред Ферри, пока не вмешалась судьба, устроив кончину восьмидесятилетней дамы, которая аккомпанировала на рояле «получасу хорового пения», завершавшему каждую встречу. И когда никто не предложил своих услуг, к общему удивлению, миссис Бинни вызвалась быть аккомпаниаторшей и, к еще большему всеобщему удивлению, отлично справилась с этой обязанностью. Жена старика Адамса, тоже член клуба, держала меня в курсе обо всем, там происходящем, и сказала, что, насколько она помнит, Мод Бинни девочкой музыке не училась – разве что когда была в армии, однако играет хорошо. И «Салли», и «Иди до конца пути», «Серебряную нить в золоте»…

– А-а! – сказала я, вспомнив весенний вечер, когда я проходила мимо деревенского клуба, возвращаясь с заседания исторического общества в доме его председателя (мы обсуждали переиздание истории нашей деревни, составленной нами несколько лет назад), и вдруг услышала «Салли», которую наяривали на рояле так, что, казалось, звуки вот-вот пробьют крышу. Так вот в чем было дело! Люблю все знать: я ведь никак не могла понять, кто так гремит.

Как бы то ни было, выяснилось, что хоровым пением руководит мистер Тутинг, который несколько лет назад, уйдя на покой, переехал в деревню откуда-то из Центральной Англии. Затем его супруга скончалась, и мистер Тутинг, которого легко было узнать с любого расстояния благодаря низенькому росту, очкам, офицерским усам, крайне самодовольному виду и круглой шляпе из клетчатого твида, посвятил всю свою энергию местным делам. Он был самым активным из церковных старост, когда-либо помогавших нашему священнику, – всегда готов руководить пасхальным обрядом обхода приходских границ, возглавить комитет по починке органа или лично присмотреть за кровельщиками, чинящими крышу церкви. Он привозил лекарства из аптеки в соседней деревне всем старикам, которые опускали рецепты в особый ящик на почте, а также был секретарем клуба садоводов, клуба мальчиков и клуба «Дружеские руки», на собраниях которого он вел «полчаса хорового пения»; занимая позицию у рояля, взмахивал руками, словно стремясь силой воли поднять поющих к потолку, и сочным баритоном изображал запевалу.

По словам миссис Адамс, когда миссис Бинни в первый раз аккомпанировала хору, мистер Тутинг по окончании отвесил ей поклон и, взяв ее руку за кончики пальцев, будто они танцевали менуэт, представил ее присутствующим, которые, решив, что от них требуются аплодисменты, не поскупились на них.

– А потом, – многозначительно добавила миссис Адамс, – он ей руку поцеловал.

Я просто увидела, как мистер Тутинг изобразил в миниатюре дирижера Лондонской филармонии по завершении какого-нибудь концерта для фортепьяно с оркестром.

– А миссис Бинни что? – осведомилась я.

– Покраснела как свекла и все свои зубы показала, – ответила миссис Адамс.

Я без труда представила себе и это. Улыбка миссис Бинни, к счастью, редко озарявшая ее лицо, была плодом довольно давнего протезирования, и большинство людей тут же рисовали в своем воображении лошадь, нацеливающуюся кусаться.

Мистер Тутинг, все еще раскланивавшийся с залом, видимо, не заметил этой улыбки. И с этих пор всякий раз после «получаса» он выводил миссис Бинни собрать аплодисменты, провожал до ее места в первом ряду, затем возвращался на эстраду зачитать объявления, после чего помогал ей надеть пальто и провожал до дома, который находился тут же в переулке (по дороге к его собственному дому), освещая путь электрическим фонариком. И конечно, по деревне пошли разговоры.

– Решила его захороводить.

– Спит и видит, как поселится в бунгало.

– В их брачную ночь раздавит его в лепешку, что твой паровой каток, – с деревенской непосредственностью предположил Фред Ферри, когда, случайно встретившись у почты, мы смотрели, как эта парочка идет по улице.

А шли они по улице вместе – дюжая миссис Бинни и низенький мистер Тутинг, – потому что она из-за занавески высмотрела, как он проходил мимо ее калитки, и успела его перехватить. Миссис Такер, которая живет напротив миссис Бинни и из-за собственной занавески ведет наблюдение за всем, что делается в деревне, сказала, что миссис Бинни никогда его не пропускает.

Поскольку миссис Бинни решила, что интересует его, то явно прилагала все усилия, чтобы ускорить дело. Для этой цели, потряся деревню до самого основания и с такой же внезапностью, с какой села за рояль, она в один прекрасный день убрала шляпу горшком и бесформенное пальто, которые носила с незапамятных времен, и явилась – сначала на почту, а попозже в тот же день – и в Долину, щеголяя летним платьем пикассовской расцветки и прической из фиолетовых кудряшек.

Когда она с некоторой неловкостью спускалась по склону, старик Адамс, беседовавший со мной у калитки, поперхнулся на полуслове и уставился на нее в непритворном изумлении.

– Черт, Мод, – сказал он, – ну ты прямо гиацинт в ярмарочном пакете. Чего это ты с собой натворила?

Словно не слыша, она с гордостью пригладила кудряшки и осведомилась о моем мнении.

– Я… э… просто вас не узнала, – промямлила я и, видимо, нашла правильные слова, потому что, пока старик Адамс незаметно слинял (несомненно, предупредить своих приятелей на холме, чтобы они были начеку, когда она пойдет назад), миссис Бинни поведала мне, что причесала ее Шерл. Весь вечер ее завивала. И сшила ей платье. С машинкой Шерл хорошо управляется, ну прямо мастерица. Оценив искусство, которое требовалось, чтобы сотворить платье на крупную и угловатую фигуру миссис Бинни из любой материи, не говоря уж о подгонке узора из красных, желтых и зеленых треугольников на белом нейлоновом фоне, я искренне подтвердила это мнение.

Шерл, надо объяснить, была девушкой Берта, сына миссис Бинни. Двадцать лет назад она жила бы с родителями в приморском курортном городке неподалеку, где работала парикмахершей, а Берт по вечерам уносился бы туда на мотоцикле, чтобы ухаживать за ней, – и на целый день в воскресенье. Однако в наши дни, когда парочка, едва познакомившись, тут же поселяется под одной крышей, Шерл и Берт обосновались в жилом прицепе на шоссе позади гаража, где Берт работал механиком, и подыскивали себе что-нибудь более перманентное.

Двадцать лет назад миссис Бинни объявила бы, что Берт ей больше не сын, а Шерл объявила бы распутной тварью, если не дщерью Иезавели, но поскольку они лишь подражали тому, что показывали по телику и что, если верить слухам, творилось в некоторых богатых домах в окрестностях, так что же она, вопрошала миссис Бинни соседок не без гордости за своего такого передового Берта, может поделать?

Конечно, меня это не касалось, однако платье, фиолетовая прическа и игра на рояле внушили мне некоторые подозрения о ее намерениях относительно мистера Тутинга. А что, если она кажется себе Сверхсовременной Мод и намерена поселиться в его бунгало, как Шерл поселилась с Бертом позади гаража? И если так, то она же состоит в Материнском союзе, а он – церковный староста, так что скажет наш священник?!

Но пока для меня наступила передышка. Она перестала навещать меня чуть ли не каждый день, чтобы поскорбеть о том, до чего я довела коттедж, или сообщить мне, что Шани не жилица на этом свете. И Шани как по волшебству начала набираться сил.

У нее все еще случались приступы медвежьей болезни по малейшему поводу, но ветеринар Полины – он жил в двадцати милях от деревни, но зато сам держал сиамских кошек и понимал их – посоветовал подмешивать ей в корм капсулки древесного угля и белой глины. Это купировало медвежью болезнь, и Шани начала набирать вес.

И она начала давать отпор Сессу. Дома, где ему не требовалось изображать для посторонних глаз Надменного Монарха Из Сиама, он завел обыкновение пугать ее, когда, по его мнению, я за ними не наблюдала: опускал голову, прижимал уши и начинал угрожающе описывать вокруг нее круги, а она отчаянно вжималась в ковер. И вот в один прекрасный день она не стала вжиматься, а легла на бок, выставила против него длинную черную ногу, чтобы отталкивать его точно багром, а передней лапой нацеливалась нанести ему удар. И она, когда он начал кружить, поворачивалась вокруг своей оси так, чтобы все время оставаться мордочкой и лапами к нему. Он так и не сумел найти позицию для прыжка, а потому оставил свое намерение и сделал вид, будто просто проходил мимо по пути к своей миске.

И еще одно. Подкрепленная древесным углем с белой глиной, она начала в мгновение ока очищать свою миску, а затем принималась за его порцию, так что мне пришлось кормить их поодиночке, чтобы он мог поесть спокойно. И вот как-то утром я спустилась вниз, поставила Сессу его завтрак в гостиной, а Шани – на кухне и выскочила во двор сменить землю в их ящиках, захлопнув дверь, чтобы она не выскочила следом за мной, – обычные утренние обязанности владелицы сиамских кошек – и тут, услышав щелканье замка, сообразила, что ключа-то у меня с собой нет.

На этот случай у меня всегда хранится запасной ключ в дровяном сарае. Да только накануне я ездила на машине за покупками и на обратном пути бросила сумку на заднее сиденье так, что ее содержимое высыпалось на пол. Я подобрала вроде все, поставила машину в гараж, подошла к задней двери и тут обнаружила, что ключа в кармашке сумочки нет. Решив, что он остался на полу машины, я, чтобы сэкономить время, воспользовалась запасным ключом.

И теперь он покоился на кухонном столе рядом с ключами от машины, так что доступ и к первому ключу был для меня закрыт.

В ужасе при мысли, что натворят кошки, оставшись в доме одни, – они же привыкли выходить в сад сразу после завтрака – я сходила за приставной лестницей, вооружилась отверткой, забралась на покатую крышу крыльца, радуясь, что, против обыкновения, некому осведомиться, что это я затеваю, и подползла к окну свободной комнаты. Бешеный восторг! Как мне и казалось, я оставила окно чуть открытым для проветривания, когда несколько дней назад кончила там уборку. Я повернула шпингалет отверткой, влезла в окно и скатилась с лестницы вниз, к большому недоумению Сесса, который только что кончил завтракать и не мог взять в толк, каким образом я появилась из этой двери, хотя ушла в ту. Я проскочила мимо клаустрофобки Шани, которой очень не понравилось сидеть одной-одинешенькой в закрытой кухне, ринулась во двор за ящиками, зная, что в них уже возникла срочная необходимость… И осознала, что опять проделала то же. Ключа не взяла, а дверь за собой захлопнула.

Второй раз забираться на крышу крыльца смысла не имело: окно теперь было надежно заперто изнутри. Я перенесла лестницу к окну кладовой над кухней. Могла бы и не трудиться. Чарльз давным-давно обезопасил его от непрошеных гостей, замотав проволокой шпингалет и задвижку. Я слезла на землю, в замочную скважину велела Шани быть умницей. Я сейчас вернусь к ней, сообщила я. И Мне Лучше поторопиться, проверещала она в ответ с угрозой в голосе, сулившей незамедлительное расстройство желудка. Где Сесс? Где Ее Ящик? Голос перешел в высокое сопрано.

Я кинулась к окну гостиной предупредить Сесса. Где Шани? Так я повела ее гулять Без Него, завопил он с подоконника, угрожающе вздернув хвост у самой занавески.

– Только не это! – простонала я вслух. – Не допусти!

У Сесса была прискорбная манера прыскать, чуть что-то выводило его из равновесия.

Понятия не имею, к кому я воззвала о помощи. Не думаю, что Творца сколько-нибудь заботило, что я осталась без ключа перед запертой дверью, как не заботило и намерение Сесса обрызгать занавеску. Когда я что-то теряла или оказывалась в затруднительном положении, то просила Чарльза помочь мне, и поразительно, если не сказать сверхъестественно, как часто все кончалось благополучно. Но теперь Чарльз помочь мне не мог, а судя по хвосту Сесса, дело отлагательств не терпело. Я побежала к Ризонам. У старика Адамса телефона не было.

Дженет Ризон уже отправилась на работу в соседнем аэропорту, и Питер тоже уже собрался уйти. Можно, я позвоню по их телефону в полицию, попросила я, объяснив, что случилось. Однако в местном участке автоответчик сообщил мне, что там никого нет, и посоветовал позвонить по 999, если вопрос срочный.

Еще какой срочный! Во всяком случае, с моей точки зрения. Я позвонила, сообщила ответившему голосу, что была бы крайне признательна, если бы кто-нибудь приехал открыть мою машину, где лежит ключ от коттеджа. Мне назвали номер тонтонского полицейского участка, а там ответили, что у них ключей от машин практически нет, и порекомендовали обратиться в Автомобильную ассоциацию вот по такому-то номеру. Там женский голос объяснил, что мне нужно их бюро проката, но оно откроется только в девять. А что мне требуется? Я объяснила с ударением на ситуацию с кошачьими ящиками. Она горячо мне посочувствовала. Может, они потерпят, сказала она и тут же переключила меня на аварийную помощь, и там обещали прислать ко мне кого-нибудь в течение часа.

Ждать час! Я, пошатываясь, побрела назад к коттеджу, представляя себе разгром, который Шани способна учинить в кухне, и состояние, в какое Сесс приведет занавески за этот срок. Питер, несколько минут спустя проезжая мимо, затормозил и высунулся из окна, чтобы спросить, все ли у меня в порядке. Я ведь сказала ему, что вернусь ждать аварийку, а сама вновь забралась на крышу крыльца, орудуя молотком и отверткой.

– В полном, – ответила я с уверенностью, которой не ощущала. – Мне пришла в голову мысль. Я уже почти там. Еще немножко.

Я вспомнила, как поступал Чарльз в тех редких случаях, когда мы оказывались перед коттеджем без ключа. И правда, я еще не договорила, как шпингалет вышел из гнезда, я всунула отвертку, подняла раму… и очутилась внизу, снабжая кошек чистыми ящиками. В Последнюю Секунду, заявила Шани, с видимым облегчением впрыгивая в свой, а я вставила ключ в замок, чтобы обезопаситься на ближайшее будущее.

Теперь мне оставалось просто позвонить в аварийку и предупредить, что приезжать ко мне не нужно. От волнения мне никак не удавалось найти их номер в телефонной книге, а потому я решила заглянуть в машину, благо ключи от нее – вот они, и отыскать номер в справочнике Автомобильной ассоциации, который хранился в кармане на дверце, а заодно забрать ключ от двери. Причину всей этой кутерьмы. Но к полному моему недоумению, в машине его не оказалось. Я позвонила в аварийку, в отчаянии вывернула сумку над столом… Так вот же он! Застрял в уголке, где и пролежал все это время.

Следующей моей глупостью была путаница со стерилизацией Шани. Оперировать ее следует, когда ей исполнится шесть месяцев, сказал ветеринар, лечивший ее от нервных расстройств желудка. Она родилась в конце января, шестой месяц года – июнь, вычислила я и записала ее на конец июня. И уже почти проехала в назначенный день двадцать пять миль, как вдруг меня осенило, что шестой месяц после января – июль. А Шани еще только пять месяцев.

Я все-таки доехала до ветеринара, чтобы объяснить свою ошибку. Некоторые кошки достаточно подрастают и до шести месяцев, сказал ветеринар, осматривая ее. Но только не Шани. Она еще слишком мала, ей следует стать постарше. Но все равно она прелестная девочка, добавил он, нежно ее потискав, так что она вообразила, будто приехала к нему только ради этого. Ну, я отправилась с ней домой выждать еще месяц, опрометчиво сообщила о случившемся мисс Уэллингтон, толкнув ее в очередной раз на тропу войны – теперь во имя того, чтобы избавить Шани от стерилизации, – пусть у нее будут котята!

Мисс Уэллингтон, как должны помнить мои читатели, была пожилой дамой, принимавшей близко к сердцу все, что происходило в нашей деревне. Если ручей в Долине разливался, она – хотя ее коттедж был на холме и ей ничего не угрожало, – по доброй воле несла дежурство у промоины – большой трещины в известняковом ложе ручья выше по течению в лесу: считалось, что избыток воды должен изливаться в трещину, но довольно часто она оказывалась засоренной. И миссис Уэллингтон звонила надлежащим властям, а потом второй раз, потому что никто не появлялся в мгновение ока прочистить сток. Она предвидела катастрофы всякий раз, когда шел снег, лил дождь или задувал сильный ветер, и сновала тут и там, сплачивая силы, чтобы противостоять опасности, какой бы эта опасность ни оказалась. Предпочтительно мужские силы, а потому мужская половина местного населения обычно пряталась, завидев ее приближение. Впрочем, как-то раз она пригласила меня вместе с ней сдвинуть огромное бревно, чтобы повернуть разлившуюся воду от тропы. Тщетно я утверждала, что обязательно надорвусь. Не успела я оглянуться, как уже ухватилась за конец бревна, тщась приподнять его подобно Самсону.

В давние дни, когда Аннабель была молода, мисс Уэллингтон настойчиво уговаривала нас позволить бедной девочке обзавестись осленком. Всякий раз, когда она отправлялась погостить к своей подруге в Девонширском приморском городке, мы получали от нее открытки, на которых ослицы со своими мохнатыми отпрысками прогуливались по пляжу, а поперек них размашистая надпись гласила: «Когда-нибудь – это?» Мамаша Уэллингтон опять за свое, сообщал почтальон, доставляя нам эти курортные весточки. А когда мы решили-таки получить осленка… Веселая эта вышла история с ее талией (то есть Аннабели) обхватом в пятьдесят четыре дюйма! Хлопнулась как-то посреди дороги, заявив нам, что Больше Не Может Сделать Ни шагу – она же В Положении! И не желала разминаться, и продержала нас три месяца на горячих угольях, пока мы ждали запоздавшего разрешения, хотя вовсе не была беременна. Так многие люди считали, что нас принудила мисс Уэллингтон, хотя мы просто надеялись, что Аннабель обзаведется малышом.

И теперь, когда миссис Бинни была занята тем, что высматривала из-за занавесок мистера Тутинга, к калитке начала являться мисс Уэллингтон, стоило мне высунуть нос наружу, и сообщала мне, какая прелестная кошечка милочка Шантун, и какая очаровательная из нее выйдет мать, и каким чудесным обществом будут для меня котята.

Я вспомнила единственных котят, которых нам подарила Саджи, – Соломона, Шебу и двух голубеньких мальчиков. Под предводительством Соломона, самоназначившего себя их атаманом, они в те давно прошедшие дни терроризировали всю Долину. Играли в салочки вокруг труб на крыше, потому что тогда мы еще не перестроили коттедж, и со склона холма за ним можно было прыгнуть на покатую крышу одноэтажной кухни и помчаться маленьким конным отрядом шерифа к ее коньку.

Мне вспомнилось, как Соломон, неспособный взобраться на дерево выше чем на фут, хотя он и считал себя первым во всем, как-то чисто по инерции взлетел на сливу у калитки и свалился на голову священника, который с тех пор, намереваясь нанести нам визит, останавливался в нескольких шагах от калитки, вытягивал шею и всматривался в крону, проверяя, не сидит ли там в засаде Вельзевул, как он его называл. И та же сила инерции помогла Соломону взобраться на сосну у вершины холма, когда за ним погналась собака. До Самой Вершины, наставляла их Саджи, ну он и добрался до самой вершины, откуда его пришлось снимать пожарным. Он увенчивал макушку, точно звезда – рождественскую елку, и орал на всю Долину, взывая о помощи. А вся их компания прогрызала дыры в носках и одеялах, дралась, падала в бочки с дождевой водой и в свои миски, постоянно требуя «Еще», точно взвод Оливеров Твистов.

Нет, второй раз я такого не выдержу, сказала я. Тем более одна. И как же я потом расстанусь с котятами? Ведь именно это было главной причиной, почему мы тогда решили больше котятами не обзаводиться. Какой мучительной была разлука с Голубыми Мальчиками, и как мы почувствовали себя убийцами от того, что не оставили их себе вместе с Соломоном и Шебой, а один из них попал под машину. И ведь Шани не ограничится одним-двумя, с которыми я могла бы не расставаться. С моим счастьем она родит их восемь, если не больше, и все они будут хором стрекотать, чуть я сяду за машинку, так что я неминуемо свихнусь.

А потому в шесть месяцев она была стерилизована. И если не считать того, что мисс Уэллингтон несколько недель со мной не разговаривала, а Сесс зашипел на Шани, когда она вернулась от ветеринара, – от нее Разит, заявил он. (На следующий день, так как она чувствовала себя великолепно, я посадила их в вольеру, чтобы они погрелись на солнышке, но тут налетел внезапный летний ливень, и когда я проходила мимо, направляясь в гараж, то Шани не увидела – несомненно, она уютно устроилась в их домике, который любила, зато Сесс сидел под хлещущим дождем, объявляя, что он Внутрь Не Пойдет, от нее Разит, и больше он никогда рядом с ней спать не будет.) Так, если не считать одной-двух невзгод вроде этих, в коттедже царили мир и благодать.

Длились они недолго. Мисс Уэллингтон приютила семейство голубей, от которых отказался кто-то в соседней деревне, и вновь вершина холма превратилась в бедлам.

Увидев выкрашенный розовой краской коттедж с замшелой крышей, частый переплет его окон, сад, полный лаванды, шпорника и роз, а посреди них старую даму в соломенной шляпке с белой горлицей на руке, почти всякий случайный прохожий сказал бы, что они – истинное воплощение сельской Англии. Увы! Да, сад мисс Уэллингтон, бесспорно, выглядел именно так, а ее шляпка с цветами вносила необходимый штрих, создавая атмосферу милой старины, беда была в том, что ее коттедж выходил прямо на дорогу, а голубятню она поместила между окнами спальни, обращенными туда же. Птицы освоились с новым жилищем мгновенно, однако вместо того чтобы любовно спархивать на ее руку среди шпорника, они проводили почти все свое время, расхаживая по дороге, поклевывая гравий и мешая людям ездить по ней.

Совершенно очевидно, что там, где они жили раньше, дороги рядом не имелось, и им были неведомы опасности. Они просто сновали по ней, играя в игру «Кто Боится», когда подъезжали машины. Практически всякий раз, когда я отправлялась в деревню, мне приходилось вылезать вспугивать их, а затем прыгать на сиденье, чтобы успеть проехать, пока они снова не опустились на дорогу. А однажды я увидела, как развозчик угля стоял перед своим грузовиком и яростно махал на них мешком, а мисс Уэллингтон верещала, повышая и понижая тон, что у него Нет Души, абсолютно Нет Души, и теперь она будет покупать уголь у кого-нибудь другого, на что oн ответил «подумаешь, напугала», а голуби знай себе прогуливались перед грузовиком. Кульминация наступила, когда в одно прекрасное утро миссис Бинни проходила мимо и остановилась, чтобы осведомиться у мисс Уэллингтон:

– Так чего с ними-то будет, а?

Это был один из ее обычных зачинов, всего лишь предлог, чтобы завязать разговор. Фред Ферри, проживающий напротив мисс Уэллингтон, как раз стоял, положив локти на верх своей калитки, и тут же заорал:

– А пирог с голубятиной! – И так громко заржал над своей шуточкой, что вспугнул голубей, они, трепеща крыльями, взмыли в воздух и унеслись в голубятню, но в спешке кто-то из них слегка попачкал фиолетовую прическу миссис Бинни.

Фред Ферри хлопнул себя по колену и чуть не повалился на землю от хохота, а миссис Бинни выкрикнула слова, которые, безусловно, подхватила не в Материнском союзе, и мисс Уэллингтон сказала, что женщина, способная пользоваться подобными выражениями, меньше всего истинная леди, после чего миссис Бинни удалилась, оскорбленная до глубины души.

В тот же день, когда коттедж на вершине холма утопал в золоте заходящего солнца, а голуби вновь бродили по дороге, из-за угла «Розы и короны» выехала машина и медленно проследовала мимо фермы – так медленно, что еле ползла. Когда она поравнялась с коттеджем мисс Уэллингтон, из окошка высунулась рука и швырнула что-то на дорогу впереди.

Раздалось громовое «бу-у-ум!», голуби взмыли кто куда, машина покатила вниз по склону, а внизу – там, где я выглядывала в окно, недоумевая, что произошло, – развернулась и неторопливо двинулась обратно. Когда она проезжала мимо коттеджа мисс Уэллингтон, ни единого голубя на дороге не было. Фред Ферри сообщил, что они еще кружили в небе. Все остались целы и невредимы. Видимо, это была просто шутиха. Однако все обитатели коттеджей поблизости выскочили из дверей и успели узнать и машину, и ее водителя. Как я слышала, вечером в «Розе и короне» все наперебой угощали пивом Берта Бинни. И в следующий вечер, и в следующий, потому что с этих пор голуби начали уважать машины и уступать им дорогу. Мисс Уэллингтон была вне себя, но сделать ничего не могла, только, встречая миссис Бинни в деревне, проходила мимо, гордо вздернув голову, как вздергивала голову миссис Бинни, едва завидя мисс Уэллингтон. Два сапога – пара, сказал старик Адамс.

Разумеется, виноват в первую очередь был Фред Ферри, дернуло же его разразиться этим своим хохотом. Прямо-таки чертова гиена, как утверждал старик Адамс. Да я и сама часто слышала этот хохот, когда Фред отпускал дурацкое замечание по адресу кошек, и еле удерживалась, чтобы не отвесить ему оплеуху. Именно это желание охватило меня как-то вечером на лесной тропе. Я старательно выбрала время для прогулки – сразу после ужина, когда мало шансов встретить кого-нибудь с собакой. Сесс был на поводке, с которым совершенно свыкся. И Шани вышла на свою первую прогулку за границами коттеджа в легоньком эластичном ошейничке с длинным поводком. Я сочла нужным приучить ее к этой сбруе, которую сама изготовила, ну а кроме того, при появлении собаки я могла сразу подхватить малютку на руки, не опасаясь, что она заберется куда-то, откуда ее будет очень трудно извлечь.

Ну и вела она себя довольно прилично. Поизвивалась, попробовала высвободиться из ошейничка, пятясь назад, но мы дошли почти до ворот заказника, и она начала двигаться нормально, но тут мы наткнулись на Вонь.

И воняло, надо признаться, весьма и весьма. Примерно за полчаса до этого с холма спустилась всадница на незнакомой лошади, попыталась повернуть ее через ручей, чтобы подняться по лесной тропе, а лошадь заартачилась. За некоторыми лошадьми это водится, когда от них требуют пересечь незнакомый поток. Она пятилась, вздыбливалась, брызгала пеной. Естественно, никогда не следует допускать, чтобы лошадь взяла верх в таких случаях. Уступишь, повернешь – и она уже никогда не пересечет этого ручья. А потому всадница ударила ее пятками, я выскочила из калитки и громко затопала позади. Так что лошадь сдалась и затрусила по тропе… только чтобы напустить лужу величиной с наш садовый прудик перед воротами заказника. После чего встряхнулась, фыркнула и продолжила путь.

Лошадь позволяет себе облегчиться на дороге только в экстремальных случаях. Она предпочитает солому в стойле или сходит на траву. Шани никогда прежде ничего подобного не видела, но явно поняла, что натекло. Да и кто не сообразил бы при таком запашке. Прежде ей приходилось наблюдать только Сесса, и она сочла, что это его работа, ведь он мальчик, небрежен, ну и не озаботился выбрать место поудобнее. Вот так! Я стою перед слякотным и вонючим пятном на дороге, Сесс беззаботно устремляется вперед, натягивая поводок, а Шани, крохотная такая мышка у меня за спиной, яростно скребет задними лапками, чтобы присыпать подобное безобразие.

Я потянула поводок, но она уперлась, а вернуться к ней я не могла, потому что Сесс тянул в свою сторону. И в этот момент позади меня с холма деловито спустился Фред Ферри и свернул на тропу. (Фред всегда появляется вот так, с рюкзаком на плече, откуда у него и репутация нашего местного браконьера.) Он сказал, округляя глаза в два блюдечка:

– Черт, это она напрудила?

И ведь прекрасно знал, что она тут ни при чем! Что не помешало ему сообщить о рекорде Шани в «Розе и короне» как о доказанном факте, так что еще немало дней люди проходили мимо специально, чтобы спросить, правда, что у меня есть кошка, которая льет, как пожарная кишка?

Они останавливались и ждали, не продемонстрирует ли она это свое качество, а ей это крайне не нравилось. Она убегала в дом, пряталась за кушеткой, утверждая, что Похитители Девочек, которых она всегда опасалась, наконец явились ее схватить.

Вносила сложности в наше существование и моя тетя Луиза, которой скоро должно было исполниться восемьдесят. В молодости она помогала бабушке растить меня, а теперь пришла моя очередь заботиться о ней. Она по-прежнему жила в старом доме нашей семьи в Бристоле и благодаря гордому духу независимости, добрым соседям и моей помощи в нужные моменты управлялась со всем прекрасно.

«Управлялась» – наиболее точное слово. Она была бойкой, как птичка, выглядела шестидесятилетней, командовала местными делами, как до нее – моя бабушка. Ну просто королева-мать! Ближайшую ее подругу, женщину заметно моложе ее, жившую совсем рядом, звали Дорин, как меня, хотя писала она свое имя иначе: с двумя «эн» на конце.

Каждый день, пока Доринн была на работе, Луиза являлась выпустить Нортона и Лепесток, двух ее кошек, в сад, после прогулки забрать их обратно, ну и вообще присматривала, чтобы все было в порядке. Доринн, в свою очередь, каждый вечер приходила к Луизе поболтать: сообщить, что происходит вокруг, и описать собственные занятия, довольно-таки разнообразные. Чтобы покрывать расходы на свой большой старинный дом, она вдобавок к основной работе сдавала комнаты двум-трем студентам, учившимся на специальных курсах при политехническом институте поблизости. Обедали они в колледже, на выходные отправлялись домой, и это хорошо согласовалось с распорядком недели самой Доринн. Им у нее жилось удобно, и ей приходилось кормить их завтраками и ужинами только в будни, а заботы о них с ней разделяла Луиза. Например, именно Луиза, застав кого-нибудь из студентов в постели с простудой или расстройством желудка, принималась ухаживать за ним. А Доринн поставила на место нераскаянного грешника, который объявил, что не терпит кошек, и был застигнут на месте преступления, когда вознамерился наградить Нортона увесистым пинком. О нем сообщили в колледж, и ему пришлось переехать в общежитие. И все-таки я еле устояла на ногах, когда в один прекрасный день обнаружила на кухне Луизы целую полку, тесно заставленную бутылками с кетчупом, и Луиза объявила, что прячет их от студентов Доринн. Накануне Доринн явилась, меча молнии и прижимая к груди сумку с бутылками, и заявила, что эта компания (живущие у нее студенты) – предел пределов. Они льют томатный соус на все подряд – даже на деликатесы, которыми она угощала их раз в неделю, когда ужинать приходил ее приятель. Она подобного не потерпит, так не согласится ли Луиза поставить бутылки у себя, чтобы она, Доринн, могла, не кривя душой, утверждать, что у нее в доме нет ни капли кетчупа?

И мстительно добавила, что спрятала у них в спальне освежитель воздуха, и они только зря комнату обыскали – им его в жизни не отыскать. Она не поскупилась на освежитель, потому что один из них курит не переставая и в спальне дышать нечем. Луиза осведомилась, почему они ищут освежитель. Куда Доринн его запрятала? А потому, что им его запах не по вкусу, ответила Доринн. А где он спрятан? Так в матрасе куряки. Засунула его в маленькую прореху. Рассказывая мне это, Луиза смеялась буквально до слез, даже не подумав, какими странными иногда выглядели ее собственные поступки.

Среди ее соседей был Эдвард, холостяк, примерно мой ровесник. Мы с ним были знакомы с детства. После смерти своей матери он перестроил часть дома в очень удобную квартиру для себя, а остальное начал сдавать. Приходящая уборщица поддерживала чистоту в квартире, Луиза по-матерински приглядывала за ним и пекла ему пирожки, а Доринн, всегда готовая подзаработать, иногда стирала для него, что-то чинила, что-то штопала. А потому я совсем растерялась, когда Луиза сообщила мне, что Эдвард просил ее попросить меня покрасить его занавески для ванной. Они были голубые, полотняные, но заметно вылиняли. Да и вообще он предпочел бы темно-коричневые и был бы весьма благодарен, если бы я…

Но почему он не попросил Доринн? Неужели… Мы ведь примерно одного возраста, а теперь оба одиноки… Да нет же, не может быть, сказала я себе. Он – закоренелый холостяк, я ни о чем подобном и не помышляю, что прекрасно известно Луизе. И вот я их по-дружески перекрасила. Правду говоря, красить я умею хорошо. Вероятно, Луиза как-то упомянула про это в разговоре с ним, решила я. И занавески теперь выглядели чудесно. Я отвезла их, мы с Луизой пошли к Эдварду, пока его не было дома, повесили их, и я поехала домой, блаженно радуясь хорошо сделанному доброму делу… И только для того лишь, чтобы Эдвард позвонил, едва я вошла в дверь, и принялся извиняться с таким усердием, что я просто увидела, как он весь вспотел. Он не мог понять, почему Луиза попросила покрасить занавески именно меня.

– Мне подобное и в голову бы не пришло, – повторял он. – Никогда бы не пришло.

И объяснил, что хотел, чтобы она отнесла занавески Доринн дальше по улице, и почему она вдруг вообразила…

Ну, это-то я понять могла. Ведь наши имена произносятся одинаково, а уж если кто-то мог напутать, то именно Луиза, которая всю жизнь лихо занималась словотворчеством. Например, когда в розыгрыше Кубка мира национальная сборная Англии играла против сборной Камеруна, Луиза с восторгом сообщала мне и всем, кого ни встречала, что смотрела по телевизору матч нашей сборной с макаронами. Ну точь-в-точь ее мать, моя бабушка, которая, когда я была девочкой, называла Гитлера не иначе как геррпес Гитлер, а Сталина – старым Столбом. Как ни странно, Луиза, когда была моложе, так в словах не путалась. Или эта наследственная черта развивается с возрастом, подумала я в ужасе…

Ну, случай с окраской занавесок я все-таки уладила к собственному удовлетворению – если не к удовлетворению Эдварда, который еще недели и недели продолжал рассыпаться в извинениях, – и вернулась к главному моему занятию тех дней: я пыталась приучить кошек к прицепу, чтобы потом брать их с собой в путешествия.

Когда Чарльз был еще жив, мы намеревались взять с собой Сесса и Шебалу. Но эти планы так и остались планами. Нет, мы несколько дней отвели практике, поставив прицеп на собственном лугу, но попытка оказалась столь катастрофической и настолько утвердила наших соседей во мнении, будто мы слишком чокнутые даже для нашей деревни, что мы отказались от этой идеи. Однако Сесс с тех пор повзрослел, Шани была еще робкой крошкой, а я так нуждалась в их обществе во время короткого отпуска… Мое воображение рисовало картины, как мы втроем гуляем по пляжу моей любимой корнуоллской бухты и, уютно свернувшись на наших постелях в прицепе, читаем при свете лампы… И я начала брать их с собой в прицеп, когда ходила проветрить его. Они сидели слева и справа от двери и смотрели на проезжающих всадников и всадниц, точно парочка цыганских кошек – им не хватало только пестрых шалей да болтающихся серег в ушах, – или же Шани обследовала шкафчики, а Сесс, как в давние дни, забирался повыше проверить, можно ли вылезти через световой люк. Зачем ему это требовалось, когда дверь стояла открытая настежь, понять трудно, но Сесс никогда не уставал изображать Гудини. И вот как-то летним утром, когда валки травы, которую я скосила, прокладывая Г-образный путь, чтобы облегчить буксировку прицепа туда и назад, достигали почти до моих плеч, – кипрей, ромашки и золотарник, перебравшийся на луг из сада, – они исчезли. То есть кошки. Исчезли без следа.

Я не могла поверить. Я заглянула в шкафчик под мойкой – на месте ли свечи, но тут же повернулась, проверяя, сидят ли кошки по-прежнему у двери, а их и след простыл!

Я выскочила наружу, в панике оглядывая луг. Ничего, кроме высокотравья, в которое они нырнули. Если, конечно, не выскочили на дорогу. Я кинулась туда. Их нигде не было видно. Назад, точно пловец по волнам кипрея, ромашек и золотарника, к деревьям и уходящему вверх склону, выкрикивая их имена. Нигде никого. Возможно, они находились на расстоянии вытянутой руки, но как было разглядеть их в гуще растений? И дальше за деревья по более низкой траве на склоне, где еще сохранились тропки: там их полностью выкашивала Аннабель. Опять ничего. Но я-то знала, что на солнышко выползли гадюки. Когда Сили был котенком, одна укусила его именно здесь. Я старалась топать погромче, чтобы спугнуть змей, и пыталась выкинуть их из головы. Вперед – туда, сюда, но беглецов нигде не оказалось.

В конце концов пришлось оставить поиски и вернуться в коттедж, надеясь, что они сами добрались домой. Они же всегда сами возвращаются, подбодрил меня отец Адамс, с которым я столкнулась на дороге, пока старалась найти их. Нет, не всегда. Сили ушел однажды утром много лет назад и исчез бесследно. И вот, когда, ругая себя, что на секунду выпустила их из виду, гадая, что с ними приключилось, я уныло начала варить кофе, они проследовали гуськом к двери гостиной, даже не взглянув на меня. Я не верила своим глазам. Где они пропадали? С этим вопросом я упала на колени и сгребла их в охапку. Гуляли, смотрели, что там и как, сообщил Сесс, как обычно шествуя впереди с таким видом, будто гуляли они минут пять, не больше. Приглядывала за ним, объявила Шани, следуя почти вплотную к его хвосту. И я просто не поверила бы, расскажи она, где он ее таскал!

Еще как поверила бы! Я решила, что брать их с собой в путешествия нельзя никак, и поклялась больше глаз с них не спускать. И за этим занятием, ответами на письма и созерцанием происшествий в Долине миновало лето.

Писем я получала больше обычного. «Ожидание за кулисами», опубликованное совсем недавно, побудило многих читателей написать мне, что они нашли в этой книге чувства, которые испытывали сами после утраты кого-то близкого или старого четвероногого друга. И она помогла им, писали они, а затем многие рассказывали о загадочных происшествиях, которые наталкивали их на мысль, что те, кого они потеряли, живут и после физической смерти, ожидая их где-то.

Случай, который произвел на меня самое большое впечатление, произошел, когда я разговаривала с одной женщиной на собрании в Лондоне, очень практичным, чуждым всяких фантазий юристом. Для развлечения она разводила сиамских кошек. Она тоже сказала, как ей понравилось «Ожидание за кулисами», а я сказала, что уж она-то, казалось мне, сочтет, что я немножко рехнулась.

– Но все так и было, – заверила я ее. – Мой муж правда видел призрак Соломона.

А она заверила меня, что нисколько в этом не сомневается, и сказала это, глядя мне прямо в глаза. По ее убеждению, и люди, и животные продолжают жить и после смерти. Когда какая-то из ее кошек умирает или ее приходится усыпить, духовная сущность, несомненно, остается в доме еще несколько дней. Она всякий раз это чувствовала. Было только одно исключение – сиам, чей первый владелец умер. Кот прожил у нее много лет, а когда его пришлось усыпить из-за неизлечимой болезни, он пробыл с ней только около часа.

– Но почему? – спросила я. – Как вы это объясняете?

– После всего, чем он был мне обязан! – произнесла она с притворным негодованием. – Сразу умчался к своему первому хозяину, естественно.

Но когда Сесс умер через год после Шебалу, ничего похожего не случилось. У меня не возникло ощущения, что он оставался со мной. Нет, я знала, что один из самых моих близких друзей, последнее живое существо, которое я растила вместе с Чарльзом, исчезло и мы с Шани остались одни.

Сессу было всего восемь лет, когда он умер от нераспознанной опухоли желудка. Тогдашний мой ветеринар не сумел определить причину его недомогания и направил его в клинику Бристольского ветеринарного института в Лэнгфорде неподалеку от моего дома. Один из их отделов занимался специально кошками, и там поставили диагноз инфекции прямой кишки, но это только затуманило картину, а когда истинная причина была установлена, положение оказалось безнадежным и оставалось только усыпить его.

Я даже не думала, что после смерти Чарльза что-то способно так меня потрясти. В конце концов, чувствуя себя совсем раздавленной, я отправилась к моему врачу. И она, хорошо меня зная, отодвинула бланки рецептов со словами:

– Вам требуется новый сиамский котенок. И безотлагательно.

Я поехала прямо домой и тут же позвонила Полине Фэрбер.

И вновь у Полины не оказалось собственных котят, но ее Барди, сводный брат Сесса, недавно спарился с кошкой ее знакомых, и котята как раз готовы к продаже. Я поехала с Полиной посмотреть их.

Когда нас проводили в гостиную, там, как всегда бывает в домах тех, кто разводит сиамов, кишмя кишели котята. Взлетали на занавески, перепрыгивали через ручки кресел, падали, точно перезревшие сливы, с абажуров настольных ламп и мчались вопящими мохнатыми отрядами по полу. Изящная блюпойнт прогуливалась среди кутерьмы и призывала их к порядку, но, как я догадывалась, на самом деле поощряла их. У одной стены стоял выстланный мелкоячеистой металлической сеткой большой детский манеж, накрытый такой же сеткой. На доске, положенной поперек сетки, сидел в клетке серый африканский попугай, наклонив голову, следил за котятами и повторял: «Давай же! Давай! Давай!»

Он помогает воспитывать котят, сообщила хозяйка, и, увидев, как у меня глаза полезли на лоб (я на своем веку наслушалась множество невероятных историй о сиамах, знавала немало чудаковатых их владельцев, но чтоб такое!), она объяснила, что работает, хотя и не каждый день, и когда уходит, то сажает мать с котятами в манеж, чтобы они ничего не натворили. Остаются они там не очень долго, а попугай составляет им отличную компанию. Разговаривает с ними, а они верещат в ответ.

– Особенно вот этот, – добавила она, указывая на плотненького силпойнта, который носился по комнате с бешеной скоростью, хлопая по задику сестричку-блюпойнт, словно подгонял палкой обруч. Он, сказала хозяйка, и когда не сидит в манеже, часто забирается на него поближе к клетке и общается с Синдбадом.

– С Синдбадом? – переспросила я.

– С попугаем, – ответила она, и я кивнула, будто получила исчерпывающее объяснение.

Да так оно, наверное, и было. Настал момент, когда этот котенок перестал лупцевать сестричку, метнулся ко мне, сел и уставился на меня глазами такой яркой голубизны, какой я еще никогда не видела даже у сиамов. Затем под громкие одобрения Синдбада: «Давай же, давай!» (любимая его фраза, по словам хозяйки) – котенок вскарабкался по моей ноге, уселся у меня на колене, устремил взгляд на мое лицо, и я поняла, что он – мой.

Я увезла его домой и познакомила с Шани, которая из принципа зашипела на него, прошла мимо, будто он был жалким ничтожеством, а затем принялась полностью его игнорировать. А он игнорировал ее. И не прятался от нее, как она когда-то от Сесса. Видимо, котята, воспитанные попугаем по кличке Синдбад, не знали, что такое страх, и он расхаживал по коттеджу, словно котенок-пират с головой, повязанной невидимым платком, и невидимым же кортиком на боку. Он окончательно подтвердил это сходство, когда через одно-два утра познакомился с деревенским почтальоном.

Это был дюжий молодой человек с могучей черной бородой, золотой серьгой-обручем в ухе и буйными черными кудрями, которые он никогда не накрывал форменной фуражкой. Короче говоря, внешность достаточно грозная, и он ни с кем не разговаривал – просто вручал письма или бросал их в ящик. В это утро его красный пикап подъехал, когда я была с котенком в верхнем саду. Когда я побежала по дорожке мимо коттеджа, чтобы взять почту, котенок (я решила назвать его Сафрой, так как он был сыном Сапфиры, но он уже приобрел куда более подходящее имя Гроза) промчался мимо меня, повернул и влетел во двор. Сначала я подумала, как бы почтальон его не напугал. Потом подумала, что встреча с Чернобородым научит его не торопиться здороваться с незнакомыми людьми. Я, в свою очередь, галопом завернула за угол и – не поверила своим глазам. Почтальон стоял на коленях, адресованные мне письма рассыпались по плиткам, а Гроза стоял на задних лапах, упираясь передними в грудь почтальона. Оба разглядывали друг друга с нескрываемым восхищением.

– Хочешь, поехали ко мне? – спросил почтальон.

А почему бы и нет! Можно мне Прокатиться В Пикапе? – осведомился Саф.

Остерегаться незнакомых людей это его ничуть не научило. В следующее воскресенье посмотреть на него приехала Луиза. Ди, моя двоюродная сестра, обычно привозившая ее, уехала отдыхать, а потому я отправилась за ней в Бристоль. Подъехав к коттеджу, мы вошли через заднюю дверь, чтобы плотно закрывать за собой все двери до гостиной.

К этому времени котенок и Шани стали друзьями навек. Ей очень не хватало Сесса, Сафра по натуре был абсолютно непрошибаемым, и они поладили гораздо быстрее всех кошек, каких мне довелось знавать. А потому я оставила их вместе в спальне. Для разминки у них были лестница и прихожая – дверь оттуда в гостиную я закрыла особенно плотно, чтобы оберечь еще целые безделушки. А теперь я распахнула ее со словами: «Вот он – Гроза!» И он вошел, не влетел стремглав, как котенок, готовый поразвлечься, но как Глава Дома, задрав хвостишко, точно личный штандарт, готовый величественно и непринужденно познакомиться со своей гостьей.

Шани нигде не было видно, но я не сомневалась, что она наверху на кровати разыгрывает свою любимую сцену – прячется под покрывало у стены на случай, если за ней явились похитители. Он, однако, размеренным шагом прошел посередине комнаты, точно августейшая особа – по красному ковру, прямо к Луизе. А она, прослезившись от умиления, опустилась на колени, чтобы потискать его.

– Ах ты, дусик! – сказала она.

Уже многие вставали на колени и называли его дусиком, не подозревая при этой первой встрече, каков он за кулисами. В свой первый день в коттедже он взобрался на бюро, цепляясь коготками за резьбу, смахнул на пол деревянного гарцующего коня, так что у того отломилась нога, и отправил туда же фарфоровую статуэтку бретонской пряхи, которая в результате лишилась головы. (Впрочем, голова была приклеена после того, как много лет назад отлетела, когда статуэтку атаковали котята Саджи. Но, имея дело с сиамами, к подобному привыкаешь очень быстро.) На второй день он покорил высокую резную спинку кресла, как будто бы восходившего к эпохе Стюартов и очень ценного, встал на ней, чтобы дотянуться до картины, которую тоже наметил для покорения, и вместе с картиной слетел на пол. А на третий день он свалился в рыбный прудик – верный знак, что он освоился. Со времен Соломона, который угодил в прудик, едва он был выкопан, в погоне за зайцем, все наши сиамские мальчики непременно в детстве сваливались в него. Чарльз выкопал его посередине двора между задней дверью и боковой калиткой, но, хотя я тут же напророчила, что в прудик постоянно будет вляпываться почтальон или молочник, по сей день бултыхались в него только сиамские коты. Обычно, когда гнались за чем-нибудь, и всего один-единственный раз. В дальнейшем они ловко его избегали.

Однако Сафра побывал в нем дважды. В первый раз случайно, когда гулял с Шани. Я полагаю, что случайно, не могла же она его подначить?

Но факт остается фактом: после утренней прогулки они под моим присмотром возвращались по садовой дорожке, прошли через двор, обогнули деревянный сарай, а за ним – каменный, где хранились дрова: он требовал обследования, чтобы установить, кто посетил двор ночью. Я знала, что среди ночных гостей бывали барсуки – я часто видела там следы барсуков, словно отпечатки детских ладошек.

И вот, зная, где кошки, я забежала в кухню привернуть газ под кастрюлькой с их крольчатиной и сразу же вернулась – чтобы увидеть Сафру посреди двора, больше всего смахивающего на утопшую крысу. Я догадалась, где он побывал, подошла проверить – и действительно, сбоку от прудика красовалось большое мокрое пятно, а вода все еще волновалась. Я поискала взглядом Шани. Она сидела у дровяного сарая, погруженная в размышления. Она Тут Ни При Чем, что бы это Ни Было, было написано на ее мордочке.

– Ну, больше ведь ты туда не свалишься? – сказала я, унося его на кухню и беря полотенце. Однако на следующий же день все повторилось, причем у меня на глазах. Он вышел из-за дровяного сарая и направился по диагонали к прудику. Вполне возможно, что в первый раз он окунулся случайно, но переплыл его, гребя лапками, точно ретривер. Не исключено, что его подбила Шани, но, когда я ее увидела, она вновь сидела с невиннейшим видом у сарая, погруженная в задумчивость. А заметив его, изумилась. Где это он побывал? Ну на секунду его нельзя оставить одного! И я, на случай, что прыгнул он в прудик нарочно (исходя из предпосылки, что котенок-пират обязан плавать), отыскала сетку, которой мы когда-то накрывали прудик, чтобы пролетающие цапли не могли покуситься на рыбок, и водрузила ее на место. Гроза, обнаружив, что этот выход для его энергии закрыт, обратился мыслями к более высоким предметам.

И принялся вне дома залезать на все, что оказывалось рядом. На деревья, на столбы калитки, а один раз так и на миссис Бинни. Она все еще порой приходила взглянуть, что и как, хотя после благословенного появления на сцене мистера Тутинга гораздо-гораздо реже, а потому раньше Сафру не видела. Я захватила его с собой к калитке и подняла, чтобы познакомить с ней, но чуть его взгляд упал на ее замечательную прическу, как он вскарабкался к ней на плечо, оттуда перебрался на голову, воссел на макушке и запустил лапку в фиолетовые локоны.

– Какой нахальный! – сказала миссис Бинни, что в ее устах звучало почти комплиментом, а когда я выпутала Грозу из ее волос, она его погладила.

Он начал снаружи забираться на сетку кошачьей вольеры, а высоты в ней было добрых шесть футов, и стояла она на пригорке, да еще на насыпи. А он взлетал наверх и принимался бегать как безумный по проволочному верху. Само по себе – ничего страшного, я же всегда была рядом, чтобы снять его с крутой крыши кошачьего домика, когда ему эта забава приедалась. Но затем настал день, когда они с Шани устроились следить за мышиной норкой в каменной ограде в дальнем конце сада, а я метнулась вынуть что-то из духовки (мне все время приходилось улучать моменты, когда они, на мой взгляд, были чем-то поглощены). А когда я выскочила из кухни, они исчезли.

Я позвала. Никакого результата. Я подула в старый скаутский свисток Чарльза, который держала в кармане именно для таких случаев, давным-давно обнаружив, что Шани, всегда ожидавшая появления похитителей, при этом звуке молнией вылетала откуда бы то ни было и убегала в коттедж. Но теперь она не появилась. Лужайка – а уже почти смерклось – была пустынной и безмолвной. И я снова бросилась в дом за последним средством – жестянкой с кошачьими галетами, которые для них были ключом к райскому блаженству, – и побежала по садовой дорожке, призывно дребезжа. Словно по волшебству Шани возникла откуда-то из-за коттеджа и юркнула в дверь, и Сафра тоже мелькнул в поле моего зрения. Но не на уровне земли, а по верху вольеры и, чтобы добраться до галет раньше Шани, пронесся у меня над головой, над дорожкой и плюхнулся на лужайку по ту ее сторону.

Почти восьмифутовый прыжок! Я снова побежала, не сомневаясь, что он расшибся, однако он вскочил как ни в чем не бывало и бросился ко мне. Котята-пираты только так и передвигаются, информировал он меня сиамским воплем. Это его Абордажный Прыжок. Его научил Синдбад. А где галеты?

Несколько дней спустя он устроил штуку похуже. Был воскресный вечер, и, как обычно, я вышла с ними на лужайку. Когда время прогулки кончилось, я взяла Шани и унесла ее в дом – пора было ужинать, а затем вернулась забрать Грозу, которого оставила изучать жука. Всегда готовый затеять игру, он прижал уши и взлетел по стволу сливы у гаража до самой вершины, а оттуда сошел на широкую, выкрашенную масляной краской деревянную полосу, окаймлявшую крышу по краю, и тут же заскользил по ней.

Гараж был перестроен из амбара, который, как и коттедж, был воздвигнут два с половиной века назад. Высотой он около двадцати футов до верхнего края конька, и крыша очень крутая. Коготки Сафры скользили по краске, он не сообразил прыгнуть на черепицу и начал съезжать к краю.

Только не это! У меня перехватило дыхание: я ведь ничем помочь не могла и надеялась только, что сумею его поймать, когда он сорвется. Тут он зацепился когтем за щелку в дереве и повис на одной лапе. Завопив, чтобы он не шевелился, я кинулась в сарай за лестницей. Конечно, он меня не понял и держался лишь потому, что от него ничего не зависело, но результат-то получился тот же. Я примчалась с лестницей – к счастью, она алюминиевая и очень легкая, – сумела быстро ее удлинить до крыши и вскарабкалась по ней. Он никак не давался мне и цеплялся за щелку изо всей мочи. Только когда я распласталась на лестнице и подставила плечо под его задние лапы, чтобы он мог за него уцепиться, он наконец осторожненько повернулся и спустился по мне, впиваясь в меня когтями, словно забивая альпинистские крючья. А я боялась даже подумать, что он предпримет, когда достигнет моей пятки. Однако там он находился уже не на такой головокружительной высоте и на уровне карликовой яблони по ту сторону дорожки. Прыжок – и он распластался, будто морская звезда на гостеприимной ветке.

Я скатилась с лестницы и ухватила его прежде, чем он успел еще куда-нибудь залезть. Я воображала, будто все это время была совсем одна. Естественно, мне не следовало бы предаваться иллюзиям. Едва я пошла по дорожке, одной рукой крепко держа Сафа за шкирку, а другой поддерживая его лапы и нежно прижимая его к щеке, – хотя каждый день он старил меня на год, но он же был вылитым Сессом, и я его уже горячо любила, – как до меня донесся голос из сумрака, окутавшего дорогу:

– Зачем вы его так держите? Это для него опасно!

Голос я узнала сразу. Мисс Уэллингтон! Будь это миссис Бинни, то, наслушавшись историй (в основном от Фреда Ферри), что ее часто видят на дорогах в сумерках со спутником в круглой шляпе, я бы удивилась меньше. Но мисс Уэллингтон? Она-то почему бродит во тьме?

Я скоро узнала почему. Не скрыв своего присутствия на дороге, мисс Уэллингтон явно решила, что обязана дать мне объяснение до того, как и о ней поползут сплетни, будто и она назначает кому-то тайные свидания в сумерках.

Выяснилось, что ее сестра, вдова директора школы и сама недавно ушедшая с поста директора детского сада в Уилтшире, купила коттедж дальше по дороге от моего и намеревалась скоро переехать. Узнав, что этот коттедж продается, я упомянула о нем миссис Бинни как о возможном приюте для Берта, но она ответила, что Шерл – девушка городская, все эти деревья ей ни к чему, а вот мой коттедж стоит по соседству с другими, ну и дорога к нему ведет настоящая. Шерл ведь, добавила она важно, думает машину купить, когда они устроятся.

Шерл на этот коттедж не польстилась, и непонятно было, почему сестра мисс Уэллингтон пожелала поселиться в столь уединенном месте в стороне от дороги, куда надо было добираться по ухабистому проселку, а к тому же, если на то пошло, в такой близости от мисс Уэллингтон. Но как бы то ни было, он ее устраивал, она его купила, и мисс Уэллингтон за ним пока приглядывала, возложив эту обязанность на себя сама. Следила, чтобы хулиганы не разгромили его до того, как Лилия переедет, а они ведь особенно распоясываются в сумерках, сообщила она мне, заставив меня задуматься над тем, что, во-первых, теперь, когда бы я ни вышла в сад вечером, где-нибудь рядом будет рыскать мисс Уэллингтон, и, во-вторых, если ее сестру зовут Лилия, так каким же именем могли наречь саму мисс Уэллингтон? Никто никогда не называл ее иначе как мисс Уэллингтон. Если бы меня попросили угадать ее имя, я бы сказала, что с такой фамилией оно может быть только Августа или Виктория. Ну, со временем, когда Лилия Ричардс водворилась в новом коттедже и начала упоминать свою сестру в разговорах, деревня узнала, что мисс Уэллингтон зовут Мальва. И вскоре коттеджи сестер – один на холме, а другой на склоне в противоположном конце Долины – получили названия «Лилия» и «Мальва», а мисс Уэллингтон грубияны вроде Фреда Ферри теперь прозвали старухой Маль, а ее сестра, как легко угадать, стала старухой Лиль.

Но я опережаю события. На протяжении долгих недель до переезда миссис Ричардс мисс Уэллингтон навещала Долину с былой настойчивостью миссис Бинни, пряталась в вечерних тенях, точно агент контрразведки, проходила днем с важным видом собственницы, подбирая по пути вверх камешки с проселка, чтобы, объясняла она, не подвернуть на них ноги, а возвращаясь, обламывала ветки деревьев и кустов живой изгороди, чтобы они не царапали машину ее сестры, когда та переедет. Камни она бросала на травянистые обочины, которые, поскольку я была владелицей земли по сторонам проселка, принадлежали мне, и теперь, когда я подстригала траву на них газонокосилкой, ножи ее то и дело с жутким скрежетом задевали камни, а я поминала мисс Уэллингтон словами, которые шокировали бы нашего священника. Обломанные ветки она бросала в лесу, когда уже поднималась к своему коттеджу, – всегда в одном и том же месте. Лес этот тоже принадлежал мне, а нагромождение веток все больше походило на костер, предназначенный для ритуального сжигания чучела Гая Фокса. Мне не хотелось ничего ей говорить, но атмосфера быстро накалялась.

Встал вопрос и о лужайке перед коттеджем Лилии. Был июнь, трава росла стремительно. Мисс Уэллингтон подстригала траву на своей маленькой лужайке ручной газонокосилкой, но лужайка ее сестры была намного обширнее, и мисс Уэллингтон наняла подстричь там траву Эрна Бигса, тем самым вновь непростительно погрешив против деревенского этикета.

В былые времена все такие разовые работы в деревне выполнял старик Адамс. Но теперь он стал для них староват, да и ревматизм его скрутил, так что сил у него хватало только на собственный сад. Фред Ферри смотрел на себя как на естественного его преемника, однако Фред, которого никто не видел без таинственного рюкзака на плече, по слухам, запрашивал за любую работу просто безбожно, и не всем хотелось пользоваться его услугами. И когда человек, недавно поселившийся в деревне, пригласил поработать в своем огороде Эрна Бигса, проживавшего в соседней деревне (они познакомились в «Розе и короне»), прошел слух, что работает он добросовестно и берет по совести, многие – тоже приезжие, понятия не имевшие о деревенском этикете, – тоже начали пользоваться его услугами. И теперь он выглядел прямо-таки старожилом нашей деревни.

Мисс Уэллингтон всегда сама справлялась со своим садиком и населявшими его гномами и мухоморами, а когда дело дошло до коттеджа Лилии, Фред Ферри был тем, к кому она ни за что не обратилась бы. Она не только не одобряла то, на что намекал рюкзак, а также его манеру распевать во весь голос, когда вечером он возвращался домой из «Розы и короны» – а жил он практически напротив нее, – но, главное, в те дни, когда в деревне случилось несколько краж и мисс Уэллингтон, боясь стать следующей жертвой, начала прохаживаться, пригнувшись, за своей живой изгородью, поднимая над ней надетую на палку фетровую шляпу, видимо, чтобы внушить преступникам, будто там живет мужчина, Фред воспользовался случаем пустить сплетню: у нее есть ухажер, и ему, Фреду, известно, кто он такой. Вот этого мисс Уэллингтон простить ему никак не могла.

А с точки зрения Фреда, это была просто шутка. Распускать слухи – традиционное деревенское развлечение, и никто всерьез его историй не принимал. Но когда мисс Уэллингтон, которая жила в деревне с незапамятных времен (хотя родилась не там, а в поместье в нескольких милях отсюда, но после смерти ее отца, когда она была молоденькой девушкой, они с матерью поселились тут), – когда она настолько забыла деревенские обычаи и наняла Эрна Бигса привести в порядок сад ее сестры, это, по мнению Фреда Ферри, перешло все границы.

Всякий раз, встречаясь с ней, он испепелял ее взглядом, а проходя мимо коттеджа Лилии, подчеркнуто отворачивался. А Эрн еще больше подлил масла в огонь, когда позаимствовал идею подрядчика, который, занимаясь перестройкой большого загородного дома, вывесил снаружи доску с надписью: «РЕМОНТНЫЕ РАБОТЫ. У. БРАУН». И Эрн обзавелся доской, которую выставлял перед коттеджами своих нанимателей. Она гласила: «САДОВЫЕ РАБОТЫ. Э. БИГС». И эта доска перед коттеджем Лилии действовала на Фреда, как красная тряпка на быка.

Но у судьбы свои понятия об играх и шутках: Эрн, подстригая траву на крутом склоне у коттеджа Лилии, поскользнулся, сломал лодыжку и на несколько недель вышел из строя. И мисс Уэллингтон оставалось только смиренно попросить Фреда Ферри заняться садом – выбора у нее не было, и Фред согласился. Начал он с того, что переписал доску Эрна. Теперь она выглядела так: «САДОВЫЕ РАБОТЫ. Ф. ФЕРРИ». И мисс Уэллингтон пришлось смириться с этим. Отчудил свое и старик Адамс, который ответил прохожему, увидевшему через ограду его кусты малины, алевшие ягодами, и спросившему, принимает ли он распоряжение о заказах, что он – британец и ни от кого распоряжений не принимает. Вот так проходило лето.

А с ним проходило полное катастрофических происшествий детство Сафры, подстрекаемого Шани. Одним из первых его подвигов была победа над старинной керосиновой лампой с резервуаром из голубого стекла и гравированным абажуром, которой я очень дорожила. Она стояла вне кошачьего достижения в высокой нише в глубине гостиной. Саф прятался в газетном туннеле, сооруженном на ковре, а я болтала у выхода соблазнительной веревочкой, но тут Шани, демонстрируя, что ей известно, где он, прыгнула со всей мочи на заднюю часть туннеля. Он вылетел наружу, как бильярдный шар, пронесся через комнату, взлетел по стене и юркнул в нишу. Там он остался, распушив мех, а лампа вывалилась и разбилась. На мой страдальческий вопль, зачем он это сделал, ответом был вопль, что он поважнее какой-то Старой Лампы, ведь так? А Кто-то На Него Напал. Шани тем временем благоразумно скрылась под диваном.

На той же неделе он забрался в кухонный шкаф со стеклянной посудой, пока я отвернулась, и разбил две коньячные рюмки (я увидела, как они словно по волшебству вылетели из шкафа абсолютно по прямой). А на следующий день Саф выскочил из кошачьего домика, когда я пришла забрать их на обед, опередив меня, обогнул угол и нырнул в кухню, откуда сразу же донесся звук бьющейся посуды. Когда я, пыхтя, влетела туда, он уписывал своего цыпленка из осколков миски.

Затем, когда я снова по забывчивости оставила их миски на плите, пока ходила за ними (прежде никакие предосторожности не требовались), войдя, я увидела, что он ест из одной миски, а в другой стоит всеми четырьмя лапами, пока Шани снизу вопит, что на моем месте она бы Его Отшлепала. Он Такой Невоспитанный!

Затем он вновь открыл притягательность воды. Я обнаружила это в тот день, когда хватилась его и в обычной панике заметалась по коттеджу, открывая двери, заглядывая в шкафы. В энный раз пробегая через кухню, я случайно посмотрела на мойку… И пожалуйста! Вот он, крохотный, в темной маске, точно мохнатый разбойник с большой дороги, сидит и завороженно наблюдает за падающими из крана каплями, даже не замечая, что падают они на его огромные уши и разлетаются брызгами. После этого, когда я, как прежде Чарльз, поливала некоторые растения дождевой водой из бочки, он, едва я брала лейку, мчался в сад и ходил за мной по пятам. Лилась ли вода из лейки или капала с роз, ему было все равно, лишь бы это была вода и он мог за ней наблюдать.

Выходя из дома, если он не следовал за лейкой, то обычно не отставал от Шани, и теперь пришел ее черед принимать усталый вид, когда он перепрыгивал через нее, или ловил ее хвост, или портил все, засовывая любопытную лапку в дыру в ограде, перед которой она терпеливо сидела чуть ли не час. Ну, во всяком случае, я знала, где он, когда увидела змею.

Как-то утром я оставила их в высокой траве на краю лужайки, а сама пошла за гараж, туда, где Чарльз начал постройку еще одной оранжереи. Крышей ей служили листы плексигласа, а камни, предназначенные для стен, все еще лежали кучами под ними. У меня не доходили руки, чтобы разобрать их, и пока я засовывала туда инструменты. Нужна мне была мотыга, которую я оставила там накануне. Я вышла в сандалиях на босу ногу, петляя между стеблями крапивы, пробившейся среди камней, и тут почувствовала теплое прикосновение к лодыжке. Сафра потерся об нее, подумала я… Да нет же! Он остался на лужайке. Почудилось! И, не глядя вниз, я подобрала мотыгу, повернулась, чтобы выйти… и увидела там, где, видимо, задела ее, входя, крупную, свернувшуюся в кольцо змею, которая грелась на солнышке. Нет, это была не гадюка. И слишком крупная, и без ромбового узора… но я не выношу змей. Любых.

Сафра! Я в ужасе подумала, что вот он сейчас вылетит из-за угла и прыгнет на нее, приняв за новую игрушку. Ну а если это все-таки гадюка? Ведь и цвет их, и узоры варьируются. Выше в холмах водятся черные гадюки.

Я перепрыгнула через змею, которая, видимо, спала, и побежала по дорожке. Уф-ф! Саф все еще оставался на лужайке с Шани, маленькая кремово-шоколадная фигурка, важно восседающая рядом с ней, изящной, стройной, льдисто-белой. Я ухватила его, засунула в вольеру, кинулась за Шани, подсадила к нему, заперла дверь и побежала назад рассмотреть получше, какой у змеи узор. Но она исчезла. И значит, вовсе не спала, а воспользовалась случаем уползти под кучу камней. Нет-нет, это была не гадюка, заверяла я себя, но тем не менее все время оставалась настороже.

Следующую я увидела уже в июле, и, несмотря на всю мою бдительность, увидела я ее прямо в кошачьей вольере. Джинин Макмуллен, автор «Деревенского житья» и ведущая радиопрограммы того же названия, приехала взять у меня интервью, и мы сразу нашли общий язык. У самой Джинин есть маленькая ферма на склоне горы в глуши Уэльса, она любит кошек, и вкусы у нас похожие. Мы обменялись опытом в вопросе, как поддерживать коттеджи в порядке, Джинин записала истории животных, которые жили у нас с Чарльзом, и еще всякую всячину про Долину. В конце интервью мы вышли в сад, и она, держа в руке микрофон, посмотрела на кошачью вольеру и спросила:

– А кошки не поговорят, чтобы я могла их записать?

Само собой, ответила я. Неделю назад одна моя южноафриканская читательница и ее муж подарили им вяленое мясо, нарезанное узкими полосками. Когда-то южноафриканские первопоселенцы провяливали таким образом мясо антилоп и брали его с собой в дорогу. Теперь оно продается в пакетиках, как чипсы, просто чтобы погрызть. Кошки от него прямо обезумели. Достаточно будет просто помахать пакетиком перед сеткой, и они завопят во всю глотку, заверила я ее.

Ну я сбегала за пакетиком и зашуршала на них, но они и ухом не повели, а продолжали сидеть чуть в стороне от сетки мордочками друг к другу и сосредоточенно смотреть на землю между ними.

– У них там какая-то живность, – сказала я ей. – Возможно, слепозмейка. Пойду спасу ее.

Ну я отперла дверцу, вошла, но увидела не серую с металлическим отливом кожу слепозмейки. А коричневатую спину с ромбовидным узором в щели между плитками.

– Гадюка! – взвыла я, переходя к действию. Шани сидела позади нее на почтительном расстоянии, но Сафра припал к плитке на расстоянии двух-трех дюймов, занеся лапу, чтобы ударить ее, если она шевельнется. Я схватила его, кинулась к домику в другом конце вольеры, бросила его в дверцу и защелкнула задвижку. Потом назад. Схватила Шани, собираясь повторить тот же маневр. Джинин уже была в вольере, думая помочь мне. Она подстрахует Сафру, помешает ему выскочить, когда я посажу Шани в домик, сказала она. Только все вышло наоборот. Пока я засовывала Шани в дверцу, Сафра вылетел в прорезь внизу нее, точно цирковой наездник сквозь обруч, и бросился назад к гадюке, чтобы вести за ней наблюдение, а я бросилась за ним, предоставив Джинин удерживать Шани.

Я побежала с ним в коттедж, заперла его в кухне и помчалась назад с ящиком, поставила его над гадюкой, все еще не покинувшей щель между плитками, а затем отнесла на кухню и Шани. На это потребовалось время, так как Шани спряталась за шезлонгами, которые хранились в кошачьем домике, и ее пришлось вытаскивать, а она завывала, как ураганный ветер в трубе.

Перепугалась гадюки? Вот что думала я, когда, держа ее за шкирку, бежала с ней по дорожке, а она продолжала изображать взбесившуюся волынку. Затем мы с Джинин вернулись, чтобы разделаться с гадюкой, но когда мы подняли ящик, ее под ним не оказалось. Проползла сквозь сетку в высокую траву за вольерой, решили мы, и больше не вернется. Вопли Шани отпугнули бы и слона. Однако когда мы вернулись в коттедж сварить кофе для успокоения нервов и Шани опять принялась за свое, нам стало ясно, что она негодует не на гадюку, а на Джинин. Чужачку, у которой хватило наглости вторгнуться в Собственный Кошачий Дом Шани, в ее Приют в Минуты Опасности. А Опасность Угрожала, злобно вопила Шани из-под дивана. Если бы она не испустила свой Защитный Зов, похитители Схватили бы Ее.

Только тут Джинин сообразила, что микрофон у нее на поясе был включен. Все происшествие было записано. Вопли Шани послужили началом и завершением одной из сцен «Деревенского житья», в значительной мере посвященной тому, как мы спасали кошек. Слушатели, вероятно, полагали, что она отпугивает гадюку, тогда как отпугивала она Джинин.

И дело этим не кончилось. Когда Джинин уехала, я скосила высокую траву за вольерой и оплела нижнюю часть сетки широкой полиэтиленовой полосой, чтобы помешать гадюке вновь туда проникнуть, хотя после арий Шани она скорее всего забилась в нору и отлеживалась от нервного потрясения. Дальнейшие события показали, как сильно я ошиблась.

День за днем я бдительно следила за кошками, постоянно выходила проверить, что им в вольере ничто не угрожает, и, если находилась вдалеке от них, напрягала слух, не раздаются ли вопли предостережения. И вот недели через полторы я оказалась за коттеджем, очищая живую изгородь из сирени от бурьяна. Вольеры оттуда не видно, и я то и дело выпрямлялась и прислушивалась, проверяя, все ли в порядке.

Внезапно до меня донесся стук копыт и знакомый голос, басисто хваставший последними достижениями его владелицы в сфере коневодства. Не желая попасться ей на глаза, как и ее затурканному мужу, – заметь она меня, мне пришлось бы выслушивать бесконечные дифирамбы последнему жеребенку, принесенному одной из ее кобыл, – я встала на четвереньки и затаилась под сиренью. И тут же услышала, как эта дама рявкнула, проезжая мимо моей калитки:

– Это еще что за крики?

– Не знаю, – сказал ее замученный супруг.

– Но кто-то зовет! – продолжала она и тут же ответила на собственный вопрос: – А, да это здешний сиам требует кошку!

– Слава Богу, лошади такого визга не поднимают, когда они в охоте, – с чувством отозвался ее муж.

За коттеджем я никакого визга не слышала, но ведь Шани была стерилизована… Значит, другая гадюка! Я вылетела из-под изгороди, к большому изумлению супружеской пары, и ринулась по дорожке… Шани и Саф сидели бок о бок, распушив хвосты, и осыпали жуткими проклятиями рыжего кота, обитавшего дальше по дороге, который расположился перед сеткой вольеры и, оставаясь вне досягаемости, издевался, что они Сидят Взаперти, Точно Неженки.

Эта история вскоре получила широкое распространение как лишнее свидетельство моей эксцентричности.

– Миссис Хатчингс всем жалуется, что ты выскочила из сирени, как черт из коробки, и до смерти ее лошадь напугала, – сообщил мне со смаком Фред Ферри. – А чего это ты на четвереньках стояла? – спросил он с надеждой.

Естественно, я ничего ему объяснять не стала, но не удивилась, услышав, что опять дала пищу для разговоров. Так уж повелось с тех самых пор, как вскоре после нашего переезда в деревню прохожие все чаще видели меня в саду с нашей ручной белкой у меня на голове – оттуда ей легче было обозревать окрестности. И старик Адамс заверял меня, что всем им говорит, что я не такая чокнутая, какой кажусь.

Ну и потом хватало происшествий, чтобы люди могли оставаться при своем мнении. Например, когда вышли «Кошки в мае», к нам приехала телевизионная бригада с идеей снять, как Соломон с Шебой вылезают из фрамуги, носят поноски и выходят справа и слева от меня из парадной двери, чтобы приветствовать гостей. Ну, словом, все то, о чем я писала в своей книге. А произошло то, что – как мог бы предсказать любой владелец сиамов – при их появлении Шеба исчезла бесследно, а Соломон, едва увидев камеры, нырнул в купу дельфиниумов на клумбе и не пожелал ее покинуть. В надежде выманить их, я привязала кусок селедки к веревочке и еще долго после того, как Чарльз с телевизионщиками удалился в коттедж перекусить, все трусила и трусила по лужайке, волоча за собой селедку. И вдруг обнаружила, что на меня через ограду, разинув рты, смотрят местная преподавательница верховой езды и ее малолетние ученики. Естественно, едва я сдалась и ушла в коттедж, багровая от смущения, Соломон покинул дельфиниумы и, точно Нуриев, принялся исполнять на лужайке танец с селедкой. Но всадники уехали, а телевизионщики упаковали свое оборудование, и единственным плодом этого эпизода стала легенда, которую без конца рассказывали в «Розе и короне» про меня и селедку на веревочке.

Не лучше было и когда мы купили Аннабель, нашу ослицу. Я вместо бревнышка буксируюсь вниз по дороге на заднице. Я на деревенском празднике пытаюсь катать на Аннабель детей, а она устремляется в противоположном направлении. И в деревне все еще живет память о том, как мы с Чарльзом собирались на музыкальный вечер, и тут Аннабель пропала.

Мы редко одевались парадно – это противоречило и нашему образу жизни, и нашим вкусам. Но музыкальный вечер, благотворительное мероприятие, устраивался в аристократическом доме, и одеться следовало по всем правилам этикета. Кошки были закрыты в доме, машина ждала у ворот, и мы с Чарльзом облачились в парадные одежды. Оставалось только запереть Аннабель на ночь в ее конюшне с кормушкой, полной яблок, моркови и хлеба, – задача самая простая, так как обычно она рысила за Чарльзом, который всегда задавал ей корм, и вскидывала головой, как призовой скакун. Мы оставили ее на пастбище на склоне до последней минуты, потому что вечер был летний, солнце еще светило, и было бы жестоко лишить ее всего этого раньше времени. И вот выходит Чарльз, гремя миской с угощением, чтобы привлечь ее внимание, а сам бдительно следит, чтобы никто не увидел его в смокинге. И обнаруживает, что ворота ее пастбища за коттеджем открыты, а ее нигде не видно.

Только Богу известно, кто их открыл, но мы не могли уехать, оставив ее бродить неизвестно где. Вернемся мы после полуночи, а если Аннабель окажется вне конюшни в тот час, когда захочет уснуть, то перебудит всю Долину, громогласно оповещая соседей об этом факте. Столь же очевидным было, что Чарльз ни за что не отправится на ее поиски по дорогам и тропам, пока он при параде. Так кто же ринулся вверх по склону в резиновых сапогах, подсученной до колен шифоновой юбке, с уздечкой в одной руке и миской с ужином Аннабели в другой, вдобавок придерживавшей юбку? Кто спрашивал всех встречных, не видели ли они ее?

Конечно, я, и конечно – нет. Ее не оказалось на ферме, где она жила, когда мы уезжали отдыхать. И во дворе «Розы и короны», где она всегда могла рассчитывать на лестное внимание, когда ей взбредало в голову погулять. На этот раз все внимание досталось мне, пусть и не слишком лестное.

Я затрусила вниз к коттеджу, где Чарльз уже вывел машину на дорогу, чтобы продолжить поиски подальше от дома, и тут вдруг увидела ее на склоне – она выходила из пролома в изгороди в дальнем верхнем углу, откуда тропа вела к двум коттеджам дальше по дороге – к их задворкам. Нет, она не сбежала. Она все время была там, подглядывая за соседями – одно из любимых ее занятий, – и не снизошла вернуться, ибо Была Занята, а теперь неторопливо направлялась поужинать, когда сама захотела, с полным равнодушием игнорируя, что нам придется гнать машину вовсю, чтобы не опоздать на вечер, и что мое явление в резиновых сапогах, вечернем платье и миской с хлебом и морковью неизбежно вызовет постукивание пальцами по многим и многим лбам.

Однако если я полагала, что теперь, когда в коттедже остались только я и две кошки, все будет забыто и меня начнут воспринимать как воплощение спокойной уравновешенности, то я скоро убедилась в своей ошибке. У меня теперь добавилось обязанностей – полоть бордюры, пропалывать дорожки, обрезать фруктовые деревья, подстригать траву по краям лужайки, – и меня осенила блестящая идея заниматься всем этим, гуляя с кошками. И все получилось. Просто поразительно, какое количество бурьяна можно выдрать с части дорожек или сколько веток укоротить сучкорезом за пять минут, не спуская при этом глаз с котенка. Беда была лишь в том, что обычно все пятью минутами и ограничивалось. О Шани я могла не беспокоиться. Она никогда не выходила за пределы сада, а если я теряла ее из виду, мне достаточно было подуть в скаутский свисток Чарльза, и она тут же с быстротой молнии устремлялась в вольеру и в кошачий дом, где, по ее мнению, Никто – даже Похитители – не мог бы до нее добраться.

Сафра, уже подросший и теперь не склонный таскаться все время за ней по пятам, был куда более крепким орешком. Сейчас он на дорожке, ведущей к калитке, возле Шани заглядывает в мышиную норку, пока я выдираю сорняки. А секунду спустя он уже улепетнул на верхний бордюр и копает там ямку, а я рядом осторожно подстригаю траву на краю лужайки. Едва он с этим покончит – а копание ямки для Сафры было подлинным искусством: копает на глубину в три четверти лапы, садится, наполняет ее до краев, оборачивается и изучает собственное извержение этой крайне интересной субстанции – воды и лишь потом забрасывает ее вытянутой лапой, будто он тут вовсе ни при чем… Ну, так едва с этим покончив, задрав хвост, ощущая себя Обновленным, он мчится по ступенькам у гаража, огибает угол и уносится по подъездной дороге. А я за ним с кошачьим крюком в руке, чтобы помешать ему протиснуться под воротами.

Кошачий крюк был домашним творением. За много лет до этого, обрезая кусты в лесу напротив, я согнула толстый ореховый прут, который секатор не взял, а проходить по тропе он мешал. Года два спустя я наткнулась на него, когда снова занялась там расчисткой. Теперь он был толщиной в полтора дюйма, а длиной футов в шесть с крюком на конце, где я его когда-то загнула. Созданный природой пастуший посох, решила я, спилила его у основания, отнесла домой, обстругала, высушила и покрыла лаком. Прекрасная вышла палка для прогулок по холмам и для защиты одинокой женщины, или для того, чтобы отгонять собак, угрожающих кошкам из-за калитки, или чтобы зацеплять быстро растущего котика с наклонностями открывателя новых земель. Крюк точно обхватывал его шею и настигал с расстояния, через которое дотянуться до него руками я не могла.

Он понимал, когда проигрывал. Вывертывался из крюка, возвращался и усаживался наблюдать, не пробежит ли кто-нибудь между кустами малины, которые я, бросив крюк и схватив трехзубую вилку, всегда лежавшую возле гаража, начинала бешено пропалывать, пока через минуту-другую он не отправлялся куда-нибудь еще.

Вполне логично, учитывая обстоятельства. И к тому же таким способом я убирала массу сорняков, но случайным прохожим мое порхание по саду давало пищу для разных предположений. Впрочем, вскоре – не таким уж и случайным. Я начала узнавать некоторые лица, маячащие над оградой одновременно, не говоря уж о Фреде Ферри с таинственным рюкзаком на плече – он в одиночестве украдкой с изумлением наблюдал, как я перебегаю с места на место, – схвачу вилку, поковыряю землю, тут же ее брошу и как сумасшедшая помчусь еще куда-то, все время сжимая в руке пастуший посох.

– Ничем долго не займется. Всегда вот так мечется, – услышала я как-то замечание одного из зрителей.

– А жалко, до чего же их доводит, верно? – последовала ответная реплика. – Ну да у нее всегда не все дома были, верно?

– А клюка-то ей зачем? Овец, что ли, думает завести? – донеслось до меня в другой раз.

Нет, заводить овец я не думала. Как и о преемнице Аннабели. Правда, такая мысль у меня мелькнула, но Луиза напомнила мне о той зимней ночи, когда у Аннабели начались колики и мы с Чарльзом водили ее взад-вперед по дороге, поддерживая с боков и светя перед собой фонариком, пока она не оправилась, – и как она эффектно валилась на землю при каждом удобном случае.

– Одной тебе с этим не справиться, – заявила Луиза и была совершенно права. Не могла я и рассчитывать на приобретение ослицы коликорезистентной. А потому я отказалась от своего намерения, и трава на лугу, где стоял мой прицеп, тянулась к небу, потому что некому было ее щипать, так что мне приходилось держать ее в узде с помощью косилки, чтобы иметь возможность подогнать машину к прицепу, когда требуется. Затем я обнаружила, что всадники завели манеру въезжать на луг через пролом в изгороди в верхнем его конце, скакать по выкошенной полосе, а затем брать прыжком жердь, перегораживающую въезд. Меня это начало раздражать. Лошадиные копыта оставляли глубокие впадины, и во время дождя они превращались в жидкую грязь, которая высыхала в каменную гребенку, губительную для автомобильной подвески. А когда в один прекрасный день я увидела, что жердь сломана, мое терпение лопнуло и я повесила доску с предупреждением, что луг – частная собственность и всадники, заезжающие на него, в будущем будут подвергаться судебному преследованию без вторичного предупреждения.

Эффект был поразительным. Со времени эпизода Соломона и селедки миновали годы и годы. Теперь школ верховой езды стало две. И еще несколько в окрестных деревнях, которые облюбовали для упражнений наш лес. И на следующий же день после того, как я водворила доску на видное место, руководительница одной из групп появилась у двери коттеджа, чтобы извиниться, – двое мальчиков в ее группе постоянно сворачивали на луг и перемахивали через жердь. Она им запрещала, но они ее не слушались, сказала она, но теперь они прочли предупреждение, перепугались иска, и она приехала походатайствовать за них.

Иска я никому предъявлять не собиралась, сообщила я ей, а доску повесила, просто чтобы отпугнуть нарушителей, и думаю, что на луг сворачивали не только эти двое. Ну, сказала она, их мать в курсе и, наверное, свяжется со мной. После чего, крайне обрадованная, что ее школе не угрожает опасность в полном составе предстать перед судьей, она удалилась, а затем позвонила извиниться мать мальчиков – в наказание за подобное поведение она на неделю запретила им ездить верхом и предупредила, что продаст их пони, если они еще раз позволят себе подобное, и, конечно, ей крайне неловко за то, как они меня обозвали.

– Обозвали? – повторила я. – Но я никогда с ними не разговаривала. Я не знаю ваших сыновей и уверена, что по лугу скакали не только они.

Руководительница их группы сказала ей, что они ответили мне руганью, не отступала она. И даже повторила их слова, и она не допустит, чтобы они позволяли себе такие выражения с кем бы то ни было. Она пришлет их, чтобы они извинились, и не буду ли я так добра отчитать их хорошенько?

Вечером явились два мальчугана, каждый с букетом в магазинной обертке, на которые, решила я, им пришлось потратить свои карманные деньги. Потупив глаза, опасаясь посмотреть на меня, не то бы они поняли, что я совсем не та, кому они нагрубили, мальчуганы извинились, сказали, что больше не будут, и умчались вверх по дороге, явно радуясь, что избежали тюрьмы.

Так я никогда и не узнала, кого они обругали. Наверное, мисс Уэллингтон, решила я. Я легко могла вообразить, как в своей роли хранительницы Долины она попыталась бы остановить тех, кто вздумал скакать по моему лугу. Не понимала я только одного: почему она мне ничего про это не сказала? Хотя мисс Уэллингтон обожала сообщать, что она сказала и что сказали ей. И всегда была готова встать на защиту правого дела. Оставалось только предположить, что они употребили такие словечки, которые она, будучи истинной леди, повторить никак не могла. А мне так хотелось узнать, что же это все-таки было!

Лето ознаменовалось и наплывом посетителей. Читателей, которые, отправляясь через Сомерсетшир в Девоншир или Корнуолл, писали, спрашивая, нельзя ли им заехать посмотреть коттедж и кошек. Почти никто из них еще на видел Шани, и они расстраивались, услышав, что Сесс умер. Но Сафра покорял их всех, встречая будто самых близких друзей, а Шани приводила в недоумение. Она долго-долго пряталась на кресле, вдвинутом под большой дубовый стол, потом, заметив, как Сафра купается во всеобщем внимании, выбиралась оттуда, терлась о две-три руки, а затем, став центром общего восхищения, уползала по ковру на животе и вновь искала приюта в своем неприступном убежище.

– Но почему она ведет себя так? – спрашивали гости.

– Она принимает вас за торговцев живым товаром, – объясняла я очень серьезно (к большому, не сомневаюсь, удовлетворению Шани). – Она все время ожидает, что ее похитят.

Что было чистейшей правдой, и в один прекрасный день они вдвоем устроили достопамятный спектакль. Я угощала посетителей чаем (супружеская пара и две их дочери) и поставила на стол блюдо с сухариками. Сафра обожал сухарики, и девочки тут же положили ему один на ковер. Естественно, он куснул разок и тут же решил, что есть способы поинтереснее, чтобы стать центром внимания. Например, промчаться через всю комнату, прошмыгнуть по спинке дивана, на котором сидели гости, с громким шлепком плюхнуться на пол, а затем повторить все сначала. Все смеялись, все смотрели только на него. Сафра увлекся, и, когда, совершая смертельный номер с прыжком, угодил на сухарик, который разлетелся мелкими крошками, он совсем опьянел от всеобщего веселья. Ему положили новый сухарик, он обежал комнату, пролетел по спинке и прыгнул на сухарик уже нарочно, – и когда крошки взлетели фонтаном, его черная мордочка просияла гордостью за совершенный подвиг. Тем временем Шани, не стерпев того, что он присваивает себе всю славу, раз за разом появлялась из-под стола, смотрела на происходящее, а затем, с успехом приковав к себе все взгляды, словно бы вдруг понимала, Какой Подвергается Опасности, распластывалась на животе и возвращалась на свое кресло.

– Любят быть в центре внимания, правда? – сказал муж, чуть не выронив чашку, когда Сафра пронесся вихрем у него за спиной и приземлился еще на один сухарик.

Бесспорно, бесспорно! Было, помнится, это в понедельник. А в среду Сафра стал центром внимания в Лэнгфорде из-за подозрения – в какой панике я пребывала! – в том, что он перекусил сиреневым полотенцем.

Когда Сесс находился в Лэнгфорде под наблюдением, я спросила лечившего его ветеринара, нет ли где-нибудь поблизости от нашей деревни его коллеги, который специализировался бы на мелких животных. Местные ветеринары занимались главным образом лошадьми и домашним скотом. И много лет я возила своих кошек за пятьдесят миль, когда им требовалась врачебная помощь. Слишком долгий путь! А мне доводилось преодолевать его под валящим снегом, по гололеду и в тумане. Так что ветеринар поближе к коттеджу был бы даром небес.

К моему удивлению, ветеринар ответил, что в Лэнгфорде как раз открылось отделение мелких животных. До этих пор они принимали только тех животных, которых, как Сесса, к ним направлял ветеринар, затруднявшийся поставить диагноз. Но они недавно купили практику местного ветеринара, который удалился на покой, и при условии, что животное не находится под надзором какого-нибудь из практикующих ветеринаров, его можно везти прямо в Лэнгфорд.

Поскольку ветеринар, к которому я обращалась прежде, жил так далеко от нашей деревни, моих кошек тут же записали в постоянные пациенты. Шани отправилась туда, когда у нее вновь начались расстройства желудка. Ей прописали подмешивать в корм особый сорт отрубей, и с тех пор медвежья болезнь у нее ни разу не повторялась. (Теперь рекомендуют подмешивать вареный рис, что дает те же результаты.) Сафру там стерилизовали… И сотрудники окружили его нежными заботами, но тем не менее я долго спрашивала себя, почему профессор, который руководил вечерними операциями, самолично отнес его в машину, когда я за ним приехала. Так ему хотелось поскорее от него избавиться? Но почему? А теперь эта история с сиреневым полотенцем!

Сиамские кошки любят грызть вещи, и Сафра не был исключением. На первых порах его влекли чайные полотенца в красно-белую клетку. Он отгрызал их уголки всякий раз, когда умудрялся остаться на кухне один, и порой я холодела, заглядывая в его ящичек и прикидывая, какую жуткую болезнь он подцепил, но затем сообразила, что это просто чайные полотенца прошли естественный путь, и поблагодарила Небо, что им это удалось.

Затем он открыл для себя сиреневые ручные полотенца, также висевшие в кухне над стиральной машиной.

Усевшись на ней, он мог дотягиваться до них без всяких усилий, а они, видимо, были самое оно, чтобы заморить червячка. Вскоре все мои сиреневые полотенца обзавелись парой параллельных дыр как раз до половины – предел уровня сидящего котенка, и, когда я вывешивала сушить их после стирки, у прохожих появлялась еще одна причина завороженно поглядывать через ограду. Они выглядели точь-в-точь как маски куклуксклановцев.

И вот в среду после его показательных прыжков на сухарики Сафра перестал есть. Сидел с тревожным видом, отказывался выходить, а затем вообще исчез. Я обыскала весь коттедж, включая пространство между холодильником и стеной в пристройке к кухне, которое Сафра, котик со своим образом мышления, избрал в качестве потайного убежища. Поскольку до задней двери было рукой подать, мне кажется, он исходил из предположения, что я, не подозревая, где он, могу оставить дверь открытой и он выскочит наружу. Но как бы то ни было, он подолгу просиживал там, предаваясь размышлениям. И я заглянула туда. Его там не оказалось, но кое-что обнаружилось. Нечто длинное и таинственное. Когда я его вытащила, выяснилось, что это остатки сиреневого полотенца.

Хранил ли Саф его там в течение некоторого времени как неприкосновенный запас или съел в один присест, я не установила – он мог вытащить полотенце из кухонного шкафчика в любое время, но едва мне удалось отыскать воришку (он сидел за занавеской в спальне и апатично поглядывал во двор, что было совершенно не в его характере), я позвонила в Лэнгфорд, объяснила, что произошло, и мне сказали, чтобы я привезла его немедленно.

Вывести машину, посадить кошку в корзину, с панической скоростью помчаться вверх по дороге… сколько раз я уже это проделывала! Но на этот раз ехать мне предстояло не двадцать пять миль. Десять минут спустя Саф уже лежал на смотровом столе. Профессор послушал его сердце, ощупал, смерил температуру. Немножко повышена, сказал он, но все как будто в порядке. Он сделает ему инъекцию антибиотика. Не привезу ли я его еще раз утром? И тогда, если температура останется повышенной, надо будет сделать рентген. Он помолчал, поглядел на Сафа, пронизывавшего его сапфировым взглядом, и, казалось, что-то вспомнил.

Однако, сказал профессор, принимая во внимание, что это за котик, рентген они сделают в любом случае.

Что это означало? Я прикидывала и так и эдак. Вспомнил ли он Сесса? Или Сафра подпортил свою репутацию, когда оперировался здесь?

Я увезла его домой. Назад в коттедж. Ужинать он отказался. Но попозже в саду с Шани, пока я стояла рядом и мучилась, не зная, что принесет грядущий день, он выкинул номер, абсолютно для него типичный. Внезапно прыгнув под папоротник, он одним стремительным движением поймал мышь. Мышонка, которого принес и бросил на траву передо мной, а затем, когда я нагнулась поднять бедняжку, ухватил его и дразняще подбросил в воздух. Мышонок по дуге пролетел сквозь сетку кошачьей вольеры. Надеясь, что он еще жив, я вбежала в вольеру и увидела, как Саф снаружи на дорожке снова вздернул голову, – и сквозь сетку к моим ногам упала еще одна мышь. Значит, он поймал двух сразу! Конечно, это были маленькие мышата, видимо, он нашел гнездо – но только он был способен схватить двух сразу.

– Уа-а-а! – брезгливо выразилась Шани, когда я спросила, что она об этом думает, и я поняла, что, по ее мнению, он страшный задавака и нам не следует его поощрять. Я согласилась, а про себя решила, что вряд ли ему так уж скверно, если он способен на подобные прыжки. Однако от еды он отказывался по-прежнему.

И вот на следующее утро мы снова в рентгеновском кабинете Лэнгфорда – я и сестра в фартуках со свинцовой подкладкой, а Сафра распростерт на столе между нами. Я воображала, будто меня попросили ассистировать, чтобы мое присутствие помогло ему справиться с испугом, однако в этом никакой нужды не было.

– Ну-с, молодой человек, сейчас мы проверим все ваши грехи, – сказала сестра с притворной суровостью.

А он, лежа на боку и не сомневаясь, что мир населен только его друзьями, глядел на нее широко раскрытыми безмятежными глазами.

Снимки были сделаны, он снова водворен в корзину, а меня попросили подождать в приемной, пока их не проявят. Такое уж мое везение! Только что я купалась в безмятежности, но тут кто-то вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь, и я увидела за ней двоих в белых халатах. Они разглядывали рентгеновский снимок, держа его против света. Нет, конечно, это не снимок Сафры, заверила я себя, хотя и знала, что скорее всего снимок его.

– Ну, мне как-то не верится, что это опухоль, – услышала я слова одного из белых халатов.

А я тут же поверила: сказано это было так неуверенно! Я потеряю моего мальчика, как потеряла Сесса, подумала я, и сердце у меня налилось свинцом.

Заметив, что дверь открыта, кто-то ее закрыл, и больше я ничего не услышала. Несколько минут спустя ко мне вышла сестра и объяснила, что снимок очень неясный, так что они оставят его, накормят бариевой кашицей и проследят ее движение. Может быть, я поеду домой и позвоню днем?

Я позвонила. И услышала, что пока ничего не произошло. Что-то там есть – у соединения толстой кишки с прямой. Но оно неподвижно. Не позвоню ли я через два часа? Я позвонила. Ничего нового. Не позвоню ли я в пять?

В пять мне сказали, что они хотели бы оставить его на ночь, и я положила трубку в ужасе, не сомневаясь, что потеряю его. Шани, без умолку болтая, ходила за мной повсюду, как моя Верная Подруга. Я уже заметила, что она поступает так всегда, если, кроме нее, в коттедже никого нет. Не берусь судить, скучала ли она без Сафа или же воспользовалась его отсутствием, чтобы выйти на первый план, поскольку обычно довольствовалась вторым местом, предаваясь своим фантазиям о похитителях. Но как бы то ни было, она шла за мной на кухню, в ванную, прыгала на холодильник и читала мне нотацию, пока я запирала на ночь заднюю дверь, стояла на кровати, задрав хвост, и разговаривала со мной, пока я раздевалась, а когда я ложилась, свертывалась у меня на руках и гудела шмелем, хотя обычно спала внизу с Сафрой. Она сидела на шкафчике в прихожей и болтала со мной, когда я на следующее утро позвонила в Лэнгфорд. Что бы это ни было, сказали они, оно немного сдвинулось. Не могу ли я позвонить еще раз днем? Я подумала, что Сафра был бы очень доволен, знай он, что о его здоровье сообщается так, будто он особа королевской крови. Но возможно, он и знал – ведь он был Сафра!

Была пятница, день, в который я всегда ездила в Бристоль помогать Луизе, если ей что-либо требовалось, и я сказала им, что позвоню оттуда. В двенадцать они сказали, не могу ли я позвонить в три и попросить к телефону профессора, который хочет со мной поговорить. Вновь в полной уверенности, что меня ждут самые плохие новости, в три часа я была вынуждена сесть перед телефоном – у меня подгибались колени, а Луиза встала рядом с рюмкой коньяку. Оно движется, что бы это ни было, сообщил профессор, к моему неимоверному облегчению, но происходит это крайне медленно. Не возьму ли я его домой до понедельника и не понаблюдаю ли за дальнейшим? Ему, видимо, у них не нравится, добавил профессор нерешительным голосом. О Господи! Что еще натворил этот котик! Но во всяком случае, он возвращается домой. Услышав это, Луиза выпила коньяк сама.

Профессор попросил меня забрать Сафа перед пятичасовым приемом. Он все мне объяснит тогда, обещал он. Из Бристоля я отправилась в начале пятого и, выезжая из города, заметила на обочинах шеренги людей. Сперва я не могла понять, чего они ждут, но затем меня осенило. В этот день в Бристоле королева присутствовала при торжественном открытии нового больничного корпуса. Она должна была прибыть в аэропорт около пяти. А это шоссе было частью пути к аэропорту, и все эти люди собрались ее приветствовать. Школьники. Скауты. Девочки, мальчики. Все стояли, держа наготове флажки. Какая-то девочка ухмыльнулась мне и замахала флажком. Соседка последовала ее примеру и вдобавок закричала «ура!».

В мгновение ока меня приветствовала уже вся шеренга. Только Богу известно, за кого они меня приняли, но я не обманула их ожиданий – махала одной рукой и милостиво кивала. И так продолжалось долго. Я прикидывала, что подумают члены королевского кортежа, если они меня нагонят. Однако, с моей точки зрения, основания для ликования были: я еду за Сафрой, который, хоть и дьяволенок, успел прочно угнездиться в моем сердце. И я замахала и закивала с еще большим усердием.

В Лэнгфорде я узнала, что Грозу отсылают домой, а вернее сказать, изгоняют, потому что он, как объяснил профессор, саботирует. Не желает пользоваться ящиком. Воспользовался им всего один раз. Так каким же образом хоть что-то может выйти наружу? И его мочевой пузырь вот-вот лопнет, добавил профессор, ощупывая кончиками пальцев живот Грозы и возводя глаза к небесам. Я сразу поняла причину, но промолчала, опасаясь показаться смешной. Ящик Сафры я заполняла сосновыми иглами из леса, и ничего другого он не признавал. Кроме того, их полагалось менять после каждого посещения, дважды он одной выстилкой не пользовался, каким бы большим ни был ящик. Но конечно, в Лэнгфорде у них не было времени для таких причуд.

Так что я увезла его домой, где Шани ему обрадовалась, а он тут же поспешил к своему ящику и тотчас облегчился с очень довольным выражением на мордочке. Однако что-то важное появилось только в воскресенье. Что-то смахивающее на миниатюрную галактическую спираль размерами с небольшую монету. И я сразу поняла, что это такое. Кусочек бахромы от ковра в прихожей, свернувшийся тугим кольцом.

Профессор попросил меня отправить ему причину бед, а потому я положила бывшую бахрому в коробочку и адресовала ее лично ему, добавив «от Сафры», а утром отвезла в Лэнгфорд. И только потом спросила себя, что подумают его сотрудники, открыв предполагаемый подарок от благодарной кошки. Ну да, скорее всего, решила я, и на меня, и на Сафру уже махнули рукой за наши странности, мягко выражаясь. Бесспорно, в голосе профессора не было и намека на удивление, когда он позднее позвонил мне и объяснил, что, по его мнению, ЭТО не было причиной, но он убежден, что теперь с котом все в порядке и я могу не привозить его. Но конечно, если меня что-либо встревожит, мне следует немедленно им позвонить.

Я следила за ним ястребиным взором, но все было хорошо. Зато мои наблюдения подсказали мне, что Сафра что-то изобрел. Возможно, подумала я, благодаря тому, что провел пусть даже короткое время в этом приюте ученой мудрости.

На следующий день зарядил дождь. Кошки были в своем садовом доме, где я включила инфракрасный обогреватель, а сама занялась кое-какой работой. Потом пошла в гараж, чтобы достать из машины нужные документы, и, когда я проходила мимо вольеры, в нижней части дверцы откинулась подвесная панель прорези для кошек, и из-под нее выглянула мордочка Сафры. Но наружу он не вышел, а просто следил, как я иду мимо, а панель покоилась у него на голове, защищая его от дождя. И это не было случайностью. Он повторил тот же маневр, когда я возвращалась из гаража, – посмотрел на меня, гордый тем, что обезопасился от бешенства стихий. Сафра изобрел кошачий зонт!

Меня поразила его находчивость, и примерно тогда же меня несколько ошарашило нечто совсем другое. Читатели «Ожидания за кулисами», возможно, помнят, как после смерти Чарльза я занялась семейной легендой, которую задолго перед тем рассказал мне мой свекор, – они вели свой род от Тови Пруда, знаменосца короля Канута. И мне удалось узнать о Тови довольно много, включая тот факт, что Уолтемское аббатство в Эссексе воздвигнуто на месте церкви, построенной им возле его охотничьего дома.

Еще я узнала, что в 1042 году он женился на Гите, дочери другого знатного датчанина, Осгода Клапы, в Ламбете, и что преемник Канута Хартаканут внезапно скончался, когда пил за здоровье новобрачной на свадебном пиру. Хартакануту было всего двадцать три года, особой популярностью он не пользовался, и остается только гадать, какое черное преступление крылось за этой смертью. Однако Тови как будто замешан ни в чем не был. Он и его потомки оставались знаменосцами английских королей вплоть до Нормандского завоевания, когда внук Тови Эзегар был маршалом и столлером (эквивалент верховного констебля) при Гарольде, сражался рядом с ним в битве при Гастингсе, был единственным в свите короля, кто остался в живых и умер в Лондоне три месяца спустя.

Вильгельм Завоеватель отдал земли Тови своему приспешнику Джеффри де Мандевиллю, и род канул в безвестность, но его история меня заворожила. Моя генеалогия тоже прослеживается довольно далеко, но, конечно, сравниться с историей рода Чарльза никак не может, и когда Джемма, одна из моих четвероюродных сестер, приехала с мужем погостить у моей двоюродной сестры Ди и мы с Луизой отправились к ним на ужин, я, услышав разговор о семейной истории, не удержалась и рассказала про Тови.

Раньше я знакома с Джеммой не была. Поддерживала отношения с ней только Ди, от которой я слышала, что Джемма не слишком умна. Видимо, так считали все весьма интеллектуальные родные Джеммы. Ди рассказывала мне, что она гостила у них девочкой и однажды Джемма прибежала к своей матери в слезах, жалуясь, что Ди назвала ее дурой, а та ответила: «Если Ди говорит, что ты дура, значит, так оно и есть». Впрочем, и я онемела, когда красочно описала им пир в Ламбете: Тови, который, решила я, был похож на Чарльза, – высокий, с нордическими чертами лица, зеленоглазый; Гита – тоненькая блондинка, словно лилия в своем белом шелковом платье с золотым поясом; буйно пирующий Хартаканут и его приближенные (в воображении Джеммы, конечно, в шлемах с огромными рогами, хотя шлемы викингов рогами не украшались)… И вот Джемма наклонилась ко мне и спросила с увлечением:

– А фотографий у вас нет?

Я оторопела. И несколько секунд просидела, разинув рот, и лишь потом сумела произнести слабым голосом, что в ту эпоху фотографию еще не изобрели.

– Задай глупый вопрос и получишь глупый ответ, – безмятежно заявила Джемма.

Я до сих пор еще не постигла смысл этого афоризма.

Еще в то лето я решила продать каноэ, чем дала пищу новым разговорам. Со времени смерти Чарльза каноэ висело под потолком гаража без всякого употребления, и, хотя мне тяжело было расстаться с ним, я боялась, что в один прекрасный день веревки не выдержат и оно свалится на машину.

И потому я попросила одного из соседей помочь мне снять его оттуда, а затем мы отнесли его на лужайку, чтобы легче было чистить его и мыть, но случайно выбрали такое место, откуда оно бросалась в глаза всем, кто спускался по дороге. Изящное, шестнадцатифутовое, двухместное, а на траве рядом паруса, мачта и весла. По крайней мере половина деревни потолкалась у ограды, гадая, что оно тут делает.

Первой, кто прямо спросил меня об этом, была миссис Бинни. Я не видела ее уже давно, но, вероятно, слухи доползли и до нее и были истолкованы ею как знак, что я наконец-то переезжаю.

– Чего это с лодкой-то будет? – осведомилась она, положив руки на ограду, чтобы удобнее было наблюдать, как я лакирую обшивку.

– Продам, – ответила я.

– К отъезду готовишься? – спросила она с надеждой.

– Нет, – ответила я. – Но что ему зря висеть в гараже?

– Не позабудьте, мой Берт очень даже интересуется, когда вы съедете, – продолжала она целеустремленно. – Вам-то он великоват (она имела в виду коттедж). А вот маленькое бунгало на Фейрвью вам в самый раз.

Мне меньше всего требовалось маленькое бунгало на Фейрвью, но миссис Бинни явно считала, что заронила семя в благодатную почву, и, пригладив фиолетовые локоны, она заковыляла назад в деревню, предварительно сообщив мне сведения, которыми явно жаждала со мной поделиться. В десять часов в следующую субботу клуб «Дружеские руки» отправлялся в свою ежегодную летнюю экскурсию, на этот раз в Эдинбург. И она едет, возвестила миссис Бинни. И Стэн тоже, добавила она кокетливо, щурясь на меня из-под ресниц, – произвело ли это на меня впечатление? Еще как произвело! Она сказала – Стэн. И несомненно, подразумевала мистера Тутинга. За все годы, какие я ее знала, она не называла своего мужа иначе, как мистер Бинни, и пока он был жив, и когда скончался. Да, дело, видимо, продвигалось.

Это я должна увидеть собственными глазами, подумала я. А потому в субботу утром, когда автобус въехал на площадь, я была на почте, готовясь наблюдать за тем, как наша сирена пускает в ход свои чары. Все оказалось крайне просто. Автобус остановился, и пассажиры собрались погрузиться в него. Миссис Бинни решительно заняла место во главе очереди. Она вскарабкалась по ступенькам, тяжело плюхнулась на сиденье у двери, ляпнула сумку на второе место рядом с собой, откинулась на спинку и закрыла глаза – внушительно, чтобы никто не покусился на свободное, а когда автобус заполнился и мистер Тутинг влез в него последним (как секретарь, он у двери проверял пассажиров по списку), миссис Бинни открыла глаза и забрала сумку к себе на колени. Мистеру Тутингу оставалось только сесть рядом с ней – на единственное свободное место, на которое к тому же он, как самоназначенный экскурсовод, имел преимущественное право. Впереди, сразу за водителем.

Супруга старика Адамса на эту экскурсию не записалась. Оставить муженька одного она не хотела, а его в поездку не удалось бы затащить и на аркане. Однако она тоже заглянула на почту; ни за что на свете не пропустила бы такого случая, сказала она, и мы вместе помахали вслед автобусу.

– Похоже на романчик, а? – заметила она, не спуская глаз с миссис Бинни и мистера Тутинга, но я в этом убеждена не была. На мой взгляд, паучиха плела свою сеть, и мистер Тутинг безнадежно в ней запутывался.

Я пошла назад в Долину, думая, что, во всяком случае, получила недельную передышку. Миссис Бинни не будет пока допекать меня разговорами о переезде. Но жизнь в деревне – это жизнь в деревне, и на меня напала мисс Уэллингтон. Она тоже не поехала на экскурсию. Подобное не было в стиле мисс Уэллингтон. Ну, она разглядела каноэ на лужайке с вершины холма и спросила Фреда Ферри, не знает ли он, почему оно там, – он все еще выкашивал траву у коттеджа Лилии и заходил за платой к мисс Уэллингтон, а его хлебом не корми, дай кому-нибудь втереть очки, а уж мисс Уэллингтон тем более. Да неужто она не слышала? Я собираюсь проплыть вокруг света. И кошек с собой беру, добавил он на закуску.

Идею он, видимо, почерпнул из газетных сообщений о человеке, намеревавшемся переплыть Атлантический океан в бочке. Из этого плана ничего не вышло – ему помешали власти, но мисс Уэллингтон, без сомнения, тоже читала про него, а потому ей показалось очень даже вероятным, что я замышляю подобную же глупость.

И она спустилась с холма в день, когда «Дружеские руки» отбыли в Эдинбург, и, как назло, я, расстелив парус на траве, чистила его, а кошки составляли мне компанию, усевшись в каноэ так, словно уже приготовились к отплытию. Прежде другие наши кошки тоже посиживали в каноэ, когда его водворяли на лужайку для чистки. Сиамы всегда сгорают от желания приобщиться к происходящему. И было бы куда более удивительно, если бы они в каноэ не забрались.

Но мисс Уэллингтон влетела в калитку, обвила руками мою шею и залилась слезами, так что Шани стремглав умчалась в коттедж. Саф остался на месте и приветствовал ее пронзительным «уа-а-а-ах!», но мисс Уэллингтон занимало совсем другое.

– Не делайте этого! – умоляюще прорыдала она. – Вы не должны! Подумайте о бедных кошечках.

– Но чего не делать? – спросила я. – Парусам не повредит, если их почистить.

Тут все и выяснилось. Что сказал Фред Ферри. И что сообщила ей миссис Бинни о надеждах Берта на мой коттедж. Ну и ведь я всегда была готова отправиться на поиски приключений. Ездили же мы с Чарльзом в Скалистые горы разыскивать гризли! Но теперь, когда его нет, мне не следует проделывать подобное в одиночку. Ему бы это не понравилось.

Я положила конец всем ее опасениям. Заверила, что никуда не собираюсь уезжать. Однако едва я продала каноэ – в субботу я дала о нем объявление в газету, и в понедельник его уже купили (покупатель намеревался плавать в нем с сыном по сомерсетским каналам, как прежде мы с Чарльзом, и лучшей судьбы я ему не пожелала бы), – так вот, едва я его продала и оно унеслось вверх по дороге на крыше машины его нового владельца, а на его корме развевалась желтая габаритная лента, как мисс Уэллингтон затрусила вниз по склону заглянуть через калитку и удостовериться, что я никуда не делась.

На той же неделе, как-то утром, когда я прогуливала кошек в саду, появился толстячок, который уже довольно давно совершал прогулки по лесу в Долине. Он всегда останавливался поболтать со мной и повосхищаться кошками. Ему нравится работать в саду, а кошек он очень любит, неизменно сообщал он мне, а Шани столь же неизменно с ворчанием улепетывала в коттедж, Сафра же, припав к земле, подозрительно ел его глазами и говорил, что не верит ни единому его слову.

Он был низеньким, напыщенным – еще один мистер Тутинг. На меня он наводил зевоту, но он непременно останавливался и заводил разговор. В деревне он поселился относительно недавно в одном из бунгало Фейрвью. Он вдовец, поспешил он поставить меня в известность. В это утро он некоторое время следил, как я порхаю следом за Сафом – тут срежу увядшую розу, там выдерну сорняк, держа крюк наготове, чтобы сразу же зацепить Грозу, если он попытается удрать.

– Вам здесь нужен мужчина, – внезапно заявил толстячок, доверительно наклоняясь над калиткой.

Я чуть не выпрыгнула из резиновых сапог. Так мне не суждено обрести хоть немножко покоя? Миссис Бинни. Мисс Уэллингтон. И вот теперь еще и он! А мне не был нужен никто, кроме моего высокого красавца Чарльза. Не был и не будет никогда. И я правда надеялась, что он ждет меня где-то за кулисами.

Возможно, я неверно поняла намерения моего собеседника, но у меня не было ни малейшего желания рисковать. И я меньше всего хотела прослыть второй миссис Бинни.

– Я только что нашла себе человека для всяких работ, – ответила я ему ледяным тоном.

Он постоял, постоял и удалился по дороге. Больше он никогда мимо не проходил.

Но я ему не солгала. Звали этого умельца Билл. Он работал на «скорой помощи», а в свободное время занимался мелким ремонтом. Жил он в десяти минутах езды на машине, и мне его рекомендовали друзья, заверив, что работает он очень хорошо и быстро – не то что мистер Пейнтинг, жуткий старикашка, который, когда я прибегала к его услугам, растягивал любую работу до предела. Билл не заламывал немыслимую цену, ему искренне нравилось помогать людям. Вот только одно, предупредили мои друзья. Ни в коем случае не позволяйте ему ничего красить внутри. Он разделывается с такой работой со скоростью звука и, например, крася дверь, никогда не застилает пол хотя бы газетами. А просто лихорадочно красит, брызгая краской во все стороны, а затем в безмятежной забывчивости наступает на еще сырые пятна.

Я запомнила. Он многое для меня делал, но в доме я работать его не допускала. Впрочем, и вне дома стремительность его превосходила всякое вероятие. Какая бы работа ему ни предстояла, он устремлялся вниз по склону, словно по неотложному вызову, выпрыгивал из машины, заарканивал меня в помощницы, минуту-другую спустя уже лихорадочно трудился, часто даже не дав мне переобуться. В первый раз он явился ко мне на выручку, когда с конька крыши коттеджа свалилась подгнившая облицовочная доска и в стене под ней я обнаружила трещину.

Я вызвала каменщика. Он покачал головой и сказал, что работка будет та еще. Ему придется пригласить своего шурина, кровельщика, но он и сам может объяснить мне, что надо будет снять ряд черепиц, сменить деревянные опоры, снять сточную трубу в ванной, чтобы определить глубину трещины, заделать ее и заново побелить стену.

– И во сколько это обойдется? – спросила я, опасаясь худшего.

Точно определить трудно, ответил он. Фунтов пятьсот. А то и больше. Ведь взять напрокат леса стоит дорого.

– Леса? – повторила я. – А нельзя ограничиться приставной лестницей?

– Никак, – ответствовал он, – Оранжерея-то к стене пристроена. Ну леса и нужны, чтобы оберечь стеклянную крышу. А без этого туда никто не полезет.

Вот тут-то я и обратилась к моим друзьям, а они при мне позвонили Биллу. Он обещал заехать на следующий вечер. Я вернулась домой, и не прошло и получаса, как подъехал он: до ужина время осталось, объяснил он, так чего откладывать-то?

– За субботу с воскресеньем сделаю, – сказал он, оглядывая повреждения. – Досточки накрыть стекло найдутся?

Оранжерею строил Чарльз по собственному плану: стены, передняя и задняя, из камня, а между ними – стеклянная крыша. Через дорогу в бывшей конюшне Аннабели лежало пять длинных широких досок трехдюймовой толщины. Когда их уложили на стены, они образовали над стеклом надежный помост. Чарльз, всегда строго соблюдавший правила безопасности, в свое время с полным спокойствием ставил на этот помост лестницу, когда сам красил стену дома. Вот почему я возмутилась, когда каменщик заговорил о лесах.

– А-а! – сказал Билл, когда я все это ему объяснила. Так если я помогу ему принести доску, он получше рассмотрит, что надо делать. И скажет мне, сколько это будет стоить.

Мы принесли доску из конюшни, уложили ее, и я спросила, надо ли сходить за остальными.

– Хватит и одной, – беззаботно ответил Билл, и я зажмурилась, не в силах смотреть, как он прислонил лестницу к стене оранжереи, влез на доску и – у меня дыхание замерло – с ловкостью серны втащил лестницу за собой, прислонил ее к стене второго этажа коттеджа, влез на нее и обследовал край крыши, деревянную обшивку и трещину.

Он спустился, отряхнул пыль с ладоней и сообщил, что подпорки черепицы в полном порядке. Потребуется только заменить сгнившую доску, зацементировать щель, покрасить и побелить.

– Семьдесят фунтов за все устроит? – спросил он.

Устроит?! Я тысячи раз умирала, пока он работал на настиле из одной доски. И чуть не надорвалась, подавая ему туда молотки, гвозди, ведерко с цементом, а пока цемент сохнул, смешивая побелку. Но мы довели дело до успешного конца. Конечно, в те дни цены еще не были такими высокими, как сейчас. Но все равно семьдесят фунтов вместо пятисот… С этого момента Билл стал палочкой-выручалочкой коттеджа, пусть мне никогда прежде и не приходилось заваривать столько чашек чая. Чай ему был необходим как воздух… Ну и еще эта его манера появляться точно смерч, как правило, раньше назначенного им же часа, с упорным возложением на меня обязанностей подручного. Но ведь невозможно иметь все.

И вот когда засорило канализационный слив, так что нельзя было принять ванну, я в прохладный летний вечер позвонила Биллу, и он сказал, что только что вернулся домой – еще даже не ужинал, – но завтра приедет обязательно, я переобулась в домашние тапочки из овчины, готовясь мирно скоротать вечер. Не прошло и четверти часа, как Билл вихрем скатился по склону, завизжал тормозами у калитки и влетел в коттедж, спрашивая на ходу:

– Так где у вас сливной колодец? А стержни для прочистки где лежат?

Не успела я моргнуть, как он и я (все еще в тапочках) уже стаскивали железнодорожные шпалы с верха дренажного колодца, который Чарльз давным-давно выкопал в дальнем конце лужайки для прочистки сливной трубы. Надо было спуститься в выложенную камнями шахту, найти выходное отверстие трубы, засунуть в него стержни и толкать их вперед-назад, пока засор не начнет поддаваться, после чего взлетать наружу с быстротой молнии, так как колодец начинал стремительно наполняться. Я чуть не потеряла тапочки, зарядил дождь, но слив мы прочистили, уложили шпалы на место, погрузили стержни в ручей для промывки, и Билл сказал, что ему надо торопиться, пока ужин совсем не простыл. Я сказала, что мне очень неловко, – я вполне могла бы подождать до утра. Так ведь ужин-то еще готов не был, объяснил он. Ну и ему неприятно было думать, что я не смогу помыться. А теперь – пожалуйста, мне можно принять ванну.

Не можно, а необходимо после возни со стержнями и всем прочим, подумала я, но промолчала и спросила только, сколько я ему должна.

– Ну пятерочку? – спросил он.

Разбогатеть, беря за работу подобные суммы, он никак не мог, но ссылался на то, что ему нравится выручать людей. И без конца выручал меня. Однако с такой же быстротой, с какой он восстанавливал мой душевный мир, Сафра торопился этот мир нарушить. Никогда еще у меня не было подобного кота.

Видимо, какую-то роль здесь играла наследственность. Сесс, его предшественник, тоже был не сахар, а ум и макиавеллиевские замашки Сесс унаследовал от своего отца Сатурна, кота-производителя, принадлежавшего Полине Фэрбер, происходившего от Килдауна, который был известен тем, что его потомство унаследовало его индивидуализм. Родословную Сафры мне выслали по почте, когда я уже забрала его, так как в тот момент все экземпляры, имевшиеся у его владельцев, были розданы. Я знала, что он внук Сатурна и племянник Сесса по отцовской линии, но лишь получив через неделю его родословную, я выяснила, что и по материнской линии он происходит от того же Сатурна.

Таким образом, я обзавелась – нет, я ни за что на свете не променяла бы его ни на какого другого котенка, что не помешало мне побледнеть при этом известии, – я обзавелась котенком, который унаследовал особенности Сесса от обоих своих родителей. Значит ли это, что Сафра будет вдвое умнее Сесса и вдвойне не сахаром?

И выходило, что именно вдвойне. Не говоря уж о том, что воспитывал его попугай. За ним уже числилось пребывание в Лэнгфорде в связи с сиреневым полотенцем.

Ну а потом он отлучился без разрешения…

У меня не хватало духа водить его на поводке. Не надевать же путы на кузнечика! И я просто тенью бродила за ним, хотя он, видимо, совсем этому не радовался. Уа-а-а-ах! – жаловался он, когда я мешала ему пролезть под калиткой. Почему бы мне для разнообразия не походить за Шани? А потому, что Шани спокойненько сидит на лужайке, вот почему; рассматривает бабочку на венчике цветка и мечтает. Уа-а-а-ах! – возмущался он, когда я снимала его с садовой ограды. У дороги трава куда Лучше! Почему ему нельзя туда? У-у-у-ух! – выл он в тысяча сто первый раз, когда я стаскивала его с крыши кошачьего дома, откуда он явно прицеливался прыгнуть на склон позади коттеджа и отправиться путешествовать по лесу. Что, у Кошек нет никаких Прав на Свободу?

Безусловно, нет, пока я рядом. Слишком хорошо я помнила весь ужас утраты Сили. Тем не менее наступил день, когда, просидев целую вечность под папоротником у калитки в надежде, что из норки выскочит землеройка, он вспрыгнул на столб и соскочил на дорогу. Он проделывал это и раньше, но никуда не убегал. Оставался у калитки и с интересом оглядывал дорогу, пока я не забирала его и не уносила назад в сад, внушая ему, что четверть акра травы и деревьев было более чем достаточно для любой кошки; он обычно отвечал разочарованным «уоу!» и отправлялся допекать Шани.

Однако на этот раз, когда я собралась сгрести его в охапку, он припал к земле и уставился на что-то дальше по дороге. Я тоже посмотрела туда. Перед конюшней Аннабель замер вспугнутый черно-белый кот. И в тот момент, когда я нагнулась к Сафу, он выскользнул из моих рук и стрелой помчался к незнакомцу. И никакого Рад С Вами Познакомиться, обычно написанного на его мордочке, когда он здоровался с людьми. Нет, выражение его говорило: Вот Я С Моей Абордажной Саблей! В мгновение ока чужой кот вскарабкался на конюшню, перебрался оттуда на склон под фруктовым садом и исчез в зарослях крапивы, куда Сафра нырнул за ним, распушив хвост до максимума.

Лазать по стенам конюшен мне не дано, а откос слишком крут, чтобы по нему взбираться. Мне пришлось бежать по дороге до входа в сад, дальше – между яблонями и по заросшей тропке за конюшней, пока я не добралась до крапивных джунглей, которые вблизи выглядели даже еще более непроходимыми, чем издали.

Оба кота исчезли без следа. Ни единый кусачий стебель, ни единый лист не шелохнулся. И полнейшая тишина. Почему Сафра не завывает? Все его предшественники, жившие в коттедже, выли как сирены воздушной тревоги, когда встречались с другими котами. Я всегда могла найти их по голосу. Если кого-нибудь из них загоняли на дерево или в угол, они принимались вопить, чтобы я явилась к ним на выручку.

Саф стоит морда к морде со своим противником под сводом крапивы, и драка может завязаться в любую секунду? Или тот кот (мне не знакомый) улепетывает домой миля за милей, а Сафра гонится за ним? Или тот кот удрал, и Сафра, как и все сиамы не слишком целеустремленный, уже отправился под прикрытием крапивы заняться чем-нибудь другим. На вершину холма, где на поле тарахтит трактор фермера? Саф ведь интересуется всем, что движется… Вдруг он подкрадется слишком близко?

Соседи, я знала, считали, что я немножко не в себе, раз так тревожусь. Кошки же всегда возвращаются домой, говорили они. Кошки умеют находить дорогу туда. Но Сили ведь не вернулся? И мне доводилось слышать о том, как кошки погибали под сельскохозяйственными машинами. К тому же Саф прежде ни разу во фруктовом саду не бывал и на холм не поднимался… а что, если он лишен инстинкта, приводящего кошек домой?

И я поступила так, как поступала, когда кто-то из кошек пропадал. Идти напрямик через крапиву было невозможно – она доставала мне выше пояса и занимала слишком обширное пространство. А потому я вернулась на дорогу и начала привычный обход. Дальше по склону к «Розе и короне», налево на другой холм до верхней дороги, назад по ней, вглядываясь в поле, не трусит ли там за сенокосилкой длинноногий беглец, а потом под ветви моего собственного леса, выкликая «Сафл-афл-афл!», мое уменьшительное от Сафра, как когда-то я звала «Молли-уолли-уолли!» – а потом «Сили-уили-уили» – звала того, кто так и не вернулся.

Сафра не отозвался, но многие люди услышали, как я его зову. Фред Ферри на пути в «Розу и корону» спросил, проходя мимо:

– Кот, значит, пропал?

Вопрос глупый, поскольку это было и так ясно, но зато Фред, конечно, сообщит эту новость всем, кого увидит, и, возможно, кто-то позднее обнаружит Сафру. Мисс Уэллингтон спустилась с холма, тыча палкой во все придорожные кусты, что тоже было глупо. Сафра не стал бы ждать, пока она в него ткнет, и спрятался бы подальше. Но во всяком случае, она пыталась помочь мне. Дженет Ризон сказала, что пройдется по дороге с Дейзи, своим ретривером, – вдруг им удастся его выследить? Но мне это показалось маловероятным. Я как-то не могла себе представить, что Саф покорно возвращается домой, свисая из пасти Дейзи, словно долговязый мохнатый фазан.

Я кружила так почти два часа, звала, высматривала, изнемогала от тревоги. Те, кого я спрашивала о черно-белом коте, не знали ничего. Такого в окрестностях вроде бы не было. А это значило, что оба беглеца могли уже находиться в нескольких милях от деревни. Затем, в энный раз проходя мимо конюшни Аннабели, я посмотрела на коттедж – а вдруг он сам вернулся? И внезапно увидела его. Трусит с холма по направлению ко мне: неторопливо, уверенно, явно отдавая себе отчет, где он находится. У подножия склона он остановился и поглядел на меня, однако направился не ко мне, а свернул налево на тропу, которая привела бы его к ризоновскому коттеджу. Но Дженет ушла с Дейзи на его поиски, и никто бы его не заметил, а он забрел бы в самый дальний конец Долины. Было ли это случайностью, что я оказалась там именно в этот момент… или так произошло, потому что я безмолвно как раз тогда воззвала о помощи к Чарльзу? В начале поисков я к нему не обращалась. Пока не оказалась в безвыходном положении… и вновь это помогло.

Я кинулась за Сафом, обняла его – ну, не могла я, не могла на него рассердиться – и посадила в вольеру, где Шани, вечная пай-девочка, сидела, взирая на мир, будто Сафра никуда не исчезал. Он кинулся к ней, укусил за шею и сказал, что слабо ей догадаться, Где Он Был. А Ей Все Равно, сказала Шани, неодобрительно шлепнув его.

Нет, ей было не все равно. Она его любила, пусть он обращался с ней так, будто был Тарзаном, – и, если я находилась поблизости, она во всю мочь вопила, чтобы я поскорее ее спасла. Шани просто обожала быть Спасаемой Героиней, хотя частенько, не заметив, что я за ней наблюдаю, она кусала его в ответ, чтобы спровоцировать на новый укус. Однако иногда он был слишком уж агрессивен с ней, и мой знакомый ветеринар, знаток кошачьего поведения, рекомендовал мне обзавестись водяным пистолетом, объяснив, что таким образом отучил кусаться одного из своих собственных котят. Он скоро научится ассоциировать пистолет с тем, чем он занят, когда в него прицеливаются, и поймет, что лучше воздерживаться от своих поползновений. А вода никакой боли ему не причинит, просто ему будет неприятно.

Так и оказалось. Наиболее неловким моментом была покупка водяного пистолета. Я, как сейчас, вижу выражение на лице продавщицы, когда я зашла в игрушечный магазин купить его.

– Для моего сиамского кота, – объяснила я на случай, если она решит, будто я хочу сама с ним играть.

Ее брови поползли еще выше. Да, она слышала, что сиамские кошки бывают с причудами, сказало выражение ее лица, но она никогда не поверит, что они стреляют из водяных пистолетов.

Я добавила, что пистолет нужен, чтобы отвадить сиамского кота от привычки кусать свою робкую подружку. Тут продавщица нерешительно улыбнулась и помогла мне выбрать пистолет. Голубой пластмассовый, очень дальнобойный, сказала она. Но поглядывала она на меня все-таки с некоторой опаской.

Во всяком случае, пистолет сработал. Вскоре мне достаточно было нацелить его в сторону Сафа, и, не дожидаясь, чтобы его ударила струя, он мгновенно прекращал то или иное свое занятие и удирал. Да, вода его манила и чаровала, но не когда била в него с такой силой. Однако я несколько раз ловила его на том, что он с любопытством исследовал пистолет, пока тот лежал на книжной полке под рукой у меня. Наверное, прикидывая, не сумеет ли он сам им воспользоваться, но, к счастью, на это он способен не был.

На самом-то деле кошки были очень привязаны друг к другу. Первоначально, подружившись, они спали вместе на одеяльце Шани, постеленном в большом кресле в гостиной. Однако Сафра, лишившись сиреневых полотенец, принялся отгрызать уголки от одеяльца, глубокой ночью стаскивая его на каминный коврик, чтобы было удобнее этим заниматься, а Шани страдальчески пристраивалась на ручке кресла, где утром я ее и находила с мученическим выражением на мордочке: опять я всю ночь глаз сомкнуть не могла. А потому я заменила одеяльце на уютоложе, поставила его на каминный коврик (по понятным причинам не положив в него одеяла), и они блаженно спали на внутренней мохнатой обивке. Во всяком случае, так мне казалось.

Пока как-то ночью меня не разбудили душераздирающие вопли. Узнав голос Шани и прикидывая, какая катастрофа стряслась на этот раз, я кинулась вниз и увидела, что уютоложе почти скрылось под другим креслом, а Шани восседает на единственном еще видимом углу, пока Саф под креслом тянет, пятясь, уютоложе на себя, впившись зубами в противоположный угол.

Это что же он такое делает? С этим возгласом я подхватила Шани на руки, а ответ на свой вопрос получила, поглядев на уютоложе. Вместо одеяла он изгрыз обивку, а теперь, видимо, намеревался спрятать уютоложе целиком для дальнейшего поедания, нисколько не заботясь о том, как сильно он расстраивает Шани, хотя, возможно, это служило еще одной побудительной причиной. Я выдворила их обоих в прихожую, закрыла дверь гостиной, а потом забрала их к себе в кровать. Уж лучше, чтобы они оставались у меня на глазах, решила я. Они свернулись на пуховом одеяле в комбинированный шар, прильнув к моей спине, и уснули. Ну почему я не додумалась до этого раньше?

Как приятно было проснуться в предрассветный час, потому что кто-то зашевелился у меня за спиной, зажечь лампу на тумбочке и увидеть две невинные мордочки в масках, прижатые друг к другу и сонно на меня поглядывающие. Я умилялась до тех пор, пока владелец невинной мордочки в черной маске не встал, заявляя, что он Замерз, подошел и ткнул меня лапой, чтобы я пустила его под одеяло, и не успел он там устроиться, как владелица невинной мордочки в более светлой маске принялась тыкать и тыкать меня, чтобы я пустила туда и ее, и на некоторое время воцарилось спокойствие, – видимо, они согрелись, – и тут Сафра внезапно извергся из-под одеяла, заявляя теперь, что ему Жарко и Нечем Дышать, и, отчаянно извиваясь, заполз на мою подушку. Шани, жалуясь, что ей тоже Жарко и что одеяло Расплющивает Ее, выползла следом за ним, и они сидели возле моей головы, пока не прохладились достаточно для того, чтобы повторить все сначала.

После двух ночей подобных пертурбаций я не выдержала и купила пуховую перинку, более легкую, чем одеяло, мысленно прося прощения у Чарльза, который был решительно против такой покупки и спрашивал, неужели я не помню, что в Швейцарии они были толщиной в фут, постоянно соскальзывали на пол и мы оледеневали… Но ведь Чарльзу никогда не приходилось спать под одеялом, периодически извергающим кошек.

Перинка имела большой успех, и Саф вскоре присвоил личное право распоряжаться ею. Она была золотисто-желтой, и я расстилала поверх нее покрывало, чтобы она не испачкалась, когда они на ней лежали. Сафра разработал следующую систему: пока было тепло, они с Шани спали на покрывале, как я и хотела, но чуть становилось прохладнее, он вставал на мою подушку и легонечко приподнимал лапой покрывало в знак того, что хочет лечь под покрывалом, но НА перинке. Вот и конец надежде сохранить перинку чистой, но оно того стоит, лишь бы он вел себя смирно, решила я. А потому приподнимала покрывало, он забирался под него, и я опускала покрывало. Несколько секунд спустя Шани, обычно сидевшая в оконной нише, пока происходило все это, шествовала через мою подушку и тоже приподнимала покрывало, требуя, чтобы ее пустили К Нему.

Дальнейшее понижение температуры – примерно около трех ночи, – и Саф выбирается из-под покрывала и приподнимает уже край перинки, показывая, что теперь желает прижаться прямо ко мне для тепла… и следом Шани тоже выползала и тоже засовывала голову под перинку, так что я должна была поднимать край и для нее.

Под перинкой Сафра присвоил себе право на Лучшее Место, вытягиваясь во всю длину вдоль моего бока – он считал это своей нерушимой привилегией. Шани занимала позицию второго порядка, прижимаясь к нему и согревая его с другого бока. Она была в этих случаях такой покорной рабыней, что я удивлялась, почему она не носит чадру. Не сомневаюсь, Саф это одобрил бы.

Несколько ночей спустя они включили в этот распорядок еще и обыкновение спускаться вниз по каким-то своим делам, а потом возвращаться и устраиваться спать основательно… естественно, ввел эту процедуру Сафра, который, когда я ложилась, принимался царапаться в закрытую дверь спальни и вопить, пока я ее не открывала, после чего он в сопровождении рабыни спускался с лестницы. Наступали примерно полчаса тишины – ни драк, ни грохота, ни воплей о помощи, хотя я с трепетом ждала чего-нибудь подобного, – они возвращались наверх и укладывались спать – Саф первым, Шани за ним, и наступали мир и покой, нарушавшиеся легкими извиваниями, – и так до утра.

Сгорая от любопытства, чем это они там занимаются, как-то ночью я украдкой спустилась посмотреть. Саф, восседавший в нише окна, выходящего на лужайку, имел совесть смутиться. Просто проверял, как там и что, объяснил он. Шани, взобравшаяся на подоконник длинного узкого окна, за которым был виден склон позади коттеджа, обернулась ко мне, когда я вошла, а затем вновь начала смотреть в окно. Видимо, снаружи было что-то поинтереснее.

О, безусловно! Барсуки, лисицы – я находила их следы в саду зимой на снегу. И олени тоже. В лесу жила косуля, которая выходила пастись на склон холма. Как-то раз я утром отдернула занавеску на окне ванной и увидела косулю прямо перед собой. Мгновение она смотрела на меня, потом повернулась и прыжками унеслась в сосны, которые, словно театральный задник, виднелись за коттеджем. Ну просто иллюстрация к сказкам братьев Гримм.

Убедившись, что они ничего подозрительного не затевают, а просто ведут наблюдения за дикими обитателями леса, что отвечало их природным склонностям, после этой проверки я начала оставлять двери спальной и гостиной открытыми на ночь, чтобы они могли спускаться вниз когда им вздумается без всяких помех, и такая свобода выбора очень их радовала. Когда они возвращались наверх, Шани уже не прыгала немедленно на кровать, а некоторое время сидела у окна спальни, глядя оттуда на Долину, а Сафра обходил комнату и открывал шкафы поглядеть, что в них спрятано.

Вот тут-то и начались неприятности. Спальня невелика, места для гарнитура в ней не хватало, и мы удовлетворились встроенной мебелью. Низенький комод, встроенный в нишу у камина с трельяжем на нем, заменял туалетный стол. Другой, тоже низкий, но длинный, у стены под прямым углом к встроенному гардеробу. Беда была лишь в том, что все они по необходимости были неглубокими, так что вместо выдвижных ящиков пришлось обойтись полками и дверцами.

Ящик оказался бы для кошки крепким орешком, но открывать дверцы? Да с этим, по мнению Сафры, справился бы и новорожденный котенок. Как прежде у Сесса, каждая его лапа вполне заменяла фомку – загнуть когти крючками, дернуть, и задвижка отодвигалась как миленькая, и содержимое комода становилось доступным для обозрения.

И сколько же сокровищ для кота-пирата! Шерстяные свитера, которые можно вытащить и вволю погрызть! Обязательно вокруг манжет и воротника, так что казалось, что ими занимались мыши. В конце концов в отчаянии я попрятала плотные свитера в мешки из толстого пластика с молниями и убрала их в шкафчик над комодом. Оставшиеся тонкие свитера я уложила в тумбочку у кровати, в которой имелись ящички, но, увы, для Сафры они помехи не составили.

У меня был тонкий лиловый свитер с высоким воротником, который я очень любила и как-то раз надела на собрание в лондонском Клубе любителей сиамских кошек. Сидя на эстраде рядом с председателем и готовясь выступить – моя очередь была следующей, я сняла жакет, потому что в зале было жарко, подняла руку, чтобы взглянуть на свои часы, и чуть не лишилась чувств, обнаружив на манжете широкий полумесяц. Надеть жакет снова было уже поздно – председатель представил меня собравшимся. Я подняла руку повыше.

– Гроза вновь себя показал, – сказала я, и раздался общий смех. У всех членов клуба имелись дома свои Грозы, и мы отлично провели время, обмениваясь историями об их подвигах.

Как Саф умудрился изгрызть манжету, я не знаю… Разве что она торчала из ящика. А вот как он добрался до моих украшений, хранившихся на полке туалетного столика, наоборот, ничего загадочного собой не представляло. Я слышала ночью, как он их выуживал. Хранились они в отдельных коробочках, и он с наслаждением открывал эти коробочки и выгребал их лапой так, чтобы они падали на пол и крышки отскакивали.

Его, как и Соломона, нашего первого мальчика, привлекало все, что блестело. Соломон однажды спрятал связку ключей в лунке для мини-гольфа на лужайке, и найти их удалось очень не скоро. Сафра тоже таскал свои трофеи во рту, вначале предпочитая всему длинную золоченую цепочку и золоченую брошку в виде пера. Цепочку я находила утром на ступеньке, небрежно брошенную, как часть дележа пиратской добычи, а брошку он прятал под бюро в гостиной и вытаскивал ее поиграть, когда бывал в настроении – и особенно когда приходили гости. Тогда он расхаживал, точно миниатюрный пиратский капитан, а изо рта у него торчало позолоченное перо. Против похищения цепочки и броши я ничего не имела, в конце-то концов это была просто бижутерия. Взбунтовалась я, когда ему приглянулись мои серьги – из филигранного золота с овальными нефритами, покоящиеся в бархатных ложах своей особой коробочки.

Он выуживал коробочку, открывал ее когтями, забирал серьги в зубы и принимался швырять туда-сюда. Как-то ночью я наблюдала за этой игрой, сидя на кровати и вопя, чтобы он немедленно прекратил это безобразие. Ноль внимания, только уши укоризненно прижались. Благовоспитанные Дамы голоса не повышают, сказал он с упреком.

Рассердившись не на шутку – серьги не только были очень красивы, но и особенно дороги мне как подарок Луизы, – я с той ночи, перед тем как лечь, принялась старательно баррикадировать дверцы комода. Укладывала друг на друга туфли, а одной подпирала дверцу снизу. К соседней же, чтобы отвлечь его внимание, прислоняла боком доску для оттачивания когтей. Большая фарфоровая банка для хранения сыпучих продуктов и с надписью «САХАР» (полная речного песка) приставлялась к дверце гардероба. (Не спрашивайте для чего – к тому моменту я впала в воинственное безумие и хваталась за любой предмет, который, на мой взгляд, мог ему воспрепятствовать.)

И мне вспомнился период, когда его предшественник Сесс завел привычку увлажнять ковер в прихожей и я накрывала ковер полиэтиленовой пленкой, которую придавливала утюгами, электрокамином и ломом, которые с быстротой молнии прятала, завидев, как кто-нибудь входит в калитку. Только теперь мне пришлось куда тяжелее, ведь Сафра был быстр и ловок в движениях, как китайский жонглер. Доска для оттачивания когтей хлопалась на пол, подпорки вышибались, дверцы распахивались. Обрушивалась пирамида туфель, коробочка с серьгами вылетала наружу, а из нее вылетали серьги. Я спрыгивала с кровати, укладывала их в коробочку, водворяла коробочку на место, баррикадировала дверцу еще надежнее и ложилась, прислушиваясь, как кот-медвежатник пробует новые способы взлома, пока он не уставал и на забирался на кровать.

Почему я не изгнала его назад в гостиную? Да потому, что там он не давал Шани спать. К тому же, уснув, они превращались в таких ангелочков, так уютно прижимались друг к другу на кровати… Иногда я просыпалась утром и обнаруживала, что рождественский ангелочек, пока я спала, дал себе полную волю. Серьги похищены, цепочка валяется на лестнице, а может быть, и пара изуродованных колготок на площадке… а я его обнимала, прощала и в очередной раз убирала все на место.

И вот настал день, когда, убирая спальню, я услышала стук в пылесосе и подумала, что, видимо, принесла на подошве камешек. И, продолжая пылесосить, увидела у туалетного столика одну серьгу… и меня охватило жуткое подозрение, что я знаю, где находится вторая… Я нагнулась к пылесосу, и мои подозрения подтвердились. Едва я его подняла, из пылесборника выпал овальный нефрит, утративший оправу. Она появилась следом комком смятого золота. Я села на пол и расплакалась, к большому недоумению двух кошек – одна, светленькая, чинно сложив лапки, заверила меня, как обычно, что она тут совершенно Ни При Чем, она Паинька; миндалевидные глаза второго в темной маске сияли, как два сапфира, пока он невинно осведомлялся, в чем, собственно, дело? Подумаешь, зеленый камешек! И ведь у меня есть второй точно такой же.

Серьгу я отдала починить. После долгих лет жизни в обществе сиамских кошек я и сама стала мастером на все руки, когда требовалось что-то чинить, и умела находить специалистов, когда сталкивалась с задачей, для меня непосильной. В то время моя двоюродная сестра Ди занималась на ювелирных курсах. Ее преподаватель был опытным ювелиром, и из его рук серьга вышла совсем как новая. Естественно, обошлось это очень недешево, а что он подумал, когда услышал, что серьга стала жертвой кота, известно только Богу, но я стала опытнее, коробочку с серьгами поместила в шкафчик над гардеробом и вновь опоясала свои чресла для грядущих битв.

Так прошло лето, заполненное проделками Сафры. Я бы не рассталась с ним ни за что на свете, но дела деревни отодвинулись для меня далеко на задний план. И безусловно, ускользали от моего внимания. Клуб «Дружеские руки» вернулся из экскурсионной поездки, миссис Бинни еще официально не поймала свою рыбку, но, по мнению всех участников экскурсии, это должно было вот-вот произойти. То есть всех, за исключением Сэма, отца Фреда Ферри, который ездил в Эдинбург, невзирая на свой артрит. Он утверждал, что Тутинг этот – такой-то и такой-то прыщ, и если Мод за него выйдет, значит, она и сама не лучше.

Выяснилось, что мистер Тутинг попытался показать Сэму, как именно удобнее всего подниматься по ступенькам музея, опираясь на палку. Сэм, обладавший нравом своего сына – и здравым смыслом, сообщил он своему добровольному наставнику, не в пример чертову городскому замухрышке в дурацкой шляпе (в таких только свинарям ходить!), – ткнул мистера Тутинга палкой в колено, чтобы тот посторонился. Мистер Тутинг упал со ступенек, и «Дружеские руки» от души посмеялись. Теперь эти двое не разговаривали друг с другом, и разгорелась еще одна деревенская вражда.

Что касалось непосредственно меня – Лилия Ричардс переехала в свой коттедж, устраивалась в нем и начинала принимать участие в местных делах. Судя по первому впечатлению, она была совсем не такой чудачкой, как ее сестра. Ей очень нравился Сафра, проходя мимо, она останавливалась поболтать с ним, и он внес ее в список своих друзей.

И уж совсем близко от меня Дженет и Питер Ризоны, дальше по дороге, за стариком Адамсом, добавили четырех гусей и дюжину уток к своим двум лошадям, лабрадору и пестрой кошке, уже проживавших у них, и жизнь забила ключом. Участок Ризонов был очень обширным. Их земля с одной стороны тянулась почти до моей, а с другой спускалась до самого дна Долины. Участок пересекал ухабистый проселок, огороженный только возле лошадиного пастбища, дальше слева от него тянулась низкая терраса ризоновского коттеджа, а по другую – их обширная стоянка для машин с лесом позади. Идеальное место для надменного гусака и его свиты, чтобы вольно прогуливаться. Чем они и занимались – надменничали и гуляли.

Практически в любые часы, кроме послеобеденных, когда предавались сиесте на покатой лужайке над террасой. Джеральд, гусак, и его супруги шествовали вверх по дороге, вниз с холма или же мимо моей калитки вверх по лесной тропе, переваливаясь с боку на бок, точно четверка важных толстячков, громко гоготали, оповещая мир о своем приближении, а за ним, как ребятишки, бегущие за оркестром Армии спасения, тесной кучкой, крякая, семенили утки.

Они отправлялись в невероятно длинные прогулки – проходили вверх по дороге мимо моего коттеджа, останавливались и заглядывали в калитки двух соседних коттеджей, вызывающе гоготали, когда в щель для кошки в двери одного из них высовывала морду немецкая овчарка и заливалась лаем; вверх по склону до фермы, где снисходительно косились на непредприимчивых гусей на огороженном лужке; дальше до «Розы и короны», прежде чем свернуть за угол и величаво отправиться в обратный путь. Впереди неизменно Джеральд, словно знаменосец, и утки в арьергарде. Шли недели, никто не давал ему отпора, и Джеральд становился все более воинственным.

Встречая Фреда Ферри на дороге, он неизменно бросал ему вызов. Но Фред, деревенский житель, привыкший к гусям, просто отмахивался от него рюкзаком и говорил:

– Шел бы ты лучше задирать старуху Маль, а?

(Старуха Маль, кстати, была далеко не так слабоумна, как казалось Фреду: обычно она стояла позади своей калитки, задвинув засов, и бросала хлебные корки через дорогу поближе к коттеджу Фреда, когда Джеральд шествовал мимо.)

А когда кто-то осмеливался пойти по дороге, ведущей к гусиному дому, Джеральд выходил на ее середину и с таким видом приглашал прохожего сделать еще один шаг, что обычно тот предпочитал тут же ретироваться. И, располагая поддержкой своей армии, Джеральд чудесно проводил время утром по пятницам, когда служащие местного совета приходили проверить сточную трещину.

Она находится у русла ручья дальше в лесу: когда после сильных ливней вода в ручье поднимается, ее излишки теоретически скатываются в трещину и по подземным пещерам стекают – как было установлено с помощью краски – к деревне в пяти милях от нас, где и выходят на поверхность, питая тамошний пруд. Однако когда трещину затягивает илом и заваливает камнями под давлением воды, ручей выходит из берегов, превращается в бурный клубящийся поток и смывает покрытие дороги.

А потому каждую пятницу двое дюжих рабочих припарковывали свой фургон у моего коттеджа, отправлялись с лопатами к трещине, расчищали, если требовалось, шли назад, проверяя, нет ли завалов в канаве, обламывали плети ежевики, а потом спускались к коттеджу Ризонов посмотреть, не забит ли ручей под мостиком через тропу, там, где он делал петлю на лошадином пастбище. А потом возвращались выкурить сигарету и с удовольствием вдохнуть воздух Долины, прежде чем отправиться восвояси.

Так было до появления Джеральда и его свиты. Но теперь, едва фургон останавливался, вверху на дороге появлялась процессия – на этот раз двигалась она торопливо, и когда рабочие открывали дверцу, чтобы выйти, они видели перед собой четырех гусей, которые шипели, точно бьющий из клапана пар, и взбудораженных уток на заднем плане. Грозно размахивая лопатами, рабочие кое-как пробирались мимо них и пролагали себе путь к трещине. Настоящее веселье начиналось потом. Когда они проходили мимо фургона, направляясь к дороге Ризонов, гуси выходили из-за моего угольного сарая, где ждали в засаде, и шли за ними – шипели, щелкали большими оранжевыми клювами, вытягивали шеи, целясь в ноги рабочих, и вовсю наслаждались.

Один рабочий ловко от них увертывался, но другой, дюжий бородач шести футов ростом, отчаянно их боялся, и дело обычно кончалось тем, что он отплясывал подобие джиги, стоя в кольце гусей и уток, отчаянно взывая о помощи. Если Дженет была дома, она тут же являлась выручать его. А если она уже уехала на работу, туда шла я, взмахивала моей клюкой, и гуси рассредоточивались. Умирая со смеху, если судить по их виду. Я ни разу не слышала, чтобы они напали на кого-нибудь по-настоящему. А Дженет, как она говорила, не могла держать их под замком. Она ведь отсутствовала весь день и выпускала их щипать травку – щипать травку и патрулировать Долину, что они и проделывали с равным успехом.

Запугивали они в основном рабочих совета, но иногда пытались проделать то же и со мной. Часто, собираясь в город, я выводила машину из гаража, ставила ее перед коттеджем и шла переодеться. И тут же появлялись гуси в поисках любимого развлечения, так что мне приходилось раскрывать у них перед клювами зонтик, чтобы проложить себе путь. Я специально хранила красный солнечный зонтик под рукой, и многие туристы разевали рот при виде того, как я, словно матадор, пячусь к калитке, обороняясь чем-то красным. То есть автотуристы. Пешие тут появляться не рисковали.

Если гуси проходили мимо, когда я была в саду с кошками, Шани, припадая животом к земле, удирала в коттедж и пряталась под диваном, но Сафра, скроенный из более крепкого материала, наблюдал за ними с садовой ограды. Под защитой ручья, который, подобно замковому рву, тянулся вдоль ее подножия, он подбирался будто для прыжка и вызывающе вопил. Он Не Боится. Он Одной Лапой Побьет Их Всех. Пусть-ка они Попробуют, завывал он, быстренько оглядываясь через плечо, тут ли я.

Однако одного сиамского кота было мало, чтобы поставить на место Джеральда и К°. Гораздо дальше за коттеджем старика Адамса, которого, как ни странно, гуси оставляли в покое (возможно, у Джеральда хватило ума не связываться с настоящим деревенским жителем), Питер Ризон запрудил ручей, чтобы устроить для них уютную заводь, и однажды ко мне выпить чаю приехала моя кузина Ди со своим бордер-терьером Тилли и Тэг, помесью бэдлингтон-терьера, которую оставила на ее попечение уехавшая отдыхать подруга.

Чай мы пили на лужайке, посадив кошек для безопасности в вольеру. Позади нас в лаванде гудели пчелы, белые летние облачка, словно каравеллы, проплывали над заросшими травой валами доисторического укрепления на вершине холма в конце Долины, а в вышине на широко раскрытых крыльях парил сарыч.

– Неудивительно, что ты так любишь это место, – сказала Ди, откидываясь на спинку кресла. – Ничего более мирного и безмятежного и вообразить невозможно.

Но она не повторила этого через полчаса, когда мы вышли усаживать собак в машину. Тилли, которую неделю назад стерилизовали, так что двигалась она осторожно, стояла у дверцы машины, а Тэг кружила по берегу ручья, обнюхивая всякие предметы. Внезапно она услышала что-то в конце дороги, вздернула голову, увидела большие белые крылья, хлопающие у запруды, точно скатерти на бельевой веревке под ветром, и стрелой помчалась туда.

– Тэг! – с ужасом взвизгнули мы с Ди в унисон. – Тэг! Назад!

Но она влетела в гусиную компанию, разогнала их, а затем, как дисциплинированная собака, вернулась, высунув от удовольствия язык.

К несчастью, фарс тут же перешел в мелодраму. Возбужденная этим шумом Тилли забыла про свои швы, помчалась по дороге, проскочила мимо Тэг, даже не взглянув на нее, и прыгнула на спину ближайшей гусыни, которая тут же нырнула вместе с Тилли и осталась под водой.

– Тилли! – закричали мы и кинулись туда.

Когда мы добрались до запруды, Тилли сорвалась с белой спины в воду и выкарабкалась на берег, а гусыня вырвалась из воды будто на водяных крыльях. Но увы, ненадолго. Тилли снова на нее прыгнула, и они погрузились в воду точно подводная лодка – сначала корпус, потом рубка, и пока мы пытались ухватить Тилли, со стороны конюшен примчалась Дженет, прыгнула в запруду, ухватила ее за ошейник и вышвырнула на берег. Гусыня снова выскочила на поверхность как пробка, устремилась к противоположному берегу, где Джеральд и прочие гоготали, выстроившись полукругом.

Дженет выбралась из заводи и наградила Тилли вполне заслуженным шлепком. Ди, нежно обнимавшая хулиганку, загородила ее.

– Не повредите ей! Она только что прооперирована, – взмолилась Ди.

– Тем более ей следовало понимать! – огрызнулась Дженет, и мы не нашлись что возразить. Что следовало, то следовало.

По пути к коттеджу Ди мучилась вопросом, как ей следует поступить – вернуться и извиниться перед Дженет? Предоставь это мне, сказала я. А ей следует поскорее забрать собак домой, пока не случилось еще чего-нибудь. Уплатить за причиненный ущерб? Я передам ее предложение, сказала я. Хотя какой, собственно, ущерб?

Ди благополучно укатила с собаками – я попрощалась с последними без всякого сожаления и пошла поговорить с Дженет. Гусей у запруды не оказалось. Зато в углу луга, возле перекосившегося навеса среди крапивы, лежало нечто большое, округлое и белое. Но не могла же гусыня умереть от шока? Что, что я скажу Дженет? И, струсив, я промолчала. Только извинилась и спросила, как они. А про себя решила, что на обратном пути все выясню, и, если гусыня скончалась, тогда и придумаю, как попозже сообщить об этом Ризонам.

Дженет разговаривала со мной тоже как-то встревоженно. С гусями все хорошо, заверила она меня (про что-то большое и белое у дороги она не знала). И извинилась, что шлепнула Тилли. Не совладала с собой. Так Тилли и надо, заверила я ее. Но мне обязательно следует позвонить Ди и сказать, чтобы она выкупала Тилли в антисептическом растворе, категорично сказала Дженет. Ведь разрезы у нее еще не зажили, а кто знает, какие микробы могут кишеть в гусиных запрудах? Я обещала, что непременно позвоню, и пошла назад по дороге, испытывая немалое облегчение, которое стало еще более сильным, когда белое и округлое в крапиве оказалось не гусыней, испустившей последний вздох, но старым белым эмалированным тазом, заброшенным в крапиву каким-то обитателем Долины еще в те дни, когда мусор можно было швырять куда попало. И с легким сердцем я зашагала кормить кошек ужином.

Жалко, что ему не удалось поиграть с этими собаками, заявил Сафра, внимательно наблюдавший за всем из вольеры. С ними не соскучишься!

И конечно, он не сообразил, что это Похитительские Собаки, осведомилась Шани, покидая кошачий дом с быстротой, какую проявляла, только когда гости отправлялись восвояси. Еще хорошо, что Она Умна За Них Двоих!

Да, умна она была, бесспорно. Таким женским практичным умом. Я без труда могла представить себе, как она вяжет или организует игры котят.

А вот Сафру посещали минуты истинного вдохновения и конструктивного мышления. Например, я бросала ему его любимую игрушечную мышь, а он заталкивал ее под бюро, распластывался на животе и наблюдал, как я выуживаю ее оттуда раскладной линейкой. Именно это его особенно привлекало – наблюдать, как линейка зацепляет сбежавшую игрушку. Вскоре он уже нес мышь к бюро во рту, старательно заталкивал ее подальше, а затем принимался орать, чтобы я пришла и повозила под бюро линейкой. Это повторялось так часто, что я начала оставлять линейку под бюро, и тут Сафру посетила еще одна конструктивная мысль. Значит, вот этим я загребаю мышь и вытаскиваю ее наружу. Водяным пистолетом он пользоваться так и не научился, но линейкой-то он двигать может! И он начал ею двигать – положив одну лапу на ближний ее конец (как я прижимала ее ладонью, что он и перенял), а потом мчался посмотреть, не появилась ли мышь. Иногда она появлялась, и Саф приходил в неистовый восторг и принимался подкидывать ее, прежде чем засунуть обратно и опять поелозить линейкой. Впрочем, торжествовал он редко, так как двигал линейкой вслепую. Но он сообразил, какая связь существует между линейкой и появлением мыши из-под бюро, и орудовал линейкой, как механик – рычагом.

Про один из самых ярких случаев подобного рода я услышала от дамы, продавшей котенка людям, ничего не знавшим о замашках сиамов, а потому постоянно ей звонившим, чтобы рассказать ей об очередной проделке. Они меняли в доме проводку, и котенок завел манеру исчезать под полом в одном месте, а вылезать наружу совсем в другом. Они всячески старались ему препятствовать, но стоило им отвернуться, как он молниеносно нырял под половицу, и приходилось тратить уйму дорогого рабочего времени, чтобы извлечь его на белый свет. И тут электротехник придумал привязать веревочку к ошейнику котенка, затем его сажали под половицу и звали из противоположного угла комнаты, где тоже была снята половица. Котенок проскакивал под полом и ликующе вылезал в новую дыру – и вытаскивал привязанный к веревочке электрошнур, который электрик затем вытравливал весь и подсоединял. «Сэкономил часы и часы, которые ушли бы на поднятие половиц», – с гордостью сообщила его первая хозяйка. Ну, я бы поостереглась: что, если бы веревочка зацепилась там за что-нибудь, и половицы пришлось бы снимать куда быстрее, чтобы вызволить котенка? Но может, он был исключением. Может, он даже сейчас подрабатывает подручным электрика? Что было дальше, мне услышать не довелось. И я только думала, вспоминая, как Сафра воспользовался складной линейкой, чего бы он не сумел достичь при некотором поощрении.

Мне приходится выслушивать множество историй об умных кошках. И необязательно сиамских. Все породы, включая и «простых», имеют своих вундеркиндов. Например, у аптекаря в соседней деревне его огромный, покрытый шрамами рыжий кастрированный кот вдруг начал часами где-то пропадать, а возвращаясь, благоухал «Шанель № 5» – аптекарь узнал аромат этих духов, так как сам ими торговал. Заинтересовавшись, он как-то последовал за котом, который шел и шел по дороге, пренебрегая скромными коттеджами, а потом свернул в ворота местного помещичьего дома и зашагал по дорожке, словно все тут принадлежало ему. Подойдя к парадной двери, он носом приподнял крышку почтового ящика, подвешенного очень низко, и дал ей упасть. Несколько секунд спустя дверь отворилась, и голос произнес: «Вот и ты, милый. Входи же, входи!» И кот исчез внутри – чтобы через несколько часов вернуться домой, благоухая «Шанель № 5». Аптекарь сказал, что в этом доме жила богатая старая дама, которая, видимо, кормила его и брала на руки – потому-то от него и разило дорогими духами, против чего он явно ничего не имел. «А ведь выглядит он как старый боксер», – с недоумением закончил аптекарь.

Тот же кот однажды (что больше вязалось с его разбойничьей внешностью) сожрал всех рыбок в декоративном прудике в саду приятеля его хозяина. Приятель, который тоже жил в порядочном отдалении от аптекаря, жаловался, что его рыбки исчезают непонятным образом. «Может, их цапля хватает?» – предположил аптекарь, узнавший об истинной подоплеке этих исчезновений, только когда однажды увидел, как его кот шествует посередине дороги с последней – и самой крупной – золотой рыбкой во рту: хвост извивается справа, голова дергается слева. Аптекарь попытался ее спасти, но кот добычи не отдал, так что бедняге пришлось подхватить кота на руки и отнести его с рыбкой домой со всей возможной быстротой, пока их никто не увидел. Когда он в следующий раз встретил своего приятеля, тот сообщил, что пустил в пруд рыбок помельче. Предположительно их кот счел недостойными своего внимания, поскольку ни единой не тронул. «Согласитесь, это уже предел», – сказал аптекарь. И мне оставалось только согласиться.

Пределом была и история о каком-то деревенском жителе, владельце двух кокер-спаниелей, который в минуту неосторожности взял у городского друга черного полусиамского котенка. По прибытии в свой новый дом котенок прошествовал на кухню, поставил спаниелей на место, съездив им лапкой по носу, и мгновенно приспособился к деревенской жизни. Утром его хозяин услышал фырканье и пыхтенье, доносившиеся с соседнего луга, отправился туда и увидел, как котенок лупит лапкой по носу корову, которая угрожающе нагнулась к нему. И корова тоже была поставлена на место. Позже его хозяин с ужасом наблюдал, как котенок прыгнул на спину бычку, уцепился за кудерьки на могучей шее и держался на ней, как ковбой, пока бычок носился по лугу. Ободренный этими успехами, котенок был затем застигнут, когда, усевшись позади коровы, упоенно бил лапкой по ее хвосту, которым она, видимо, полагая, что ей докучает какая-то огромная муха, сердито хлестала из стороны в сторону. А еще он подкрался к сороке, уцепился за ее хвост, когда она взлетела, и путешествовал по воздуху, пока зажатое в его зубках перо не выдернулось. Встав на ноги, котенок забрал перо в дом, и оно много дней служило ему любимой игрушкой, пока не растрепалось настолько, что его нельзя было уже ни подбрасывать, ни брать с собой спать. А когда он не вступал в поединки со смертью, докончил его владелец, то любил забираться на остролист у дверей, грызть листья и вытаскивать лапкой колючки изо рта. Что я на это скажу? Ну, ответила я слабым голосом, это в нем, наверное, сказывается сиамская кровь.

Полусиамы, рождающиеся от незапланированных спариваний с простыми кошками, отличаются изящностью линий, плюшевой шерстью и зычными голосами. Они часто бывают черными и неизменно куда более склонны оказываться в непредсказуемых катастрофических положениях, чем другие домашние кошки. Современные кошки восточной породы – результат спланированного скрещивания сиамов с другими породами – обладают такой же репутацией, но я, памятуя о собственном опыте и всех жутких историях, которых наслышалась, не могу поверить, что хоть кто-то способен превзойти чистокровного сиама по части всяких невероятных штук. Вот, например, история, которую мне поведала женщина, захватившая своего сиамского котенка (первого, каким она обзавелась, и была покорена тем, как он ходил за ней повсюду, точно собака) купить картофеля у старика, который пополнял свою пенсию, продавая овощи. Жил он в двух кварталах от нее. Перепугавшись уличного движения (это была его первая прогулка по улицам), котенок, едва старичок открыл дверь, взобрался по его ноге. «Естественно, его больной ноге», – сообщила моя собеседница.

Она содрала сопротивляющегося Альфреда со спины старика и унесла домой, а когда снова пришла за картофелем – без Альфреда по очевидной причине, – ей прямо на пороге были предъявлены раны. Раз! – старичок засучил брючину. «Видите где? Черт, я же чуть не заорал! И всю ночь болело», – сообщил он ей. Хотя она так ничего и не увидела, молясь, чтобы никто из прохожих ничего не заметил и не сообщил бы в полицию на них за непристойное поведение на улице.

– Сколько людей говорили, какой он красивый котик, а затем все портили, добавляя: сразу видно, что он ваш, – докончила она.

Этих историй не перечесть, хотя некоторые и утверждают, будто я их сочиняю – никакие кошки не способны вести себя подобным образом! Естественно, никто из них лично с сиамами не знаком, и мне остается лишь посоветовать, чтобы они сами попробовали – ну, как женщина, которая как-то позвонила мне по поводу своего шоколадного сиама: он у нее первый, так не посоветовала бы я ей что-нибудь?

Едва она назвала его имя, как меня пробрала дрожь. Знаю по опыту: назвать сиама Мином, как воплощение восточного изящества и совершенства, значит, накликать беду. Все Мины, каких мне довелось знавать, были сущими дьяволами, словно задались целью опровергнуть все ассоциации, какие могло вызвать их имя, и этот Мин не явился исключением.

Конни, его хозяйка, объяснила, что была учительницей в пансионе для девочек, но недавно ушла на покой и поменяла квартиру. При доме, где она жила прежде, был сад, примыкавший к большому лугу, – там Мин мог гулять без всякой опаски, утверждая свою диктатуру. Он дрался со всеми окрестными котами и особенно с Рыжим Бейтсом, которого ненавидел глубокой восточной ненавистью. Он таскал вещи у соседей, которые приносил ей в подарок, так что ей приходилось выяснять, чьи они, а затем возвращать законным владельцам. Он разгуливал по жизни, как разбойник с большой дороги в кошачьем облике. И вот теперь, когда его хозяйка перевезла его на квартиру, более удобную для нее, – неподалеку от первой, но за углом на главной магистрали, с садом, обнесенным сеткой для его безопасности, а его любимый луг и Рыжий Бейтс отделены от него восьмифутовой оградой, – теперь он устроил деспотическую революцию.

Деспотом он был всегда, сообщила его хозяйка. Прежде он принадлежал ее ветеринару, владельцу еще двух сиамов, которых Мин, буйный подросток, совсем замучил, а у нее тогда кошки не было, и ветеринар с женой, ее близкие друзья, попросили, чтобы она взяла его.

И он отлично ужился с Конни. Ему нравились электрокамины, и креветки, и вырезка, и то, что с ним обходились как с единственным котом особой важности. Но когда они переехали, новую квартиру он не одобрил, а обнесенный сеткой сад – вдвойне. Они прожили там три недели, и все это время он расхаживал каждый день вдоль ограды, царапал деревянные столбы и орал, потому что ему не удавалось ни подлезть под сетку, ни перелезть через нее, и ее новые соседи начинают жаловаться. Так что ей делать? Разве что опять сменить квартиру? Расстаться с Мином она не в силах. Он ее друг.

Купите водяной пистолет, посоветовала я ей и объяснила, как он мне помог с Сафрой. Я ощутила, как по телефонному проводу до меня докатилась волна ужаса. А потом она спросила, нельзя ли обойтись опрыскивателем для растений. Я прекрасно поняла ее дилемму. Жила она совсем рядом со школой, где работала прежде, да и сейчас вела внеклассные занятия. Учительница, расхаживающая с водяным пистолетом или застигнутая, когда она его покупала в игрушечной лавке, – какой пример подаст она ученикам?

Да, конечно, попробуйте опрыскиватель, благословила я ее. Но она обязательно должна довести дело до конца и не сдаваться. Вот и ветеринар предостерегал ее, чтобы она не сдавалась, уныло вздохнула Конни. Да только, пока Мин жил у него, сам он настойчивостью похвастать не мог.

Однако на этот раз все получилось. Три недели спустя Конни снова мне позвонила. Она просто не знает, как меня благодарить: Мин перестал вопить и смирился с фактом, что наружу ему не выбраться, хотя все выглядывает из-под сетки Рыжего Бейтса, но тот, слава Богу, к ограде не подходит. У Мина уже одно ухо разорвано в результате стычки с сорокой, к гнезду которой он подобрался в былые дни вольных прогулок, и она очень опасалась, что другое ухо ему порвет Рыжий Бейтс.

Она вкратце изложила мне полную событий биографию Мина – неисчислимые драки и, как следствие, визиты к ветеринару. Кроме того, он часто страдал тонзиллитами из-за своей громогласности, так что его приходилось лечить и от них, что тоже отнюдь не сахар. А предметы, которые он крал и притаскивал домой, чтобы порадовать ее, когда она вернется из школы (когда они жили еще на той квартире), отличались, заверила она меня, поразительным разнообразием – от кусков вырезки и скелета камбалы вкупе с головой до зеленых мячей, похищенных с общественных теннисных кортов, когда никто не следил за ним, и разложенных по одному на каждой ступеньке. Как он умудрился донести их до дома, она даже вообразить не могла, но умудрился. И только зеленые.

Насколько ей это удавалось, она разыскивала владельцев и возвращала им украденное, но иногда у нее опускались руки. Как, например, тогда, когда, вернувшись домой, она увидела на ступеньках две пары красных кальсон. Сидевший возле них Мин сообщил, что это Подарок. Но ходить с ними по домам, спрашивая, чьи они, у нее недостало духа, сказала она. Какое неловкое возникло бы положение! Ну и она выбросила их в мусорный бак. Однако совесть ее и поныне мучает. Ну почему, почему сиамы проделывают такие жуткие штуки?!

Я так и покатилась со смеху. Да потому, что они сиамы. А судя по ее рассказам, меня бы не удивило, если бы мы сравнили их родословные, что они с Сафрой в родстве. Сафра проделывал такие штуки, потому что унаследовал характер своего деда Сатурна из знаменитой Килдаунской линии. Люди могли считать себя счастливчиками – или, наоборот, жертвами судьбы, это уж как взглянуть, – если обзаводились котенком этой линии. Жизнь сразу становилась иной. Я поведала ей о Сафре, и сиреневых полотенцах, и о том, как его изгнали из Лэнгфорда, так что настал ее черед содрогаться.

Со следующей же почтой она прислала мне родословную Мина, ну и конечно, Сатурн в ней фигурировал как его дед. То есть они с Сафрой были двоюродными братьями! Когда я позвонила Конни с этой новостью, то указала, что степень их родства с прославленным предком значения не имеет. Если гены при нем, ей предстоит нелегкая жизнь.

Мы стали друзьями – товарищами по несчастью – при одной лишь мысли об этом. Она приехала познакомиться с моей парочкой – с Сафрой, экстравертом, Главой Дома, и с Шани в ее роли Беглянки от Торговцев Живым Товаром – и была совершенно ими очарована. Я поехала познакомиться с Мином, и он меня тут же абсолютно очаровал. Шоколадный – более светлая копия Сафры, он был до удивления на него похож, если не считать рваного уха. Красивый, высокий – и такой внушительный, когда он безотлагательно испробовал на мне свой номер Изнемогания От Холода.

Квартира Конни обогревалась газовым центральным отоплением, а в гостиной имелся большой электрокамин для поднятия температуры в случае необходимости. Когда я в первый раз приехала к ней познакомиться с Мином, мы выпили чай и уютно устроились в гостиной. Я взглянула налево на длинный радиатор под окном. Там максимально прямо, прижавшись головой к металлу и зажмурив глаза, восседал Мин. Я нагнулась поглядеть на него. Он приоткрыл глаз, перехватил мой взгляд и еще сильнее прижался к радиатору. Я все поняла. Он Страдал. Умирал От Холода.

– С минуты на минуту вам покажут процедуру с камином, – шепнула Конни.

Несколько минут спустя я уже ее наблюдала. Мин подошел к электрокамину, сел перед ним и начал бить лапой по свисающему шнуру, пока штепсель не застучал о стенку. «Уоу!» – с чувством сказал Мин, устремив на меня неморгающий взор.

Конни продемонстрировала, чего он хотел, – вставила штепсель в розетку и включила камин. Когда спираль засветилась и от нее потянуло теплым воздухом, Мин растянулся перед камином во всю длину и перекатился на спину. Какое блаженство, говорила его поза. Умей он вставлять штепсель в розетку сам, так только это и делал бы, сказала Конни. И она со дня на день ждет, что он сообразит, как это делается.

Но одно он все же сообразил, причем просто поразительную вещь. Собственно говоря, более замечательного примера кошачьего ума я не знаю. В двери кухни была прорезана щель с подвешенной крышкой, чтобы Мин мог выйти в огороженный сад когда захочет. Однако, собираясь куда-нибудь, Конни приносила его в дом, пристегивала крышку и задвигала небольшой, но тяжелой тумбочкой. Она все еще опасалась, что Мин, оставшись надолго без присмотра, найдет способ выбраться за ограду.

Конни, признанный знаток диких орхидей, время от времени уезжает на сутки читать где-нибудь лекцию или встретиться с другими ботаниками, и тогда за Мином приглядывает ее подруга Диана. Ди, владелица небольшой транспортной конторы, сама распоряжается своим рабочим временем, а потому может составить компанию Мину днем. Она кормит его, выпускает в сад, забирает назад в дом, а перед тем, как уйти, загораживает щель в кухонной двери. Изюминкой в этом привычном распорядке было то, что оставшийся в одиночестве Мин встречал Ди очень нежно, бодал головой, крутился между ее ногами, лежал у нее на шее и мурлыкал ей на ухо, когда она его обнимала.

Однако когда Конни возвращалась из своей очередной поездки и Ди, встретив ее на станции, входила с ней вместе в дом, Мин забивался под кровать подальше от Ди и выводил оглушительные рулады на тему, какая она страшная и как он ее ненавидит, – сплошное притворство, чтобы Конни поверила, до чего невыносимой была его жизнь, пока она отсутствовала. И он был такой прекрасный актер, что, возможно, его хитрость сработала бы, если бы Диана однажды не уговорила Конни спрятаться за дверью и дать ей войти одной. И Конни собственными глазами увидела в кухонное окно, как этот котище самозабвенно трется мордой о щеку Дианы – но едва Конни вошла, как он яростно зашипел на Диану, вырвался из ее объятий и сбежал.

Но это так, между прочим. Соль же истории в том, что однажды Диана, проведя с Мином начало вечера, принесла его из сада, застегнула и загородила щель, а позднее вернулась, чтобы покормить его ужином и приласкать. И обнаружила, что Мин исчез, тумбочка сдвинута, крышка щели свободно болтается, а за ней – темная ночь.

Ди подумала было, что плохо пристегнула крышку и забыла придвинуть тумбочку. Однако она ясно помнила, что приняла все эти меры предосторожности. Главным же был вопрос: где теперь Мин? Она вышла в сад с фонариком и принялась шарить лучом туда и сюда, еле дыша от страха, что он все-таки перебрался через ограду… И внезапно увидела его. Он сидел на бордюре и выслеживал лягушку – как раз настало их время. Она унесла его в дом, снова застегнула крышку и задвинула ее, а когда Конни вернулась, рассказала ей обо всем.

На следующий день, решив обязательно выяснить, как он умудрился вырваться в сад, Конни укрылась в комнате, в открытую дверь которой ей была видна через коридор тумбочка перед щелью. Через некоторое время Мин вышел из ее спальни, где вздремнул на кровати, вошел в кухню, уселся перед тумбочкой и, выпустив когти, левой лапой после некоторой возни зацепил и открыл ее дверцу. Затем он всунул туда правую лапу и дернул чуть влево, так что тумбочка отодвинулась от щели. Затем отстегнул крышку и выбрался в сад.

С тех пор Конни перед уходом придвигает к тумбочке кухонный стол и для верности придвигает к нему стулья вплотную. Мин еще не нашел способа, как сдвинуть такую баррикаду, сказала Конни, но не исключено, что он его разрабатывает, а пока ей стыдно за вид кухни, если у нее кто-нибудь гостит.

Когда Сафра покинул дом, доказывая, что он из Килдаунов (или виной были рассказы о приключениях, которых он наслушался от Синдбада?), ему не пришлось возиться с крышкой кошачьей щели. Из соображений безопасности в кухонной двери ее вообще не было, и он просто привел в исполнение давно задуманный план: спрятался в свое убежище за холодильником, пока я меняла содержимое ящиков, в расчете, что рано или поздно я не закрою за собой дверь как следует. И вот ему повезло – я ударила по филенке пяткой, но дверь не захлопнулась.

Когда я обнаружила это, он успел использовать полученную фору. Я обыскала сад, пробежала туда-сюда по дороге, встряхивая жестянку с кошачьими галетами и зовя его. Ни ответа ни привета. Полная тишина. Шани, когда я спросила ее, где он, ответила, что не видела его. Наверное, угодил в лапы Торговцев Живым Товаром, предположила она.

Я стояла у калитки, прикидывая, куда бежать теперь, и тут увидела приближающуюся по дороге процессию. Толпу пеших туристов – человек тридцать – с рюкзаками калейдоскопических расцветок. Тот, что шагал впереди, нес на руках кошку. Я уже видела их в окно, когда они шли в противоположную сторону. И тогда кошки с ними не было. Я сразу догадалась, что это за кошка.

Он погнался за ними, объяснил тот, кто его нес. Отдельные члены группы заметили его маневры. Кто-то заметил, как он на ограде вытягивал шею к их рюкзакам. Другой увидел, как он спрыгнул и пошел следом за ними. Некоторые постарались его отпугнуть, чтобы он вернулся. Как бы не так! Увертывался, сказали они, и шел следом. Но только когда они достигли конца Долины и начали подниматься по крутому склону к остаткам древнего укрепления, им стало ясно, что Сафра вовсе не отправился в обычную кошачью прогулку, а сознательно увязался за ними. Вообще-то они направлялись в Берлингтон осмотреть Скалу Веков. И не собирались возвращаться по этой дороге. Ну, они и решили принести его назад всем скопом, поскольку идут по маршруту, который известен только их руководителю. Я поблагодарила их и крепко держала Сафру, когда они повернули обратно. Он вознегодовал и снова побежал бы за ними, позволь я. Он Глупый, сказала Шани. Еще бы они не принесли его назад! Они же знали, что он не Настоящий Турист. Ничего бы они не узнали, будь у него рюкзак, заявил Сафра, который, как все сиамы, считал себя человеком. Тем не менее я испугалась. За несколько недель до этого кошка Дженет дальше по дороге внезапно пропала. Ее нашли через полмесяца на вершине Мендипа, где она укрывалась под упавшим деревом, практически умирая от голодного истощения. Видимо, она тоже пошла за туристами, но не такими благожелательными, как те, что отнесли Сафру домой.

Я все еще тревожилась из-за этого происшествия – так быстро все произошло, – старалась не спускать с него глаз и все время удостоверялась, что задняя дверь закрыта надежно. И вот, возвращаясь домой из леса с электропилой, я запуталась ногой в плетях ежевики, потеряла равновесие, покатилась вниз по склону, разодрала о шипы колено так, что казалось, будто я побывала в когтях льва, и кончила тем, что, облепив колено пластырем, растянулась навзничь на полу гостиной, стараясь расслабиться и тем привести свою нервную систему в порядок. Я лежала с закрытыми глазами, снимая напряжение, и тут почувствовала, что я не одна, и открыла глаза. Естественно, я не ошиблась. Возле моих ступней, будто две свечи в ногах катафалка, сидели бок о бок и пристально на меня смотрели Шани и Сафра. Шел седьмой час, а в шесть они питались и вот силой воли принуждали меня вспомнить об этом. Я тут же встала с пола. Владельцы сиамов знают свое место, даже когда им хочется махнуть на все рукой и завыть.

Однако день еще не кончился. Я все еще прихрамывала и очень себя жалела, когда в тот же вечер меня призвали разгадать загадку, не уступавшую в таинственности судьбе «Марии-Селесты», пассажирского судна, которое дрейфовало у африканского побережья без единого человека на борту, где все выглядело нетронутым и обычным.

Мисс Уэллингтон спустилась с холма, отправившись в одну из своих ночных прогулок, – проверить, что ручей не загромоздило, объяснила она, – и решила навестить сестру. Она поднялась по тропе к коттеджу Лилии, постучалась, не услышала ответа, сама открыла дверь и вошла. На кухне она увидела разложенную гладильную доску, а на ней – полувыглаженную блузку, хотя электроутюг был выключен, что усугубляло тайну. Вне себя от страха она осмотрела все комнаты коттеджа, но своей сестры нигде не обнаружила.

Из женской солидарности я прохромала с ней туда. И сама осмотрела каждую комнату. Заглянула в гараж – машина Лилии (что выглядело совсем уж грозно) стояла там, будто так и надо. Лилию, решила мисс Уэллингтон, конечно же, похитили. Только вот ради чего, подумала я про себя, – пожилую, совсем небогатую женщину… Она никуда нынче вечером не собиралась, рыдала мисс Уэллингтон. Она бы ее предупредила. Мы уже собрались звонить в полицию, и я начала набирать номер (мисс Уэллингтон поручила эту миссию мне), как вдруг снаружи стукнула захлопывающаяся дверца машины, голос Лилии пожелал кому-то доброй ночи, и она вошла в коттедж. Целая и невредимая, хотя выглядела слегка ошарашенной из-за нашего присутствия тут, решила я.

Тайна объяснилась крайне просто: Лилия, едва переехав сюда, приняла деятельное участие в общественной жизни деревни и, как бывшая энергичная школьная директриса, вскоре вошла в несколько комитетов, в том числе и в комитет клуба «Дружеские руки», заседание которого было назначено на нынешний вечер, о чем она совершенно забыла, так как днем заседала в совете библиотеки. И когда в восемь она не явилась, а телефона под рукой не оказалось, мистер Тутинг, приехавший тоже с другого заседания, вызвался съездить к ней и выяснить, почему она задержалась. Застигнутая в разгар глажки, придя в ужас от своей оплошности, Лилия выключила утюг, надела жакет и уехала с мистером Тутингом, из-за спешки не сообразив позвонить сестре. Впрочем, мисс Уэллингтон не рассердилась и лишь радовалась, что с ней ничего не случилось: ведь постоянно слышишь о таких ужасах! И так любезно было со стороны мистера Тутинга отвезти ее домой. Да, бесспорно. Вот только одно: почему у Лилии так порозовели щеки? Это заставило меня задуматься.

И не только меня, но и миссис Бинни. Новость о том, что Лилию Ричардс видели в машине мистера Тутинга, достигла ее с быстротой звука. Фред Ферри видел, как они проехали мимо «Розы и короны», и сообщил об этом отцу, который жил в двух шагах от миссис Бинни. А Сэм Ферри, поддерживая вендетту, возникшую во время поездки «Дружеских рук» в Эдинбург, позаботился сообщить ей это известие в тот же вечер.

Сэм под воздействием вендетты начал одеваться заметно более щеголевато. Если прежде он отправлялся выпить свою дневную пинту пива без пиджака да и засиживался над ней до вечера, то теперь он выходил из дома в тщательно выглаженных брюках, в рубашке с твердым воротничком, при галстуке и в коричневом в клетку пиджаке – предположительно в доказательство того, что он ничем не хуже мистера Тутинга, хотя на круглую шляпу его все-таки не хватило. Жесткая шевелюра Сэма, пока он расхаживал по деревне, дыбилась столь же воинственно, как щетина кисточки для бритья, которую весьма напоминала. Чего, насколько я поняла из слов миссис Адамс, никак нельзя было сказать про мистера Тутинга, когда он снимал шляпу на собрании дискуссионного клуба. Собственно говоря, Сэм теперь выглядел куда более презентабельно, чем его сын Фред. Даже палка, которую требовал его артрит, не портила общего впечатления. А вернее, она добавляла к его облику что-то от государственного мужа в летах – и это, видимо, произвело на миссис Бинни такое впечатление, что она пришла на следующий день сообщить мне про намеки Сэма и обиняками вызнать, какими сведениями о случившемся располагаю я. Мне удалось рассеять ее подозрения, и, выслушав рассказ о забытом заседании, она заявила, презрительно фыркнув:

– Некоторые за все хватаются из форсу, а толку чуть.

И она поднялась к себе на холм, видимо, успокоенная услышанным.

Не успела она удалиться, как на калитку положил локти новый гость – на этот раз Уилл Уодроу, пожилой, удалившийся на покой фермер с того склона холма, который иногда проходил по Долине со своим старым псом и, если я была в саду, останавливался, чтобы предаться воспоминаниям о наших местах в дни его юности, зная, что мне его истории доставляют большое удовольствие.

– Это ведь Мод Бинни была, а? Мод Майлс в девушках-то? – осведомился он, с интересом следя, как она уходит вверх по дороге.

Миссис Бинни благодаря фиолетовым локонам и изумрудно-зеленому пальто, явно выбранному с помощью Шерл, даже больше обычного смахивала на гиацинт и, очевидно, на взгляд старого мистера Уодроу, очень даже стоила того, чтобы посмотреть ей вслед.

– Уж не знаю, сколько лет я ее не видел, – заметил он. – А хорошо сохранилась, верно? Пожалуй, надо бы ее навестить, поглядеть, как она там. – При этих словах его глаза блеснули. Мистер Уодроу был вдовцом. – А ты ее дядю, старика Уолта Майлса, помнишь? – продолжал он, но я решительно заявила, что переехала в деревню не настолько давно. – А-а! – сказал он. – И верно, это до тебя было. Но он такие штуки отчебучивал, можешь мне поверить! Работал на ферме Даунтона в том конце Долины, ну, в те дни, когда работники ходили в котелках, а шеи повязывали красными платками. Работал он хорошо, и фермер очень даже его уважал, только потом из молочной начали куски масла пропадать, ну, фермер и подумал на Уолта. Но не захотел прямо быка за рога брать, мало ли что! Ну, потолковал он с женой да и позвал его выпить стаканчик сидра. Усадили его на диван у очага, а огонь развели – жарче некуда. Уолт, он никогда котелка не снимал, чего бы ни делал, ну и тут оставил его на голове, когда они пригласили его снять шляпу-то. Ну и масло потекло у него по лицу, Уолт вытер его красным платком, а оно все течет и течет. А фермер с женой будто ничего не замечают, ведут разговор, точно и нет ничего. Под конец Уолт сказал, что ему пора, и шасть к двери, чуть на стул не наткнулся, а лицо ну все маслом залито. Никто и словом об этом не заикнулся, да только больше масло не пропадало, ни единого кусочка.

Я посмеялась над злоключениями дяди Уолта, и мистер Уодроу, ободренный, начал новую историю.

– Котелки эти для чего только не годились! – сказал он. – Был еще один такой молодчага, старый Джордж Торн. И тоже работник на ферме в Типтри. Ну, так должен был он как-то во дворе работать, а фермер и заметь, что он вдруг через забор перелез, ну и подкрался посмотреть, зачем бы это. Глядит, а Джордж котелок на землю положил, а сам стоит на коленях перед гнездом цесарки – заметил, значит, – и вытаскивает из него яйца. «Одно для хозяина, – говорит и в гнезде его оставил. – Одно мне, – и кладет в котелок. – Одно для хозяина»… и так, пока там последнее не осталось. Глядит Джордж на него и прикидывает, кому же его определить, а тут фермер перегнулся через забор да и забрал его. «Думается, хозяину оно в самый раз придется», – говорит.

Я снова одобрительно засмеялась, и мистер Уодроу, войдя во вкус, осведомился, помню ли я супругу прежнего священника – «ну, ту, у которой мопс был китайский». Я ответила утвердительно. Когда мы с Чарльзом переехали в Долину, ее муж еще был приходским священником.

– Приставучая была, – высказал свое мнение мистер Уодроу. – Всегда не с одним, так с другим к человеку привяжется.

Просто она хотела сказать что-нибудь приятное, возразила я. Мне всегда старушка нравилась. Она была очень ко мне добра.

– Это уж как сказать, – продолжал он. – Ну, так двое ребят расчистили огород за брошенным коттеджем и посадили всякие там овощи – вроде как добавку к своим, значит, огородам. И вот один выкапывает там картошку, а супружница священника идет мимо со своей собачонкой, глядит через забор и говорит: «Вы с Господом тут хорошо потрудились, Альберт». А Альберт отвечает: «Ну уж не знаю. Участок-то у Господа вон сколько времени был, а в одиночку он ни единого сорняка не выдернул».

Злокозненно ухмыльнувшись, мистер Уодроу приложил руку к полям мятой фетровой шляпы, окликнул своего пса и побрел дальше, но не в сторону коттеджа Ризонов, как было у него в обычае, а вверх по склону следом за миссис Бинни. Интересно!

Но только в ту осень мне некогда было следить за деревенскими делами. Коттедж требовал подновления изнутри, а так как меня предостерегли, чтобы никаких таких работ я Биллу, санитару «скорой помощи», не поручала, то мне и пришлось все делать самой.

Начала я с гостиной. Поскольку на первом этаже это была единственная комната, я не могла вытащить из нее все вещи и посвятить работе несколько дней. Мне пришлось заниматься по очереди каждой стеной: снимать картины и книги с полок, передвигать мебель, так чтобы можно было проходить за нее, а в конце дня, когда краска высыхала, водворять все на свои места. А снаружи моросил дождь и сильно похолодало – не та погода, чтобы отправить Шани и Сафру в их вольеру, так что я разводила в камине жаркий огонь, чтобы стены сохли, пока я работаю, а перед огнем ставила уютоложе, чтобы кошки располагались в нем.

Куда там! Мебель я накрыла простынями, как и штабеля книг, и кошки предпочитали большую часть времени проводить под простынями. Прыгая, высовывая лапы в просветы, приглашая меня поиграть с ними в полной уверенности, что все это я затеяла исключительно для их развлечения. Стоило мне набросить простыню на кресло, как под нее стремительно ныряли две кошки и затевали там возню. Шани опрокидывала кисти, Сафра вымазался в краске – к счастью, эмульсионной, которая смывалась водой. Масляные краски удаляются спиртом, а скипидар и растворители для кошек смертельны. И я часто задумывалась, что надо будет сделать, если кошка в них выпачкается. Ответ мне подсказала читательница, описывая проделки своего сиама. Краску надо смывать водкой или джином, указала она. Отличное средство. Она держит бутылку джина в шкафчике с красками специально для своего кота Тао, который постоянно мажется краской. Иногда ей кажется, что он проделывает это нарочно, чтобы его растерли любимым зельем, – а если гости иногда поднимают брови и принюхиваются… так это, сказала она, входит в цену, которую платишь за право жить с сиамской кошкой.

Саф никогда не пробовал джина, но виски и херес ему нравились – в этом он пошел в своего дядю Сесса. И с меня было достаточно того, когда он усаживался перед моими гостями, внушая им макнуть палец в рюмку и дать ему облизать. Но приобщить его к джину или водке, позволить ему установить связь между спиртным и краской на его шерсти – значило самой напрашиваться на неприятности. Он принялся бы тереться о любую свежеокрашенную дверь. А потому дождь там или не дождь, но в малярные дни они с Шани изгонялись в свой садовый домик с включенным обогревателем.

С гостиной было покончено, и, ободренная результатом, я решила купить новый ковер. Комната большая, и я знала, что обойдется это в гигантскую сумму, если начать с магазина. А потому поехала на ковровую фабрику под Солсбери, и у них на складе нашла именно то, что мне требовалось. Нежно-зеленый ковер из двух кусков, словно сделанный на заказ для моей гостиной в форме буквы Г, причем немножко везения – и я сумею сама его уложить. Доставка в Сомерсет стоила бы очень дорого, потому по моей просьбе одну часть уложили в багажник моей машины, а вторую – на заднее сиденье. Когда я приехала домой, соседи помогли мне уложить их в гараже на составленные лестницы. И когда на следующее утро позвонил Билл, санитар «скорой помощи», сказать, что приедет в субботу, чтобы начать убирать землю позади коттеджа – за годы маленькие оползни со склона заваливали заднюю дорожку, и в кухне появилась сырость, – я рассказала про ковер, добавив, что было бы хорошо, если бы он помог мне перетащить его в коттедж: одной мне с этим не справиться, даже его половины были чересчур тяжелыми.

Как будто я не знала заранее! Через десять минут Билл, сказавший, что да, в субботу он поможет мне с ковром, вихрем спустился с холма в своей машине.

– Подумал, вам, наверное, не терпится, – объяснил он. – Вот и сможете сразу его расстелить.

– Так дождь же идет! – охнула я в ужасе. – Край будет волочиться по земле и запачкается. Я ведь из-за спины не могу поднять его повыше.

Следствие артрита в результате, как безмятежно сообщил мне врач, моего пристрастия к верховой езде в прошлом. А еще советуют хорошенько разминаться на чистом воздухе…

Так понесет-то он, заверил меня Билл. Возьмет посередке, чтобы вся тяжесть на него легла, а мне надо будет только чуть поддерживать передний конец, и все.

Вряд ли надо объяснять, что произошло. Свернутые ковры оказались длиннее, чем он предполагал, и, взятые посередине, провисли. Я поддерживала их спереди, он нес их за середину, а задние концы волочились по слякоти размокшей дорожки, чего мы не заметили. Я предложила втащить их в гостиную через окно, чтобы не огибать с ними угла на пути к входной двери, и это обернулось еще одной ошибкой. Билл спустил их за подоконник, пошел в гостиную, втащил их внутрь, чтобы избавить меня от лишнего труда, и положил их друг на друга вдоль стены под окном, отряхнул ладони – и я испустила скорбный вопль.

– Посмотрите на краску! – простонала я.

Да, свежесть она поутратила. Там, где загрязненный ковер коснулся стены, протянулись черные с песочком полосы, точно ватерлинии на корпусе судна.

– Смыть их, только и делов, – безмятежно объявил Билл, удаляясь в гордом сознании, что совершил доброе дело, а мне предоставил привести стену в порядок, насколько удастся, и принять меры по спасению ковра от посягательств двух кошек, которые, когда в конце концов были впущены в гостиную, внезапно обнаружили самое большое в мире приспособление для точки когтей, уложенное вдоль стены для их удобства. Влекла их грубая изнанка, просто специально подогнанная под их когти. И они их точили весь вечер. Выгибали спины, подначивая друг друга, распушали хвосты, бегали взад-вперед по рулонам. Было ясно, что либо я расстелю ковер с елико возможной быстротой, либо мне вскоре нечего будет расстилать. А потому я позвонила Доре с Нитой, которые вызвались помочь мне с ним в воскресенье, и спросила, не могли бы они прийти завтра. Нет, они не могут. У них встреча, которую нельзя отменить. Ничего, и пусть они не тревожатся, я и одна прекрасно справлюсь, сказала я с небрежной уверенностью, которой вовсе не чувствовала.

И на следующий день ковер был расстелен, пока кошки сидели в садовом домике, чтобы не мешать мне. Естественно, без накладок не обошлось. Первую половину ковра я расстелила в большей части комнаты, затаскивая на него по мере продвижения работы уэльский комод, диван и тяжелое резное бюро, после чего обнаружила, что спутала рулоны. Второй был больше! К счастью, я не отрезала от него полосы, чтобы подогнать к размерам угловой части гостиной. Я скатала уже расстеленную часть, сдвигая мебель еще раз, быстро перекусила и продолжала трудиться. Приближался вечер, когда ковер устлал гостиную так, как мне хотелось, и, присев на пятки, я обозрела плод своих усилий. Белые стены, дубовые балки, пушистый ковер, старинная резная мебель, расставленная как ей положено, – гостиная выглядела именно такой, какой задумывалась, – обширной уютной комнатой, которая служила людям два с половиной века и для полноты картины нуждалась лишь в одном – пылающем огне в камине, озаряющем уютоложе и двух кошек в нем. Без промедления я добавила эти штрихи.

Измученная дневными трудами, я побрела спать в сопровождении моих четвероногих помощников, проснулась где-то около трех, не смогла снова уснуть и спустилась вниз еще раз взглянуть на плоды моих усилий. Саф спустился со мной. Я заварила чай, и мы сели в гостиной, грызя сухое печенье.

– Смотрится, правда? – спросила я Сафа, оглядывая комнату. «Уоу!» – согласился он с энтузиазмом. Может, еще Печеньица? Задавая этот вопрос, он оперся о мое колено, чтобы удостовериться самому.

Внезапно тишину прервал звенящий голос. С площадки лестницы к нам взывала Шани. Что это мы Делаем там? Неужели мы не знаем, Который Сейчас Час? Наше место в Кровати, вопила она, явно не намереваясь присоединиться к нам. Подобно родительнице викторианских дней, она ханжески нас отчитывала, и я почувствовала себя виноватой.

– Мы идем! – крикнула я покаянно, беря чашку и блюдца.

Быстрей! Быстрей, требовала милостивая госпожа.

– Да идем мы, идем! – завопила я. Всякий, кто увидел бы меня в ту минуту, имел бы полное основание принять меня за помешанную. Я так разнервничалась из-за нотации негодующей Шани, что сунула чайник в холодильник, вместо того чтобы его сполоснуть.

На следующее утро пришел черед Сафры нарушить нашу сельскую безмятежность. Еще раз оглядев обновленную гостиную, я решила, что для полноты картины зимнего деревенского уюта на дверь надо бы повесить портьеру из парчи медового цвета – память о моей бабушке. Две их хранились в сундуке на площадке. Я достала одну, потратила час, чтобы подшить ее по длине невысокой двери, надела крючки на карниз и отступила полюбоваться эффектом. Очень даже недурно, подумала я, нагибаясь поднять оторвавшуюся бомбошку – как-никак портьера же была очень старой. Бомбошку я кинула Сафу, и он с восторгом помчался за ней, подбросил в воздух, погонял по всей комнате и в конце концов потерял. Тогда он сел у двери, выжидательно поглядывая на меня. Мысленно попросив прощения у бабушки – но у меня никогда не хватало силы воли противостоять умильному выражению этой мордочки, – я оторвала еще одну бомбошку и бросила ему. Ничего глупее я сделать не могла бы. Ведь Саф далеко не был дураком и тут же понял, откуда они берутся.

Когда он потерял и эту (то есть я предполагала, что он ее потерял), Саф снова сел у двери, а когда я сделала вид, будто не понимаю, чего ему нужно, он зубами оторвал еще одну бомбошку. Я засмеялась и сказала, что он хитрец. Он унесся прочь и почти сразу же вернулся за новой. Встал на задние лапы, вытянул шею… и тут зазвонил телефон. Прикованная к нему, я болтала с приятельницей, не спуская испуганного взгляда с портьеры, которая успела лишиться всех бомбошек, до каких мог дотянуться Сафра. И у меня на глазах он взлетел по портьере, точно мартышка, оторвал бомбошку, спустился, держа ее во рту, и скрылся с ней за углом.

Во мне вспыхнуло подозрение. Терять их одну за другой с такой молниеносной быстротой он никак не мог. Извинившись, я торопливо повесила трубку, кинулась за угол и успела увидеть, что он с ними делал. Съедал. С явным аппетитом. Бомбошки, как я быстро подсчитала, полувековой давности, если не больше! И, хоть и побывавшие не раз в чистке, несомненно, хранившие залежи старинной пыли. Чего они только не натворят в его желудке!

Вновь попросив прощения у бабушки – меня грызла совесть, но ведь она же тоже любила кошек, поспешила я ей напомнить, – я принесла ножницы, срезала уцелевшие бомбошки (выбросить их казалось святотатством, а потому они упокоились в ящике бюро) и позвонила в Лэнгфорд справиться, какие меры следует принять. Скорее всего они пройдут тем же путем, как всякая другая его пища, сказали мне. Просто последите за ним и позвоните снова, если вас что-либо встревожит. По собственному почину я скормила ему парочку сардин в оливковом масле, чтобы смазать бомбошки, – мне говорили, что это полезно при завороте кишок, – и всякий раз, когда я в этот вечер проходила мимо бюро, на него прыгал кот в черной маске, ароматизируя воздух коттеджа запахом сардин, и ждал, чтобы я открыла ящичек, – он бы мог снова приняться за бомбошки. Некоторые не умеют извлекать уроки из прошлого опыта.

В назначенный срок те бомбошки, которые он проглотил, благополучно проделали положенный им путь. Еще один сиамский кризис разрешился благополучно. Но перемены в полосе неудач он не ознаменовал. Такая уж выдалась у меня неделя. В субботу опять явился Билл, санитар «скорой помощи», в сопровождении подручного, паренька по имени Норм – высокого, долговязого и крайне бестолкового на вид. И на свой неподражаемый, невероятный лад они начали прокапывать проход за коттеджем.

Много лет назад он был уже прокопан под срезанным склоном, но осыпающаяся земля и камни мало-помалу нагромоздились у задней стены кухни, покрывшейся разводами сырости. Кое-где этот вал достигал внушительной высоты. Тут требуется полностью все расчистить, объявил Билл, и зацементировать. В такой узине, конечно, не развернешься, но они с Нормом уберут землю в два счета. А куда им ее ссыпать?

Землю и мелкие камешки можно рассыпать на дороге, ответила я. Пойдут на восстановление покрытия. А вот камни покрупнее лучше уложить в высокой траве на обочинах позади полосы, которую я выкашивала. Я не хотела, чтобы из-за них страдала подвеска соседских машин.

Они взялись за лопаты, принялись копать, нагружая тачку, которую Норм выкатывал на дорогу, укладывал камни побольше, где я указала, а остальное под моим надзором рассыпал по покрытию. Когда я пришла к заключению, что дальше он и один справится, то вернулась в дом и занялась домашними делами. Примерно через час я заварила для них чай и, пока они пили, вышла взглянуть на дорогу, и меня чуть удар не хватил.

Ее, будто кротовые кучи, усеивали холмики земли и камней, явно прямо вываленные из тачки. И из каждой, точно выступы наземной мины, выпирали крупные камни. Для полного счастья не хватало только, чтобы на дорогу выехала Лилия Ричардс или по склону спустилась мисс Уэллингтон с обычной своей инспекцией.

Я набросилась на злосчастного Норма: почему он не рассыпал все, как я просила? Да камней-то столько, что они начали с обочин скатываться, заявил он. А Билл так быстро шуровал, что у него времени не хватало землю разбрасывать, только успевай катить тачку обратно.

– Так метался, что чуть сам с собой не сталкивался, – заверил он меня. – А Билл сказал, что ничего, – машины все разровняют.

Так что пришлось отправиться туда с граблями, разравнивать землю, насколько хватало сил, а большие камни откатывать на обочины дальше по дороге. Слава Богу, я успела с ними разделаться до того, как мимо прошла, совершая свой обход, мисс Уэллингтон, сказав, как это мило с моей стороны улучшить дорогу к коттеджу Лилии.

Мы уж постарались, пропыхтела я измученно. После чего Билл и Норм удалились, сообщив, что вернутся в понедельник цементировать, – Билл в понедельник был выходной, а Норм, как выяснилось, временно остался без работы. Засим я пошла в дом и легла на пол, чтобы дать отдохнуть спине, а Шани с Сафрой негодующе сидели рядом и спрашивали, с какой стати я тут разлеживаюсь. Разве я не знаю, что им пора Перекусить?

В понедельник все свелось только к одному настоящему злоключению: Билл прибыл ровно в восемь утра с бетономешалкой, которую взял напрокат, а Норм (видимо, он был гораздо смекалистее, чем казался на вид) примчался на мотоцикле только в девять. Так что мне пришлось помочь Биллу выгрузить бетономешалку из самодельного фургона, в котором он ее привез, – фургона для путешествий, в который Билл переделал списанную машину «скорой помощи». Бетономешалка зацепилась за нары, и нам пришлось долго возиться, чтобы высвободить ее, да и спустить ее на землю оказалось довольно рискованной работой. Однако к тому времени, когда подъехал Норм, говоря, что очень извиняется, но мать послала его в другую сторону с поручением, бетономешалка была уже водворена на место во дворе, Билл деловито готовил в ней первую порцию цемента, а я смогла уйти и ощупать спину, не сломалось ли в ней что-нибудь, и они вдвоем приступили к цементированию дорожки за домом под присмотром Шани и Сафры, следившими за ними из окна кошачьего домика.

Посажены туда они были, чтобы воспрепятствовать им угодить на цемент или в бетономешалку, от чего Сафру, пожалуй, иначе нельзя было бы удержать. Они просидели там, пока дорожка не была закончена и Билл с Нормом не отправились восвояси, затащив бетономешалку в фургон без моего содействия. Билл строжайшим образом внушил мне, что дорожка должна затвердевать двое суток и до этого ходить по ней абсолютно возбраняется, а потому я огородила ее с обоих концов проволочной сеткой, присмотрела, чтобы по пути в дом из вольеры кошки и близко к ней не подходили, и мы приготовились провести мирный вечерок.

То есть приготовилась я, радуясь, что все завершилось без каких-либо чрезвычайных происшествий. Кошки, знавшие, что за коттеджем происходило что-то интересное, прилипли к длинному узкому окну, выходившему на склон, и старательно заглядывали вниз, иногда обмениваясь замечаниями, когда мышь или еще какой-нибудь дикий обитатель холма пробегал (легкими стопами, уповала я) по новенькой дорожке. Около одиннадцати я заманила их в спальню с помощью кошачьих галет, с тем чтобы запереть дом на ночь. Я проверила все запоры и вернулась наверх, оставив дверь в гостиную открытой на случай, если им захочется опять поглазеть в окно, – однако убедилась, что в кухню им проникнуть не удастся и что входная дверь закрыта на засов, причем Сафра снаружи не остался, что он все еще честолюбиво пытался осуществить.

Едва я открыла дверь спальни, как кошки вылетели из нее, точно борзые на собачьих бегах из стартовых дверец, и скатились по ступенькам, чтобы продолжить свое бдение на подоконнике. Я легла в постель и взяла книгу скоротать время до их возвращения. Обычно они долго внизу не засиживались. Читала я книгу «Кот, который ел датский модерн» Лилиан Джексон Браун, американской писательницы, автора детективной серии, герой которой, сиам силпойнт по имени Коко, помогает своему хозяину, журналисту, раскрывать чрезвычайно загадочные убийства. Датский модерн в романе оказался вовсе не новейшим сортом датских бутербродов, но стилем мебели, обивку которой Коко усердно грыз, не просто портя ее в традиционной сиамской манере, но таким способом снабжая своего хозяина ценнейшими сведениями, что в конце концов привело к раскрытию тайны. И еще Коко в ней обхаживал сиамочку, которой предстояло стать его партнершей в дальнейших приключениях.

Словно мне мало было моих двух Макиавелли в масках, так я еще увлеклась проделками и этой парочки. И читала не отрываясь. Пришла Шани и села на кровати прямо-прямо, ожидая, когда к ней присоединится Сафра, – без него она никогда не устраивалась спать. Я продолжала читать, а Сафра все не шел и не шел. Наверное, за окном происходит что-то увлекательное, подумала я рассеянно.

Видимо, я уснула. И вдруг проснулась, все еще держа книгу. Кто-то отчаянно стучал во входную дверь. Я взглянула на будильник. Десять минут четвертого ночи. Лампочка на тумбочке горела. Шани и Сафра, свернувшись, спали рядом со мной.

Мысли деловито заработали… возможно, взломщики, увидев свет, притворятся, будто у них что-то случилось с машиной, чтобы их впустили в дом. Никому не открывать дверь после наступления темноты – таков мой девиз… Я соскользнула с кровати и вышла в дверь, закрыв ее за собой, чтобы кошки не последовали за мной, прокралась в свободную комнату, не зажигая света, открыла окно и крикнула:

– Да? Кто тут?

Луч фонарика повернул вверх, осветил форменную фуражку, клетчатую ленту, и чей-то голос ответил негромко:

– Полиция.

Они за кем-то гонятся! Им нужна моя помощь! Прямо как в «Коте». Чем я могу им помочь, осведомилась я хладнокровно. Они знали, к кому обратиться. Недаром я четырнадцать лет была членом приходского совета!

– У вас все в порядке? – спросил полицейский все так же тихо.

– Да, – ответила я с недоумением.

– Но у вас всюду горит свет и все занавески отдернуты, – продолжал он. – Ваши соседи заметили это, проезжая мимо, встревожились и позвонили нам. Вы уверены, что у вас в доме ничего не случилось?

Я высунулась из окна. Полицейский не преувеличивал. Из всех трех окон гостиной на лужайку струился свет. Светилось и окно рядом со мной. Но объяснялось это просто: я же заснула, не погасив лампу. Справа окно прихожей озаряло двор и рыбный прудик. С дороги на склоне коттедж, наверное, смахивал на приземлившийся инопланетный космолет. Я догадывалась, что произошло, но на всякий случай промолчала об этом.

– Если вы подождете, я спущусь и проверю! – крикнула я вниз.

Открыв дверь спальни, я схватила халат, снова закрыла дверь, преграждая дорогу кошкам, и прокралась вниз. Полицейский и его напарник, который во время нашего разговора докладывал в участок по радиотелефону, возможно, взвешивая, не попросить ли подкрепления, теперь стояли против среднего окна гостиной. Я открыла его, излучая спокойствие и невозмутимость, со словами:

– Тут все в полном порядке. Я сейчас осмотрю заднюю половину коттеджа.

– А вы не хотели бы, чтобы это сделали мы? – спросил первый полицейский.

– Нет-нет, спасибо, – ответила я (пусть удивляются моей храбрости!), прошла на кухню, а затем в комнатку за ней и посветила на новую цементную дорожку… Я не сомневалась, что там ничего нет, – и там ничего не оказалось, так что я вернулась к полицейским. – Все в порядке, – заверила я их. – Я заснула с книгой. У меня был очень тяжелый день, и, видимо, я забыла погасить свет внизу. Ну и… – Тут голос у меня дрогнул: кто знает, как они это воспримут? – Мои сиамские кошки любят смотреть в окна по ночам, и я всегда отдергиваю занавески, чтобы они им не мешали.

У них глаза на лоб полезли. Я разглядела это и в полутьме. Уж конечно, такое объяснение им пришлось выслушать впервые.

– Вот и отлично, – сказали они хором слабеющими голосами. – Спокойной ночи!

И они отступили к своей машине, конечно, чтобы позвонить в участок еще раз, гадая, поверит ли им сержант.

Окна светились и в коттедже Ризонов дальше по дороге. Я позвонила им, хотя еще не было четырех. Наверное, они не спят и тревожатся, решила я. Так и оказалось. Они были на дне рождения, объяснила Дженет. Когда они вернулись, Питер с собакой пошел узнать, не случилось ли со мной чего-нибудь, бросил в окно моей спальни камешки, но я не отозвалась, вот они и позвонили в полицию на всякий случай. Я поблагодарила их, отправилась спать и сообщила кошкам, что во всем виноваты они и Билл. Они – потому что желают смотреть в окна по ночам, а Билл – потому что заставил меня выгружать бетономешалку. Спина у меня уже никогда не станет прежней, сообщила я всему миру вообще и потолку спальни, в частности. А что теперь будут думать полиция и соседи…

Я так и не смогла заснуть, мучаясь из-за этой мысли, а на следующий день, хотите – верьте, хотите – нет, снова проделала то же. Поехала в приморский городок поблизости за покупками, купила всякой всячины, чтобы поесть на набережной, включила радио – послушать последние известия… и очнулась от того, что в стекло машины постучал полицейский и спросил, не стало ли мне плохо. Они с напарником, проезжая мимо, заметили, что я сижу, уткнувшись лбом в руль, сказал он, ну и подумали, не случилось ли со мной чего-нибудь.

Просто устала, ответила я им. Накануне ночью я почти не спала. Про кошек я не упомянула, но не сомневаюсь, что в этот день я значилась в сводке двух сомерсетских полицейских участков в графе «Происшествия». С пометкой против моей фамилии «С» – странности или «НВ» – невменяемость. А вовсе не «СК» – сиамские кошки, как следовало бы, будь в этом мире хоть капля справедливости. Примерно через неделю я выглянула в окно и увидела за калиткой еще одну полицейскую машину. Что еще я могла натворить? С этой мыслью я вышла выяснить, в чем дело, и молодой полицейский ответил, что он просто знакомится с Долиной, так как его только-только перевели сюда. Но я часто спрашивала себя, действительно ли он просто осваивался или проверял, все ли я еще веду себя странно.

Мои соседи, конечно, заверили бы его, что я невменяема. И всегда была такой. Даже Лилия Ричардс, по-моему, считала меня слегка сдвинутой. Как-то утром я ехала вверх по склону, а она ехала мне навстречу. Дорога слишком узкая, чтобы спокойно разъехаться, так что она прижалась к обочине и просигналила мне фарами, чтобы я продолжала путь. Я послушалась – и тут же увидела прямо перед собой дрозда, который прыгал с места на место, что-то поклевывая.

Он явно не собирался улетать. Кроме голубей мисс Уэллингтон, птицы тут непуганые. Они знают, что никто в Долине вреда им не причинит. Фазаны, точно воробьи, прилетают из леса на крышу дровяного сарая и кружат, шелестя крыльями, точно почтовые голуби, кружа над моей головой, когда я выхожу насыпать им кукурузы. Однако медлить, пока дрозд не соблаговолит убраться с дороги, я не могла – Лилия Ричардс ждала, чтобы я освободила проезд. Ну, я и просигналила – Чарльз всегда рекомендовал мне погудеть, если путь мне загораживает упрямая птица. Птицы, объяснил он, пугаются внезапных звуков и взмывают вверх как ракеты. И дрозд взвился, возмущенно защебетав – этакая наглость с моей стороны! Чертова баба за рулем, возможно, выругался он. Однако Лилия Ричардс разглядеть дрозда с такого расстояния не могла. Она только услышала, как я отчаянно сигналю, после чего я помчалась вверх по склону, проскакивая мимо нее, подняла приветственно руку, но продолжала смотреть прямо перед собой. Поглядеть на нее я не могла – я огибала валун, торчащий из откоса, но она, видимо, этого не сообразила. Вечером она появилась у меня на крыльце и ледяным тоном осведомилась, что она сделала не так.

– Абсолютно ничего, – ответила я и объяснила про дрозда, но она явно мне не поверила.

Коротко кивнув, сухо пожелав мне «спокойной ночи», она удалилась, со стуком захлопнув за собой калитку. О чем я пожалела вдвойне, так как хотела спросить ее кое о чем.

Уже довольно давно я обратила внимание, что по субботам мимо проходит мужчина с бородой и в широкополой шляпе по моде художников из «Богемы», уставившись в открытую книгу. Зрелище весьма необычное, поскольку посторонние посещают Долину, чтобы полюбоваться ее красотой, а он словно не замечал ничего вокруг. К тому же дорога тут таит немало ловушек – рытвины, камешки, на которых легко подвернуть ногу. И если бы он действительно читал стихи или кого-нибудь из классиков, как, очевидно, хотел внушить всем, кто его видел, то давно бы уже растянулся на земле во весь рост. Вероятно, он просто притворялся эффекта ради, а сам смотрел мимо книги себе под ноги – но для чего ему могла понадобиться такая нелепая уловка? И он сворачивал на дорогу к коттеджу Лилии – чтобы навестить ее? Она же учительница. И организовала в деревне литературный кружок? И он – исполненный энтузиазма член этого кружка?

Я жаждала узнать, в чем дело, а теперь она рассердилась на меня и спросить ее я не могла. Ну да ладно, все выяснится само собой, решила я, закрыла дверь, вернулась к пылающему в камине огню и к кошкам. Комбинация эта привела к дальнейшему развитию событий. Как, вероятно, помнят мои читатели, Чарльз занялся выращиванием лещины, орехи которой преимущественно съедал Ланселот, столовавшийся у нас самец полевки. Однако когда наступила эта зима, Ланселот не появился. То ли скончался от старости и теперь играл на арфе мышиных размеров, то ли нашел на время холодов более удобную квартиру. Как бы то ни было, в лесу напротив дожидался урожай орехов, пока никем не востребованных. Я пошла туда и собрала большую корзину, на какие-то часы опередив нашествие белок: на следующее утро они возвестили о своем прибытии громким цоканьем и закопали оставшиеся орехи на лужайке коттеджа.

Вечером я читала и ела орехи минут пятнадцать, а затем их решил попробовать Сафра. И Я Хочу, взвыл он, упершись одной передней лапой в мое колено, а другой теребя мою руку.

– Ты же не станешь их есть, – сказала я, протягивая ему ядрышко и ожидая, что он его оттолкнет. А он взял, с аппетитом съел и сразу потребовал еще. Он, сказала Шани, которая чинно сидела рядом со мной, обвив лапы хвостом, Совсем Свихнулся. Кошки – не обезьяны и орехов Не Едят.

А Саф вот ел. Более того, когда мне надоело щелкать их для него и я бросила орех в скорлупе – пусть догоняет его по полу! – Сафра кинулся за ним, отнес на каминный коврик, раздавил в зубах, наклоняя голову набок, потом уронил на коврик, отделил ядрышко от скорлупы и съел.

Всю зиму это оставалось его коронным номером, тем более что зрители, наблюдая за ним, смеялись до упаду. Как-то у меня обедали Дора с Нитой, и я разложила на каминном коврике рядок орехов, чтобы они увидели все своими глазами. Я полагала, что Саф удовольствуется одним, а затем я буду вручать ему по штучке, но он принялся щелкать их один за другим, съедая ядрышки.

– Как вы умудрились научить его этому? – ошеломленно спросила Нита, а я ответила, что он сам додумался.

У него и Шани постоянно зарождались новые идеи. Иногда их сообразительность меня просто парализовывала. Или причина заключалась в том, что я столько времени проводила наедине с ними и оттого замечала больше? Или (эта гипотеза возникала у меня много раз) кошки с каждым поколением становились все умнее, а потому и все более доминирующими?

Перед Рождеством я получила новое свидетельство в пользу этого предположения. Мне хотелось посмотреть американский сериал «Север и Юг» о Гражданской войне за освобождение негров. Первая часть шла с восьми до десяти вечера, и мне было дозволено посмотреть ее без помех. Но вот когда после последних известий я вознамерилась посмотреть продолжение, начинавшееся в половине одиннадцатого, мне пришлось почувствовать августейшее неодобрение.

Обычно мы с кошками отправлялись на боковую около одиннадцати. И когда этого не происходило – когда я иной раз засиживалась перед телевизором за полночь, не обращая внимания на их попытки напомнить мне, что час уже поздний, чего только на меня не обрушивалось! Саф расхаживал по гостиной, как викторианский отец семейства, поглядывая на дверь в прихожую. Шани со спинки кресла надтреснутым сопрано предупреждала меня, что, если я не поостерегусь, меня ждет Собачья Жизнь. Или они усаживались рядом прямо передо мной, пытаясь гипнозом заставить меня выключить телевизор и поспешить к перинке, под которой, как выяснилось, Все Должны Лежать к одиннадцати часам.

И я начинала чувствовать себя виноватой. И даже начинала извиняться. Сползала на край кресла и заверяла их, что вот сейчас кончится. А несколько раз сдавалась и выключала телевизор, не досмотрев до конца. Кто, спрашивала я их грозно, кто тут главный? Ответом служили два презрительных взгляда искоса. Что посеяла, то и жни – в постели вместе с ними под периной, само собой разумеется.

Наступило Рождество. Саф пребывал в диком восторге. Он никогда еще не видел рождественских украшений. И теперь тыкал лапой в колючки остролиста, как завороженный созерцал разноцветные стеклянные шары и сверкающую мишуру (свисающие с еловых ветвей, вплетенных в чугунные завитушки люстры под потолком: поставить елку с ним в коттедже я не рискнула). Упоенно разглядывал открытки, свисающие на ленточках по стенам – чтобы он не мог их разбрасывать, чем он немедленно занялся, когда вначале я украсила ими подоконники, комод и бюро. Я рассовываю все интересное по каким-то странным местам, верно? Такой вывод он сделал.

Еще бы! Но пакеты с подарками развесить по стенам, чтобы уберечь от него, я все-таки не могла. Их мне пришлось сложить на столе в гостиной, и не забывайте, у меня была только одна большая гостиная. И вспомните, как его интересовали коробки в шкафчиках спальни. Пакеты, по его разумению, были теми же коробками, и он разделывался с ними тем же способом. Смахивал лапой со стола, смотрел, не открылось ли их содержимое после удара об пол, и раздирал когтями и зубами те, которые выдерживали этот удар… А Шани сидела на столе и твердила, что Ничто Никакого Отношения к ней не имеет, но живо интересовалась происходящим. В одном из пакетов был не подарок, а телефонный аппарат, который я заказала по почте. Он прибыл с надписью: «НЕ БРОСАТЬ!» Я услышала, как он хлопнулся на пол, сквозь закрытую дверь кухни. Честно говоря, я совсем вымоталась, а то, конечно бы, сразу его спрятала. Но все обошлось. Аппарат был надежно упакован и остался цел, хотя мне пришлось повозиться, чтобы извлечь его на свет Божий. Сафра злился и разозлился еще больше, когда увидел, что это всего только телефон. Думал, это едят, сказал он.

Содержимое некоторых пакетов было вполне съедобным, собственно, они его интересовали только по этой причине. Адресованные лично ему и Шани от людей, которые заезжали в коттедж в этом году, оказывались кошачьими галетами, пачками «Кошачьих лакомств» и «Кошачьих радостей». И игрушечные мыши – он мог бы открыть торговлю ими. И сверх всего – игрушечная гадюка, свернутая кольцами в коробке из-под камамбера, – подарок от жительницы Эксетера, которая слышала историю про гадюку и умудрилась найти материю с ромбовидным узором для ее кожи.

Теперь я храню ее в бюро. Слишком уж она необычная – да и пугающая к тому же, чтобы оставлять ее валяться где попало. Но вначале Саф в нее просто влюбился. Он гордо расхаживал с ней по саду – под моим надзором, разумеется, – делая вид, будто это его Охотничий Трофей. И вот однажды утром мисс Уэллингтон, спускаясь по дороге, увидела его с ней. И испустила отчаянный вопль, от которого содрогнулась вся Долина.

– Гадюка! – кричала она через калитку. – Скорее! Он схватил гадюку!

И, забыв от ужаса, что в декабре гадюки по садам не ползают, она кинулась на выручку, наступила на заскользивший под ногой камешек, чего всегда опасалась, и растянулась на дороге во весь рост.

Я помогла ей встать, отвела в коттедж, привела в себя рюмкой коньяку – под жаждущим взглядом Сафры, который сидел рядом с ней, оптимистично нюхая воздух, – после такого визга капелька коньяку и ему не помешала бы, говорило выражение его морды. К счастью, мисс Уэллингтон осталась цела и невредима. На ней было толстое пальто, а голову укутывал шарф.

– Вы и ваши кошки меня на десять лет состарили, – негодовала она, давая Сафре облизать ее палец, чего он и ожидал.

Меня они тоже состарили на десять лет. Например, происшествие в день Рождества – на этот раз с Шани в главной роли. Меня пригласили на обед Дора, Нита и их друзья, как на каждое Рождество после смерти Чарльза. А еще я хотела заехать по дороге к Джонатану и Делии – соседям, которые так мне помогли, когда он умер, и теперь жили в трех милях от деревни. Если уехать в одиннадцать, прикинула я, то у меня будет время поболтать с ними, прежде чем отправиться дальше к Доре и жареной индейке. А потому я повела кошек в сад на долгую прогулку, чтобы компенсировать мое желание поехать в гости, и обещала им, что вечер мы проведем вместе уютно и мило.

Как обычно, следила я за Сафрой, не упуская из виду ни на секунду. Посажу их в домик в десять, решила я, – обогреватель был уже включен. Так они еще час проведут на свежем воздухе, пока я буду переодеваться, наливать для них грелки, готовить ящики. Шани нигде не было видно, но я не встревожилась. Когда она мне понадобится, стоит только позвать.

А затем, когда в десять часов я позвала: «Шани-ванни-ванни», – Шани-ванни не прибежала. Я обошла сад, осматривая все места ее обычной охоты. Бросилась в коттедж, поискала там, предварительно засунув Сафру в вольеру и заперев дверцу. Мне не хватало только, чтобы исчез и он. Но и в коттедже ее не оказалось. Даже на кресле, ее Личном Приюте. Я снова выскочила наружу, остановилась на дорожке у вольеры и изо всей мочи дунула в скаутский свисток Чарльза – свист этот при нормальных обстоятельствах гарантировал, что она тут же примчится из самого тайного своего убежища. Но на этот раз изящная призрачно-белая кошечка не появилась. Только встревоженный кот в черной маске выскочил мне навстречу с выражением бесконечно тоскливого одиночества.

И тут же хлопнула калитка, из которой возникла мисс Уэллингтон – несомненно, по пути в коттедж Лилии с рождественским подарком в руках. Она требовательно спросила, слышала ли я свисток. С предельным безразличием я ответила, что да, слышала. Из трусости я давно решила не признаваться в том, что свистом призываю кошек домой. Тогда уж никто не будет сомневаться в том, что у меня не все дома.

Вероятно, кто-то подавал кому-то условный сигнал, предположила я. Что в конечном счете было святой истиной. У нее чуть не лопнули барабанные перепонки, сказала мисс Уэллингтон, негодующе ища взглядом виновника. Но так никого и не увидев, засеменила вверх по дороге к дому сестры. Я украдкой выбралась через заднюю калитку и побежала по лесной тропе, взывая к Шани-ванни у каждого куста без малейших результатов. Затем назад с целью подняться по склону к «Розе и короне», а оттуда по верхней дороге повторить тот же путь, который проделала летом, когда разыскивала Сафа.

Когда я остановилась у подножия холма, готовясь проделать этот маршрут, говоря себе, что ни о каком рождественском обеде теперь и речи быть не может, – надо позвонить моим приятельницам сразу же, как я вернусь в коттедж, и объяснить, что не сумею приехать, внезапно появилась еще одна моя приятельница, с которой я совершила столько верховых прогулок до того, как повредила спину. Она ехала на Варваре, своем коне, чтобы дать ему поразмяться до начала празднований. Я рассказала ей про Шани, и она обещала, что поищет ее. Проедет по верхней дороге. Конечно, привезти ее она не сможет, если все-таки найдет, – Шани упала бы замертво, чуть кто-то попытался бы подвести к ней лошадь, – но она позвонит мне из конюшни, если увидит. А я могу поискать в другом направлении.

Дальше по дороге, вверх по склону к коттеджу Лилии и на верхнюю дорогу с другой стороны. Я уныло зашагала по дорожке к задней калитке. Мимо вольеры, внутри которой Саф сидел на плитках все в той же унылой позе. Все Его бросили, стенал он. Он Совсем Один. Где она? Где его любимая Шани?

Это я узнала почти немедленно. Уж не знаю, что меня толкнуло сойти с дорожки и заглянуть в окно кошачьего домика. Я же заглядывала туда раньше, и ее там не оказалось. Зато теперь она сидела, выпрямившись на подстилке под обогревателем, такая же невозмутимая и безмятежная, как статуэтка из слоновой кости.

Спрашивать, где она была, смысла не имело. Да она нигде и не была. Видимо, она быстро устала бродить на холоде и отправилась в кошачий дом погреться. Дверцу его я всегда держу открытой, чтобы им было куда мгновенно отступить в случае опасности, и Шани часто забирается туда посидеть под обогревателем по собственному почину. Но на этот раз она не сразу под ним устроилась. Ее не было на подстилке, когда я заглядывала туда раньше. Значит, она нарочно спряталась в углу, а под обогреватель забралась, пока я бегала по дорогам и искала ее. И без сомнения, подбила Сафру изображать неутешного сиротку. От облегчения я даже пошатнулась.

– У-уф! – выдохнула я, утирая мокрый лоб.

Она, сказала Шани, как обычно, Совершенно Тут Ни При Чем. Они меня хорошо разыграли, а? Сафра перестал изображать брошенного сиротку, присоединился к нам в домике. И стал тереться о мои ноги. Это их Рождественский Сюрприз для меня.

Я успела не только к Доре и Ните, но заехала и к Джонатану с Делией, как собиралась. Но до конца дня меня трясло. Да, они устроили мне хороший сюрприз!

Рождественские праздники остались позади, и пришло время отвечать на все полученные мной письма – письма от людей, которые сообщали мне все последние события в их жизни, поскольку писали мне редко. В большинстве это были владельцы сиамов, и им хватало о чем порассказать. Ну просто уму непостижимо, с чем только они не сталкивались!

Например, женщина, которая прислала Сафре гадюку домашнего производства. Она уже писала мне о своем сиаме Берти, когда он повадился приносить домой белых мышей. День за днем, день за днем – она никак не могла понять, откуда он их берет, но затем ее муж из окна ванной увидел, как Берти вошел в гараж на участке через несколько домов от них и вышел, держа во рту мышь, с которой и вернулся, преодолев несколько высоких оград. По наведении справок выяснилось, что хозяин гаража спас этих мышей из научной лаборатории, временно поместил их в аквариум, а его поставил в гараж и для надежности накрыл ящиком в полной уверенности, что никто ничего не узнает. Но Берти до них добрался – человек этот недоумевал, почему всякий раз ящик оказывался сброшенным с аквариума. И мучился при мысли, что кто-то узнает про похищение мышей, а владельцы Берти мучились от того, что он таскает чьих-то мышей, так что котик создал ситуацию в чисто сиамском вкусе. Конец истории был окутан дипломатической тайной – я так и не узнала, как они со всем разобрались, но, как бы то ни было, позднее она прислала мне фотографию, вырезанную из их местной газеты, – голова к голове Берти, с весьма отеческим выражением на морде, и его приятельница, живая белая мышь. И вот Берти превзошел себя. Дочь его владельцев год назад вышла замуж. Она была балериной, их труппа гастролировала в Италии, и она вышла за итальянского музыканта. Перед свадьбой, которую устроили в Англии, хозяйка Берти съездила в Италию познакомиться с родными зятя, и они устроили ей поездку по стране. Особенное впечатление на нее произвела Пизанская падающая башня, и еще она купила для свадьбы костюм известного итальянского модельера. Вернувшись в Англию, она занялась приготовлениями к свадьбе. Сшила платья для подружек невесты – ее дочь решила надеть подвенечное платье матери, так что оно потребовало самых небольших переделок. Украсила комнаты в доме, так как у них должны были погостить друзья. Испекла свадебный торт. В честь семьи жениха и своего знакомства с итальянской архитектурой, не говоря уж о воздействии сиамов на человеческую психику, она решила создать его в форме Пизанской башни. Из-за угла наклона, а также колонн перевезти его было невозможно, и собрать воедино отдельные части пришлось шеф-повару отеля, где устраивался свадебный прием. Она написала, что он назвал это сложной задачей. Еще бы!

Ну, во всяком случае, вечером накануне свадьбы все было готово.

Прибыли итальянские родственники. А также гости, приглашенные остановиться у них. Ее новый костюм висел на плечиках, прицепленных к дверце гардероба. Берти гостям не обрадовался и расхаживал по дому, прижимая уши, но она ему сказала, что может иногда приглашать друзей погостить у них. Теперь она решила лечь пораньше, чтобы отдохнуть. Пошла в ванную почистить зубы. Отлучилась всего на несколько минут, писала она, но, когда вернулась, Берти уже запротоколировал свой протест, опрыскав юбку ее костюма.

Она рыскала по дому и называла его нехорошим словом, хотя и признала, что оно не отвечало истине, поскольку у нее имеется его родословная и ни единой собаки там не значится. Ее дочь оттерла юбку, высушила феном, и практически никаких следов не осталось, тем более что запах не был таким уж сильным, поскольку Берти кастрирован. Но она полночи не спала из-за этого, на приеме старалась держаться особняком, и только Богу известно, что о ней думали гости. И прислала мне фотографию, иллюстрировавшую ее маневры. Впечатление создавалось очень странное – словно благоухали те, с кем она разговаривала. А на заднем плане виднелся стол с тортом, кренящимся самым невероятным образом.

Жаль, что она не взяла на прием Берти, написала я ей. С плакатиком на шее: «Это Все Моя Работа!»

Моя приятельница Пат сообщала, что ее силпойнт Люки, как всегда, доводит ее до помешательства. Среди последних его преступлений числилось возвращение домой с сырым гамбургером, украденным неизвестно где. А еще его застигли на верху кухонного шкафа, где он восседал на индейке, уложенной там, потому что она не влезала в холодильник. Он усердно сдирал с нее обертки. Она, писала Пат, решила вымыть волосы, чтобы успокоить нервы, а потом поймала себя на том, что опрыскивает их жидким крахмалом. Случалось ли подобное со мной? Пришлось написать ей про чайник.

От супруги священника я услышала историю о том, как в их предыдущем приходе они жили в доме неподалеку от утиного пруда, и однажды их сиамочка ушла погулять, а потом вернулась с выводком утят под брюхом – она широко расставляла ноги, чтобы не наступить на них, и вид у нее был очень смущенный. Наверное, они куда-то подевали свою мать, а в ней обрели замену. Она понятия не имеет, Откуда Они Взялись, сказала она. Это Не Ее Вина… Ее выражение было просто неподражаемым, сказала ее хозяйка. Никто поверить не мог! Кроме владельцев сиамских кошек, заметила я.

Еще письмо от американки из Филадельфии, которая уже много лет держала меня в курсе проделок Дейзи, ее кошки. Несколько месяцев назад она написала, что Дейзи умерла и она не станет ее заменять. Второй Дейзи ей не найти, а к тому же она слишком стара, чтобы взять котенка. Что с ним будет, если с ней что-нибудь случится?

Вздор, написала я в ответ. Всегда есть кошки, чьи хозяева умерли или уехали, и их усыпят, если они никому не потребуются. И она могла бы приютить такую. И Дейзи это одобрила бы, я уверена, написала я.

Она посоветовалась со своим ветеринаром, он согласился и через две недели принес ей преемницу Дейзи. Двухлетнюю, очень робкую, но уже начинающую привыкать к ней. И так приятно, что в доме снова есть кошка, сообщала она. И я представила себе, как старушка утешилась, взяв бездомную кошку, которую назвала Мисс Китти. Конечно, Дейзи она забыть не сможет, но когда есть о ком заботиться… Ну а что я узнаю из вот этого рождественского письма? Что Мисс Китти – самая привязчивая, умная кошечка в мире, насколько я поняла, – теперь нарушает телефонную связь Филадельфии, отвечая на звонки, когда ее хозяйки нет дома.

Выяснилось, что друзья миссис К. после нескольких гудков услышали стук удара трубки об пол, а затем в трубку громко замурлыкала кошка. Сообразив, что произошло, они повесили свою трубку, а миссис К., вернувшись, увидела, что трубка ее телефона валяется на полу. Ну и чтобы спасти аппарат, она начала ставить его на пол перед тем, как уйти, и своими глазами видела, как Мисс Китти усаживалась возле в ожидании звонка.

Чтобы поразвлечь ее, продолжала миссис К., она сняла трубку, и Мисс Китти услышала наборный гудок, который быстро сменился жужжанием, означающим, что линия «открыта». Примерно через минуту телефон выключился, но его можно было включить снова, нажав на особую кнопку, и все начиналось сначала.

Хотите – верьте, хотите – нет, но эта кошка, когда ей показали, как нажимать на кнопку (ей понравилось смотреть, как кнопка снова выскакивает, объяснила миссис К.), научилась не дожидаться, пока телефон зазвонит, а просто сбрасывать трубку, слушать доносящиеся из нее звуки, а затем нажимать на кнопку, чтобы они повторились.

Миссис К. крайне гордилась сообразительностью Мисс Китти и осведомилась, сумеет ли Сафра научиться тому же. Нет, если я сумею помешать этому, ответила я. Мне уже приходила мысль обвязывать свой телефон веревочкой.

Вскоре мне предстояло узнать, какой разгром кошка способна учинить в Англии даже без всяких стараний. Ну а пока я отвечала на письма, кошки свернулись клубочком в уютоложе у моих ног. Время от времени Шани щебетала сонным пронзительным сопрано, не открывая глаз, что пишущая машинка Мешает Ей Спать. И сразу же Сафра, тоже не открывая глаз, поддерживал ее глубоким басом. Он не знал, на что она жалуется. И просто ее поддерживал. Саф, как ни был он исполнен сознания своего величия Главы Дома, Ответственного За Все, по-прежнему любил спать, положив голову ей на живот, чтобы ее лапа укрывала ему шею, будто она была его Мамочкой. И что делала она, делал он, а держать меня в узде было первой задачей.

Январь прошел за домашними занятиями. Я написала много писем. И моя дружба с Лилией Ричардс восстановилась. Мы встретились на вечеринке у соседей, и я снова объяснила еще раз, что гудела не на нее, а на дрозда. И я спросила ее, что за мужчина в широкополой шляпе проходит по Долине, уткнувшись в книгу, а она ответила, что тоже задавалась вопросом, кто он, и была уверена, что он навещает меня. Это показывает, каким образом в деревне возникают слухи, и теперь миссис Бинни дала пищу для новых. Собственно, это были не слухи, а сведения из первых рук. Она появилась у калитки в изумрудном пальто, застегнутом не на все пуговицы, и заявила, что Шерл в положении и она ума не приложит, что они с Бертом будут делать.

– Но ведь… – начала я и закрыла рот. Какой смысл было говорить, что ведь, раз Берт и Шерл живут вместе, ничего естественнее и быть не может. В глазах миссис Бинни, совершенно очевидно, это было противоестественным. Шерл и Берт живут вместе, как теперь модно, – это одно. А будущий младенец – совсем другое. Шерл и Берту нужен собственный дом, а не фургон, заявила она. Вслед, насколько я поняла, тихой, практически тайной свадьбы Шерл войдет в жизнь деревни как будущая мать, которая замужем уже давно.

– Так вы думаете переезжать-то? – спросила она.

И не собираюсь, ответила я, как отвечала ей уже несчетное число раз. Это мой дом, и я в нем останусь. Меня подмывало спросить, почему бы ей не выйти за мистера Тутинга, а свой коттедж отдать Шерл и Берту, но я себе этого не позволила. Мне было неизвестно, как обстоят дела между ней и мистером Тутингом. Последнее время Фред Ферри не упоминал, что видел их вместе… Но возможно, виной была погода.

Ну, им что-нибудь подвернется, ободрила я ее, как могла оптимистичнее. И ей не стоит тревожиться. Сейчас таким вещам никто значения не придает. Даже в деревнях. И какая будет радость, когда она станет бабушкой, – вот о чем ей следует думать.

Видимо, миссис Бинни этой уверенности не разделяла и побрела вверх по склону. Вернется она, чтобы снова ставить свои сети? И почему, собственно, она облюбовала именно мой коттедж для заблудшей парочки? Наверное, потому, что вид у него очень живописный. Да и Берт как будто говорил, что он ему нравится. Люди всегда говорят, что хотели бы жить в таком.

Я еще была в саду – насыпала хлебные крошки в птичью кормушку, – и тут мимо со своими собаками прошел мистер Уодроу. Я не видела его месяца два.

– А вы только что разошлись с миссис Бинни, – сказала я просто так, для поддержания разговора. – Она сию минуту пошла назад.

– А! – сказал он. – Жалко, я тороплюсь… дела. – И заторопился вверх по холму следом за ней.

Мне бы спросить ее, почему бы ей не выйти за него, мысленно пожалела я. Тогда ее коттедж освободился бы для Шерл с Бертом. Естественно, о том, чтобы пригласить их пожить у нее, и речи быть не могло. Это создало бы ощущение, что они подозрительно торопятся.

Прежде чем разразилась следующая беда, был один светлый эпизод. Новый год я встречала у Конни. У нее было много очень интересных друзей, тоже натуралистов. До этого вечера я не была с ними знакома. Один был знатоком выдр и сов и даже держал их дома. Женщина, прославившаяся своими ботаническими зарисовками. Создатель фильмов о дикой природе для телевидения: он только что вернулся из болот Флориды, где снимал аллигаторов… Мы сидели в длинной гостиной Конни и разговаривали… То есть разговаривали они, а я с жадным любопытством слушала, пока не увидела Мина: начало вечера он провел в спальне, но явно понял, что по ту сторону коридора его ждет общество, которому некуда деваться. И он вошел в гостиную, прокрался вдоль стены за креслами, пренебрег радиатором, ближайшим ко мне, тем, к которому он приник, чтобы произвести на меня впечатление при нашем первом знакомстве, и направился к самому длинному – под окном в дальнем конце комнаты. Вот там, выбрав секцию радиатора между двумя креслами, открытую всеобщему обозрению, точно сцена, и расположился сиятельный Мин: держась очень прямо, повернувшись к публике боком, трогательно прижавшись щекой к белой поверхности.

– Посмотрите! – сказала я, кивая в его сторону, и когда головы начали поворачиваться, этот кот полуприкрыл глаза – только полуприкрыл, желая сполна насладиться эффектом, – и на него немедленно посыпались приглашения отведать волован с цыпленком или с креветкой. Конни покорно поставила электрокамин на середину комнаты и включила его, и он, пошатываясь, побрел к нему, Еле Держась На Ногах, как было дано понять нам, – и растянулся перед ним на ковре во всю длину. В актерстве, решила я, Сафра Мину и в подметки не годится. Конечно, Гамлета Мин сыграл бы неподражаемо.

Настал февраль, под буком на лужайке пробились подснежники, а в лесу на ивах повисли пушистые желтые сережки. Однако зима еще не сдалась. На третьей неделе небо заволокли свинцовые тучи и повалил снег. Засыпал подснежники, толстым покровом лег на землю, но Сафра мужественно вышел наружу и, держа хвост трубой, направился за гараж, где можно было поиграть в охоту среди кучек камней.

Впрочем, скоро ему это надоело. Мыши в такую погоду попрятались. А я замерзла, присматривая за ним, забрала его на руки и унесла назад в коттедж, где Шани благоразумно восседала у огня. Однако просиживать у огня весь день было не для него. Ему требовалось что-то поувлекательнее. Вот почему, когда я как-то утром обнаружила, что он сидит в мойке, изучая кран, из которого подкапывала холодная вода, я не стала немедленно вызывать водопроводчика. Все, что угодно, лишь бы этот кот чем-то занялся и перестал бедокурить, – капли держали его под гипнозом многие часы. Ну и не надо вмешиваться, подумала я. Так приятно знать, где он находится, что он не устраивает налетов на шкафы и не допекает Шани.

Так что кран продолжал капать, а снаружи ударил мороз. И продержался две недели – такой сильный, что канализационный отстойник лишился стока, промерзшего насквозь, а капли мало-помалу его переполнили, вода пошла по трубам назад и проникла в дом.

Обычно отстойники выбрасывают излишки из-под крышки смотрового колодца. А в коттедже они изливались под полом гостиной. Когда мы перестраивали коттедж, то перенесли ванную с первого этажа на второй, водопроводчик закупорил старые трубы недостаточно надежно, и, когда сток засорялся, вода поднималась по ним. Когда это произошло в первый раз, Чарльз загерметизировал главную трубу, даже не подозревая, что остальные трубы не закупорены, как следовало бы. Однако когда в воскресный вечер я заметила большое влажное пятно на ковре, мне сразу стало ясно, что произошло. На этот раз, судя по положению пятна, вода прорвалась из бывшей сточной трубы раковины, поверх которой была уложена керамическая плитка.

Ладно, завтра надо будет этим заняться, подумала я, чувствуя себя мастером на все руки. Сменить прокладку крана, вызвать цистерну, чтобы откачать отстойник, снять плитки, загерметизировать трубу… Как все просто выглядело, пока не наступило утро, когда запорный кран отказался завинчиваться. Ему тоже требовалась новая прокладка. Кран продолжал капать – я ведь не могла развинтить его, не отключив воду. Жена местного водопроводчика сказала, что он совсем замучился – всюду трубы полопались, и сможет выбрать для меня время не раньше чем через неделю. Цистерну для откачки прислать смогут только во вторник, сказали мне в ответ на мой звонок. В водопроводной компании, куда я позвонила от отчаяния, мне сообщили, что кранами внутри помещений они не занимаются, но могут дать мне телефон водопроводчика из своего списка.

Я ему позвонила, и его вдова сказала, что он скончался шесть лет назад, и у нее у самой трубы замерзли, и водопроводчика она ждет уже неделю. Тут у меня на душе стало тревожно. Особенно когда я поставила ведро в мойку под кран и установила, что в час из него накапывает два галлона, то есть сорок восемь галлонов в сутки, не считая той воды, которую расходую я. Неудивительно, что отстойник переполнился! Я надела на кран длинный кусок шланга и вывела другой его конец на заснеженную лужайку. Так вот и дождусь водопроводчика, решила я. И можно не возиться с ведрами.

Поскольку он был много шире крана, на кран я натянула спусковой шланг старой стиральной машины, спустила его за край мойки и всунула в длинный шланг, чтобы капли стекали в него беспрепятственно. И вечером безмятежно села перед телевизором, похваливая себя за находчивость. Только для того, чтобы в девять часов пойти на кухню и увидеть, что ее пол залит водой. Конец шланга на лужайке вмерз в снег, под тяжестью накопившейся воды его конец в кухне сорвался со шланга от стиральной машины, и капли начали аккуратно падать на пол.

Я вытерла воду, а под кран снова подставила ведро. И спать в эту ночь я не легла, а продремала ее в кресле с Шани и Сафрой на коленях и с кухонным таймером на столике рядом, сигналившим каждый час. Чуть он включался, мы втроем извергались из кресла, как лава из Везувия, Шани удирала под диван, а я тащилась на ледяные просторы лужайки, чтобы опорожнить ведро. Жизнь достигла низшей точки.

Впрочем, нет. Ее она достигла на следующее утро, когда позвонили те, кому предстояло опорожнить отстойник, и сообщили, что от перегрузки их машина вышла из строя и в лучшем случае они приедут в среду. Я снова позвонила в водопроводную компанию, они выразили сожаление, но водопроводчика мне надо найти самой. Однако они могут дать мне номер… Тут я напомнила им о номере шестилетней давности, которым они меня уже любезно снабдили, и мне был предложен иной вариант. Мне могут прислать человека, который отключит мою трубу от главной трубы, пока я не найду водопроводчика… Да что угодно, благодарно прорыдала я в трубку. Еще ночь каждый час таскать наружу полные ведра у меня уже не осталось сил.

Их человек явился во второй половине дня, долго искал запорный кран, который должен был находиться где-то подо льдом с наружной стороны садовой ограды, и в процессе поисков свалился в ручей. Притоптывая промокшими ногами, он тоже предложил иной вариант и за пару минут сменил прокладку кухонного крана – она случайно нашлась у него в машине, сказал он, затем обещал найти запорный кран компании, когда потеплеет, и умчался на предельной скорости, чтобы обсушиться. Я, пошатываясь, вошла в гостиную и уставилась на причину всех этих ужасов, а он, подергивая лапами, мирно растянулся в уютоложе, уткнув голову в живот Шани. Нет, этому никто не сможет поверить, решила я.

С приходом весны в Долине зацвели желтые нарциссы. Огромное золотое их полотнище укрывало склон напротив, там, где мы с Чарльзом посадили их много лет назад. Море более бледной дикой разновидности колыхалось на лугах за коттеджем, где была похоронена Аннабель, и в лесу Ризонов дальше по дороге. Это место называлось Долиной Нарциссов еще до нас, и люди все еще приходили полюбоваться цветами, а заодно поглазеть на Сафру, пронзавшего их своим шерлок-холмсовским взглядом с внутренней стороны калитки.

И тайну человека в широкополой шляпе раскрыл именно Сафра. Наш таинственный посетитель появлялся теперь даже чаще. В субботу и воскресенье он, казалось, непрерывно ходил туда-сюда по дороге, и тут мне в голову пришла идея: он, конечно, слышал про Долину Нарциссов и либо был поэтом, либо надеялся, что его сочтут поэтом. И была готова побиться об заклад, что носом он утыкается в томик Вордсворта, и, может быть, именно в «Желтые нарциссы». Ну и конечно, в одно прекрасное утро Саф протиснулся под калит