Заново рожденные

Фельдман Дэвид

Кравец Ли Дэниел

Эта книга — больше, чем истории реальных людей, сумевших "родиться заново", пережив тяжелейшие травматические события, и превратить страдания в личный триумф. В их судьбах авторы прослеживают общие черты и закономерности. Известное изречение "То, что не убивает нас, делает нас сильнее!" здесь обретает практический смысл. Как не сломаться и найти новый смысл и цель существования? В чем разница между обоснованной надеждой и позитивным мышлением? Как умение прощать сказывается на физическом и душевном состоянии человека? Каким образом размышления о смерти могут помочь сделать жизнь лучше? Отвечая на эти вопросы, американские психологи Д. Фельдман и Л. Кравец убедительно показывают неслучайность связи между драматическими испытаниями и успехом.

 

1

Пережить или родиться заново

Каждый переживший травму оказывается перед выбором: наблюдать за рекой жизни с берега или окунуться в нее с головой.

Эта мысль впервые пришла в голову Аше Мевлана, когда она лежала на столе в небольшой смотровой в Католическом медицинском центре св. Винсента в Вест-Виллидж в Нью-Йорке. Темные волосы, красивое лицо — ей было всего двадцать четыре. Тогда, в 2002 году, на волне технологического бума многие молодые ньюйоркцы становились богачами. У нее была отличная работа в стартапе, квартира в Сохо и небольшая проблема величиной с горошину в левой груди.

Аша уже поняла, что у нее рак. Мрачное выражение лица врача-лаборанта не оставляло никаких сомнений. Однако переломным моментом в выпавшей на ее долю череде испытаний был вовсе не диагноз. Результаты биопсии в Слоун-Кеттеринг тоже были ни при чем, как и не покидавшее ее все восемь месяцев химиотерапии ощущение, что жизнь выходит из-под контроля. Полное отсутствие волос на голове, мертвенная бледность — все это отошло на второй план.

Переломным для Аши стал момент, когда врачи сообщили, что рака у нее больше нет, и отправили назад, в мир обычных людей. Аша сразу поняла — она стала другой. Пока она балансировала на грани жизни и смерти, для остальных продолжалась обычная беззаботная жизнь. Коллеги все так же проводили время за болтовней о дрянной нью-йоркской погоде, вечных очередях в Starbucks и финалистах последнего сезона American Idol. Пережитое ею, все то, что сама она считала таким важным, терялось на фоне наивной обыденности, наполнявшей жизнь окружающих. Казалось, все вокруг заняты какими-то пустяками. Она поняла, что тоскует по тем временам, когда тоже могла так жить.

Но жизнь, какой она была прежде, потеряла всякий смысл; она казалась пустой. И Аша решила порвать с прошлым как можно быстрее. «Я не религиозный человек, но я повторяла как молитву: “Только дай мне второй шанс — я стану другой. Я буду делать только то, что мне действительно по душе”», — рассказывает она.

* * *

Аша — одна из многих.

По данным Американского общества по борьбе с раком, ежегодно 13 млн человек по всему миру ставится диагноз «рак». Согласно прогнозам, в течение ближайших 20 лет этот показатель удвоится. Журнал Neuroimaging Clinics of North America также далек от оптимизма в своих наблюдениях: по данным издания, каждый год ни много ни мало 10 млн человек получают тяжелые черепно-мозговые травмы. Страшную картину подстерегающих нас на каждом шагу травм дополняют подсчеты Всемирной организации здравоохранения: ежегодно 50 млн человек попадают в автомобильные аварии и выживают после них. Согласно выводам Организации Объединенных Наций, каждая третья женщина по крайней мере один раз на протяжении своей жизни подвергается насилию, включая изнасилование, и жестокому обращению. К тому же приведенная статистика отражает лишь небольшую часть бед и несчастий, ежедневно обрушивающихся на людей.

Тот факт, что замысел этой книги родился в особый момент в истории, который без всякого преувеличения можно охарактеризовать как «травматический» для большого числа людей, не является простым совпадением. Когда американский рынок недвижимости лопнул как мыльный пузырь, мировая экономика начала головокружительное падение, миллионы людей лишились работы и крыши над головой, землетрясение в Тохоку привело к сдвигу земной оси более чем на 15 см, а число террористических актов по всему миру достигло рекордной отметки; люди осознали, насколько они уязвимы, и ощутили острую потребность в безопасности. Сейчас такие события воспринимаются как нечто обыденное, как постоянные декорации, на фоне которых протекает повседневная жизнь.

Джудит Херман, профессор психиатрии с медицинского факультета Гарвардского университета, называет травму «недугом беспомощных». Проблема в том, что мы все беспомощны перед превратностями судьбы. «В момент травмы жертва оказывается обезоруженной некой силой, которой она не способна противостоять. Когда такая сила имеет природное начало, мы говорим о катаклизме. Когда за ней стоят другие люди, мы говорим о преступлениях и насилии, — пишет она в своей книге “Травма и исцеление” (Trauma and Recovery). — Исключительность вызывающих травму событий не в том, что они случаются редко, а скорее в том, что они разрушают привычный уклад жизни». В зависимости от разновидности травмы приблизительно четверть всех переживших ее людей оказываются жертвами посттравматического стрессового расстройства — болезненного состояния, часто приводящего к полному истощению сил. Другие впадают в глубокую депрессию или не могут избавиться от чувства тревоги.

Когда вокруг столько бед и несчастий, трудно не стать пессимистом, не поддаться чувству обреченности и не впасть в отчаяние. При этом очень легко проглядеть ту удивительную жизнестойкость, которая есть в каждом человеке. Разве не удивительно, что, даже переживая травму, люди продолжают улыбаться, любить, радоваться, созидать и преображаться? Это наблюдение ни в коем случае не принижает степень воздействия травмирующего опыта на жизнь человека или степень страданий, пережитых или переживаемых многими. Страдание реально, но и воля к жизни тоже реальна. Человеческая природа обладает особенностью, которая, с одной стороны, кажется невероятной, а с другой — вселяет некоторую надежду: вопреки расхожему мнению большинству переживших травму людей со временем удается восстановиться после периода эмоционального спада и вернуться к нормальной жизни. У них все налаживается.

А некоторые из них не останавливаются на достигнутом. Они решаются на радикальные перемены и совершают по-настоящему неординарные поступки. «В некоторых, впрочем весьма немногих, людях после травмы пробуждается желание сделать шаг навстречу миру», — пишет Херман. Они перенаправляют энергию на новое призвание, новую миссию, новую стезю, на помощь другим людям, попавшим в беду, на образование, судебную реформу, на множество других масштабных начинаний. Им недостаточно просто выжить. Они находят смысл в пережитых трагедиях, используя их как основу для обновления.

Мы называем этих людей «родившимися заново».

* * *

Узнав, что она больна раком, Аша через какое-то время начала брать уроки импровизации на скрипке. Преподавательница поняла, что здесь нужен особый подход. «Она попросила меня сыграть то, что я чувствовала, когда шла по коридорам больницы к врачам, — поясняет Аша. — Я не должна была говорить — только играть. Тогда я впервые ощутила тесную связь с инструментом и по-настоящему отдалась импровизации. Вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что игра на скрипке придала форму моим переживаниям. Я хотела выразить тревогу, которая охватывала меня, когда мне в руку вводили иглу с химиопрепаратом. Я хотела выразить чувство, которое испытывала, стараясь казаться сильной в глазах других, хотя была жутко напугана. Я научилась выражать себя посредством своего инструмента».

До травмы Аша не давала волю мечтам о музыкальной карьере. «Вы имеете в виду что-то вроде игры в барах за чаевые? Нет, такое мне даже в голову не приходило. Я была чересчур прагматичной», — вспоминает она. Но химиотерапия оказалась сильнее прагматизма. После многих месяцев упорной работы Аша начала играть на электрической скрипке в нескольких любительских рок-группах. Это был новый, воодушевляющий опыт; это было общение с людьми, которых в прежней жизни она бы никогда не встретила. Тогда ее друзьями были либо инвестиционные банкиры, либо люди из мира корпораций. В новой жизни было что-то такое, что ей по-настоящему нравилось. Возможно, это была спонтанность, которая, подобно музыке, освобождала и заставляла творить. Когда спустя пару месяцев один друг пригласил Ашу провести выходные в Лос-Анджелесе, она познакомилась там с местными музыкантами, которые убедили ее, что она сможет зарабатывать клубными концертами в Калифорнии.

До болезни Аша, как многие, думала, что всякий взрослый человек должен погрузиться в рутину повседневности и довольствоваться тем, что есть. «Мне бы никогда даже в голову не пришло рассказать кому-то, что я хочу играть рок на скрипке, — говорит она. — Никто даже не знал, что мысль об этом всегда жила где-то в глубине моего сознания. В прежней жизни я никогда не рисковала. Я тщательно просчитывала каждый шаг. Я старалась делать только то, что у меня наверняка должно было хорошо получиться».

А риск был немалым. Вся жизнь Аши была сосредоточена на Восточном побережье. В Лос-Анджелесе у нее не было ни работы, ни возможностей для заработка, ни квартиры. Вместо всего этого — миллион причин вернуться к прежней жизни. К тому же, несмотря на отличное владение техникой игры на скрипке, до профессионала она все-таки недотягивала.

С другой стороны, ей было двадцать восемь — она не знала практически никого, кто бы пережил рак груди в столь молодом возрасте, — она была духовно надломлена и пребывала в полной растерянности. С этой точки зрения терять ей было нечего.

Поэтому в 2007 году Аша переехала в Лос-Анджелес, движимая чувством, которое свойственно любителям всего яркого, необычного и непредсказуемого. Прогуливаясь по Сансет-стрип, в этом круговороте неоновых вывесок, громоздящихся над пропитанными пивным духом барами и лишенными окон стриптиз-клубами, она чувствовала, как работа в офисе превращается в быстро тускнеющее воспоминание.

* * *

В историях супергероев появлению их суперсилы всегда предшествует что-то удивительное, неожиданное и часто пугающее, что нарушает обычное течение жизни. Один человек вследствие мощного выброса радиации превращается из неприметного ученого в гигантского зеленого мстителя; другой после гибели родителей надевает черную маску и посвящает жизнь спасению невинных жертв душевнобольного Джокера. Что если эти сюжеты ближе к реальности, чем мы думаем?

Данные, собранные независимо друг от друга за почти двадцать лет исследований учеными из двух разных университетов — Университета Северной Каролины в городе Шарлотт в США и Уорикского университета в Англии, показывают, что большинство людей, переживших травму, отмечают определенные изменения в лучшую сторону. Погрузившись в пучину ужаса и отчаяния, они выходят из нее, обретя уникальную способность — своего рода «рентгеновское зрение», которое позволяет им понимать истинную ценность вещей и видеть возможности, о которых прежде они даже и не помышляли. В испытаниях, намного более страшных, чем самый кошмарный сон, они обретают внутреннюю силу. Эти психологические изменения называют посттравматическим ростом.

Но даже несмотря на этот внутренний рост, большинство людей, переживших травму, со стороны кажутся прежними. По данным исследований, посттравматический рост главным образом относится к области внутренней жизни человека, скрытой от глаз других. Это то, что психологи называют «субъективно воспринимаемым ростом». Выжившие отмечают, что они изменились в лучшую сторону и даже могут чувствовать положительные последствия таких изменений, однако внешне их жизнь немногим отличается от той, какой она была до травмы. Но все-таки воспринимаемый рост — не пустые слова. Несмотря на неоднозначность результатов научных изысканий на эту тему, ряд исследований показывает: чем выше воспринимаемый рост, тем легче человеку справляться с эмоциональным стрессом и тем лучше его физическое состояние.

Но иногда люди идут намного дальше, оставляя позади и переворачивающие жизнь негативные последствия травмы, и обычные последствия воспринимаемого посттравматического роста. Эти люди не просто растут — они в корне меняют свою жизнь. Переживая страдания, они преодолевают их, преобразуя энергию боли в нечто совершенно иное. Эти люди порывают с прежними привычками и укладом жизни, часто превращая худший период в жизни в начало лучшего и тем самым как бы рождаясь заново.

* * *

У Аши сногсшибательная электроскрипка модели Viper. Ее фиолетовый корпус по форме напоминает песочные часы. Вместо классического набора из четырех струн на ее грифе красуются семь. Рахманинов бы, наверное, пришел в замешательство, а потом — в восхищение.

Как-то раз Аша забирала скрипку из мастерской в центре Лос-Анджелеса. Парень, который занимался ремонтом инструмента, сказал, что знаком с Ди Снайдером — солистом группы Twisted Sister и что тому для нового гастрольного тура нужен музыкант, играющий на электроскрипке, и он проводит пробы. Аша была уверена, что шансы невелики, но тем не менее пришла на прослушивание. Уже через два месяца она праздновала 30-летие в гастрольном автобусе в компании одного из лучших вокалистов за всю историю стиля «метал».

За первым опытом последовал второй. Не успев опомниться, Аша получила работу у Аланис Мориссетт, а затем отправилась в гастрольный тур по США с Нарлсом Баркли, игравшим на разогреве у Red Hot Chili Peppers перед многотысячной аудиторией. В том же году она выступила на церемонии «Грэмми», куда ее позвали Джей Зи и Мэри Джей Блайдж. На волне растущей популярности в 2009 году она стала завсегдатаем телепередач American Idol и The Tonight Show.

Под заботливой опекой Линды Перри, Холли Найт и Майка Чэпмена, ставших для нее проводниками в мире музыки, она была близка к настоящему успеху с собственной группой под названием Porcelain, которая только что подписала контракт с Universal Music — крупнейшей звукозаписывающей компанией, работающей с Рианной и The Black Eyed Peas.

Аша жила в Лос-Анджелесе уже 15 месяцев. Если бы кто-нибудь в Нью-Йорке сказал ей, что однажды она будет играть перед миллионами людей и подпишет контракт с крупной звукозаписывающей компанией, она бы ни за что не поверила и просто рассмеялась в ответ. Но при этом, когда Аша только приехала сюда, она была необычайно спокойна, как будто где-то в глубине души всегда знала, что окажется именно здесь. Заново сложить мозаику жизни кусочек за кусочком так, чтобы получилось нечто такое, чего она не могла себе представить даже в самых смелых мечтах, — оказалось, для этого нужно «всего лишь» пережить смертельную болезнь.

* * *

Аша — одна из многих людей (с некоторыми из них мы познакомимся на страницах этой книги), кто полностью изменил свою жизнь после травмы, зачастую раскрывая себя совершенно по-новому и привнося в мир что-то такое, о чем прежде они даже и не могли подумать. Но эти люди не супергерои — во всяком случае ничуть не в большей степени, чем любой, кто выжил после травмы. По правде говоря, в них даже и нет ничего сверхчеловеческого. Их истории выдают их с головой — прежде всего они люди, которые, спотыкаясь, цепляясь за любую возможность, ломали голову над ответами на основополагающие вопросы, которыми задаемся все мы: «Кто я?», «Во что я верю?» и — самый главный вопрос — «Что мне делать со своей жизнью?». Их ответы на эти вопросы, пускай не всегда логичные, но от этого не менее прекрасные, могут многому нас научить.

Сразу внесем ясность — эта книга не панегирик, превозносящий терапевтический эффект трагедии, не попытка увидеть лучик надежды в любой трудной ситуации и уж точно не рассказ о так называемой силе позитивного мышления. Травма — это всегда плохо. Любая травма связана со страданиями. Нет ничего объективно положительного или необходимого в жестоких преступлениях, насилии, катастрофах или болезнях.

Учитывая, что иногда эти вещи неизбежны, важно помнить о невероятной способности к сопротивлению, которой могут обладать самые обычные люди, — способности смотреть прямо в лицо трагедии и каким-то чудом выбираться из нее полностью преображенными и преображать мир, совершая нечто непредсказуемое. Опираясь на результаты исследований в области психологии, психиатрии, социологии, антропологии и даже бизнеса, в этой книге мы стараемся понять, почему и как люди превращают страдания в личный триумф. В каждой главе рассматривается конкретное явление, которое, по мнению исследователей, стоит за таким превращением: надежда, способность контролировать собственную жизнь, поддержка семьи и друзей, умение прощать, духовность.

Но эти принципы не всегда работают так, как может показаться. Мы приводим аргументы в пользу того, что между надеждой и позитивным мышлением нет ничего общего, что, вопреки расхожему мнению, потеря ориентиров и опор, с чем многие сталкиваются после травмы, в конечном счете может обернуться благом. Мы выясняем, почему психологи думают, что некоторые заблуждения могут приносить пользу, как умение прощать может благоприятно сказаться на физическом и душевном состоянии человека и как размышления о смерти могут помочь сделать жизнь лучше. После знакомства с представленными в этой книге воодушевляющими историями может создаться впечатление, что родившиеся заново вытянули счастливый билет, что травма каким-то чудесным образом принесла им удачу. Мы расспрашиваем их о том, что они думают по поводу этого будто бы везения, и приходим к некоторым поразительным выводам. Наконец, мы задаемся вопросом о значении, которое их истории имеют для всех нас, независимо от того, пережили ли мы тяжелую травму или просто имеем дело с обычными неудачами и тяготами повседневной жизни.

Испытания и победы над ними поражают воображение. Было бы большим заблуждением не признаться себе, что отчасти это восхищение вызвано свойственным всем нам не всегда здоровым интересом к чужим страданиям. Однако за этими низменными порывами стоят вполне достойные мотивы. Ежедневно сталкиваясь с различными трудностями, которые так свойственны нашему неспокойному времени, мы все чаще обращаем внимание на человеческие страдания и задумываемся о хрупкости собственного благополучия. Мы можем задать себе вопрос: «А что я сделаю, если беда придет в мой дом?» Родившиеся заново дают неожиданные ответы на этот вопрос — их истории вселяют в нас надежду, что травма может привести к росту и переходу на новый уровень, что страх перед трагедией не заставит нас отказаться от полноценной и насыщенной приключениями жизни. Их пример может окрылить нас, разбудить в нас положительные эмоции и вдохновить на новые свершения, независимо о того, кто мы и через что прошли.

Побежденный Ашей недуг стал поворотным пунктом, с которого началось ее преображение. Он дал ей ощущение свободы и подтолкнул к выходу за рамки прежней жизни и созданию для себя новой реальности. Вместо того чтобы стать препятствием, травма освободила Ашу от пут прошлого. Но истории, подобные истории Аши, встречаются нечасто. Тогда как многие после травмы продолжают испытывать страдания, оказываются сбиты с толку и пытаются вернуться к прежней жизни, Аше она открыла дверь в новую жизнь.

В этой книге мы разберемся, как такое стало возможным.

 

2

Парадокс позитивного мышления

Было пасмурное зимнее утро. Алан Лок вышел на балкон крошечного номера в отеле у подножия отвесных скал на Гомере — одном из утопающих в зелени островов принадлежащего Испании Канарского архипелага. Дождь, который лил стеной несколько дней подряд, наконец прекратился. Океан перед отелем был спокоен. В воздухе ощущалось тепло. Алан протер глаза и с трудом приоткрыл их, щурясь от тусклого солнечного света.

Алану было чуть меньше тридцати. У него было узкое лицо, которое смягчала сдержанная улыбка, и волосы цвета мокрого песка. Около полудня его приятель Мэтт Борхэм — темноволосый здоровяк авантюрного склада — объявил, что погода наладилась и пора отправляться. Алан натянул шорты на щуплое тело, в котором с трудом угадывались годы строевой подготовки, надел футболку, кепку-козырек и солнцезащитные очки.

За длинным пирсом причала слышался плеск океанских волн, постепенно переходящий в бурление. Усиливающийся ветер прижимал 24-футовый белый корпус «Джемини» к пристани. Строители этого судна позаботились о том, чтобы оно могло справиться с натиском океана, но из-за больших размеров фанерного корпуса и массивной надстройки для управления им требовалась определенная сноровка. Забравшись в лодку, Алан уложил сумки в тесный грузовой отсек и занял место первого гребца в кокпите — основной части судна, по форме напоминающей ванну. Как только Мэтт ослабил петлю нейлонового троса и отвязал его от крепительной утки, Алан выпрямил спину и сильным движением рук потянул на себя длинные весла, разрезая водную поверхность. Это был первый гребок в 3000-мильном путешествии через Атлантический океан.

Цель путешествия — выйти из порта на Гомере и дойти на веслах до Барбадоса. Запасов еды хватало на сто дней. По расчетам Алана, при благоприятных погодных условиях они должны были добраться до пункта назначения менее чем за семьдесят дней — совсем неплохо, учитывая приближение сезона ураганов. Многие пытались пройти этот маршрут на веслах, включая штурмана Алана Мэтта, но большинство потерпели неудачу. Даже в космосе побывало больше людей, чем пересекло Атлантику с веслом в руке. Это было опасное предприятие — без мотора, без паруса, в крошечном отсеке размером пять на семь футов, с компасом, навигационной системой, походной газовой плиткой для приготовления пищи и одним значительным неудобством, с которым не приходилось иметь дело никому, кто когда-либо отправлялся в подобное путешествие: Алан Лок хотел стать первым в истории незрячим человеком, пересекшим на веслах один из мировых океанов.

Если послушать поклонников Алана, можно подумать, что всеми своими достижениями он обязан силе позитивного мышления. Это одна из тех историй, в которых персонажи часто героизируются с помощью громких слов вроде «отвага» и «воодушевление». Журналисты The New York Times назвали его поступок «из ряд вон выходящим». The Faster Times и Би-би-си не преминули упомянуть об исключительном оптимизме Алана. По мнению большинства авторов, бравшихся за изложение этой истории, потеря зрения в 2003 году лишь укрепила его решимость и приумножила природный талант атлета. На первый взгляд, жизнь Алана кажется идеальным примером того, чего способен достичь переживший трагедию человек, если он сохранит позитивный настрой.

Но не все так просто. Заговорите с Аланом, и не пройдет и пары минут, как вы услышите от него «я всегда готовлюсь к худшему», «я знал, что был обречен» и иные подобные фразы. Сколько бы людей ни говорили о необычайном мужестве Алана перед лицом страшной беды, сам он называет себя пессимистом. «Я не из тех, кто, несмотря ни на что, надеется на лучшее», — настаивает он.

* * *

Согласно общепринятому мнению, позитивный настрой помогает оправиться от трагедии. Когда земля уходит из-под ног, лучше смотреть на мир сквозь розовые очки, чем жить в ожидании беды, — разве не так? Однако вот уже более полувека психологи спорят об оправданности упрощенной трактовки «силы позитивного мышления».

Сторонники этой точки зрения утверждают, что позитивное мышление является ни много ни мало лекарством от всех смертельных болезней и ключом к успеху в жизни. Главным среди них был протестантский проповедник середины XX века Норман Винсент Пил. В книге «Сила позитивного мышления» он сформулировал пронизанную оптимизмом теорию, суть которой сводится к одному очень заманчивому обещанию: позитивные мысли материализуются, становясь реальностью. Это утверждение послужило отправной точкой для десятков практических руководств по саморазвитию, в которых позитивное мышление превозносится как надежное средство достижения счастья и успеха. В некоторых из них даже утверждается, что с его помощью можно обмануть саму смерть. Авторы подобных пособий и люди, претендующие на духовное лидерство, не раз выступали с заявлениями, подобными этим: «Мыслить — значит созидать: если мысли сопутствуют сильные эмоции (хорошие или плохие), это ускоряет процесс созидания»; «Если постоянно о чем-то думать, это обязательно сбудется: тех, кто только и делает, что говорит о болезнях, обязательно постигнет недуг, а тех, кто твердит о процветании, непременно ждет успех»; «Позитивный настрой может даже победить тяжелые болезни, включая диабет, артрит и сердечные недуги».

В 2006 году преподаватель социологического факультета Университета штата Айова Дэвид Швайнгрубер опубликовал данные, отчасти подтверждающие правоту этой теории. В его исследовании участвовали сотрудники одной из старейших в США коммивояжерских компаний, фигурирующей под условным названием The Enterprise Company. Эта организация идеально подходила для подобного исследования по той простой причине, что в течение многих лет в ней проводилось так называемое «эмоциональное обучение», которое включало, в частности, развитие у сотрудников привычки к чтению практических руководств по саморазвитию, заучивание и повторение определенного набора позитивных фраз и составление перечней личных целей.

Что же произошло? В это трудно поверить, но всего лишь за одно лето сотрудники компании продали продукции более чем на 30 млн долларов почти 300 000 покупателей — поистине впечатляющий результат! Автор исследования предположил, что все дело в позитивном настрое.

Но может ли успех иметь такое простое объяснение? Все-таки коммивояжеры — это особая группа высокомотивированных, нацеленных на результат людей. И, устраиваясь на работу в компанию, они прекрасно знали, куда шли. Работа в компании, весь бизнес которой построен на позитивном мышлении, соответствовала их природным наклонностям; желание заработать — вот что двигало ими. Возможно, к успеху этих коммивояжеров привели вовсе не применяемые ими стратегии продаж; возможно, дело было в том, что это были за люди. Если все так просто и позитивное мышление гарантирует успех, почему же тогда так много компаний терпят неудачу?

* * *

Когда Алан Лок вступал в ряды Королевских ВМС, он заявил проводившему собеседование офицеру: «Для меня в жизни нет ничего страшнее, чем застрять на кабинетной работе». Алан с детства знал, что будет военным. Решив стать штурманом, уже в старших классах средней школы он начал получать финансовую поддержку от Королевских ВМС.

Конечно, ночные дежурства на эсминце «Йорк» были далеко не лучшим применением его обширным познаниям в области навигации, но Алан относился к обязанностям младшего офицера со всей серьезностью. Нередко дежурства затягивались, и к концу он чувствовал усталость во всем теле. В одну из таких ночей он заметил, что ему трудно разбирать надписи на навигационных картах. Поначалу Алан решил, что это обычная усталость и что текст на странице расплывается из-за нее. Однако с наступлением утра он по-прежнему ничего не видел на картах, к тому же глаза начали болеть. На протяжении следующих нескольких недель объекты вокруг стали как будто оживать, обретая призрачные тени. Вещи то пропадали, то снова появлялись в поле зрения. Его охватила паника.

Алан прошел проверку зрения. Результаты были ошеломляющими. Оказалось, что у него врожденная генетическая аномалия — хромосомная мутация, затрагивающая макулу, центральную область сетчатки глаза. Сетчатка в целом обеспечивает восприятие света и цвета, макула отвечает за различение мелких деталей. Со временем дегенерация макулы приводит к отмиранию клеток. Обычно это заболевание развивается у людей в возрасте 60−70 лет. Алану было двадцать три.

Когда он обратился к врачу, его ждал еще один удар. Лечения не существовало. Это был приговор. Он больше никогда не сможет ни полноценно видеть, ни водить машину, ни читать.

Алан старался не падать духом. Он перерыл горы медицинских книг и журналов, но нигде не нашел никаких упоминаний о том, что болезнь грозит полной слепотой. Процесс дегенерации замедлился. Появилась надежда на стабилизацию зрения. Что касается службы в Королевских ВМС, оставался шанс найти должность, не требовавшую идеального зрения. Он подал прошение о переводе. При этом Алан пытался убедить себя, что все будет хорошо.

Так или иначе, через два месяца после постановки диагноза Алан, следуя за офицером кадровой службы, оказался в залитой скупым зимним солнцем маленькой комнатушке. Когда он сел за крошечный стол, офицер вручил ему толстую кипу бумаг. Шрифт был слишком мелким, чтобы Алан мог что-нибудь разобрать, — все сливалось в одно большое серое пятно. Впрочем, ему и не требовалось что-то разбирать, чтобы понять, к чему все идет. Его карьере на флоте пришел конец. Его опыт и знания оказались никому не нужны, его мечтам не суждено было сбыться, все его усилия были напрасны.

Но дело не только в этом. «Хуже всего, что в моей истории не было ничего героического, о чем бы я мог рассказать другим, — говорит Алан. — Такой бесславный конец!» Не то чтобы он надеялся, что погибнет в кровопролитном сражении, но на тот момент произошедшее казалось ему наихудшим вариантом из всех возможных.

Люди вокруг старались приободрить его. И сам он прилагал все усилия к тому, чтобы сохранять позитивный настрой и создавать впечатление мужественного человека, живущего надеждой на лучшее. Он упорно искал хоть какой-нибудь повод для оптимизма. Однако, как он ни старался, просвета не было. То, что он чувствовал, уж точно нельзя было назвать оптимизмом. Скорее, злость и чувство полной безысходности, вызванные тем самым неустранимым дефектом — размером меньше пули, — из-за которого он выбыл из игры еще до ее начала. «Я бы не был человеком, если бы мною не овладело отчаяние, — говорит Алан. — Как ни крути, слепота не добавляет вам очков, если вы хотите играть по тем же правилам, что и остальные. Я думал — может быть, зрение вернется, а с ним и прежняя работа, но жизнь не давала мне ни единого шанса. У меня опустились руки».

Мир превращался в мелькание пестрых картинок. Алан утратил большинство необходимых в повседневной жизни навыков зрительного восприятия. Периферия видимого им поля оставалась четкой (это особенность данного заболевания), тогда как в центре все выглядело так, будто он смотрел на мир сквозь мутное стекло. С утратой зрения Алан утрачивал и независимость.

В то время в голове Алана не было ни одной позитивной мысли. «Что бы кто ни говорил, потеря зрения не давала мне поводов для оптимизма, — рассуждает он. — Конечно, можно слукавить и заявить, что ты переключаешься на слух и начинаешь его по-настоящему ценить, ну или сказать себе: “Выше нос! Лучше подумай, как все эти незрячие люди вокруг тебя преодолевают свой недуг”. Но я бы все отдал, чтобы жизнь сложилась иначе».

Впрочем, назвать Алана обычным пессимистом, разумеется, нельзя, в особенности с учетом его последующих достижений. Возможно, он и не верит в силу позитивного мышления в том упрощенном его понимании, о котором постоянно твердит массовая культура, но и к проповедникам негативного отношения к жизни его тоже вряд ли можно отнести. «Мыслить реалистично, — заявляет он, — только так можно было заставить себя идти вперед».

* * *

Заявление Алана находит подтверждение в научных исследованиях. Внушая себе, что «все будет хорошо», что «все будет в порядке», в то время, когда все, наверное, будет как раз наоборот, мы лишаемся способности делать что-то для исправления ситуации. Десятилетиями психологи и исследователи проблем общественного здоровья задавались вопросом о том, что заставляет людей заранее принимать меры для предотвращения надвигающейся катастрофы. Почему, например, некоторые люди решают сделать колоноскопию или маммограмму, тогда как другим это в голову не приходит? Ведь эти относительно простые процедуры могут помочь предотвратить ужасные трагедии. Вероятно, наиболее известным подходом к этой проблеме является модель убеждений в отношении здоровья. В соответствии с ней существует ряд факторов, которые позволяют спрогнозировать склонность отдельного человека к риску. Важнейшие из них — субъективная оценка степени опасности и субъективная оценка тяжести возможных последствий. Если мы понимаем, что, совершая определенный поступок, мы рискуем причинить себе вред и этот вред достаточно серьезный, то, вероятнее всего, воздержимся от такого поступка. Этот же принцип срабатывает, когда мы думаем, что определенное действие может защитить нас от вреда, — мы, скорее всего, совершим его. Указанные факторы нашли подтверждение в десятках исследований. Было показано, что данная модель позволяет эффективно прогнозировать поведение, направленное на защиту собственного здоровья, такое, например, как прохождение обследований на наличие онкологических заболеваний, стремление к более безопасной половой жизни, исключение из рациона всего, что может навредить сердцу, и вакцинация против гриппа. Также выяснилось, что с помощью данной модели можно даже предсказать снижение уровня преступного поведения.

Одним из главных доводов со стороны критиков этой теории, как можно догадаться, является мысль о том, что все это легко объясняется обычным здравым смыслом. И они совершенно правы.

Но что это означает для позитивного мышления? Если не вдаваться в подробности, суть в следующем: те, кто сосредотачивает внимание на положительном, не замечая все негативное, кто верит, что все хорошо (или будет хорошо), и при этом подвергается реальному риску, могут не принять меры для защиты своего здоровья, когда в них возникнет необходимость. Отказываясь верить в собственную уязвимость, они подвергают себя опасности.

В 2008 году разгорелся примечательный спор между сторонниками разных точек зрения, который вызвал волну интереса к этой проблеме и потому достоин внимания. Начало ему положил нидерландский пловец-марафонец Мартен ван дер Вейден. К 19 годам Мартен стал чемпионом по плаванию на родине. Однако воспоминания об этом периоде жизни вызывают у него двойственные чувства.

«Когда дети добиваются успеха в спорте, окружающие начинают подталкивать их к профессиональной карьере. Это не выбор самого ребенка. Другие люди поддерживают его и не дают сойти с дистанции, и ребенку не остается ничего другого, как просто продолжать занятия спортом. И если вы действительно чего-то стоите, они говорят вам, что однажды вы победите на Олимпийских играх», — поясняет он, находясь у себя дома в Роттердаме. И Мартен поверил им. «Но сейчас я понимаю, что потерял чувство реальности. Мысль о том, что когда-нибудь ты примешь участие в чем-то вроде Олимпийских игр, да еще и победишь, все равно что журавль в небе — это несбыточные мечты, и ничего больше». Правда же в том, что другие спортсмены были от природы талантливее Мартена, и, оглядевшись вокруг, молодой спортсмен быстро это осознал. Казалось, что в своем чрезмерном оптимизме члены семьи и друзья просто игнорировали очевидный факт, и Мартен ощущал себя чужим среди своих самых больших поклонников.

Впрочем, рано начавшись, его карьера пловца резко оборвалась, когда у него обнаружили смертельно опасное заболевание — острый лимфобластный лейкоз.

В спорте Мартен нечасто сталкивался с реалистами; в больнице их оказалось тоже немного. Как и в раздевалке в бассейне, в палате для пациентов с онкологическими заболеваниями было много тех, кто верил, что в битве за выживание у пациента с позитивным мышлением больше шансов на победу. Но Мартен понимал, что такое легкомыслие лишь рождает ложные надежды. Хотя он осознавал, насколько невелики его шансы на выживание (приблизительно 30 %), друзья призывали его не думать об этом и сосредоточиться на хорошем. «Мое представление о надежде не имело ничего общего с их соображениями на этот счет, — отмечает Мартен. — Моей единственной надеждой была химиотерапия. Я верил в науку. При таком подходе рассуждения о пользе позитивного мышления кажутся совсем неубедительными.

В детстве отец старался внушить мне, что всего можно достичь, если много работать и иметь правильный настрой, — продолжает он. — Долгое время я верил ему. Но когда заболел, я впервые в жизни усомнился в его правоте».

Мартен просто не мог убедить себя, что все будет хорошо. У него было устойчивое ощущение, что лучше всего признать реальность происходящего. Только тогда он сможет начать делать что-то с этой реальностью.

Родственники и друзья Мартена были весьма озабочены таким необычайно далеким от оптимизма настроем, но его это мало беспокоило. Опираясь на реалистичное, пускай и не столь радужное, понимание ситуации, он начал ставить перед собой небольшие цели: например, дожить до конца недели, прожить день, испытывая как можно меньше боли, выдержать очередной курс химиотерапии, пережить операцию по пересадке стволовых клеток, которая в конечном итоге и спасла ему жизнь. Три года спустя, избавившись от рака, он вернулся в бассейн.

Однако в этот раз Мартен решил строить карьеру в плавании, исходя из того же реалистического, но при этом устремленного в будущее взгляда на мир, который помог ему победить лейкемию. «Я знал, что шансы на успех весьма невелики, — говорит он. — Я знал, что я не самый быстрый пловец. Мне пришлось очень много тренироваться, чтобы не только восстановить прежнюю форму, но и компенсировать природные недостатки своего тела. Вместо того чтобы, как в молодости, гнаться за победами на международных чемпионатах, я начал участвовать в небольших соревнованиях, стараясь показать все, на что способен».

В течение следующих пяти лет Мартен успешно прошел отборочные соревнования для участия в мировом чемпионате по плаванию в открытой воде в Барселоне и завоевал для голландской команды три медали на дистанциях 800 и 1500 м вольным стилем. Одержав ряд побед на этапах Кубка мира в Исмаиле (Пакистан), Эль-Фуджайра и Дубае (ОАЭ), а также в Аргентине и завоевав титул чемпиона мира в Севилье, он получил право представлять свою страну на Олимпийских играх в Пекине в 2008 году. Понимая, что он не самый быстрый и сильный из участников, сначала Мартен держался позади остальных пловцов, старательно уклоняясь от поднимаемой ими волны, и только в самый последний момент сделал резкий рывок вперед, обеспечив себе золото.

Тем, кто его не знал, возвращение Мартена казалось чем-то невероятным. Одним из его самых больших поклонников был премьер-министр Нидерландов Ян Петер Балкененде. «Он говорил, что я вдохновляю людей», — поясняет Мартен. Но Мартен отнюдь не считал себя героем — он просто выжил после смертельной болезни. И что касается рака, то он не видел никакой связи между этим недугом и своими победами. Впрочем, журналисты продолжали сравнивать Мартена с другим известным спортсменом, перенесшим рак.

«Не называйте меня вторым Лэнсом Армстронгом!» — настаивает он.

Мартен лично ничего не имел против Армстронга, который в то время был на самом пике славы и уважения. Однако ему казались обидными высказывания о позитивном отношении, преодолении и победе, с которыми всемирно известный велосипедист и человек, поборовший рак, выступал на протяжении нескольких лет. «Не будь у меня рака, я бы никогда не выиграл “Тур де Франс”», — писал Армстронг. В интервью в программе Sunday Morning на телеканале Си-би-эс велосипедист развил свою мысль: «Вы же не станете отрицать тот факт, что человек с позитивным и оптимистичным отношением добивается намного более высоких результатов».

В получившем широкую известность интервью лондонской газете The Daily Telegraph в 2008 году Мартен публично опроверг это утверждение: «Армстронг заявляет, что позитивное мышление и активные занятия спортом — это ключ к спасению. Я не согласен». Потом он добавил: «Более того, я думаю, что это опасно».

* * *

Негативная реакция со стороны общественности не заставила себя ждать.

Все, кто выступил с критикой его заявления, опирались на эмпирические данные, которые, казалось, свидетельствовали в пользу идеи о том, что без позитивного мышления одержать победу над тяжелым заболеванием невозможно. Как показывают исследования, хорошее психологическое самочувствие и позитивный настрой способствуют снижению риска смерти от сердечного приступа, а также повышают шансы на выживание у пациентов с различными заболеваниями, представляющими угрозу для жизни.

Часто люди интерпретируют выводы такого рода как явное доказательство пользы позитивного мышления для здоровья. Если это утверждение звучит слишком заманчиво, чтобы быть правдой, то, скорее всего, так оно и есть. Как следует из историй Алана и Мартена, на деле все совсем не так просто.

Психолог из Пенсильванского университета Джеймс Койн задался вопросом: насколько обоснованны такие выводы, в особенности применительно к больным раком? В своей статье в журнале Psychosomatic Medicine Койн пишет: «Готовы ли мы признать, что воздействие какого-то одного или нескольких психологических “защитных факторов” способно компенсировать риск плохого исхода, связанный с различными особенностями течения заболевания и его тяжестью?» Койн и его коллеги тщательно изучили результаты предшествующих исследований. Причем это было не поверхностное рассмотрение одних лишь результатов, а по-настоящему придирчивый анализ методологии, позволившей прийти к ним. Они хотели понять, насколько надежны методы исследования, лежащие в основе этих удивительных заявлений.

Полученные Койном выводы оказались очень близки к тому, о чем говорит Мартен. В серии статей, опубликованных в Annals of Behavioral Medicine и Psychological Bulletin, Койн и его команда сообщили о наличии серьезных ошибок в большинстве исследований. Говоря научным языком, во многих исследованиях использовались небольшие выборки, в них отсутствовали четко сформулированные гипотезы, а также применялись неподходящие методы анализа данных и интерпретации результатов. Иными словами, вывод о влиянии позитивного мышления на вероятность выживания, по мнению Койна, был основан на необъективных или по меньшей мере не совсем корректных научных изысканиях.

Справедливости ради стоит отметить, что у любого исследования есть свои недостатки. То есть речь не о том, чтобы обвинить кого-то в недобросовестности. Но если в значительной части исследований имеются методологические ошибки, как утверждает Койн, нельзя исключать, что позитивное мышление не так уж всесильно, как многие полагают. Это отнюдь не означает, что позитивное мышление никогда и ни при каких обстоятельствах не приносит пользы. Всем известно — если как следует поискать, можно найти исключения из любого правила. Но в чем суть самого правила? Как оно обычно работает?

В очередной статье в Annals of Behavioral Medicine Койн ссылается на еще одно обстоятельство: преувеличение силы позитивного мышления изначально таит в себе опасность, над которой Мартен думал достаточно долго, пока боролся с раком. «Мне кажется, что мы верим в способность больного раком на многое повлиять, поскольку хотим в это верить, — заявил Мартен в своем выступлении в рамках проекта TEDx в 2010 году. — Эта мысль нравится самому пациенту, тем, кто его любит, и всем здоровым людям, так как они думают, что в случае беды им достаточно будет сказать себе: “Я не буду падать духом, я буду мыслить позитивно, я все выдержу”. А как же быть с теми, кто не справляется с болезнью? Мои друзья в больнице делали странные физические упражнения и занимались на велотренажере, чтобы поддерживать себя в хорошей форме для борьбы с раком. Но им это не помогло. Можно подумать, что они просто недостаточно сильно старались».

В своем исследовании The Enterprise Company Швайнгрубер затронул эту тему. «Ответственность за успешный исход возлагается на самих индивидов, — отмечает он в своем отчете. — Будущих коммивояжеров учат, что успех зависит только от них самих. Если они не могут достичь определенного уровня продаж, предполагается, что они недостаточно прониклись философией компании, ну, или не следуют рабочим инструкциям».

Таким образом, сторонники теории позитивного мышления оказываются правы при любом исходе. Если человеку удается добиться успеха в работе, преуспеть в личной жизни или победить болезнь, они тут же заявляют: «Смотрите! Всем этим он обязан позитивному мышлению». Но если у человека ничего не получается на работе, нет счастья в личной жизни или удача окончательно отворачивается от него и ему не удается пережить болезнь, поборники позитивного мышления могут заявить: «Он просто был недостаточно позитивен. Иначе все было бы хорошо». Или еще того хуже: «Причиной его несчастий были сомнения и пессимизм».

В этом кроется, наверное, самая большая опасность упрощенного толкования позитивного мышления. Соглашаясь, что позитивное мышление имеет решающее значение для успеха, вы вынуждены согласиться и с печальным допущением, что люди, которые не способны мыслить позитивно, обычно терпят неудачу. Таким образом, вся вина ложится на самих людей, которым на самом деле просто не повезло и которые оказались жертвой обстоятельств.

Пожалуй, онкологическим больным эта стойкая вера в силу позитивного мышления наносит больший вред, чем всем остальным. Когда Барбаре Эренрейх, известной журналистке и публицисту, был поставлен диагноз «рак груди», она с головой окунулась в Интернет, книги и журналы в поисках точки опоры. Она думала, что столкнется со слащавыми размышлениями о смысле жизни при раке. Каково же было ее удивление, когда вместо этого она обнаружила повсюду одно и то же утверждение: «Ты виноват в том, что у тебя рак, и только ты можешь вылечить его!» Как она впоследствии написала в книге «Жертвы оптимизма» (Bright-Sided), чем больше она искала, тем «сильнее становилось ощущение изоляции… Смерть меня не пугала, но мысль, что я должна ее встретить, сжимая в руках плюшевого мишку и непринужденно улыбаясь, — честно говоря, к такому я была не готова, каковы бы ни были мои познания в области философии».

Конечно, если бы существовали научные исследования, показывающие, что объятия плюшевого мишки способны вылечить рак, этот метод стоило бы испробовать. К сожалению, таких исследований нет. Большинство исследований выглядит приблизительно так. Набирается группа пациентов для изучения того, как сознание больного влияет на развитие рака. Половина получают психотерапевтическую помощь или ходят на занятия в группах поддержки, что должно способствовать развитию у них позитивного мышления. Вторая половина ничего такого не делает. Затем исследователи терпеливо ждут, наблюдая за тем, кто умирает, а кто нет. Как правило, в этих исследованиях обнаруживаются минимальные различия в показателях смертности между двумя группами или же констатируется отсутствие таких различий. В зависимости от типа рака умирает приблизительно половина людей, у которых он развивается. При этом создается впечатление, что нет никакой разницы, научили их думать позитивно или нет.

Оказываясь под прицелом критики, сторонники идеи о силе позитивного мышления быстро находят контраргументы, указывая на ряд исследований, доказывающих, что занятия в группах поддержки способствует укреплению иммунной системы пациентов. Это действительно так, и этому можно было бы только радоваться, если бы не одно обстоятельство: укрепление иммунной системы, судя по всему, не очень-то помогает в борьбе с раком. В некоторых случаях это даже может иметь негативные последствия, поскольку отдельные разновидности злокачественных опухолей растут быстрее на фоне укрепления иммунитета. Уже известный нам психолог Джеймс Койн — на этот раз совместно со своими коллегами Говардом Тенненом и Аделитой Ранчор — внимательно изучил исследования, авторы которых заявляли о наличии связи между посещением сеансов групповой терапии и замедлением прогрессирования рака. В своей статье, опубликованной в Annals of Behavioral Medicine в 2010 году, они сетуют: «Мы выяснили, насколько необоснованными и даже неправдоподобными являются причинные связи между изменениями в показателях функционирования иммунной системы, используемых в этих исследованиях, и прогрессированием рака или исходом заболевания. Однако же, несмотря на то, что при тщательном рассмотрении вмешательства такого рода оказываются неэффективными с точки зрения недопущения рецидива или повышения шансов на выживание… в своих пресс-релизах авторы этих исследований заявляют об обратном, обращаясь напрямую к пациентам, страдающим раком».

Это не означает, что подобные вмешательства не дают никакого эффекта. Даже если результаты и не самые воодушевляющие, с точки зрения эмоционального состояния пациенты все-таки получают ощутимую пользу. Вероятно, самым разрекламированным видом психологического вмешательства для больных раком является поддерживающая экспрессивная психотерапия, разработанная доктором Дэвидом Шпигелем с медицинского факультета Стэнфордского университета. Как и в случае с другими группами пациентов, страдающих раком, о которых мы уже говорили, данное исследование также не дает четкого ответа на вопрос, повышает ли вмешательство шансы на выживание или нет. Однако из него становится ясно, что участники группы все-таки получают определенную пользу: у них улучшается настроение, снижается тревожность, уменьшается выраженность симптомов связанного с травмой стресса и даже подавляется субъективное восприятие физической боли. Но, возможно, самой интересной особенностью экспрессивной психотерапии является то, что она не сводится к простому стимулированию позитивного мышления. Вместо этого практикующие ее психотерапевты призывают пациентов выражать свои мысли и чувства, отдаваться им полностью, какими бы они ни были. В своей книге «Жизнь без границ» (Living Beyond Limits) Дэвид Шпигель рассказывает о леденящих душу темах, которые часто появляются в разговорах женщин с метастатическим раком молочной железы поздних стадий: они говорят о потере груди, выпадении волос, невозможности вести нормальный образ жизни и даже о суициде. Может показаться, что такой опыт должен негативно сказываться на состоянии женщин, но доктор Шпигель наблюдал обратный эффект: открытое и откровенное обсуждение непростых тем зачастую помогает преодолеть страх перед ними.

Избегать их — все равно что отрицать очевидное.

* * *

«Я не знаю, что будет с моим зрением в будущем, — признался себе Алан после многих месяцев борьбы. — Я надеюсь, что оно не ухудшится, но, если это произойдет, я хочу еще многое успеть». Что касается мечты о карьере в Королевских ВМС, то он предпочел не заниматься самообманом и признал, что ей не суждено осуществиться. Отказавшись от незамысловатой логики позитивного мышления, он сохранил способность по-настоящему трезво оценивать ситуацию. «Я знаю, чего я больше не могу делать после того, что случилось с моим зрением, — сказал он себе. — Теперь я должен понять, что я могу делать».

Тогда-то ему в голову и пришла мысль обзавестись лодкой и совершить переход на веслах от Канарских островов до Барбадоса. «Все решили, что я свихнулся. Но это была моя жизнь, и я хотел сделать что-то такое, что стало бы настоящим испытанием и для тела, и для души. Мне нужно было порвать с прошлым».

Удивительно, но отказ от одной мечты — а уж это точно не было проявлением позитивного мышления — привел к новой мечте.

* * *

Психолог Карстен Врош из Университета Конкордия посвятил более десяти лет всестороннему изучению вопросов, связанных с отказом от цели. «Представление об упорстве и настойчивости как гарантии успеха глубоко укоренилось в американской культуре», — отмечает он в статье, написанной в сотрудничестве с Грегори Миллером для журнала Psychological Science. Но бывают моменты, заявляют авторы работы, когда слепое следование одной цели может принести больше вреда, чем пользы: «В частности, когда люди оказываются в ситуациях, в которых вероятность достижения цели невелика, им лучше вовсе отказаться от нее. Отказавшись от цели, которая недостижима, человек может избежать многократного повторения одних и тех же неудач и связанных с этим отрицательных последствий для душевного и физического здоровья».

Это мнение разделяют и другие авторы. Десятки исследований показывают, что иногда лучше сдаться, чем упорствовать. В одном из исследований Врош и его коллеги Ютта Хекхаузен и Уильям Флисон изучали, как женщины справляются с серьезной и потенциально опасной для психического здоровья проблемой — неспособностью иметь собственных детей. В какой-то момент между 40 и 60 годами материнство становится недостижимой целью для женщины по причинам естественного порядка. Особенно трудно примириться с этим тому, кто планировал завести ребенка, но не успел. По мере приближения к 40-летнему возрасту многие бездетные женщины прилагают все больше усилий, чтобы забеременеть либо естественным путем, либо прибегнув к экстракорпоральному оплодотворению. В рамках исследования было опрошено 139 женщин как до, так и после достижения ими возраста 40 лет. Исследователи пытались узнать, хотят ли эти женщины завести ребенка, и если да, то предпринимают ли они какие-либо усилия, чтобы забеременеть. Большинство женщин моложе сорока сообщили, что дети — одна из главных целей в их жизни и что они прилагают много усилий для ее достижения. Когда исследователи проанализировали ответы женщин старше сорока, они увидели совершенно другую картину: для подавляющего большинства материнство не было целью. По-видимому, осознавая, что, скорее всего, они достигли возраста, в котором эта цель теряет всякий смысл, они оставили все попытки достичь ее. Тут есть повод для печали: вряд ли расставание с важной целью может вызвать радость. Но вот объяснение того, почему все не так грустно, как кажется: женщины старше сорока, переставшие тратить все силы на достижение цели стать матерью, чувствовали себя менее подавленными, чем те, кто продолжал прикладывать все возможные усилия. Другими словами, с точки зрения психического здоровья отказ от цели является благом.

Аналогичные положительные последствия отказа от цели — «разотождествления с целью» в научной терминологии — были обнаружены и при изучении других групп людей. До сих пор не до конца понятно, почему разотождествление оказывает такое благотворное воздействие. Возможно, это объясняется тем, что, отказываясь от некоторых целей, люди получают возможность взяться за другие, которыми раньше они пренебрегали. Человеческая жизнь коротка. Так что лучше уж тратить отведенное нам время на цели, которые действительно достижимы с учетом наших возможностей и существующих ограничений, а не предаваться несбыточным мечтам. Это не означает, что нужно снизить планку. Это просто значит, что, ставя цели, следует помнить, кто мы, не заниматься самообманом и не уходить от реальности. Если стараться думать только о хорошем, то следовать этому правилу не получится.

* * *

К счастью для Алана, слепота не мешает грести. Самым сложным в этом приключении было перемещаться по лодке так, чтобы не натыкаться на острые углы и не обжечься о плитку. Впрочем, существовала вполне реальная и непосредственная опасность: один неверный шаг — и ты за бортом, ничего не видишь, а внизу простирается бездна. Даже для закаленных моряков с отличным зрением море — ветреная особа, требующая постоянного внимания и напряжения, прихотливая, чье очарование так мимолетно и непостоянно.

Тратя все время на греблю и сон, Алан каждый день просыпался за два часа до рассвета, вычерпывал воду из лодки, проглатывал несколько энергетических батончиков и проверял, не отклонился ли он от курса за ночь, по огромному GPS-навигатору. В те десять-одиннадцать часов, что он тратил на греблю, он слушал музыку на iPod на фоне плеска солоновато-сладкой воды за бортом и свиста ветра, обдувающего корпус лодки. По ночам лодка оказывалась в полной власти стихии, дрейфуя по глади ночного океана. Алан не мог видеть звезды, но он чувствовал, как они собираются в созвездия над его головой, и воссоздавал картину ночного неба силой воображения.

«Все шло как по маслу, но я нутром чувствовал, что долго такое везение продолжаться не может, — рассказывает Алан. — Всегда нужно быть готовым к худшему. Например, могла начаться течь, и в лодку стало бы попадать больше воды. Я был готов ко всему: мы могли столкнуться с другим объектом, мог произойти сбой в работе оборудования, сильный шторм мог разрушить лодку, и, конечно, нельзя было исключить такое развитие событий, при котором нам с Мэттом не удалось бы спастись».

Алан опять-таки мыслил вполне реалистично. Вечером на четвертый день плавания океан начал бурлить, заставляя воду холодными струями переливаться через край с каждым ударом серых волн о борта лодки. Ледяные ветры гнали лодку назад, отбрасывая Мэтта и Алана туда, где они находились несколькими днями ранее. Тут и там обшивка давала течь. Океанская вода добралась даже до камбуза, в результате чего было выведено из строя некоторое электрическое оборудование и пострадали запасы продовольствия.

«Как я уже говорил, — вспоминает Алан, — для меня все это не стало такой уж большой неожиданностью».

* * *

Если сопоставить историю второго рождения Алана Лока с похожей историей Мартена ван дер Вейдена, становится ясно, что характерное для массовой культуры противопоставление позитивного мышления и негативного отношения к жизни не работает. Эти два человека являются воплощением такого взгляда на жизнь, который кажется пессимизмом на фоне позитивного мышления, но это скорее реализм, чем пессимизм. Наверное, мы можем назвать это реалистичной надеждой или, говоря точнее, обоснованной надеждой, отражающей такой взгляд на жизнь, при котором, делая свой выбор, человек исходит из трезвой оценки реальности. Каждый из них имел цель, которой было подчинено все в его жизни, а затем столкнулся с препятствием — травмой, которая заставила его свернуть с намеченного пути и пойти другой дорогой. Если говорить о том, что объединяет эти две истории выживания и придает им особый смысл, так это способность людей отказаться от позитивного мышления и начать мыслить реалистично, не стараясь утешить себя надуманными фразами вроде: «Все будет хорошо!» Вместо этого им хватило смелости задать себе один простой вопрос: «Что дальше?»

Разумеется, Алан не мечтал стать первым незрячим человеком, построившим космический корабль и отправившимся в одиночку на луну. Эта мечта была бы так же далека от реальности, как и вера в способность позитивного мышления вернуть зрение. Даже если с первого взгляда затея проплыть три тысячи миль по океану может показаться безумной, с учетом талантов Алана, его энергии и физического состояния она была вполне реализуема. Проблемы со зрением в этом случае не были непреодолимым препятствием. К тому же Алан принял все меры предосторожности. Он учел возможные трудности и, столкнувшись с ними во время путешествия, был готов к ним. Кроме того, он отдавал себе отчет в ограниченности своих возможностей.

Никто не говорит, что позитивный настрой — это плохо. Проблема в другом: объясняя благоприятный исход позитивным мышлением, мы можем опуститься до магического мышления и даже дойти до отрицания. Вера в возможность невозможного, а именно в возможность восстановления зрения, причиняла Алану страдания и была постоянным источником разочарования. Без отказа от этой недостижимой цели ни о каком настоящем позитивном мышлении, том самом, которое помогло ему по-настоящему вырасти как личности, не могло быть и речи. То есть мы сталкиваемся с парадоксальной ситуацией: получается, только сдавшись, ты можешь сделать шаг вперед. Когда люди честны перед собой и не боятся признать последствия травмы, предпочитая реализм самообману позитивного мышления, у них появляется настоящая надежда, благодаря чему они могут ставить и достигать цели, в конечном итоге делая свою жизнь лучше.

Давайте посмотрим под этим углом на историю Мартена. В детстве все вокруг без тени сомнения уверяли его, что он — будущий чемпион мира по плаванию. Когда Мартен понял, что его результаты недостаточно хороши, чтобы оправдать эти надежды, он списал это на недостаток оптимизма. Для победы достаточно заполнить голову хорошими мыслями — и тогда все возможно. То же самое Мартен услышал от окружающих, когда ему поставили диагноз «лейкемия», несмотря на все научные данные и данные о состоянии его здоровья, говорившие об обратном. Попытка сохранить позитивный взгляд на вещи, даже вопреки очевидному противоречию между ним и реальностью, довела Мартена до состояния, когда он не чувствовал ничего, кроме раздражения. Он знал — если не посмотрит правде в глаза и не признает, что все складывается далеко не в его пользу, ему не на что будет опереться при поиске решения. Прошло время, и он применил этот подход к плаванию, трезво оценив собственные возможности, признав, что многие пловцы просто способнее его от природы, и поставив перед собой реалистичные цели, чтобы компенсировать физические недостатки.

И Мартен выиграл золото, после чего сразу сошел с дистанции. «Многие олимпийские чемпионы продолжают участвовать в соревнованиях в течение многих лет, но я видел, чего им стоила такая преданность спорту. Я тренировался по 15 часов в день в гипоксической палатке и плавал по семь часов в день. Поразмыслив, я решил, что больше не хочу жить в таком режиме. Я добился цели, став чемпионом мира; пришло время для поиска новых ориентиров».

Впоследствии Мартен написал книгу о мифе позитивного мышления. Он назвал ее «Лучше» (Better). К настоящему времени продано уже почти 60 000 экземпляров. Мартен стал менеджером в крупной европейской компании Unilever, занимающейся производством продуктов питания, бытовой химии и косметики. «Я заметил, что быть героем и добиваться чего-то — это далеко не всегда одно и то же. Когда все твердят, что ты лучший, тебе не к чему стремиться. Теперь я занимаюсь стиральными порошками и зубной пастой, вещами, о которых, придя сюда, я не имел ни малейшего представления. Я перестал быть героем. Я переключился на новую цель — показать все, на что я способен, в области продаж».

Неудивительно, что Мартен не пытается повысить продажи, заучивая и повторяя стандартные для оптимистов фразы.

5 апреля 2008 года Алан Лок и Мэтт Борхэм добрались до Барбадоса на своем утлом суденышке — ровно через 85 дней, три часа и 20 минут после того, как они покинули остров Гомеру с намерением пересечь Атлантический океан. От большинства водонепроницаемых уплотнений в швах лодки не осталось и следа. Соленая вода уничтожила запас энергетических батончиков, орехов, чая, сублимированных яблок и плодов анноны. В портативных аудиоколонках сначала появился шум, а потом они и вовсе вышли из строя. За месяцы гребли ладони Алана покрылись волдырями; постоянная боль в мышцах сковывала конечности. В довершение всего закончился шоколад.

Друзья вернулись в Англию, где представители Книги рекордов Гиннесса сообщили Алану, что он стал первым незрячим человеком, переплывшим на веслах один из мировых океанов. Это была отличная новость, но Алан не собирался ставить никакие рекорды. Он просто ждал своего часа.

Принято считать, что наша деятельность успешна, когда она приближает нас к цели, и неуспешна, когда отдаляет от нее. Мы составляем перечень целей и план их достижения, а потом, собрав волю в кулак, стараемся неуклонно ему следовать. Но иногда нам приходится жертвовать одной из наших целей. Так случилось с Аланом Локом, который нашел в себе мужество забыть о мечте, какой бы романтической она ни была, провести полную приключений жизнь в Королевских ВМС, ведь осуществление этой мечты всецело зависело от того, восстановится его зрение или нет. Отказавшись от нее, Алан обрел новую цель, которая была ему вполне по плечу. Хотя мы не можем сбросить со счетов трудности, которые неизбежно возникают, когда кто-то решает сойти с намеченного пути и пойти другой дорогой, особенно перед лицом тяжелых испытаний, человек всегда стремится к чему-то по-настоящему важному, как Алан, который не смог устоять перед суровым обаянием океана.

 

3

Сила иллюзии

С момента своего второго рождения Кейси Пиеретти приблизительно тридцать раз терял правую ногу.

«В “Универсальном солдате” был перелом; еще один — в “Пастыре”, — рассказывает Кейси. — В “Убивая мертвецов” мне ее отстрелили из крупнокалиберного пулемета. В “Геймере” — из гранатомета». Вальяжно развалившись в своем богато обставленном уютном доме в Санта-Барбаре, Кейси быстро проматывает оставшуюся часть презентационного ролика, вспоминая многочисленные триумфальные киноранения. Он хорош собой, уверенно держится в кадре, худощав, атлетического телосложения; короткие темные волосы тщательно зачесаны вперед; довершает образ киногероя открытая обаятельная улыбка. Вы вряд ли сразу узнаете его, но наверняка помните какое-нибудь из его увечий.

В «Говорящей с призраками» у него был перелом колена. В «Щите» его ногу разорвал в клочья питбуль. В «Шпионке» Дженнифер Гарнер прострелила ее насквозь из ружья для подводной охоты. В «Звездном десанте» ее целиком откусил гигантский жук. В свободное от нападений кровожадных собак и инопланетных насекомых время он занимается экстремальным вождением, подготовкой умопомрачительных прыжков, постановкой сложных сцен и серий эпизодов в боевиках. Каскадеры, особенно хорошие каскадеры, охотно участвуют в таких постановках, несмотря на огромный риск.

«По-моему, в этой профессии нет никаких границ. И я хочу все попробовать», — заявляет Кейси. Но сколько еще раз он сможет спрыгнуть с несущегося поезда или выпасть из мчащегося автомобиля, пока однажды удача не отвернется от него и он не получит серьезную травму или даже не распрощается с жизнью?

Взять хотя бы одну из сцен, где он прямо на глазах у зрителей теряет конечность. В фильме режиссера Джона Ву «Говорящие с ветром», повествующем о событиях времен Второй мировой войны, Кейси играет американского морпеха, участвующего в боях с японской Императорской армией во время вторжения на Сайпан. Захватив плацдарм на берегу, его взвод оказывается под огнем своих сослуживцев. Он бежит, уворачиваясь от артиллерийских снарядов и ярких вспышек рвущихся бомб, и вдруг его подбрасывает вверх ударной волной от мощнейшего взрыва, и зрители видят почерневшее лицо и руки в ожогах, а вместо кожи и костей под правым коленом — пустое место. В результате взрыва его правая нога превращается в обугленный кусок красно-черной плоти.

Специалисты из съемочной группы тщательно разметили маршрут движения Кейси, установили пиротехнику и разлили керосин и бензин так, чтобы их можно было поджечь в нужный момент. Когда Кейси добежал до первой точки, специальное приспособление подняло его тело в воздух, заставив приземлиться во второй. Причем вся сцена была снята за один дубль. Места для случайности просто не было. Впрочем, исполнение таких трюков — довольно-таки опасная работа. При каждой вспышке пламени Кейси оказывается в непосредственной близости от самого настоящего огня, контакт с которым может привести к тяжелой травме.

Как человек, ходивший по краю пропасти и на экране, и в жизни, он лучше, чем кто-либо другой, осознает всю степень риска. Подобно всем, кого мы называем «родившимися заново», он однажды, совершенно не ожидая этого, столкнулся с большой бедой и едва не попрощался с жизнью. Почему же он так легко подвергает себя колоссальному риску физического увечья ради денег? Что помогает ему бесстрашно выполнять трюки, при виде которых у людей стынет кровь в жилах?

Иногда самый сложный трюк — убедить себя, что ты ничем не рискуешь.

* * *

Риск — неотъемлемая часть жизни. Практически любая деятельность, даже та, которая кажется безопасной, сопряжена с некоторой долей риска. В вашу машину может ударить молния — сразу после того, как вы выедете на встречную полосу и попадете в аварию. И все это лишь через пару минут после того, как вы выйдете из ресторана, где подхватите сальмонеллез, отведав сэндвич с листьями салата. Но большинство из нас рассматривают такие сценарии развития событий как маловероятные. А потому мы спокойно садимся за руль даже в ливень и без всякого страха ужинаем в кафе за углом. Впрочем, когда речь идет о прыжках с парашютом, прыжках с тарзанкой или о работе каскадера, мы уже не так решительно настроены, полагая, что риск слишком высок.

Восприятие риска сказывается на поведении. Существует множество исследований, указывающих на связь между готовностью человека заниматься какой-либо деятельностью и его представлениями о рискованности этой деятельности. В большинстве случаев люди, считающие, что превышать скорость не совсем безопасно, ездят медленнее остальных, люди, видящие в курении угрозу для здоровья, не курят, а люди, находящие незащищенные половые контакты небезопасными, всегда пользуются презервативами. Разумеется, стремление к осторожности в ситуации, когда мы понимаем, что подвергаемся риску, является вполне рациональным. Но восприятие риска не всегда совпадает с реальностью.

В качестве примера можно рассмотреть обмен короткими сообщениями за рулем. Для определения объективной опасности, связанной с этим действием, исследователи часто используют реалистичные симуляторы вождения и сравнивают поведение за рулем в момент чтения или написания текстового сообщения с поведением водителя, внимание которого полностью сосредоточено на дороге. Результаты потрясают: в ряде исследований было показано, что те, кто читает или пишет сообщения, в четыре раза больше времени не смотрят на дорогу, а скорость реакции в опасной ситуации у них на 35 % ниже. Более того, в ходе исследования, проведенного Министерством транспорта США в 2009 году и включавшего изучение манеры вождения 100 профессиональных водителей, а также сведений о совершенных ими нарушениях правил дорожного движения в течение последних 18 месяцев, выяснилось, что обмен сообщениями в 23 раза увеличивает вероятность аварии или опасной ситуации. Так что писать сообщения друзьям, когда вы за рулем, не стоит — это очень опасно. При этом мы подвергаем риску не только свою жизнь, но и жизнь других людей. Наверняка, если бы мы могли сами точно оценить степень риска, мы бы не стали этого делать. Но, как оказывается, в большинстве своем люди на это не способны.

Опросы показывают, что до 73 % водителей в США по крайней мере иногда отправляют или получают текстовые сообщения находясь за рулем. То же самое верно в отношении 66 % водителей в Австралии и 62 % в Великобритании. Судя по всему, люди не думают, что это так уж рискованно. Не так давно новозеландский психолог Шарлин Халлетт из Оклендского университета и ее коллеги Энтони Ламберт и Майкл Риган провели исследование, в рамках которого обратились более чем к тысяче водителей по всей стране с вопросом о том, как они относятся к обмену сообщениями и как это влияет на их поведение за рулем. Лишь 41 % опрошенных охарактеризовали обмен сообщениями за рулем как «очень небезопасное» занятие. При этом 30 % респондентов заявили, что обмен сообщениями во время вождения — это «очень безопасно» или «умеренно безопасно», тогда как 29 % полагали, что этот вид деятельности «умеренно небезопасен». Поэтому общий итог не вызывает удивления: 59 % опрошенных признались, что регулярно отправляют и получают текстовые сообщения, находясь за рулем. Он вступает в противоречие с упомянутым выше выводом об увеличении риска в 23 раза.

К счастью, как показывают те же исследования, люди способны изменить отношение к риску под давлением фактов, хотя добиться этого очень трудно. Но большинство из нас в повседневной жизни не имеют доступа к достоверным данным, а в отсутствие таких данных риск превращается в исключительно субъективную категорию. Когда кто-то называет какой-либо вид деятельности «слишком рискованным», чаще всего оказывается, что это мнение отражает не столько реальную действительность, сколько ее восприятие этим человеком.

* * *

Первый трюк, выполненный Кейси на публике, не был связан с риском увечья, но запомнился он всем надолго.

Рослый, шустрый 16-летний парень, Кейси был одним из тех, кто первым отвечал на уроках математики и быстрее всех гонялся за мячом по баскетбольной площадке. С чувством юмора у него тоже все было в порядке, что он доказал, заявившись однажды утром на общешкольное мероприятие в женском платье.

Его трюк был не из разряда тех, которые сразу привлекают к себе внимание обилием пиротехнических эффектов, — так, обычная попытка как-то заявить о себе. Но когда Кейси оказался в переполненном зрителями зале, он понял — такого в его жизни еще не было. Все глаза были устремлены только на него. «Вряд ли кто-то из присутствующих догадывался о том, что творилось в моей голове, — вспоминает он. — Было весело, по крайней мере мне. Я рано осознал, что мне нравится быть на виду, вызывать восхищение или насмешку у сверстников, совершая какие-то поступки или пытаясь сделать что-то, далеко выходящее за рамки социальных условностей. Я с головой окунулся в мир нонконформизма. Мои выходки находили отклик, и поэтому я уже не мог остановиться. Например, играя в школьном спектакле, я произносил свою роль с забавным акцентом. Я делал то, чего никто просто не ожидал». Для кого-то появление на школьном мероприятии в женском платье — рискованный поступок, грозящий не самыми приятными последствиями для учебы и общения. Но Кейси это совсем не беспокоило.

Он никогда не думал, что эти глупые выходки в будущем приведут его в мир безрассудной удали, мир акробатических кинотрюков и телевизионных сцен смерти, и уж тем более никто бы тогда не поверил, что паренек из провинциального городишки так быстро превратится в одного из самых востребованных каскадеров Голливуда. Хотя Кейси никогда особенно не задумывался о будущем: по его словам, он был уверен, что его будущее зависит только от него самого. Он мог стать кем угодно, и делать это — что бы то ни было — лучше всех. «Я всегда к этому относился так: если я твердо решу заняться чем-то, у меня это обязательно получится, да еще и лучше, чем у остальных. Я буду стараться изо всех сил, чтобы доказать всем, что я это могу».

Может быть, дело в чувстве собственного достоинства или прямоте, но, разговаривая с Кейси, невольно заражаешься его напором и энтузиазмом. Его посыл предельно ясен: залог успеха — тяжелый труд и уверенность в собственных силах. Но работа каскадера — рискованная игра. Например, в 1998 году во время съемок сериала «Ворон: лестница в небо» в результате постановочного взрыва погиб каскадер Марк Акерстрим. Еще один пример — гибель Альберта Джона Бакунаса, который, выполняя трюк с падением с 90-метрового небоскреба «Кинкейд Тауэрс» в городе Лексингтон в штате Кентукки для фильма «Сталь» в 1979 году, пропорол надувную подушку. (Для тех, кого это интересует, можем сообщить, что при свободном падении на твердую поверхность шансы на выживание равны нулю уже при падении с высоты 27–30 метров.) Несмотря на все меры предосторожности, несчастные случаи в мире каскадерских трюков происходят ежегодно, приводя к тяжелым травмам или даже гибели актеров.

«Когда ты делаешь эту работу, твоя жизнь определенно находится в твоих собственных руках, — говорит Кейси. — Я не раз мог свернуть шею, переломать ноги и руки, получить ожоги или даже потерять конечность». Любопытно, что, ясно осознавая всю степень опасности своей работы, он почти уверен, что катастрофа такого рода ему не грозит, иначе бы он этим не занимался. Когда его спрашивают об этом, он с улыбкой отвечает: «Но ведь я же профессионал!»

* * *

Кейси явно занижает степень риска — многие люди на его месте думали бы иначе. Кто-то вообще может обвинить его в отрыве от реальности. Но он такой далеко не один. Научные исследования в этой области, которые проводятся уже более тридцати лет, показывают, что такие «иллюзии» широко распространены.

Когда вас в следующий раз пригласят на вечеринку, попробуйте провести небольшой эксперимент. Сначала попросите поднять руку тех, кто думает, что подвергается меньшему риску, чем среднестатистический человек. Потом тех, кто считает, что рискует в той же степени, что и обычный обыватель. Наконец, тех, кто верит, что рискует больше остальных. Под риском подразумевается все, что может угрожать жизни, — от сердечного приступа и рака до аварии и ограбления. Большинство присутствующих скажут, что они подвергаются меньшему риску, чем обычный человек. Именно к такому выводу пришел психолог Нил Вайнштайн из колледжа Кука Ратгерского университета в рамках фундаментального исследования, результаты которого были опубликованы в Journal of Personality and Social Psychology в 1980 году. Он задал простой вопрос более чем 250 студентам колледжа: «Если сравнить с другими студентами колледжа того же пола, какова вероятность, что с вами случится что-то из перечисленного ниже?» Потом он перечислял им 24 примера ситуаций, связанных с чем-то негативным, — от просто заставляющих понервничать (покупка подержанного автомобиля, который оказывается самой настоящей шихтой) до имеющих катастрофические последствия (развитие рака). В 19 случаях из 24 большинство студентов указали, что уровень риска ниже среднего. Более того, количество тех, кто думал, что он в большей безопасности, в четыре раза превышало количество студентов, полагавших, что им грозит большая опасность, чем среднему студенту! Разумеется, такое просто невозможно по законам статистики. Если исходить из определения среднего студента, то студенты должны были разделиться на две примерно равные группы, при этом большая часть из них должна была продемонстрировать результаты, близкие к средним.

Конечно, есть соблазн сделать допущение, что этот феномен характерен лишь для идеалистически настроенных студентов колледжа, которые еще не испытали на себе все тяготы взрослой жизни. Однако десятки исследований, проведенных после выхода в свет работы Вайнштайна, убеждают в обратном: этот феномен, который называют «сравнительным оптимизмом», характерен для взрослых и детей независимо от возраста.

Подобно Кейси, большинство людей уверены, что «это» — чем бы оно ни было — никогда с ними не случится.

* * *

После первого года обучения в Уэссак-колледже, где он получил полную стипендию и попал в состав баскетбольной команды, Кейси приехал на каникулы в родной Карсон-Сити. Тот вечер он провел в компании старых приятелей — выпускников 1984 года. Потом Кейси и его лучший друг Кенни отправились домой на сверкающем черном «олдсмобиле», на восстановление которого они свое время потратили немало времени и сил. Под оглушительный рев мощного мотора, работавшего на самых высоких оборотах, на какие только был способен заботливо починенный четырехкамерный карбюратор, машина неслась по петляющему шоссе. Приблизившись к очередном повороту, она резко повернула влево — сначала машину сильно занесло, потом она выровнялась и стала снова набирать скорость, устремляясь вперед.

Но на этот раз из-под капота показался дым. Едва ребята вырулили на обочину, машина заглохла и больше не завелась.

Кейси, который был за рулем, открыл дверь и вышел из машины, отмахиваясь от валившего из-под капота дыма. Сидевший рядом Кенни выскочил и начал кричать: «Я же просил тебя не лихачить с незакрепленным аккумулятором!» В этот вечер они неплохо провели время — безудержное веселье, танцы, флирт; Кейси даже чуть было не угодил в драку. Но он никогда не выпивал, если знал, что нужно будет сесть за руль. За несколько лет до того рокового дня его отец и брат попали в аварию и погибли по вине человека, севшего за руль пьяным. Эта потеря произвела неизгладимое впечатление на Кейси, вызвав затяжную депрессию, от которой он только-только начинал оправляться.

Кейси посмотрел на пустое шоссе и прикинул возможные варианты: ждать помощи, бросить машину и добраться до города пешком, попытаться найти телефонную будку в этой безлюдной местности и вызвать эвакуатор или самостоятельно дотолкать машину до дома. Кенни покачал головой и решительно заявил: «Я не оставлю машину черт знает где». Так что Кейси не осталось ничего другого, как дотолкать ее до гаража отца Кенни, который находился в двух милях от места поломки, то есть в часе ходьбы. Он взялся за задний бампер, а Кенни выжал сцепление. Металлическая громада содрогнулась и медленно покатилась вперед.

Наконец вдалеке показался гараж, суля долгожданный отдых. Света не было ни в окнах, ни под навесом. Под одиноким фонарем виднелся небольшой островок света, за которым раскинулись погруженные во тьму просторы Сьерра-Невады.

Внезапно Кейси услышал похожий на ворчанье шум старого мотора, неуклонно нараставший в темноте. Позади вырисовался силуэт «форда» — он пересек белую линию, и начал рыскать из стороны в сторону, набирая скорость. Одна из стен гаража на мгновение показалась из тьмы. Потом что-то с сокрушительной силой ударило Кейси сзади. Его тело как будто размазали по автомобилю Кенни. Сознание пронзила вспышка невыносимой боли. Прежде чем провалиться во тьму беспамятства, он еще пять метров проехал зажатый между двумя автомобилями, которые сцепились бамперами.

«Врезавшийся в нас водитель был пьян, — спокойно поясняет Кейси. — От моей правой ноги ниже колена ничего не осталось. Оба колена оказались вывернуты наизнанку. Левая большая берцовая кость полностью раздроблена. Я потерял треть икроножной мышцы. Левая ступня, хотя и была сломана, все-таки осталась на своем месте».

Разве мог кто-то представить, что два пьяных водителя с промежутком в шесть лет разрушат жизнь семьи Пиеретти? Разумеется, зная, как погибли отец и брат, Кейси понимал, насколько рискованно идти по плохо освещенному шоссе. Но, в полном соответствии с результатами исследования Нила Вайнштайна, в глубине души Кейси был уверен, что подвергает себя небольшому риску — во всяком случае ниже среднего.

Очнувшись в госпитале и осознав, какой длинный путь ему предстоит пройти до выздоровления, Кейси, как ни странно, почти сразу нашел в себе силы трезво оценить положение и смириться. «Я мог умереть, я должен был умереть, — рассуждает он. — Но я был жив, и я не собирался зря терять время. Сначала в моей жизни были отец и брат — я привык к ним. Потом мне пришлось учиться жить без них. С ногой было все то же самое. До девятнадцати лет у меня было две ноги, а теперь мне нужно было жить с одной. Мой внутренний мир остался прежним, но вот поведение и возможности изменились кардинально».

Спустя всего несколько дней после аварии Кейси твердо решил как можно быстрее пройти курс реабилитации и уже через год принять участие в соревнованиях по триатлону. Даже если на первый взгляд все это очень напоминает тот тип основанного на отрицании позитивного мышления, которого так старались избежать Алан Лок и Мартен ван дер Вейден, на самом деле это было не так. Кейси был реалистом и трезво оценивал ситуацию, в которую загнала его жизнь, — он не отрицал, не игнорировал и не искажал факт отсутствия ноги. Он полностью осознавал, какие трудности его ждут, и был готов ко всему. «Большинство людей сказали бы “никогда”, но я просто знал, что справлюсь и что ничего лучше мне не придумать. Я был готов идти напролом». И это не пустые слова — через год после аварии, практически день в день, Кейси надел протез из углеродного волокна и пробежал милю за семь минут. Не прошло и года, как он начал участвовать в соревнованиях — не самая простая задача даже для человека с двумя совершенно здоровыми ногами, не говоря уже о тех, кто пережил серьезную травму. В ком-то из друзей Кейси эта непоколебимая уверенность в собственных силах вызывала восхищение; другие думали, что он находится в плену иллюзии.

Правы были и те и другие.

* * *

На восприятие людьми риска влияет множество факторов, но самым важным из них, вероятнее всего, является уверенность в возможности самому решать, какой будет твоя жизнь, то есть то, чего Кейси не занимать. Люди, думающие, что сами определяют течение собственной жизни, ощущают себя менее уязвимыми, чем те, кто считает себя заложником обстоятельств. В упомянутом исследовании с участием студентов Нил Вайнштайн хотел не только ответить на вопрос о существовании сравнительного оптимизма, но и выяснить, какие факторы способствуют его формированию. Для этого он попросил участников исследования поделиться своим восприятием ряда явлений, которые, по его мнению, могли быть связаны с более высокой степенью сравнительного оптимизма, включая внутреннюю оценку вероятности наступления негативных событий, информацию об аналогичных событиях, имевших место в их жизни в прошлом, и то, насколько важно для них было, чтобы эти события никогда больше не повторялись. Оказалось, что представление людей о собственной способности контролировать события более тесно связано со степенью сравнительного оптимизма, чем любые другие факторы. Из множества факторов, изученных за три десятилетия с момента публикации работы Вайнштайна, пожалуй, лишь определяемая стереотипами вера в то, что «такое случается только с определенными людьми» — людьми с другим цветом кожи, людьми с избыточным весом, людьми преклонного возраста, — вызывает еще большую склонность к недооценке степени риска вопреки реальности.

Психолог из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Шелли Тейлор предложила термин «позитивная иллюзия» для обозначения завышенной оценки собственной способности контролировать ситуацию и не менее далекого от действительности образа «Я». Шелли и ее коллеги за 20 лет исследований сумели доказать наличие подобных иллюзий у подавляющего большинства людей. Поначалу кажется, что она почти всех нас считает безумцами, живущими в мире ложных представлений. На самом же деле это не совсем то, что Шелли имеет в виду. Бывают иллюзии, представляющие собой результат крайне искаженного восприятия реальности. Например, люди с тяжелыми формами шизофренического расстройства могут верить, что они новое воплощение Иисуса Христа, что они обладают способностью внушать мысли другим (например, ведущим новостей на телевидении), что они работают на спецслужбы или, наоборот, являются объектом слежки со стороны тайной полиции. Неспособность адекватно воспринимать реальность делает невозможной жизнь среди нормальных людей, часто приводя к потере работы, ухудшению отношений с окружающими и даже госпитализации. В то же время Тейлор и ее соавтор Дэвид Армор пишут в статье в Journal of Personality, что позитивные иллюзии — это «слегка завышенная самооценка (самовозвеличивание), переоценка собственной способности контролировать ситуацию и чрезмерно оптимистичные ожидания относительно будущего». То есть речь идет не об «умопомешательстве», а об уверенности в себе.

До сих пор мы утверждали, что наличие таких положительных иллюзий, в особенности завышенной оценки собственной способности контролировать ситуацию, связано со склонностью к рискованному поведению. И хотя готовность рискнуть помогла Кейси стать одним из самых востребованных каскадеров в Голливуде, он, безусловно, исключение. Остальным людям, то есть нам с вами, чрезмерная уверенность в своей способности контролировать ситуацию не сулит ничего хорошего. Не так ли? Как ни удивительно, сейчас появляются исследования, показывающие, что во многих случаях верно обратное.

* * *

В 1970-е годы, изучая организационное поведение в аспирантуре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, Маршалл Голдсмит впервые обратил внимание на некоторые особенности и модели поведения, которые характерны для многих исключительно успешных людей. В течение следующих 35 лет Голдсмит посвятил тысячи часов беседам с топ-менеджерами крупнейших и влиятельнейших компаний в мире, пытаясь понять, из каких личностных качеств вырастает успех. Он обедал вместе с ними, присутствовал на совещаниях, наблюдал их в рабочих кабинетах и даже бывал у них дома. Уже в начале исследования он заметил одну необычную особенность.

«Все эти успешные люди одержимы идеями! — утверждает Голдсмит, но сразу же оговаривается: — Однако не следует толковать это в негативном ключе. На самом деле одержимость помогает нам действовать более эффективно. По определению одержимость и точный расчет несовместимы. Но если цель можно точно рассчитать, значит планка занижена».

Голдсмит заметил, что, хотя, поддаваясь иллюзии контроля, люди рискуют потерпеть неудачу, они тем самым добиваются иного результата, представляющего значительный интерес: иллюзии побуждают их повторять попытки, несмотря на неудачи. «Уверенность в собственной неординарности, даже если это иллюзия, побуждает нас к поискам нового, — настаивает Голдсмит. — Успешные люди много ошибаются, но они и пробуют много всего нового. Когда что-то не получается, они продолжают двигаться вперед, пока идея не заработает. Это относится и к пережившим травму, и к выдающимся предпринимателям».

Убежденность людей в своей способности творить собственную судьбу может показаться проявлением излишней самоуверенности. Однако Голдсмит предостерегает от поспешных выводов — это не нарциссизм, даже если на первый взгляд именно так и кажется. «На самом деле это — уверенность в себе. Если попытаться найти что-то общее у всех мегауспешных руководителей в мире бизнеса, на первом месте стоит уверенность в себе. Как показывает мой опыт, во главе компаний нет сомневающихся в своих силах людей, равно как нет их и среди топ-менеджеров корпораций с многомиллиардными оборотами».

Пример родившихся заново также показывает, что иллюзия контроля делает людей способными на удивительные свершения. Внутреннее ощущение контроля толкает на самые безрассудные поступки. И оно даже определяет, что это будут за поступки. Когда она бросила все ради рискованной карьеры рок-звезды, Аша Мевлана просто не могла без таких иллюзий. Не мог без них и Алан Лок, когда решил стать первым незрячим человеком, который пересечет на веслах Атлантический океан. Это позволяет понять, почему большинство опрошенных нами рожденных заново твердо верили, что у них было и право, и возможность совершать поступки, которые они совершили. Как и в случае с умопомрачительно богатыми главами корпораций из работ Голдсмита, положительные иллюзии повышали шансы рожденных заново на успех. Без твердой веры в то, что, несмотря на множество фактов, говорящих об обратном, они являются хозяевами собственной судьбы, эти люди, вероятнее всего, никогда бы не пережили второе рождение.

Согласно Голдсмиту, успешные люди убеждены, что они смогут добиться всего, чего захотят. «Люди, верящие в свой успех, видят возможности там, где остальные видят угрозу, — поясняет он. — Попросту говоря, они не боятся пробовать себя в самых разных сферах».

Разумно задаться вопросом: не начинаем ли мы противоречить сами себе? Во второй главе мы утверждали, что позитивное мышление может приводить к опасным последствиям, а теперь мы, кажется, заявляем об обратном. По этой причине важно противопоставить иллюзию контроля, которая может быть продуктивной, основанному на отрицании позитивному мышлению, которое, как мы ранее утверждали, может быть разрушительным. Эта проблема стала предметом интереса Шелли Тейлор, посвятившей ей отдельную статью в Journal of Personality. «На поверхности позитивные иллюзии кажутся отключающим сознание снотворным, которое помогает людям переживать трудные ситуации, давая им возможность игнорировать объективные факты и поддерживать схожую с отрицанием и питаемую воображением веру в то, что все будет хорошо, если ничего не предпринимать и просто ждать, когда все само разрешится», — пишет она. Но если основанное на отрицании позитивное мышление дает искаженную картину происходящего, позитивные иллюзии являются проявлением слегка завышенной самооценки и не совсем адекватной оценки своей способности влиять на будущее. Отрицание или искаженное восприятие неприятной ситуации может помочь примириться с ней на короткий срок, но в долгосрочной перспективе это может привести к негативным последствиям, поскольку первый шаг к решению проблемы — признать ее наличие. Напротив, слишком большая уверенность в собственных силах, даже если она отчасти не соответствует действительности, судя по всему, помогает находить решение проблем. В тот вечер Кейси не думал, что его может сбить машина, но она его сбила. При этом он все равно продолжал верить, что является хозяином собственной судьбы: пускай он был не в силах контролировать обстоятельства, но только он решал, как к ним относиться и как подстраиваться под них.

Мы говорим здесь о той же обоснованной надежде, о пользе которой мы рассуждали во второй главе, но теперь наше рассмотрение будет более предметным. Наш основной тезис можно свести к удобной, пускай и несколько упрощенной, математической формуле: трезвая оценка ситуации + уверенность в своей способности влиять на течение жизни своими действиями = обоснованная надежда. В десятках исследований было показано, что надежда является определяющим фактором успеха в спорте, учебе, поддержании душевного и физического здоровья, поиске смысла существования и даже психотерапии.

В одном из своих исследований Дэвид Фельдман (один из авторов этой книги) вместе с коллегами Кевином Рэндом и Кристиной Кале-Вроблески в начале весеннего семестра опросили более ста пятидесяти студентов, чтобы узнать, чего они хотят добиться к концу учебного года. Как и ожидалось, исследователи столкнулись с широким спектром амбиций и устремлений, начиная с «получить высокий средний балл» и «сбросить вес» и заканчивая «заработать еще десять тысяч долларов для нашего отделения Американской ассоциации содействия ООН» и «посвящать больше времени Богу, чтобы найти свой путь на земле». Они хотели определить, можно ли предсказать, кто продвинется дальше других к своей цели к концу семестра, — не самая простая задача, если, конечно, у вас нет дара ясновидения. Три месяца спустя, когда семестр близился к концу, студентов снова пригласили, чтобы они рассказали о своих достижениях. В среднем студенты, которые надеялись на большее в начале семестра, продвинулись дальше тех, чьи ожидания были не так высоки, по всем семи направлениям.

Это может объясняться тем, что студенты с высокими ожиданиями прикладывали больше усилий для достижения своих целей и использовали больше возможностей, в особенности когда сталкивались с трудностями. Оптимистично настроенные люди демонстрируют большую готовность к решению проблем, подходя к ним комплексно: сначала они собирают информацию о проблеме, потом обращаются к другим за практической помощью и, наконец, предпринимают конкретные действия. Исследователи из Университета штата Аризона Нэтали Эггум, Джули Саллквист и Нэнси Айзенберг привели данные, доказывающие этот тезис. Воспользовавшись услугами местных переводчиков, они опросили 52 подростка из деревень вокруг города Тороро в Уганде с целью изучения связи между оптимистическим настроем и способностью находить выход из трудной ситуации. Трудностей в Уганде, где нищета, насилие, смерть родителей от СПИДа — обычное дело в жизни многих детей, более чем достаточно. Так, к 13 годам 21 % подростков теряют одного родителя, 63 % систематически недоедают и 56 % сами становятся объектом насилия или являются свидетелями насилия. Многие дети сталкиваются с несколькими проблемами сразу. «Когда отец умер, было трудно. Я даже собирался уйти из школы, — рассказывает один из мальчиков. — Мы голодали. Работы у мамы не было, и получить ее не было никакой возможности». Опрос показал, что дети с более высоким уровнем позитивных ожиданий стремились задействовать больше разнообразных стратегий адаптации к трудным обстоятельствам, и, что важнее всего, они, судя по их рассказам, были более ориентированы на решение и предупреждение конкретных проблем. Опуская подробное описание своего заведомо тяжелого положения, они сосредотачивались на действиях, которые предпринимали, чтобы подбодрить себя и изменить ситуацию к лучшему. Вот как они сами объясняли мотивы своего поведения: «Вместо того чтобы раздражаться, я лучше сяду за книги и успокоюсь»; «Я учусь, и я радуюсь, когда получаю хорошие оценки»; «Если у меня есть что-то на грядках, то я иду и занимаюсь ими».

Как раз эта сосредоточенность на «делании» может помочь сохраняющим оптимизм людям изменить жизнь к лучшему. Если бы кому-нибудь другому пришлось иметь дело с травмами и трагедиями, ежедневно переживаемыми молодыми угандийцами, наверняка он счел бы более разумным сдаться. Эта ситуация напоминает миф о Сизифе, которого боги обрекли день за днем вкатывать на высокую гору громадный камень лишь для того, чтобы увидеть, как он катится обратно к подножию. Какой смысл что-то делать?

Возможно, эти подростки из Уганды знают что-то такое, чего не знаем мы. Может быть, они могут преподать нам урок о пользе веры в возможность исправить положение, несмотря на все препятствующие этому обстоятельства. Более того, такая надежда, судя по всему, помогает компенсировать негативные последствия травмы. Когда психолог Керри Глас из Университета Южной Каролины и ее коллеги опросили 228 взрослых, переживших ураган «Катрина», выяснилось, что люди с более высоким уровнем оптимизма легче переживали горе и меньше страдали от симптомов посттравматического стрессового расстройства. Аналогичные результаты были получены Дэвидом Берендесом, Фрэнсисом Кифе и их коллегами из Медицинского центра Университета Дьюка. Опросив 51 пациента с диагнозом «рак легких», они обнаружили, что люди, которые сохраняли надежду, реже впадали в депрессию и, независимо от тяжести заболевания, меньше страдали от таких симптомов, как боль, усталость и кашель.

Истории родившихся заново совершенно не похожи одна на другую, но, знакомясь с ними, мы раз за разом видим в них проявления обоснованной надежды. Создается впечатление, что все они отправляются куда-то, где могут попробовать свои силы в разных областях, в том числе совершенно новых для себя. Травма выступает в роли катализатора, но не менее важен нестандартный подход к оценке риска, основанный на неизменной вере в возможность самому влиять на свою судьбу, предпринимая те или иные действия. Даже если сторонним наблюдателям их вера в собственную способность контролировать ситуацию может показаться не совсем оправданной, она, выступая в качестве своего рода пророчества, которое сбывается несмотря ни на что и создает условия для лучшего будущего.

* * *

Через четыре года после аварии, стоившей Кейси конечности и едва не стоившей ему жизни, он снова оказался на обочине загруженного шоссе. Дождь и тучи, нависшие над федеральной трассой № 101, забитой плотными рядами машин спешащих на работу жителей пригородов, делали перемещение по ней еще более опасным занятием. Кейси, одетый в костюм со светоотражателями, защелкнул замки на роликовых коньках и затянул крепления системы подвесов, на которой держалась его искусственная нога. Поставив правый конек на дорогу, он потопал им, чтобы проверить надежность крепления к протезу. Накапливавшаяся на бетонном покрытии шоссе дождевая вода делала его все более скользким. Кейси должен был учесть это, отправляясь в путь. Уже через милю он привык к ритму и перестал замечать звуки, издаваемые роликами при каждом движении. Он решил всех удивить, проделав путь от Сан-Диего до Вашингтона длиною 3000 миль на роликовых коньках. Но не только расстояние делало это путешествие сравнимым с опасным каскадерским трюком: он рисковал быть раздавленным машинами, ему предстояла постоянная борьба с обезвоживанием и палящим солнцем, он должен был пересечь всю страну без больших передышек.

Современные протезы конечностей — удивительные устройства на грани фантастики, которые часто позволяют людям полноценно жить, ничем не жертвуя и не идя на компромиссы. Состоя из материала, изготавливаемого из углеводородного волокна, и сложной системы накладок, ремней, рукавов и герметичных уплотнений, с помощью которой они крепятся к телу, с каждым годом протезы становятся все легче, практичнее и удобнее.

Свою первую искусственную ногу Кейси получил практически сразу после аварии. Всего за несколько месяцев до того он был подающим надежды амбициозным спортсменом, которого пригласили бесплатно учиться в Уэссак-колледже в Неваде и играть за местную баскетбольную команду. Из-за аварии ему пришлось распрощаться со стипендией и перевестись в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре. Чтобы платить за обучение, он попытался устроиться вышибалой в ночной клуб: когда однажды верзила, который обычно выполнял эти функции, не вышел на работу, Кейси предложил хозяину заведения подменить его.

Большинство на месте Кейси не решились бы взяться за такую работу, справедливо полагая, что одноногий вышибала вряд ли сможет вселить страх в потенциальных дебоширов. Но Кейси не такой, как все. К несчастью, владелец клуба отказался принять его на работу. «[Он] усомнился в моей способности делать это. Как только я потерял ногу, все вокруг стали твердить, что я чего-то не могу, — вспоминает Кейси с нотками возмущения в голосе. — С другой стороны, забыть об аварии и попытаться жить, как прежде, было, конечно, невозможно. Но по сути своей я оставался все тем же человеком, и это была чистой воды дискриминация».

Что же мог сделать Кейси в этой ситуации? Движимый все той же чрезмерно оптимистичной верой в способность самостоятельно выстраивать свою жизнь, совершая те или иные поступки, Кейси не сомневался, что есть вещи, которые люди с двумя здоровыми ногами не смогут или просто не станут делать. Он решил: «Я совершу такой поступок, который покажет всем, что я на многое способен, и больше никто и никогда не будет говорить мне, что я могу и чего я не могу». Это должно было быть что-то заметное, впечатляющее и совершенно не похожее на все, что было раньше. Кейси весьма смутно представлял себе, каким именно будет этот потрясающе смелый поступок, пока в дело не вмешался случай и в жизни Кейси не произошла встреча, которую он мастерски использовал.

В 1987 году во время перелета в Майами рядом с Кейси оказался человек с ампутированной конечностью. «Я не мог поверить своим глазам. Он был точно такого же роста, как я, но только у него не было левой ноги, а не правой, как у меня», — рассказывает Кейси. Сосед оказался членом сборной США по лыжному спорту. У него был спонсорский контракт с компанией Rollerblade. Конечно, будучи одноногим, он пользовался только одним коньком, так что предложил ненужный второй конек Кейси. Впоследствии этот конек оказался весьма удобным средством передвижения по обширному кампусу Калифорнийского университета в Санта-Барбаре — каким бы красивым ни был пейзаж, тратить все свободное время на перемещения между зданиями было не совсем удобно.

Необычный одноногий студент, разъезжавший по территории университета на одном коньке, быстро привлек внимание девушки, входившей в состав университетской команды по трюкам на роликовых коньках. «Почему ты не катаешься на двух коньках?» — спросила она.

«Совместить конек с протезом оказалось не так просто, — вспоминает Кейси. — Эта милейшая девушка кому-то позвонила и раздобыла для меня второй конек в пару к тому, что у меня уже был. Первым делом я разобрал его и вынул утяжеления, чтобы сделать его легче. Ступня не совсем помещалась, так что мне пришлось немного поработать над протезом». Так, в возрасте 24 лет Кейси, приняв приглашение той отзывчивой девушки, стал членом Team Rollerblade — команды трюкачей, славящейся своей агрессивной ездой на роликовых коньках.

Именно тогда, почувствовав себя более уверенно, Кейси нашел способ раз и навсегда убедить остальных, что он не пустое место. «На одном благотворительном мероприятии я встретил парня по имени Джоэл Ботт. Он заразил меня безумной идеей пересечь страну на роликах, — продолжает Кейси свой рассказ. — Предполагалось, что по пути мы будем встречаться с людьми, рассказывать им о проблемах инвалидов и собирать деньги на банк протезов для детишек, потерявших конечность, — это должны были быть отремонтированные протезы других детей, которые из них выросли». Постепенно от идеи они перешли к действиям, и весной 1993 года Джоэл и Кейси отправились в турне под названием «Через всю Америку на роликовых коньках» (Blade Across America). «В тот момент я был уверен, что у меня все получится», — говорит он, и его вера в собственную способность влиять на ситуацию лишь крепла по мере того, как росли ряды компаний и частных лиц, которые были готовы спонсировать его путешествие по стране.

Участники Blade Across America стартовали с большой помпой с Мишн-бич в Сан-Диего в окружении толпы журналистов. Двое роллеров направились из Калифорнии по окруженному пустыней невзрачному шоссе в направлении невысоких бурых гор на юго-западе, проезжая по 50 миль в день — это достаточно много, чтобы не испытывать недостатка впечатлений. Пустыни сменяются городами, города распадаются на районы. У каждой местности свой неповторимый характер. Кейси катился мимо сливающихся в один бесконечный поток торговых центров, рекламных щитов, заправок, жилых районов, офисных зданий из стекла и бетона, фабрик, школ, кладбищ и церквей. То и дело асфальт сменялся гравием, песком, грязью, дегтем. Цвет неба из багряного переходил в серый, глубокий синий, насыщенный фиолетовый, свинцовый, черно-коричневый.

В Нью-Мексико двое путешественников впервые установили рампы и показали публике трюковое шоу, дав три представления за вечер. После этого они выступали у военных госпиталей, на школьных парковках и у магазинов роликовых коньков, выполняя трюки и прыгая через препятствия, в роли которых — к огромной радости присутствующих — выступали журналисты, машины и сами зрители. Под восторженные крики толпы Кейси выделывал всевозможные пируэты в воздухе, внезапно разворачивался, а потом стремительно набирал скорость, демонстрируя полный контроль над телом и необычайное мастерство.

Разумеется, блеснуть мастерством получалось не всегда.

Во время представления в Техасе, уже порядком подустав, Кейси решил сымпровизировать, но во время трюка один конек соскользнул с рампы, и Кейси задел зрителя, через которого хотел перепрыгнуть. Несколько дней спустя в Ричмонде, в штате Вирджиния, когда он попытался выполнить прыжок через «кадиллак», у него отстегнулся протез. Кейси упал на землю, вывихнув плечо и ободрав правый бок. Полученные травмы были настолько серьезными, что врач запретил ему вставать на ролики.

Не испугавшись предостережений врача, уже утром следующего дня Кейси схватил коньки и экипировку, проглотил энергетический батончик и снова пустился в путь. С подвязанной рукой он катился по дороге в Маунт-Вернон при 35-градусной жаре как ни в чем не бывало, хотя и чуть менее уверенно, чем накануне.

Применяя формулу обоснованной надежды, можно легко объяснить, почему Кейси не сдавался. Он прекрасно понимал, с какими испытаниями и невзгодами ему предстоит столкнуться во время путешествия и как трудно будет в дороге с протезом вместо ноги, однако он ни на секунду не усомнился в собственной способности довести дело до конца. В этом сочетании трезвого осознания всей серьезности ситуации и уверенности в том, что ты сможешь справиться с ней, и кроется секрет непреклонной решимости преодолеть любые препятствия, которых немало в человеческой жизни.

* * *

После тура Blade Across America за Кейси закрепилось прозвище, ставшее популярным среди коллег и поклонников. «Люди называли меня Суперкалека. Звучит забавно, но в этом что-то есть», — признается он. По мнению скептиков, проблема в том, что чрезмерный интерес к исключительным достижениям горстки выдающихся инвалидов, или «суперкалек», отвлекает внимание общественности от повседневных потребностей большинства других людей с ограниченными возможностями. «Но мне хотелось верить, что от моих трюков есть какая-то польза, — говорит Кейси. — Поначалу это был способ доказать, что я могу делать все с одной ногой так же, если не лучше, как люди с двумя ногами, но потом это вылилось в нечто большее». В июне 1993 года Кейси выступил перед конгрессом и встретился с сенатором Тедом Кеннеди, стремясь привлечь внимание средств массовой информации к нуждам детей с ампутированными конечностями, чьи семьи не могли позволить себе покупать новые протезы по мере взросления ребенка. Так путешествие длиною в 3000 миль и продолжительностью 89 дней, которое до сих пор, наверное, является самым впечатляющим из всех трюков, выполненных Кейси, положило начало созданию Национального банка протезов. Кроме того, Кейси помог собрать десятки тысячи долларов на инициативы в сфере образования, научных исследований и реабилитации.

Вернувшись домой в Санта-Барбару, он еще пару лет оставался профессиональным роллером. Потом начал брать уроки актерского мастерства, вступил в Гильдию киноактеров и стал участвовать в пробах на небольшие роли в кино и рекламе. В 1991 году начались звонки от агентов. У кого-то даже возникла мысль экранизировать историю Кейси. Хотя эта идея так и не была реализована, он полюбил Голливуд. От роллера-трюкача до каскадера — один шаг. Он научился падать с высоты, скатываться с лестниц и изображать драки и стрельбу на экране. Теперь он знал, как наносить удар кулаком так, чтобы это выглядело максимально реалистично, как обращаться с огнестрельным и холодным оружием. «Каждый раз, выполняя трюк, я понимаю, что моя жизнь только в моих руках, — поясняет он. — Но тут все дело в сноровке — либо ты умеешь, либо ты не умеешь. Большинству даже в голову бы не пришло, что они могут быть каскадерами, поэтому они и не пытаются. Я же просто знал, что могу это делать и могу стать лучшим. Я упорно шел к цели».

Мы уже слышали похожие слова от других переживших травму людей. Неожиданная трагедия настигает скромного парня, разрушает его жизнь, и вот он изо всех сил старается вернуться к привычному образу жизни, а вместо этого начинает заниматься тем, о чем прежде даже и не мечтал. Кейси уже снялся более чем в пятидесяти фильмах и телесериалах. Сейчас он работает с самыми знаменитыми режиссерами боевиков, включая Пола Верховена, Сэма Рэйми и Стивена Спилберга.

Но, глядя на историю Кейси Пиеретти сквозь призму позитивных иллюзий и надежды, которую они вселяют, мы понимаем, что в его рассказе заключено что-то большее, чем можно подумать после знакомства с подробностями его случайного преображения. Ведь Кейси обычный человек. Он не смог бы стать успешным каскадером, если бы не умел добиваться цели с учетом реально существующих ограничений. Но, как показывают научные исследования, процесс достижения цели пускай не всецело, но в значительной степени определяется ощущением контроля и уверенностью в себе. К сожалению, природа травмы такова, что она легко лишает человека всего этого. Она оставляет душу обессиленной и не дает нам чувствовать себя в безопасности, вселяя в нас страх. Судя по всему, сверхоптимистический настрой Кейси в отношении собственной способности контролировать обстоятельства уберег его от этого страха, позволив ему пережить две травмы и родиться заново.

Завышенная субъективная оценка своей способности контролировать ситуацию может толкать людей на риск. Если у человека цель в жизни — любой ценой избежать опасностей, такое отношение к риску не вызовет у него одобрения. Но существование, в котором совсем нет места для риска, также не заключает в себе никаких возможностей. Во многих случаях немного самонадеянности и слегка искаженное восприятие риска — это как раз то, что нужно, чтобы совершить прыжок в новую жизнь после травмы и начать делать что-то стоящее. Многие из нас слишком «умны», чтобы попытаться сделать что-то, хотя бы отдаленно напоминающее те безумные поступки, которые совершают родившиеся заново. Но мы никогда не добьемся столь же потрясающих успехов, что и они, даже если у нас все для этого есть.

В апреле 2009 года Кейси пришла еще одна хорошая идея. Продолжая работать каскадером, он основал собственную компанию под названием AMP’D Gear с целью создания устройств, которые бы помогали людям с ампутированными конечностями заниматься спортом. Намереваясь перейти в развитии этой бизнес-идеи на новый уровень, он разработал концепцию документального телешоу, посвященного созданию протезов для всех экстремальных видов спорта. Ему удалось заинтересовать одного продюсера, который попросил пленку для ознакомления. Кейси сделал небольшой ролик, и уже через восемь месяцев на экраны вышла пилотная серия шоу Bionic Builders. «Дальше дело не пошло, — говорит Кейси. — Мы не успевали сдавать серии в срок, мы превысили бюджет, а наш исполнительный продюсер и вовсе нас бросил. Шоу было снято с эфира». Однако, как выяснил Маршал Голдсмит, большинство успешных людей пробуют себя на разных поприщах. Сейчас Кейси пытается продать шоу в несколько обновленной версии каналу Spike TV. Он говорит, что оно стало интереснее, «с более сильным акцентом на мотивацию и трансформацию». Кейси прекрасно осознает, что первая попытка была провальной, но абсолютно уверен, что вторая будет успешной.

Можно подумать, что это всего лишь иллюзия, однако Кейси уже не раз доказывал, что непоколебимая уверенность в себе и упорство способны превратить мечту в реальность.

 

4

Мир, каким мы его знали

День матери в 2003 году навсегда останется в памяти Пола Риекхоффа как день, когда он стал убийцей ради дела, смысл которого ему был непонятен. Первая бригада третьей пехотной дивизии Армии США была расквартирована в переоборудованном под казармы медицинском комплексе в Багдаде. Рост метр девяносто, сверлящий взгляд исподлобья, гладко выбритая голова — с такой внешностью Пол, который командовал взводом, не мог не внушать уважение. Трудно представить себе безумца, который бы решился встать у него на пути, пусть даже и с оружием в руках. Как только начался обстрел из орудий со стороны противника, Пол, не мешкая, начал действовать. Подбежав к фасаду и укрывшись за подпорной стенкой, он высунул винтовку и прильнул к прицелу, чтобы оценить обстановку в городе. Дом находился на холме, и с этой позиции ему были видны не только здания в деловом центре, но и берега Тигра. В двухстах метрах от Пола, под небольшим мостом через реку, наблюдалось какое-то движение. Он задержал дыхание, прицелился и нажал на курок.

Дед Пола воевал на фронтах Второй мировой, а отец служил во Вьетнаме. С такими семейными традициями он просто не мог не пойти в армию. Но к тому моменту, когда он оказался в Ираке, Пол уже не совсем понимал, что заставило его выбрать карьеру военного. Четырьмя годами ранее он, молодой выпускник престижнейшего Амхерст-колледжа, получил сразу несколько заманчивых предложений о работе, суливших доход, выражаемый шестизначными числами. Но он отверг их ради службы в армии. Пол очень хорошо понимал, что привилегированное положение — это еще и большая ответственность. Чувство благодарности за жизнь в достатке будило в нем желание вернуть долг стране, которая столько ему дала.

«Люди тогда не особенно задумывались о патриотизме, особенно это касалось либерально настроенных студентов из богатых семей, учившихся в университетах западного Массачусетса, к числу которых принадлежал и я, — пишет он в опубликованной в 2006 году книге воспоминаний под названием “В погоне за призраками” (Chasing Ghosts). — Но потому-то я и хотел служить. Я любил свою страну. Благодаря ей передо мной открылись безграничные возможности, и я хотел дать ей что-то взамен». С детских лет Пол верил в идеал благородного воина, храбро сражающегося за правое дело. Его голова была полна фантазий, в которых он представлял себя по-настоящему крутым американским парнем. И вот в январе 1999 года он уже прибыл в форт Макклеллан в штате Алабама, где ему предстояло пройти базовый курс военной подготовки. Вскоре после окончания курса он поступил в школу офицеров, закончил ее и получил назначение в пехоту. Время было мирное, но плохих людей, продолжающих совершать нехорошие поступки, хватало. Полу не терпелось их наказать. Это то, что он называет «социальной ответственностью» — ответственностью перед нацией, которая так много дала ему и его семье. Его долг был служить стране и принципам справедливости, которые, согласно его искреннему убеждению, она отстаивала. Поэтому Пол ни секунды не колебался, когда весной 2003 года ему выпал шанс принять участие в операции «Свобода Ираку», задача которой заключалась в том, чтобы наказать одну из наций «оси зла», лишить ее оружия массового поражения и тем самым сделать мир безопаснее.

Взвод Пола был направлен в Кувейт. Когда президент США Джордж Буш, стоя на борту авианосца «Авраам Линкольн» на фоне растяжки со словами «Миссия выполнена!», объявил об успешном завершении операции «Свобода Ираку», Пол все еще был в Кувейте, с нетерпением ожидая приказа о переброске в Багдад. Было понятно, что война кончилась, а Полу так и не довелось в ней поучаствовать.

Поэтому он несколько удивился, когда в тот же самый день его взвод получил приказ о передислокации в Багдад. Пол думал, что приедет в освобожденную страну, благодарные жители которой встретят его взвод с распростертыми объятиями, то есть так, как обещали инициаторы операции «Свобода Ираку». Вместо этого он увидел плохо организованную американскую военную группировку, оказавшуюся в очень опасной ситуации.

Не хватало всего — транспорта, боеприпасов, медикаментов. В течение многих дней взвод Пола патрулировал улицы Багдада в условиях 50-градусной жары с минимальным запасом воды — по одной бутылке на бойца. Еще ребятам не хватало жизненно важных элементов обмундирования: им приходилось защищаться от пуль с помощью устаревших бронежилетов времен войны во Вьетнаме. Непрекращающиеся перестрелки, убийства, похищения людей, грабежи — Пол и его бойцы находились в постоянном напряжении. Они все время чего-то или кого-то ждали: пока американские войска и войска союзников займут все районы города, пока полиция наведет порядок на улицах, пока доставят гуманитарную помощь из других стран, пока прибудут переводчики и пока тыловые службы наладят снабжение. На взгляд Пола, армия сделала слишком мало, чтобы подготовить его самого и его подчиненных к реалиям службы в полевых условиях, а отсутствие у правительства продуманного плана обрекало их на неудачу.

Миссия определенно не была выполнена. Более того, все только начиналось.

Бой в День матери на берегу Тигра и десятки других пережитых Полом столкновений пошатнули его представления о мироустройстве. По возвращении домой у него развились характерные для посттравматического стрессового расстройства симптомы — ночные кошмары и внезапные тяжкие воспоминания. Со временем душевные раны затянутся, но одна останется надолго: Пол начал сомневаться в правильности имеющихся у него представлений о самых важных вещах, таких как долг, справедливость и система ценностей, отстаиваемая его страной. «Они забыли нам рассказать, как трудно возвращаться», — говорит он.

* * *

В предыдущих главах мы видели, какое большое значение способность мыслить реалистично имеет для обретения настоящей надежды. В этой главе мы переходим от надежды к вере определенного типа, вере, которую мы ощущаем ежедневно на протяжении всей жизни. Когда заходит речь о вере, мы сразу представляем себе духовные и религиозные убеждения. Мы знаем, что без веры нет Бога, но иногда мы забываем, как сильно нужно верить, чтобы признавать существование истины, справедливости, добродетели и даже любви. Травма расшатывает эту веру, иногда вырывая ее с корнем. И тогда нам остается лишь одно — пытаться собрать хоть какие-то осколки казавшихся незыблемыми убеждений.

Даже самые искушенные продолжают сохранять более-менее радужные представления о том, как устроен мир. Согласно результатам исследования, проведенного профессором психологии Массачусетского университета Ронни Янов-Бульман, на каком-то глубинном уровне сознания большинство людей разделяют три важных убеждения: что в общем и целом мир не так уж и плох, что с хорошими людьми случаются хорошие вещи и что они сами, к счастью, хорошие люди. По ее мнению, эти три допущения формируют нашу базовую картину мира.

Кажется, что теорию Янов-Бульман легко опровергнуть. «Ведь я же читаю газеты, — возразят многие. — Я знаю, что в мире далеко не все так хорошо». Тут есть доля правды — умом мы это понимаем. Однако Янов-Бульман утверждает, что в большинстве своем мы действуем так, как будто упомянутые допущения соответствуют действительности, пусть даже мы делаем вид, что они нам чужды. А дела куда убедительнее слов.

Что бы нам ни рассказывали в газетах об убийствах, насилии, ограблениях и даже террористических актах, мы каждый день без страха выходим из дома. Мы запрыгиваем в большие стальные машины смерти и несемся по бетонным автострадам, окруженные другими такими же смертоносными средствами передвижения. При этом мы еще и превышаем скорость. Во многих городах между машинами снуют беззащитные мотоциклисты, часто еще и без шлема. Легко пересекая разделительные полосы, отделяемые какими-то сантиметрами от машин справа и слева, они полностью игнорируют более чем реальный риск смерти или травмы, приводящей к параличу. Нередки случаи, когда вполне законопослушные граждане пропускают по паре бокалов вина или кружек пива, а потом нечаянно оказываются за рулем, пребывая в полной уверенности, что все будет хорошо. Разве они не знакомы с печальной статистикой, связанной с вождением в состоянии алкогольного опьянения? Разве не читают газет? Разве не знают законов?

Конечно, они все помнят и знают. Но исходят из допущения, что с ними ничего плохого не произойдет. Казалось бы, большинство из нас понимает, что это не так. Но на поверку оказывается, что мы искренне удивляемся, когда случается что-то плохое с тем, кто, по нашему мнению, является хорошим человеком. Когда умирает близкий, мы задаемся вопросом: «Как это могло случиться с таким хорошим человеком?» Дело не в отрицании: мы действительно пребываем в замешательстве, так как в глубине души большинство из нас уверены в правильности базовой картины мира, о которой пишет Янов-Бульман.

В большинстве случаев вера в то, что мир хороший, что с хорошими людьми случаются хорошие вещи и что мы — хорошие люди, не создает никаких проблем. Эти убеждения помогают нам полноценно жить и работать, не бояться и оставаться счастливыми в мире, который на самом деле способен напугать любого. Можете ли вы себе представить, какой ужасной показалась бы нам жизнь, если бы мы думали с точностью до наоборот, то есть что мир опасен, что плохие вещи могут запросто случиться как с плохими людьми, так и с хорошими и что мы сами не такие уж и хорошие? Поэтому наш мозг как может сопротивляется всему, что противоречит этим представлениям.

Согласно результатам классического исследования психолога Мелвина Лернера, наша потребность в поддержании радужной картины мира и особенно веры в справедливость мироустройства является одной из главных причин такого явления, как «перекладывание вины на жертву». Логика здесь следующая: когда мы узнаем, что с кем-то случилось что-то ужасное, это заставляет нас пересмотреть самые базовые представления о справедливости. Мы начинаем сомневаться в доброте и справедливости мира. У нас появляются мысли о том, что, подобно тому бедняге, мы тоже можем в любой момент стать жертвой насильника, грабителя или маньяка. Поэтому, чтобы успокоиться и по-прежнему ощущать себя в безопасности, мы психологически отделяем себя от жертвы. Должно быть, думаем мы, жертва сама навлекла на себя беду. Если это изнасилование, то, скорее всего, на жертве была слишком откровенная одежда. Если ограбление — жертва совершила ошибку, решив прогуляться по неблагополучной части города. Наконец, жертвой нападения наверняка был человек, не слишком разборчивый в друзьях, который связался с сомнительной компанией. Возможно, он хотел купить наркотики. Может быть, занимался чем-то незаконным. Ну и конечно, жертвы были плохими людьми или во всяком случае совершали какие-то неблаговидные поступки. Поэтому с ними и произошло несчастье. А значит, если следовать этой логике до конца, мне опасность не грозит — я же хороший человек.

Очевидно, эта стратегия самообмана работает только тогда, когда жертвой травмы становимся не мы. Но даже если жертвой становимся мы сами, то все равно ни за что не хотим расставаться со своей картиной мира. Причина в том, что она содержит самые дорогие нам представления и ценности, большая часть которых укладывается в три базовые категории убеждений, описанные Янов-Бульман, включая наши представления о долге, Боге, достоинстве, дружбе и обо всем остальном.

Неподдельный патриотизм был важной частью мировоззрения Пола. «Это патриотизм в традиционном понимании этого слова, — говорит он. — Без крайностей, не выставляемый напоказ, чувство преданности, которое должно жить в душе каждого американца, патриотизм как его понимали мои дедушка с бабушкой. Они были иммигрантами. Тогда никто не должен был доказывать, что он патриот. Ответственность перед обществом понималась по-другому. Они научили меня ценить эту страну и то, что она мне дает, и это сильно повлияло на мои взгляды и на мое мировоззрение».

Он искренне верил в ценности, которые, как объясняют американским детям в школе, отстаивает их страна. Пол был убежден, что США делают все возможное для поощрения и укрепления демократии, а также для защиты прав человека. Они используют свою военную мощь исключительно для того, чтобы претворять в жизнь эти ценности и наказывать по справедливости всех, кто их попирает. За эту громадную работу они не просят у своих граждан ничего, кроме лояльности и готовности подчиняться. И Пол выполнил свою часть соглашения, отказавшись от личных амбиций и поступив на военную службу.

Но что делать, когда вторая сторона соглашения не выполняет свои обязательства, когда мы понимаем, что в нашей картине мира могут быть ошибки?

* * *

Адам Сэвидж профессионально занимается тем, что ставит под сомнение общепринятые представления. Он — ведущий телесериала «Разрушители легенд» (MythBusters) на канале Discovery; суть его работы — подробно разбирать глубоко укоренившиеся в сознании людей обывательские мифы и расхожие стереотипы, проверяя их с помощью современной науки. Может ли коктейль из диетической колы и мятных конфет Mentos взорваться у вас в желудке? Выстрелит ли ружье, если засунуть палец в дуло? Действительно ли излучение от мобильного телефона способно спровоцировать взрыв на заправочной станции? За десять сезонов разрушители легенд проверили более семисот представлений такого рода.

В одной из своих самых скандальных серий ведущие решили проверить гипотезу, которая к тому моменту стала предметом горячих споров. Вопрос был сформулирован примерно так: что если вместо взлетной полосы поставить самолет на огромную конвейерную ленту? Самолет начинает движение в одном направлении, а лента — в противоположном. При этом скорость ленты точно соответствует скорости самолета. Сможет ли самолет взлететь?

«Это одна из тем, которые без видимой причины вызывают особенный интерес у зрителей. Обе стороны спора твердо стоят на своем, приводя всевозможные научные аргументы. Кто-то говорит, что самолет не сможет взлететь с конвейерной ленты, если скорость движения в обоих направлениях будет одинаковой. Их оппоненты утверждают, что самолет взлетит», — рассказывает Сэвидж из студии в Сан-Франциско.

Возможно, для вас это не самый больной вопрос, но тысячам людей он не давал покоя. На различных веб-сайтах завязались жаркие споры. И вот в 2008 году разрушители легенд установили на импровизированной взлетной полосе конвейерную ленту и поставили на нее сверхлегкий самолет весом приблизительно 180 кг. «В большинстве выпусков программы у нас было хотя бы какое-то представление об исходе эксперимента, — рассказывает Сэвидж. — В этот раз наша команда разделилась ровно пополам. Мы не имели ни малейшего представления, что из этого выйдет».

Синхронизировав оба механизма, мы дали пилоту команду запустить двигатель. Загудел пропеллер. Самолет набрал скорость и, к удивлению и разочарованию многих, без какого-либо труда поднялся в небо. И вот почему: в отличие, скажем, от стоящего на конвейерной ленте автомобиля, самолет отталкивается от воздуха, а не от поверхности под колесами. Это простой и понятный ответ, правильность которого подтверждается простым и понятным экспериментом.

Но произошла странная вещь. «Мы никого ни в чем не убедили», — говорит Сэвидж. Обычно после очередной серии «Разрушителей легенд» зрители оставляют десять страниц комментариев на веб-сайте канала Discovery. В этот раз они получили 600 страниц! «Тысяча человек сразу же бросились в Интернет, чтобы заявить, что самолет не сможет взлететь с конвейера, движущегося в противоположном направлении с той же скоростью, что и конвейер. Наш опыт явно свидетельствовал об обратном. Но люди все равно продолжали с пеной у рта отстаивать свою точку зрения. Они старались отыскать ошибки в самом эксперименте и методике его проведения. Мы до сих пор получаем от людей сообщения и письма, в которых они пишут, что отказываются верить в достоверность эксперимента».

У исполнительного продюсера шоу Дэна Тэпстера есть своя теория на этот счет. «Некоторые идеи так долго сидят в головах людей и они так слепо верят в них, что даже перед лицом неопровержимых доказательств несостоятельности этих идей людям проще найти изъяны в доказательствах, чем признаться, что все это время они заблуждались», — полагает он.

Ну, или, как резюмирует Адам Сэвидж, все дело в упрямстве. «Людям трудно расставаться со стереотипами. Это особенность человеческой природы. Нас, конечно, можно переубедить, но зачем менять свое мнение, если бремя доказывания всегда лежит на наших оппонентах?»

В обывательских байках много забавного, но они носят исключительно умозрительный характер и крайне редко оказывают какое-либо влияние на ход вещей в реальном мире. Жизнь — в привычном ее течении — вряд ли закончится, если вдруг окажется, что какое-то широко распространенное мнение является ошибочным.

Ну а что если она все-таки закончится?

Нашу базовую картину мира можно рассматривать как своего рода персональный миф, только этот миф очень важен для нашего существования, и его крушение может иметь катастрофические последствия. Если уж миф о самолете и конвейерной ленте вызывает такое возбуждение, представьте, что будет, если миф будет иметь прямое отношение к реальной действительности — скажем, к вашим представлениям о себе, стране и даже мире. В этом случае нет ни онлайн-форума, ни других людей, с которыми можно было бы поспорить. Только вы.

Пол стоял на взлетно-посадочной полосе в нью-йоркском аэропорту Ла Гуардия — он хотел испытать на прочность свой персональный миф. Ла Гуардия был бесконечно далеко от занятого американцами Международного аэропорта имени Саддама Хусейна — его терминалы не были изрешечены пулями, а перед окнами не дымились остовы подбитых иракских танков.

Вдалеке виднелся только что приземлившийся самолет кандидата в президенты США. Когда самолет подрулил к месту высадки, окружавшие Пола агенты спецслужб начали озабоченно оглядываться по сторонам. Распорядитель поставил Пола в конце шеренги ветеранов разных войн, как будто служивших наглядной иллюстрацией истории служения стране, которая, как предполагалось, стоила того, чтобы отдать за нее жизнь.

Пол вернулся в США за три месяца до описываемых событий; он вернулся другим человеком. На войне он видел людей со смертельными ранениями, мирных жителей, пострадавших от боевых действий и оказавшихся в госпиталях Багдада, и даже одного командира отделения, потерявшего обе ноги. К счастью, все 39 бойцов из взвода Пола вернулись домой живыми, в отличие от 600 других солдат, которым повезло меньше.

По возвращении домой Пол снова стал встречаться со своей девушкой и попытался вернуться к нормальной жизни, какой он ее знал до войны. Но некоторые вещи по-прежнему не давали ему покоя, мешая засыпать по ночам и разъедая душу изнутри. «Мне не нравилось то, как США вели эту войну, — поясняет он. — Людей на местах все время не хватало. Офицеров и солдат отправляли в Ирак, ничего им не рассказав ни о культуре, ни и об обычаях страны. Высокая степень уязвимости для вражеских атак усугублялась отсутствием четких указаний со стороны командования. В ходе операции по поддержанию мира войска несли значительно более серьезные потери, чем во время вторжения и активной фазы войны с армией Саддама. У меня была четкая позиция в отношении войны. Я знал, что это неправильная война, которую начали в неправильное время и по неправильным мотивам».

Пол отправился в Ирак, чтобы сражаться за справедливость и заставить плохих людей ответить за совершенные ими злодеяния. Поначалу все казалось достаточно очевидным: американские солдаты были хорошими парнями; те, кто защищал умирающий режим Саддама, — плохими. Правда, со временем он осознал, что хорошие парни, которые послали его воевать, неправильно объяснили ему, зачем нужно воевать, или даже обманули его. Все это заставило его пересмотреть свои представления о том, что мир в целом является безопасным местом, что у хороших людей в жизни бывает все хорошо и что его страна защищает все хорошее вещи и всех хороших людей.

Пол решил, что должен открыть глаза всем остальным. В тот год были назначены выборы, и он думал, что обе партии одинаково плохо информированы о реалиях войны. Понимая, что шансы на успех невелики, он связался с предвыборными штабами Буша и Керри, предложив им свои услуги в качестве человека, который может объяснить всем, что происходит на самом деле. Со стороны его поступок мог показаться дерзким и самонадеянным. Но Пол всегда был уверенным в себе парнем; более того, у него было одно важное преимущество — иллюзия контроля, о которой шла речь в третьей главе.

Смелость Пола принесла свои плоды — ему перезвонил ветеран войны во Вьетнаме из Нью-Йорка, работавший на Джона Керри. «Он спросил, не хочу ли я встретиться с сенатором, — вспоминает Пол. — Он думал, что Керри, который сам был ветераном, должен встречаться с такими парнями, как я, с парнями, которые действительно воевали». Пол был не настолько глуп, чтобы не понимать, что для сенатора эта встреча была всего лишь поводом сфотографироваться с очередным ветераном. Однако он не собирался упускать такую возможность.

И вот он на взлетно-посадочной полосе в Ла Гуардия наблюдает за тем, как из самолета выходит худощавый человек высокого роста — кандидат в президенты от Демократической партии Джон Керри. Пол нервничал — он никогда прежде не встречался с сенатором, не говоря уже о кандидате в президенты. Керри шел вдоль шеренги ветеранов, здороваясь с каждым за руку и фотографируясь. Ожидая своей очереди, Пол выпрямился и набрал побольше воздуха в легкие. Керри подошел, заметил, что Пол воевал в Ираке, и задал ему простой вопрос: «Как там?»

Ответ Пола был развернутым и эмоциональным. «Я хотел, чтобы этот человек знал, что моих парней и тысячи таких же, как они, ребят обманули. Я хотел, чтобы он знал, что война в Ираке ничего не принесла Америке. Я хотел, чтобы он узнал правду об Ираке от человека, который там служил. Я хотел, чтобы он понял, почему война не дает мне спать по ночам. Я хотел, чтобы он понял, что нужно спешить. И я хотел, чтобы он рассказал об этом миру». Несмотря на то, что Пол осознавал всю безнадежность своей затеи, в глубине души он верил, что Керри прислушается к нему. Он надеялся, что его слова разбудят в сенаторе чувство ответственности перед обществом, напомнят ему о таких ценностях, как долг и справедливость. Возможно, тогда мир вернется в нормальное состояние.

Сенатор слушал его молча, лишь изредка одобрительно кивая головой. Тем не менее, к великому удивлению Пола, через несколько дней после этой короткой встречи ему позвонили из предвыборного штаба Керри. Президент собирался выступить с обращением по случаю годовщины своей печально знаменитой речи «Миссия выполнена!». Сторонники Керри хотели, чтобы сразу после обращения президента Пол выступил с обличительной речью. Его будет слушать вся страна. Он, конечно, бывал в разных передрягах, но на этот раз ему предстояло оказаться в эпицентре политических баталий, став мишенью для государственной политической машины.

Он не помнил себя от волнения. Но ведь сенатор Керри откликнулся на призыв вспомнить об ответственности перед обществом. И Пол сделал заявление.

Уже на следующий день у него брали интервью многочисленные журналисты федеральных телеканалов и радиостанций. «Люди говорили, что я стал рупором несогласных с официальной позицией относительно войны в Ираке. Они говорили, что я могу стать следующим Джоном Керри, — пишет Пол. — Следующий Джон Керри? Всего неделю назад я был обычным парнем, который только что вернулся из Ирака и сидел за столом для игры в блэк-джек напротив толстого волосатого крупье по имени Чи Чи, раздумывая, стоит ли мне разделить пару четверок. Теперь люди называли меня героем или предателем». И это было только начало.

* * *

Может показаться, что Пол стал совершенно по-другому относиться к своей стране: еще недавно слепо преданный родине солдат вдруг стал мятежником. Многих из его ближайших друзей эта трансформация действительно озадачила. Не знавшие его лично люди сразу же записали его в предатели, обвинив в пренебрежительном отношении ко всему, во что он когда-то так искренне верил. Когда кто-то восстает против авторитетов, которые еще недавно казались непререкаемыми, мы склонны рассматривать это как отказ от прежних принципов. Часто люди, которые в прошлом были на стороне новоиспеченного мятежника, начинают называть его «предателем» и «лицемером», используя эти слова в качестве оружия. Как мог Пол так легко расстаться со своими ценностями? Своим чувством долга? Своей верой в добродетельность родной страны?

При более внимательном рассмотрении выясняется, что Пол изменился не так сильно, как это может показаться с первого взгляда. «Я по-прежнему верю в эту страну, в ее потрясающую историю, в ее способность показывать пример другим и в ее огромный потенциал, — говорит он. — Америка постоянно меняется. Она все время становится лучше, и всегда есть люди, которые пытаются сделать ее лучше, особенно в эти трудные времена».

Пол не отказался от своего мировоззрения — во всяком случае не полностью. Он все так же верил в принципы, которые, как он думал, определяют жизнь в его стране — добродетель, справедливость и долг, — и был по-настоящему предан ей. Его бунтарское поведение не было ни проявлением лицемерия, ни следствием отказа от этих принципов; это была попытка согласовать их с реальностью, которую он наблюдал в Ираке. Он надеялся, что США все так же отстаивают эти ценности, даже если пока не удается следовать им в полной мере.

В психологии существует термин, описывающий то, что происходило с мировоззрением Пола, — «интеграция». Исследователи Стивен Джозеф из Уорикского университета и Алекс Линли из Лестерского университета подробно изучили процесс осмысления травматического опыта. Согласно Джозефу и Линли, в природе человека заложено желание быть последовательным или, как называют это ученые, склонность к завершенности. Мы удовлетворены, когда наши самые базовые представления о мире в конечном итоге совпадают с тем, как мир устроен на самом деле. Если же наша картина мира подвергается испытанию на прочность, как это часто бывает после травмы, то нас охватывает желание разрешить конфликт.

В своей книге «Что нас не убивает» (What Doesn’t Kill Us) Джозеф проводит любопытную аналогию. Представьте, что у вас есть дорогая фарфоровая ваза и вы ее просто обожаете. Однажды вы спотыкаетесь и случайно роняете вазу на пол, в результате чего она разлетается на кусочки. Каким будет ваш первый порыв? Если вы такой же, как большинство людей, вы захотите восстановить ее. То есть вы возьмете клей и будете склеивать вазу кусочек за кусочком, пытаясь сделать ее такой, какой она была прежде. Но как бы сильно вы ни старались, как правило, сделать это невозможно. Какие-то кусочки могут потеряться; другие окажутся слишком маленькими, чтобы их можно было приклеить. То есть получается, что, учитывая невозможность полного воссоздания вазы, вам остается лишь одно — собрать кусочки по-новому таким образом, чтобы вазой можно было пользоваться и она выглядела красиво.

Травма разбивает нашу базовую картину мира. Пережив тяжелую травму в результате участия в боевых действиях, физического насилия, стихийного бедствия или заболевания, представляющего угрозу для жизни, люди не могут просто нажать кнопку перезагрузки и вернуться к своим прежним радужным представлениям. Чтобы продолжать верить, что мир — безопасное место, а с хорошими людьми случаются только хорошие вещи, жертвам придется закрыть глаза на реальные обстоятельства травмы или по крайней мере заняться самообманом и убедить себя, что травма не была такой уж серьезной. Многих это незамысловатое решение проблемы не устраивает. Поэтому они как могут пытаются интегрировать то, что произошло, в свою картину мира.

Пол не предал ни страну, ни убеждения. Он просто попытался снова собрать целостную картину из того, что осталось после пережитого им. Но собрать жизнь по кусочкам далеко не так просто, как фарфоровую вазу.

* * *

Военный специалист Кейси Шихэн прибыл в Ирак из форта Худа в составе 1-й кавалерийской дивизии в апреле 2004 года — всего через несколько недель после отъезда Пола Риекхоффа из Багдада. Кейси родился в семье ревностных католиков. Его родители были обычными рабочими и не могли оплатить ему учебу в колледже. Поступление на военную службу, помимо прочего, означало получение поощрительной выплаты в размере двадцати тысяч долларов, которая должна была пойти на оплату образования. Нельзя сказать, что родители Кейси были счастливы, но все-таки они поддержали сына в этом решении. Кроме того, вербовщик пообещал Кейси тыловую должность помощника армейского священника — это означало, что участвовать в боях ему не придется. Вербовщик не выполнил обещание.

Как раз в то время, когда Пол Риекхофф стал героем теле- и радиоэфира, Кейси был направлен для участия в одной спасательной операции в Ираке. По дороге конвой, в составе которого он следовал, попал в засаду. Кейси сделал всего пару выстрелов и был убит. Ему было двадцать четыре. Ежедневный отчет Си-эн-эн о потерях застал семью Шихэн за воскресным обедом. Они не были до конца уверены, но им показалось, что в нем упоминалось имя Кейси. Несколько часов спустя к ним домой прибыли три армейских офицера и сообщили Синди Шихэн, что ее старший сын погиб. «Спустя некоторое время, показавшееся мне вечностью, — пишет она в своей книге “Не чужой ребенок” (Not Another Mother’s Child), увидевшей свет в 2005 году, — я вдруг услышала, как что-то или кто-то рядом со мной издает ужасные звуки, похожие на крик. “Кто или что это?” — подумала я. И тут же поняла — я сама». Это был не просто крик, это был крик человека, чей мир рушился.

История Синди Шихэн развивалась примерно по тому же сценарию, что и история Пола Риекхоффа. Как и Пол, Синди воспитывалась в семье, где все верили, что живут в добродетельной и справедливой стране. То же чувство патриотизма она привила и Кейси. И так же, как у Пола, у Синди возникли вопросы к своему правительству. Она писала письма министру обороны Дональду Рамсфельду, в которых спрашивала, почему молодые американцы воюют без соответствующей подготовки, экипировки и вооружения. Она писала пресс-секретарю президента США Дане Перино, призывая правительство немедленно вернуть войска домой, чтобы невинные ребята вроде Кейси перестали погибать.

Но здесь истории Синди и Пола расходятся. Как и Пол Риекхофф, Синди Шихэн изо всех сил старалась интегрировать случившееся в свою картину миру так, чтобы она была похожа на ту, которая была у нее до безвременной кончины сына. В отличие от Пола, Синди так и не смогла справиться с этой задачей.

* * *

Когда картина мира Пола оказалась под угрозой, он сумел подправить ее так, чтобы она соответствовала его новому восприятию реальности, при этом не отказываясь от нее полностью. Да, он продолжал верить, что живет в добродетельной и справедливой стране. Но он также понимал, что страна сбилась с правильного курса. И тогда он дал себе слово сделать все возможное, чтобы исправить положение. Топография его убеждений изменилась, но почва у него под ногами была все так же тверда. Для Синди такая бесконфликтная интеграция была невозможна. Пятиминутной беседы с ней достаточно, чтобы ощутить, насколько отчаянно она хочет хотя бы собрать вместе все составляющие своей рассыпавшейся картины мира. Осколки представлений о самой себе, семье и стране, в которых она некогда находила утешение, разлетелись в разные стороны, и она не могла понять, как их снова собрать вместе.

Некоторые психологи полагают, что эмоциональные потрясения, ночные кошмары, внезапные непроизвольные воспоминания, чувства тревоги, вины и страха, часто мучающие людей с посттравматическим стрессовым расстройством, являются прямым следствием потери этих представлений, выполняющих стабилизирующую функцию. Полу удалось интегрировать полученный в результате травмы опыт в свою картину мира. Но это вовсе не означает, что такая интеграция под силу каждому. Собрать по кусочкам разбившуюся фарфоровую вазу можно несколькими разными способами. Подобно этому существует бесчисленное множество способов воссоздания собственной картины мира. Какие-то из этих способов эффективны, какие-то — нет.

Одним из особенно тяжелых последствий процесса реконструкции картины мира является «гиперинтеграция». Психологи Патришия Рисик и Моника Шнике из Университета Миссури пишут в статье в Journal of Consulting and Clinical Psychology, что «без серьезной поддержки со стороны общества или помощи психотерапевта процесс интеграции может оказаться поверхностным или, напротив, зайти слишком далеко». При этом очень легко прийти к заключению, что «мир — ужасное место», «никому нельзя доверять» и, наверное, наихудший вариант «я — плохой человек». В ходе исследования, результаты которого были опубликованы в журнале Psychological Trauma, психологи Хизер Литтлтон и Эми Гриллс-Такечел опросили более 350 студенток колледжей, в отношении которых были совершены преступные действия сексуального характера, и получили поразительный результат: в 45 % случаев у жертв насилия отмечались признаки гиперинтеграции. Они боялись окружающего их мира и больше не считали себя хорошими людьми, как до травмы.

* * *

Синди Шихэн воспитывалась в традиционной семье в город Беллфлауэр в Калифорнии. Ее отец работал в компании Lockheed, в то время являвшейся одним из крупнейших подрядчиков Министерства обороны США. Повзрослев, она возглавила работу с детьми и молодежью при Католической церкви Св. Марии. В ее обязанности входила организация программ по внеклассной работе с детьми в возрасте 9–13 лет, находящимися в группе риска.

До гибели Кейси Синди ощущала себя хорошей матерью, хорошей женой и хорошим человеком, живущим в хорошей стране, чьи намерения исключительно хорошие. Но теперь ее старший сын был мертв. Не найдя никакого другого объяснения, она винила во всем себя и ту наивную веру в свою страну, которую она когда-то передала своему сыну. Оправдать его смерть было невозможно, равно как и найти рациональные доводы для сохранения прежней картины мира. В книге «Не чужой ребенок» Синди пишет: «Я росла в сельской местности и ходила в обычную государственную школу, где учат, что Америка — хорошая страна, что Америка — справедливая страна. Америка убивает людей… с того самого момента, когда мы только высадились на этот континент; мы несем смерть и разрушение». Говоря о своей прежней вере в хорошую и справедливую Америку, она признается: «Я внушила эту чушь своему сыну, и он пошел в армию».

После смерти Кейси от базовой картины мира Синди практически ничего не осталось. Как бы больно ни было, теперь она четко понимала, что мир — не такое безопасное место, как она когда-то думала. «Я больше ни во что не верю и никому не доверяю», — рассказывает она, находясь в своем доме в Вакавилле в Калифорнии. Лейтмотив ее истории — утрата доверия. «Армия пообещала позаботиться о Кейси, и теперь Кейси мертв. Правительство всем врало. Президент злоупотребил полномочиями ради использования ресурсов Америки и убийства американских детей. Я росла во времена войны во Вьетнаме и, когда я училась, в качестве специализации выбрала историю. История полна рассказов о том, как правительства лгут своему народу и эксплуатируют его. Я знала об этом, когда Кейси пошел в армию. Я никогда по-настоящему не доверяла нашему правительству, но все-таки думала, что в своей деятельности оно исходит из наших интересов. Сейчас же, через восемь лет после смерти Кейси, я понимаю, что совершила ужасную, трагическую ошибку, испытывая пусть даже минимальное доверие к государству в любых его проявлениях. Я больше не заблуждаюсь».

Синди — своего рода живое воплощение идеи протеста. Ее тело участвует в общении наравне с голосом, в котором чувствуется сила и даже некоторая жесткость. Глубокие морщины на лице сразу выдают ее переживания — участливость быстро сменяется едкой язвительностью. Золотистые волосы подстрижены коротко и разделены пробором, как это принято у матерей, которые ценят практичность. Для политических акций она выбирает самую неброскую одежду — футболки и джинсы, давая политикам ясно понять, зачем она пришла.

«Я стала мыслить не столько категориями “хороший — плохой”, сколько “правильный — неправильный», — поясняет она. — К примеру, до смерти Кейси я осуждала тех, кто попадает в тюрьму, — улыбается она. — Теперь я хожу туда как на работу». По подсчетам Синди, за участие в протестных акциях ее арестовывали 15–16 раз.

Несмотря на пристальное внимание со стороны полиции, ей становилось все труднее донести свою точку зрения до общественности. Единого антивоенного движения, отстаивающего принципы справедливости, просто не существовало. К тому времени жертвами боевых действий стали 1800 американских солдат. Президент, отправившийся в пятимесячный рабочий отпуск на свое ранчо неподалеку от местечка Крофорд в Техасе, теперь настаивал на продолжении операции в Ираке, аргументируя это тем, что в противном случае все принесенные жертвы окажутся напрасными. «Потерпев неудачу после всего, что я сделала ради мира, я была вне себя от ярости и чувствовала себя такой беспомощной, — вспоминает Синди. — Я не хотела, чтобы из-за этой войны кому-нибудь пришлось пройти через то же, через что прошла я». В один из жарких августовских дней 2005 года Синди сказала себе: «С меня хватит!»

Ранчо семьи президента Буша занимает полторы тысячи акров покрытых негустой растительностью прерий. По границам владения протекают две реки — Рэйни-Крик и Мидл-Боск-Ривер. На пастбищах между выходящими на поверхность скалистыми породами и дубовыми рощами пасется скот. В самом центре стоит одноэтажный дом из красновато-коричневого известняка, в котором президент встречался с лидерами иностранных государств — от президента России Владимира Путина до британского премьера Тони Блэра.

В августе того года у обочины шоссе в непосредственной близости от ранчо Синди Шихэн с 40 единомышленниками разбила лагерь, вскоре прозванный «Лагерем Кейси». Она заявила, что не уйдет, пока лично не встретится с президентом. К тому моменту Синди уже встречалась с президентом в составе группы матерей. Правда, тогда горечь утраты была еще слишком сильна, и поэтому большую часть встречи она молчала. Вторая встреча должна была пройти совершенно иначе. Синди хотела обратиться к президенту с требованием: «Каждый раз, когда вы выступаете и заявляете, что собираетесь продолжить резню в Ираке в память о павших героях, говорите “за исключением Кейси Шихэна”… Я не разрешаю вам тревожить его память».

Вначале в «Лагере Кейси» ежедневно находилось около ста активистов. Вскоре невдалеке у того же шоссе появились сторонники Буша, выкрикивавшие лозунги в поддержку президента. В ответ на это полторы тысячи протестующих собрались на демонстрацию в поддержку мира в парке в Крофорде. Число сторонников Синди продолжало расти. Обитатели «Лагеря Кейси» соорудили мемориал из тысячи белых крестов, звезд и полумесяцев с именами погибших в Ираке солдат. По словам Синди, в середине августа по всей стране было проведено 1600 антивоенных бдений, в ходе которых тысячи людей зажгли свечи в память о ее сыне. Среди посетивших лагерь были и публичные люди, такие как Мартин Шин, Аль Шарптон, Джоан Баэз и несколько членов конгресса.

За то время, что активисты из «Лагеря Кейси» продолжали свою протестную деятельность (до конца августа), Синди успела появиться практически во всех наиболее популярных новостных программах в стране, пытаясь донести простую мысль: прекратите войну и, пока не поздно, верните домой наших сыновей и дочерей.

В конце концов президент ответил Синди, правда, не в ходе личной встречи. Обращаясь к репортерам, он заявил: «Я всецело поддерживаю ее право на протест. Многие протестуют. И точек зрения на войну в Ираке тоже много. Как вам известно, в прошлые выходные в Крофорде собрались люди, представляющие обе стороны или даже все стороны, чтобы высказать свое мнение… Она высказала свое мнение. Я с ним не согласен. Я думаю, что немедленный вывод войск из Ирака — это ошибка. Я думаю, те, кто выступает за немедленный вывод войск не только из Ирака, но и с Ближнего Востока, выступает за политику, которая приведет к ослаблению США. Я ценю ее право на протест. Я понимаю, как ей больно. Я встречался со многими семьями. Ее взгляды не совпадают со взглядами большинства семей, с которыми я встречался».

После того как это выступление президента было показано в эфире программы Hardball на канале MSNBC, ведущий Крис Мэтьюс обратился с вопросом к находившимся в студии экспертам. «Прав ли я, когда думаю, что происходящее сейчас — это не просто дискуссия о том, будет президент встречаться с Синди Шихэн или нет? — задал свой вопрос Мэтьюс. — При этом одна сторона говорит, что, раз в этой войне есть потери — сейчас это уже две тысячи убитыми… — то лучше нам не воевать, лучше убраться оттуда. А другая сторона утверждает, что да, у нас были потери — это то, о чем говорит президент, — но мы должны остаться, потому что мы в долгу перед погибшими». Потом он повернулся к гостям и спросил:

— Пол Риекхофф, что вы думаете? Согласны ли вы с тем, что допустимо использовать мертвых… для обоснования политики?

— Я с этим совершенно не согласен, — заявил Пол в студии MSNBC. Он уже давно сменил свой бронежилет на строгий костюм и галстук, которые надевал перед интервью с журналистами федеральных СМИ. — Я думаю, суть проблемы кроется в неспособности президента сформулировать свое видение успеха этой операции. Ни американская общественность, ни иракцы, ни находящиеся в Ираке войска так и не услышали от него, что он считает “правильным”».

* * *

Травма пошатнула и изменила картину мира Пола Риекхоффа. Он ставил перед собой много трудных вопросов, но при этом по сей день верит в свою страну. Он признает наличие ошибок, но при этом не утратил полностью веру в Америку. Он хорошо понимает, что США — не такая уж хорошая и справедливая страна, но при этом по-прежнему уверен, что его страна стремится быть хорошей и справедливой. Будучи основателем и исполнительным директором Американского общества ветеранов войн в Ираке и Вьетнаме, он стоит во главе одной из крупнейших в стране непартийных общественных организаций, насчитывающей более 200 000 членов. Он регулярно принимает участие в таких программах, как Meet the Press, Anderson Cooper 360 и Real Time with Bill Maher, иногда защищая, иногда критикуя решения, принимаемые американскими политиками. Через пять лет после возвращения из Ирака журнал GQ поставил его на 37-ю строчку рейтинга 50 самых влиятельных людей в Вашингтоне.

Приведя в порядок свою картину мира, Пол также сменил амплуа, превратившись из солдата в активиста. Но как бы ни была велика разница между этими двумя призваниями, Пол по-прежнему смотрел на мир через призму социальной ответственности. Даже в измененном варианте его картина мира предполагала служение своей стране и наличие смысла в жизни, что отличает его от Синди Шихэн, которая пришла к выводу, что способа вернуться к тому пониманию мира, которое было у нее до смерти сына, просто не существует.

Чтобы понять, насколько далеко разошлись их пути, достаточно посмотреть заключительную часть интервью в программе Hardball 23 августа 2005 года. «Тем не менее вы же согласны, Пол, что, если прекратить все сейчас, убраться оттуда как можно быстрее, отправив войска домой в ближайшие недели и месяцы, это приведет к неприятным последствиям?» — спросил Крис Мэтьюс. Тому, кто знаком с биографией Пола, может показаться странным, что он ответил утвердительно. По мнению Пола, Америка не должна была уходить из Ирака, как этого требовала Синди Шихэн. «Я думаю, это невозможно, и также я думаю, что это безответственно с моральной точки зрения, — сказал он. — Мне кажется, на этом этапе у нас есть обязательства перед народом Ирака».

«Большинство американцев принимают как должное, что нужно либо поддерживать президента Буша и его призыв “Держаться до конца!”, либо встать на сторону Синди Шихэн и подхватить ее клич “Сейчас же верните их домой!”. Ни тот ни другой лозунг не имеют отношения к реальности», — написал Пол в статье, опубликованной в Huffington Post в 2006 году. Он предложил третий вариант — призвать на помощь американцев, известных своим чувством долга перед страной и ее гражданами. «Соберите всех бывших президентов, которые живы сейчас, в Вашингтоне. Позовите туда госсекретарей Олбрайт, Пауэлла, Бжезинского и Киссинджера. Добавьте военных экспертов — от генерала Шварцкопфа до генерала Батисты, от Зинни до Кларка. Пригласите лучших американских специалистов по Ближнему Востоку. И не забудьте ветеранов войны в Ираке. Президент и конгресс должны показать себя настоящими лидерами и привлечь лучших людей нашей страны — именно лучших, а не просто готовых со всем согласиться — к совместной работе с целью выработки нового плана действий и новых идей». Пол в соответствии со своей картиной мира считал, что однозначного решения не существует — истина где-то посередине.

Шел двадцать шестой день протестной акции Синди у ранчо Буша в Крофорде — президент по-прежнему отказывался встретиться с ней. Вместо этого он решил вернуться в Вашингтон раньше, чем планировал. Не успели обитатели «Лагеря Кейси» собрать свои палатки, как Синди объявила о следующем этапе протеста: это будет тур по стране под лозунгом «Сейчас же верните их домой!». Она последовала за президентом в Новый Орлеан, куда он отправился после того, как на город обрушился ураган «Катрина», а потом — к Белому дому. Синди побывала в 42 городах в 26 штатах. Это укрепило ее репутацию в качестве одной из самых неоднозначных фигур в политической жизни Америки, которую одновременно и обожали, и ненавидели, причем иногда это были одни и те же люди, пересматривавшие свое отношение к ней после очередной публикации в Интернете. Она остается в первых рядах политических активистов, устраивая демонстрации везде, где бы она ни появлялась: от Мартас-Винярд до Осло и Сакраменто, где ее арестовали как участника движения «Захвати Уолл-стрит».

Пройдя после смерти Кейси путь от домохозяйки до скандальной революционерки, Синди посвятила жизнь критике убеждений других людей. Она написала серию книг и брошюр, включая ту, в которой оспаривает позитивные представления об Америке, воспринимаемые всеми как данность, — «Миф под названием “Америка”: 10 главных мифов о классе вымогателей и воров и доводы в пользу революции» (Myth America: 10 Greatest Myths of the Robber Class and the Case for Revolution). В ней Синди ставит под сомнение реализованность фундаментальных ценностей, начиная со свободы прессы и заканчивая выборами.

Двое родившихся заново, два смутьяна. Но травма совершенно по-разному отразилась на их жизни, превратив одного в стойкого поборника идеи о добродетельной нации, а другую — в законченного циника. Действуя с разных краев разделяющей их пропасти, они тем не менее сумели оказать такое влияние на свою страну, которое забудется еще очень нескоро. Осознание того, что, пережив большую беду, мы, независимо от выбранного образа мыслей, способны идти дальше, действует успокаивающе. Даже если учесть, что одну из этих жизненных стратегий намного труднее реализовать, чем другую, напрашивается интересный и непростой вопрос: в конце концов, независимо от веры в безопасность мира, не сводится ли все к обычной замене одного представления, одной иллюзии другим представлением, другой иллюзией?

* * *

«Не люди упрямые, их сознание упрямо», — говорит Дэн Тэпстер. Он только что провел очередной эксперимент для программы «Разрушители легенд», в котором проверил, может ли ребенок сделать полный оборот на качелях, то есть оборот в 360°. После нескольких неудачных попыток, перепробовав всевозможные способы в рамках разумного, разрушители мифов пришли к выводу, что сделать это практически невозможно, если только не прикрепить к сиденью качелей мощные ракеты. Несмотря на приведенные доказательства, снова нашлись люди, которые снова обвинили создателей передачи в необъективности.

«Некоторые зрители отказались верить нам, поскольку, по их словам, они лично проделывали этот трюк в детстве! — говорит Дэн. — Они всерьез думают, что делали это. Приходится констатировать — есть заблуждения, от которых люди не могут отказаться, потому что верят, что на самом деле все так и есть».

И действительно, вряд ли все эти зрители лгут. Впрочем, мысль о том, что они живут иллюзиями, также не внушает оптимизма. С другой стороны, истории, подобные историям Пола и Синди, напоминают нам, что все мы так или иначе живем в плену иллюзий, до последнего цепляясь за красивые фантазии, поскольку реальность слишком сурова, чтобы мы могли с ней примириться. Разрушители легенд вступили в схватку с противником, который им явно не по зубам.

 

5

Те, кто рядом

Не многие восстанавливаются после катастроф вроде той, что пережила Аманда Уигал.

Однажды июньским утром 2007 года Аманда загорала с друзьями на палубе шикарного прогулочного катера на озере Бартлетт. Вокруг сновали туда-сюда гидроциклы и лодки любителей вейкбординга. Воздух был наполнен музыкой — ритмы хип-хопа смешивались со звуками кантри и рока.

Капитану судна — Аманде — было двадцать пять или около того. Это была стройная, миниатюрная девушка с русыми волосами, выступающими высокими скулами и добрыми глазами. Ее общительность в сочетании с открытостью и естественной красотой очаровывали практически каждого, кто встречал ее. Узнав Аманду, нельзя было не полюбить ее.

Жених Аманды Джереми завел лодку в небольшую бухту и привязал ее к причалу. Аманда достала сэндвичи, кто-то из друзей открыл переносной холодильник с напитками. Когда стало совсем жарко, все разделись до купальников и плавок и прыгнули в озеро, в котором отражалось бескрайнее небо Аризоны. Джереми прикрепил к корме лодки большой надувной круг желтого цвета с двумя ручками. Аманда подплыла к кругу и забралась на него всем своим хрупким телом. Она перевернулась на спину, запрокинула голову назад, обратив лицо к небу, и сложила ноги на круге так, чтобы только ступни касались воды. Зажмурившись от солнца, она помахала Джереми, который стоял за штурвалом лодки и улыбался, излучая уверенность. Джереми надавил на газ. Аманда уверенно взялась за внутренние ручки круга, предвкушая восторг стремительного движения. Гребной винт забормотал, нарушая безмятежный покой водной глади. Катер тронулся, увлекая за собой круг и Аманду. Оказавшись во власти потоков свежего воздуха, она ощутила прилив сил и радость бытия.

Вдруг краем глаза Аманда заметила большое белое судно, двигавшееся не по той стороне озера, по которой оно должно было двигаться. В соответствии с правилами судоходства озеро, подобно многополосному шоссе с двухсторонним движением, было условно разделено на две половины. Но не все знают правила, и один из таких горе-моряков как раз и приближался к катеру на полной скорости. Обладая большим опытом управления плоскодонными судами и быстроходными катерами, Джереми тоже сразу заметил несущуюся навстречу яхту. Не тратя времени на раздумья, он попытался сменить курс, но немного ошибся в расчетах, повернув на доли секунды позже, чем было нужно. Катер избежал столкновения с яхтой, но сила инерции увлекла Аманду вперед — прямо на приближающееся судно. Она с такой силой ударилась головой о корпус яхты, что потеряла сознание. Хлынувшая из раны кровь обагрила воду.

Аманду доставили на вертолете в медицинский центр Осборна в Скоттсдейле. Врачи оценили ее состояние как критическое. Позже, в состоянии комы, она была перевезена в Медицинский центр Cв. Джозефа. Уже в первые, самые критические дни, проведенные ею в отделении интенсивной терапии, медсестры обратили внимание на казавшийся бесконечным поток посетителей, беспрерывно входивших в палату Аманды и выходивших из нее. Друзья разных возрастов приходили навестить ее и поддержать. Ежедневно кто-то сидел у края кровати Аманды, держа ее за руку и говоря, как много она значит для них. «Мы любим тебя, — говорили они. — Ты выкарабкаешься!»

Но Джереми не был уверен в благополучном исходе. Неврологи сказали, что мозг Аманды мертв и никогда не восстановится. Джереми раз за разом в мельчайших подробностях прокручивал в голове события того злополучного дня, пытаясь понять, была ли возможность предотвратить случившееся. Но что бы он ни предпринимал в своем воображении, все заканчивалось одним и тем же: он вытаскивает свою невесту на берег, и кровь хлещет из глубокой раны. В тусклом свете больничных ламп казалось, что его будущая жена мирно спит. Красота осталась, но это была другая красота — катастрофа и недели комы не прошли бесследно. Белизна кожи сливалась с цветом больничного халата и простыни. Лица практически не было видно под толстыми слоями бинтов. Во рту — трубка; дыхание — едва заметное, ровное.

Должно быть, друзьям и родственникам Аманды было трудно примириться с тем, что они видели в больнице, — они помнили ее жизнерадостным человеком, беззаботной студенткой, членом университетского женского клуба, легкой на подъем аспиранткой, готовой все выходные напролет флиртовать на вечеринках у бассейна, гулять по горным склонам Юты или нежиться на пляжах Пуэрто-Вальярта. Она никогда не отрицала, что ей не хватает целеустремленности. Она была молода, и вся жизнь была впереди. Она жила в доставшейся ей от дедушки и бабушки квартире, за которую не нужно было платить, так что весь доход шел на путешествия и ночную жизнь — она была не прочь выпить с друзьями, повеселиться в клубе и потанцевать. Друзья прозвали ее болтушкой, потому что она без умолку болтала со всеми парнями вокруг. Теперь же никто не знал, сможет ли Аманда когда-нибудь снова говорить.

После многих недель, проведенных в ожидании хоть каких-то изменений в состоянии Аманды, ее семья и друзья были вынуждены сделать неутешительный вывод: Аманду не вернуть. Нейрохирурги подтвердили, что поддержание жизни в ее теле равнозначно отсрочиванию неизбежного. Посетители, которые еще недавно излучали оптимизм и старались подбодрить Аманду, теперь приходили для того, чтобы попрощаться с нею.

И вдруг Аманда очнулась.

* * *

О таких случаях врачи обычно говорят как о чудесном исцелении, поскольку происходят они исключительно редко. Далеко не каждый день люди со столь серьезными травмами, как у Аманды, выходят из комы. Но мы бы не хотели, чтобы у читателя создалось впечатление, будто родившиеся заново — это своего рода сверхлюди, которым даже смерть не страшна. Разумеется, сама Аманда так не считает. Как мы увидим, ее история дает нам очередной пример использования внутренних ресурсов, таких как обоснованная надежда и вера в способность контролировать свою жизнь, о которых мы рассказывали в других главах. Но она не думает, что своим вторым рождением обязана всему этому. И в самом деле, учитывая нахождение в коме, вряд ли выбраться с того света ей помогли какие-то там внутренние ресурсы. В этой истории источник чуда нужно искать вовне — в любви и заботе других людей.

«Аманда всегда хорошо ладила с людьми, и у нее всегда было больше друзей, чем времени, которое она могла бы провести с ними, — рассказывает мама Аманды Айрис Уигал. — Она не могла сидеть дома. Ей всегда нравилось быть участницей какого-нибудь общего дела».

И, возможно, как раз это и сыграло решающую роль. Впоследствии, пытаясь осмыслить все то, что с ней произошло, Аманда скажет, что даже сквозь непроницаемую пелену комы она каким-то загадочным образом ощущала присутствие близких людей, приходивших ее поддержать. Медицина в данном случае не дает однозначного ответа, но не исключено, что без поддержки всех этих людей Аманда не выжила бы. «Я не могла поверить, что столько людей пришли навестить меня, — говорит Аманда. — Мои собственные друзья, мамины друзья, люди, вместе с которыми я росла, люди, которых я не видела много лет. Не будь их, ради кого бы стоило возвращаться к жизни?»

Десятки исследований показывают, что окружающие играют по-настоящему большую роль в нашей жизни. Например, психологи Кэтрин Хербст-Дамм и Джеймс Кулик хотели узнать, является ли поддержка семьи и друзей важным фактором в тех случаях, когда речь идет о жизни и смерти. В статье, вышедшей в 2005 году в журнале Health Psychology, они рассказали о результатах наблюдения за 290 пациентами с момента их поступления в хосписы — учреждения, где ухаживают за безнадежно больными в последний период их жизни. Участниками исследования были люди с очень тяжелыми заболеваниями; как правило, место в хосписе предлагают только тем, кому осталось жить не более полугода. Большинство занимающихся этой деятельностью организаций не смогли бы работать без постоянной поддержки сплоченной группы волонтеров, готовых посещать пациентов и оказывать им как эмоциональную поддержку, так и практическую помощь. Приблизительно треть пациентов, участвовавших в исследовании, настояли на том, чтобы их посещали только эти волонтеры; остальные две трети таких просьб не высказывали.

Глядя на заботу и терпение, с которыми волонтеры хосписов ухаживают за людьми в последние месяцы и дни их жизни, трудно удержаться, чтобы не назвать их ангелами. Но в них нет ничего сверхъестественного, они не обладают сверхчеловеческой способностью исцелять. Это-то и делает результаты упомянутого исследования еще более любопытными: пациенты, которых посещали волонтеры, жили в три раза дольше тех, к кому никто не приходил. В среднем пациенты из первой группы жили на два с половиной месяца дольше — вечность для того, кто надеется дожить до рождения внука или отпраздновать последнее Рождество.

Имеются и другие данные, свидетельствующие о том же. В значительно более масштабном исследовании, результаты которого были опубликованы в American Journal of Epidemiology в 1997 году, группа ученых во главе с Брендой Пеннинкс наблюдала приблизительно за 3000 человек на протяжении почти двух с половиной лет с целью выявления зависимости между поддержкой со стороны других людей и уровнем смертности. Данная работа проводилась в рамках амбициозного проекта Longitudinal Aging Study Amsterdam. Отбор проводился методом случайной выборки среди жителей муниципальных образований по всей Голландии. Это были обычные люди в возрасте 55–85 лет с постоянным местом проживания. Распределение по группам осуществлялось на основе возраста и пола. Короче говоря, это было одно из тех добротных исследований, которые обычно проводят, когда хотят получить четкие ответы на непростые вопросы.

При оценке объема социальной поддержки в жизни людей исследователи учитывали несколько факторов: семейное положение (наличие супруга или партнера), общее количество друзей и членов семьи и субъективную оценку участниками качества получаемой поддержки. Но, как оказалось, самым важным фактором была эмоциональная поддержка как таковая. Через 29 месяцев исследователи приступили к изучению официальных документов с данными о смертности с целью выявления участников, умерших естественной смертью в течение этого периода по самым разным причинам, начиная с сердечного приступа или рака и заканчивая несчастными случаями или самой обычной старостью. Ученые обнаружили, что участники с уровнем эмоциональной поддержки от среднего до высокого умирали в два раза реже тех, чей уровень поддержки был низким. Доля умерших среди людей с низким уровнем эмоциональной поддержки была около 13 %, тогда как среди людей, получавших средний или высокий объем такой поддержки, смертность составила приблизительно 6 %. Таким образом, социальная поддержка помогала людям выживать в прямом смысле этого слова, без чего, разумеется, второе рождение просто невозможно.

При взгляде на проблему с точки зрения психологии выясняется, что, как показывают многочисленные исследования, различные формы социальной поддержки служат своего рода буфером между человеком и эмоциональными последствиями травмы, а также прочими негативными явлениями, помогая защититься от губительных для психического здоровья симптомов, которые способны сделать жизнь невыносимой. Также наличие поддержки является одним из важных факторов посттравматического роста, под которым понимается склонность отдельных людей к поиску положительных моментов в той ситуации, которая сложилась после пережитой ими трагедии.

Мы уже познакомились с некоторыми из тех, кто родился заново, добившись поддержки многих людей и используя ее как опору. Аша Мевлана, после победы над раком посвятившая жизнь музыке, на своем пути к известности и признанию завоевала сердца тысяч поклонников по всему миру, и они в ответ оказали ей эмоциональную поддержку. Пол Риекхофф не смог бы заручиться поддержкой людей, которые помогли ему создать Американское общество ветеранов войн в Ираке и Вьетнаме, не окажись он в центре внимания федеральных СМИ и не получи известность, которая позволила ему приобрести сотни тысяч сторонников. Даже Алан Лок, который, будучи незрячим, пересек второй по величине океан на планете на весельной лодке, смог сделать это благодаря любви и поддержке друзей и семьи, которые дали ему силы и помогли поверить в успех.

Никто из этих людей не заявляет о том, что своим вторым рождением он обязан лишь самому себе.

Но разве, полагаясь на других, мы не впадаем в противоположную крайность? Отношения между людьми далеко не всегда бывают идеальными. Случается, что нас разочаровывают, от нас отдаляются, к нам поворачиваются спиной. История Аманды Уигал на первый взгляд кажется незамысловатой, однако, как и все истории, иллюстрирующие тот или иной аспект восстановления после травмы, требует внимательного рассмотрения.

* * *

Многие посещавшие Аманду приносили ей подарки, цветы, открытки с пожеланием выздоровления, журналы и книги. Когда она открывала журнал, слова плавали по странице. Значение букв, в которых было что-то знакомое, ускользало. Память подводила Аманду. Подобно обломкам потерпевшего крушение корабля, имена, лица, места свободно дрейфовали в ее сознании без какой-либо привязки к смыслу или контексту.

Отведенное для посещений время в больнице начиналось рано. Ежедневно в палате появлялись люди, лица которых казались знакомыми, но место и время знакомства были словно скрыты от нее за пеленой тумана. Они разговаривали с ней. Иногда она пыталась отвечать. Вместо слов из ее рта вырывался нечленораздельный поток звуков. Ее ответы приводили людей в замешательство. Ее мозг был похож на сломавшуюся машину — провода оборваны, механизмы расстроены.

Вспоминая сегодня о времени, проведенном в больнице, Аманда представляет себе череду полных абсурда сцен. «Я попросила медсестру набрать номер мамы, — рассказывает Аманда. — Когда она ответила, я сказала ей, что застряла без денег на обочине шоссе I-17 и хочу, чтобы она приехала и забрала меня. Я собрала все свои вещи и ждала, когда она приедет за мной».

При этом некоторые образы, по словам Аманды, были вовсе не воспоминаниями, а последствием применения препарата, порождавшего в ее голове видения, которые она воспринимала как реальность. В одном из таких видений, например, сотрудник больницы убивал пациентов и раскладывал их тела по кроватям.

Проснувшись однажды утром, Аманда ощутила себя в незнакомой обстановке. Она не узнавала кровать, на которой спала, не узнавала комнату, ничего не знала о здании, в котором находилась. Аманда с трудом поднялась с постели, судорожно хватаясь за поручень, чтобы удержать равновесие; она все еще чувствовала слабость в правой половине тела. На цыпочках она проскользнула мимо сестринского поста и крадучись прошла вдоль стены, ни разу не споткнувшись. Пробравшись к лифту, она нажала кнопку «Вниз». Ей нужно было выбраться с этого этажа и найти телефон. Но кому звонить? «Маме, — подумала Аманда. — Я позвоню маме и скажу, где я». Но где она была? Это было не важно — мама все равно ее найдет, она решит все вопросы, она все уладит. Как только открылась дверь лифта, кто-то коснулся ее плеча. Аманда повернулась и что-то сказала. Она говорила по-французски — этот язык она изучала в колледже. Так Аманда узнала, что ее поместили в специально охраняемое отделение Неврологического института Бэрроу и что она никуда не пойдет. Уигал раз шесть пыталась сбежать, но ей ни разу не удалось уйти далеко. Охранники надели ей на лодыжку браслет, который активировал сигнал тревоги, как только девушка покидала этаж. Когда выяснилось, что даже это не способно ее остановить, Аманду стали привязывать ремнями к кровати или коляске.

Восстановление умственных способностей Аманды приводило к неоднозначному результату: с одной стороны, она была достаточно умна, чтобы замыслить побег, а с другой — недостаточно сообразительна, чтобы осознать, что сбегать незачем. Друзья, которые еще недавно навещали ее, чтобы попрощаться, пребывали в полной растерянности, не зная, как ей помочь. Что они могли сказать? Что могли сделать? Они оказались в странной ситуации. Пока Аманда считалась умирающей, друзьям было легко находить формы для выражения своей поддержки. Теперь, когда она возвращалась к жизни, друзья куда-то исчезли.

«Я видела, что Аманда перестала получать какую-либо поддержку со стороны окружающих, — говорит ее мать. — Аманде пришлось нелегко после катастрофы, потому что ее отношения с людьми изменились. Вот так сразу всех потерять — это был настоящий удар для нее. Я хотела убедить, что она не станет другой, что будет той же, какой была прежде». Но, учитывая необходимость круглосуточного ухода и годы интенсивных занятий, предусмотренные планом реабилитации, это была другая Аманда.

Даже ее жених Джереми был в растерянности и не знал, как вести себя с ней. Всего несколькими неделями ранее на задуманной как сюрприз вечеринке в ресторане Fox Sports Grill, где они когда-то познакомились, он встал на одно колено и сделал ей предложение на глазах у всех их друзей. Теперь же была велика вероятность, что даже при самом благоприятном исходе ему до конца жизни придется ухаживать за инвалидом. Это был самый трудный момент в его жизни, и он не был бы человеком, если бы не задумался о том, чтобы просто развернуться и сбежать.

* * *

Снижение уровня поддержки со стороны близких, с которым столкнулась Аманда, отнюдь не редкое явление. За десятилетия исследований ученые изучили все тонкости многоходовой игры, участниками которой становятся жертвы травмы и люди, помогающие им оправиться после трагедии. Начинается все приблизительно так: сразу после катастрофы буквально выстраивается очередь, чтобы поддержать пострадавшего, всячески выказывая участие и предлагая всевозможную помощь. Прошлое столетие дает множество примеров этого — именно так вели себя люди практически после всех стихийных бедствий. Уже в наши дни, после землетрясения 2010 года, унесшего жизни более чем 200 000 человек на Гаити и лишившего крова еще миллион, частные лица и компании по всему миру немедленно отозвались на эту трагедию, демонстрируя чудеса щедрости и самоотверженности. Правительства многих государств приняли решение о выделении материальной помощи на сумму более 5 млрд долларов; в измученную стихией страну хлынул поток сотрудников гуманитарных организаций.

Психологи Кржиштоф Каниасти из Университета Джорджии и Фрэн Норрис из Индианского университета в Пенсильвании посвятили более двух десятилетий изучению того, как помощь, оказываемая после трагических событий, влияет на жизнь пострадавших. В своей статье в журнале Current Directions in Psychological Science они назвали это явление «героической фазой» процесса оказания помощи жертвам катастроф и пришли к заключению, что оно имеет место практически после каждого массового бедствия.

Но у организаций и частных лиц просто нет ни энергии, ни ресурсов, чтобы бесконечно проявлять чудеса героизма. Спустя какое-то время сокращается объем оказываемой поддержки — будь то финансового, практического или эмоционального характера. Когда потребность в помощи слишком велика, многие важные задачи могут остаться нерешенными. По данным службы новостей Си-би-эс, даже через шесть месяцев после землетрясения на Гаити неразобранными оставались 98 % завалов. Темпы строительства временного жилья оставляли желать лучшего, в результате чего число людей, живущих в палатках и собранных наспех времянках на территории развернутых спасателями лагерей, достигло ужасающего значения — 1,6 млн. Даже год спустя в опубликованном Оксфам отчете отмечалось: «Несмотря на успех операции по спасению человеческих жизней после прошлогоднего землетрясения, реализация долгосрочных мер, направленных на полное восстановление после стихийного бедствия, фактически не начиналась». Кроме того, вопреки всем усилиям, предпринятым за прошедшие годы, до сих пор так и не удалось справиться со вспышками холеры, которая, вероятнее всего, была случайно занесена миротворцами ООН в октябре 2010 года.

Факты говорят о том, что объем помощи жертвам землетрясения был максимальным сразу после трагедии: миллиарды долларов финансовой поддержки; тысячи добровольцев, решивших протянуть руку помощи жителям Гаити. Некоторые волонтеры остались там на несколько лет. Согласно упомянутому отчету Оксфам, благодаря этой помощи сразу после землетрясения удалось спасти тысячи жизней. Разумеется, без проблем не обошлось: иногда помощь запаздывала, оказывалась не тем, кто в ней больше всего нуждался, или не так, как это требовалось. Но каким бы большим ни был объем поддержки, его все равно было недостаточно для решения проблем, с которыми сталкивались гаитяне, — осознание этого факта приводило в уныние и пострадавших, и сотрудников гуманитарных организаций. Один из таких сотрудников, Куинн Циммерман, поделился своими переживаниями в программе Talk of the Nation. Поясняя, почему его не покидает чувство неудовлетворенности, он сказал: «Думаю, в моем случае это результат осознания того, что, как бы я ни старался помочь и сколько бы я ни продолжал помогать, ситуация в целом останется прежней».

Постепенное сокращение поддержки извне характерно не только для трагедии на Гаити. По данным Норрис и Каниасти, это закономерный этап практически любой спасательной операции. «Начальный период живейшего участия, героического самопожертвования и альтруизма постепенно сменяется осознанием суровой реальности с ее горем, потерями и разрухой», — писали они в Journal of Personality and Social Psychology в 1996 году, задолго до землетрясения на Гаити. Добрые самаритяне тоже люди. Какими бы благими ни были их намерения, они ограничены в своих возможностях, как и в количестве эмоциональной энергии, которую они могут отдать. Трудно все время быть героем.

Таким образом, несмотря на колоссальный уровень поддержки, который фактически получают люди, пережившие трагедию, в определенный момент они могут почувствовать, что никому нет до них дела. Наличие этих двух обязательных этапов в процессе оказания социальной поддержки заставило Каниасти и Норрис, как и многих других исследователей, поставить под сомнение корректность исследований, показывающих, что поддержка со стороны окружающих благоприятно сказывается на психологическом состоянии человека. Они предположили, что авторы существующих исследований рассматривали как одно явление социальную поддержку и уверенность в том, что при необходимости такая поддержка будет оказываться в будущем. Но возможна ситуация, когда пострадавшие от стихийного бедствия не верят в поддержку в будущем, даже несмотря на огромный объем уже полученной помощи. Ученые задумались: а что если рассматривать эти два аспекта социальной поддержки отдельно друг от друга? Какой из них действительно важен для пострадавших?

Чтобы ответить на этот вопрос, Норрис и Каниасти опросили 498 взрослых, переживших ураган четвертой категории «Хьюго», через шесть месяцев после того, как в 1989 году он обрушился на Северную и Южную Каролину, унеся жизни 33 человек и оставив без крыши над головой десятки тысяч. Многие помнят, какой критике подверглось тогда Федеральное агентство по чрезвычайным ситуациям США (Federal Emergency Management Agency — FEMA) в связи с неспособностью оперативно отреагировать на это стихийное бедствие. Вместе с тем множество добровольцев со всей страны начали стекаться в пострадавший регион с намерением помочь. Красный Крест и Армия спасения выделили средства и направили сотрудников для содействия пострадавшим в ликвидации последствий стихийного бедствия. Общая сумма средств, полученных регионом в виде финансовой поддержки от федеральных властей и различных мер реагирования на чрезвычайные ситуации, таких как содействие в обустройстве временного жилья, составила 200 млн долларов.

Опрашивая пострадавших через шесть месяцев после катастрофы, исследователи добавили в анкету вопросы, направленные на оценку степени влияния на жизнь людей психологической травмы, пережитой ими в связи с потерей близких или физическими увечьями, связанные с различными формами поддержки, которую они фактически получили от других, а также с тем, верят ли они в возможность получения такой поддержки в будущем в случае необходимости. Результаты опроса оказались не столь уж обнадеживающими: чем серьезнее были пережитые людьми потери и полученные увечья, тем меньше они верили в то, что кто-то будет помогать им в будущем. Каниасти и Норрис назвали это явление «эффектом субъективного восприятия снижения социальной поддержки». Как ни странно, организации, занимающиеся оказанием гуманитарной помощи, заявляют об обратном, утверждая, что в первую очередь они предлагают свою помощь людям, которые больше всего в ней нуждаются, и только потом — тем, кто пострадал не так серьезно. Но сами пострадавшие воспринимают реальность иначе.

Некоторые из выводов Каниасти и Норрис могут пролить свет на этот тревожный разрыв. Они выяснили, что фактический уровень поддержки, полученной пострадавшими после бедствия, не связан напрямую с их эмоциональным благополучием. Напротив, субъективное восприятие пострадавшими самой возможности получения поддержки определяло их эмоциональное состояние. Таким образом, даже если в течение какого-то периода люди получали большой объем поддержки, они могут считать, что в настоящий момент поддержка недоступна или что она не будет доступна им в будущем, и, судя по всему, именно от этого зависит эмоциональное состояние пострадавших.

К подобным результатам приводят исследования во многих областях психологического знания: реальность и ее восприятие — две разные вещи, и далеко не всегда они связаны друг с другом так, как принято думать. Речь не о том, что они совсем никак не взаимосвязаны — в данном случае важно, что связь не очень прочна. В зависимости от подходов к измерению этих двух явлений в различных исследованиях связь между ними может оцениваться по-разному: от «умеренно выраженной» до «практически отсутствующей».

Как мы уже упоминали, усилия добрых самаритян обычно с течением времени сходят на нет. Поэтому, даже если пострадавшие получают по-настоящему большой объем помощи, иногда они небезосновательно задумываются о том, что долго это не продлится. Случается, что в действительности поддержка все еще оказывается, тогда как людям кажется, что ее уже нет. Пока наука не дает четкого ответа на вопрос, почему происходит это разделение реальности и субъективного ее восприятия. Однако существует ряд гипотез. Согласно одной из самых любопытных, срабатывает своего рода эффект контраста: независимо от того, насколько велика фактически предоставляемая поддержка, потребность в ней зачастую оказывается намного выше. Именно это случилось на Гаити. То есть, даже если поддержка присутствует постоянно, разница между возможностями сотрудников гуманитарных организаций и реальной потребностью в помощи оказывается настолько огромной, что у пострадавших создается впечатление, будто им никто не помогает.

Сразу внесем ясность: мы не утверждаем, что героические усилия людей, оказывающих помощь другим после трагедии, бесполезны. Зачастую именно эти усилия, которые могут включать медицинскую помощь, предоставление пищи, крова и оказание тех или иных услуг, в прямом смысле слова спасают человеческие жизни. Мы также не утверждаем, что пострадавшие не испытывают чувство благодарности за полученную поддержку, что они слишком требовательны или что сотрудникам организаций, занимающихся оказанием гуманитарной помощи, не следует слишком уж усердствовать, пытаясь удовлетворить потребности пострадавших. Потребности пострадавших оправданны, поскольку эти люди прошли через немыслимые страдания. Но их потребности могут быть такими огромными, что, какие бы усилия ни предпринимались, удовлетворить их в полной мере просто не представляется возможным. В этом нет вины пострадавших; это следствие ужасного стечения обстоятельств. Однако конкретные шаги, предпринимаемые с целью оказания помощи сразу после трагедии, не кажутся такими уж эффективными, как можно было бы ожидать, когда речь заходит о смягчении причиненного травмой эмоционального ущерба. С учетом восприятия событий пострадавшими более эффективными кажутся меры, направленные на поддержание уверенности в том, что они смогут получить помощь всякий раз, когда это будет необходимо.

Таким образом, пережившие бедствие люди зачастую должны пройти через двойное испытание. Во-первых, им нужно справиться с вызванным трагедией стрессом. Во-вторых, многим из них, вероятно, приходится иметь дело с не менее тяжелым переживанием — чувством отчуждения и одиночества, которое медленно, но верно нарастает после трагедии.

Положение, в котором оказалась Аманда, было во многом схоже с той ситуацией, в которой оказываются жертвы природных катастроф: после первых бурных проявлений поддержки друзья отдалились от нее — просто ее потребность в помощи была столь велика, что никто из них не был способен справиться с этим. Как ни странно, даже в этой ситуации Аманда никогда не испытывала чувство отчуждения, о котором мы говорили ранее. Если спросить у нее, как ей удалось выжить, где она нашла силы, чтобы снова встать на ноги и добиться того, о чем она даже подумать не могла до катастрофы, Аманда ответит, что всем обязана неослабевающей поддержке друзей и близких. Она была уверена, что всегда сможет на них опереться. И это при том, что среди многочисленных лишений, которыми теперь была наполнена ее жизнь, ощущение растущей пропасти между нею и близкими ей людьми было, пожалуй, самым большим и труднопреодолимым.

* * *

Происшествие с ящиком письменного стола казалось поначалу безобидным, однако в результате Джейн Макгонигал столкнулась с теми же трудностями, с которыми имела дело Аманда.

Последние десять лет Джейн занималась изучением компьютерных игр. Поступив в аспирантуру Калифорнийского университета в Беркли, она сосредоточила свое внимание на приобретаемых игроками навыках и умениях, которым можно было бы найти применение при решении возникающих в реальной жизни проблем.

Будучи блестящим исследователем и талантливым разработчиком игр, Макгонигал, которая ни внешним видом, ни поведением совсем не похожа на типичного умника-технаря из Кремниевой долины, умеет создать впечатление утонченной интеллектуалки без напыщенного занудства. Что касается одежды, она любит, чтобы все блестело, сверкало, притягивало взгляд, как, например, высокие ботинки яркого цвета, серьги в форме молний и прочая бижутерия в стиле супергероев из комиксов. Обладая внешностью феи и умом Эйнштейна, она покоряет прямотой, неторопливой рассудительностью и искренним интересом к людям.

Диссертация Макгонигал была посвящена теме, находящейся на стыке двух дисциплин — информационных технологий и психологии. Научная работа требовала многочасовых размышлений, что вполне ее устраивало, поскольку, несмотря на яркую внешность, от природы она интроверт. «Я не могу много времени проводить в компании других людей — я быстро исчерпываю свой лимит, — признается она, глядя сквозь пряди белокурых волос. — Я обычно не отвечала на звонки друзей. Я все время была погружена в себя. Я могла отправиться на пробежку и не заметить собственную мать». И это не преувеличение. Джейн часто устраивала пробежки по улицам своего родного района в Сан-Франциско, отстраняясь от людей и всего, что может отвлечь, чтобы полностью сосредоточиться на своих мыслях.

В результате продолжительных пробежек она, сама того не сознавая, натренировала мышцы ног. Однажды Джейн наклонилась, чтобы положить бумагу в лоток принтера, а затем резко разогнулась, со всей силы ударившись головой об открытый ящик стола. Удар был такой силы, что она буквально почувствовала, как ее мозг ударяется о верхнюю стенку черепа. Час спустя ей стало плохо, ее тошнило, у нее кружилась голова, и она перестала понимать, где находится. Это было сотрясение мозга — легкая травма, как правило, носящая временный характер. Врачи сказали, что симптомы будут проявляться не дольше трех недель. В этот период она не должна была занимать голову проблемами, чтобы дать мозгу возможность оправиться.

Но он не оправился. Прошел месяц, но лучше ей не стало. «Я почувствовала неладное, — вспоминает она. — Я могла читать, писать и говорить, но когда я начинала думать, то ощущала, как что-то сдавливает голову, и очень быстро боль в голове становилась такой невыносимой, что я теряла сознание. Я больше не могла думать о сложных вещах — но ведь в этом и состоит суть моей жизни!»

Макгонигал, которая еще совсем недавно излучала радость и жизнелюбие, начала погружаться в депрессию. Она всегда принадлежала к числу людей, которым все удается, все по плечу. В первой половине 2009 года в возрасте 31 года она выпустила две игры и начала работу над книгой. Ей чрезвычайно важно было заниматься чем-то продуктивным, и ее мозг привык работать быстро. После несчастного случая жизнь пошла под откос.

Неожиданно для себя самой Макгонигал начала испытывать чувство одиночества. Внешне она казалась совершенно такой же, как прежде, поэтому друзья продолжали относиться к ней точно так же, как и раньше. Казалось, никто не понимал, что происходит у нее в голове. Впервые в жизни она почувствовала, что не хочет быть одна, так как одиночество означало отсутствие поддержки, в которой она так нуждалась. Макгонигал задавалась вопросом: способен ли кто-нибудь понять, что с ней происходит, найдется ли кто-нибудь, кто действительно поможет ей побороть растущий страх и чувство неопределенности?

Еще больше пугало то, что у нее начали появляться мысли о самоубийстве. С парящей над городом крыши 43-этажного здания, в котором она жила, открывался захватывающий вид, но Макгонигал перестала туда подниматься — боялась, что спрыгнет. Спустя месяц после полученной травмы она наконец пришла к осознанию, что мириться со страданиями больше нельзя и пора что-то делать.

Ей был нужен человек, который отвлек бы ее от размышлений. Проблема заключалась в том, что Джейн приучила всех своих друзей держать дистанцию и не докучать ей. «Мне нужны были люди, которые общались бы со мной по-другому, — говорит она. — Когда у кого-то травма, люди не знают, что делать и как себя вести». Например, друзья приносили ей вино, хотя ей нельзя было пить. Они приглашали ее в кафе, чтобы выпить чашечку кофе, но кофеин ей был противопоказан. Более того, девушка просто-напросто не могла выйти из квартиры: ее сразу начинало тошнить, и ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Они не были виноваты. Большинство не знают, как вести себя с человеком, попавшим в подобную ситуацию. «Я должна была сама объяснять им, чего я от них хочу», — рассказывает Джейн.

Под влиянием того, что с ней происходило, Макгонигал начала работу над концепцией видеоигры, которую она назвала SuperBetter. В основу проекта легла мысль, в справедливости которой Джейн убедилась на собственном опыте. Она поясняет, что, как показывают научные исследования, тяжелые испытания, через которые проходит человек, могут привести к положительным изменениям в его жизни: «Вместо того чтобы делать нас слабее, препятствия могут стать источником силы». Макгонигал пришла к мысли, что, применяя правильные инструменты, люди могли бы использовать эти препятствия в качестве трамплина, помогающего им проявить свои лучшие качества и сделать свою жизнь счастливее.

В роли игроков выступают люди, пережившие травму. Войдя в игру, они могут выбрать одно из нескольких реалистичных заданий, задуманных таким образом, чтобы развивать в них качество, которое Макгонигал называет «социальной устойчивостью». Задания намеренно построены так, чтобы их легко можно было выполнить. Например, нужно пожать кому-нибудь руку так, чтобы рукопожатие длилось пару секунд, или послать кому-нибудь короткое текстовое сообщение. В SuperBetter созданы условия для того, чтобы игрокам хотелось пригласить в игру в качестве союзников людей из реальной жизни (друзей и членов семьи), а эти союзники, в свою очередь, должны ставить перед игроками реальные задачи. За каждое успешно выполненное задание игрок SuperBetter получает награду в виде повышения персонального показателя устойчивости, который отражает его физическое, социальное, психологическое и эмоциональное состояние. Помимо самой игры существует форум, на котором игроки могут общаться и находить новых виртуальных союзников — других игроков со всех уголков земного шара, воюющих с теми же самыми врагами, то есть с посттравматическим стрессовым расстройством, хронической болезнью или тяжелой зависимостью.

Во многом выводы Макгонигал совпадают с выводами, сделанными Каниасти и Норрис. Анализируя свою жизнь после травмы головы, она обратила внимание на то, что все чаще чувствует себя одинокой, несмотря на полноценную поддержку со стороны мужа и друзей. Глубоко внутри Макгонигал начала осознавать, что уровень социальной поддержки снижается и это очень плохо сказывалось на ее психическом здоровье. Она жаждала оказаться в обществе людей, которые были бы готовы ей помочь; людей, которые действительно понимали бы, с какими испытаниями ей приходится иметь дело, и которые были бы готовы, не дрогнув, пройти с ней весь путь до конца. Чтобы реализовать эту мечту, Макгонигал должна была помочь своим друзьям и семье примириться с ситуацией и снабдить их четкими указаниями относительно того, как ей помогать.

После публикации в Интернете понадобилось некоторое время, чтобы SuperBetter набрала обороты. Но постепенно сформировалось целое виртуальное сообщество игроков, которые начали общаться и заботиться друг о друге в реальной жизни. Один из участников, страдавший острым миелолейкозом, использовал игру, чтобы улучшить свою жизнь настолько, насколько это было возможно: он давал другим игрокам задания, выполняя которые они должны были убедиться, что он не забыл встать с кровати, одеться, выйти из дома, — они помогали ему формировать память. Проведя в игре несколько недель, программист из Сан-Франциско признался друзьям и членам семьи, что пребывает в депрессии, и предложил им быть его союзниками, чтобы стать ближе и лучше понимать друг друга.

Сама Макгонигал тоже играла в SuperBetter. «У меня был ноутбук, а мой муж придумал простенькую систему баллов и стал вести список того, что я хотела сделать в течение дня: творчество, душ, еда. За прогулку вокруг квартала я получала три балла. Я обращалась к людям с конкретными просьбами. Это было лучше, чем говорить: “Я в затруднительном положении, мне нужна ваша поддержка”. Большинство не понимают, как поступать в подобной ситуации. “Просто позвони мне вечером, чтобы спросить, как у меня дела и поговорить со мной пять минут”. Как говорит моя сестра: “Сядь у окна и смотри на то, что ты видишь”».

Благодаря десяткам таких поводов для общения с другими людьми и задачам, какими бы незначительными они ни были, Джейн начала понимать, что на самом деле не одинока. Участие в игре дало ей уверенность, что, когда потребуется поддержка, она ее получит.

Ее опыт опять-таки согласуется с наблюдениями Каниасти и Норрис. В своей статье в журнале Current Directions in Psychological Science они пишут, что «уверенность в наличии прочной связи с другими людьми защищает пострадавших от сильных негативных переживаний». Еще недавно ощущавшая себя так, как будто она была одна посреди пустыни, Макгонигал вдруг обнаружила виртуальное море поддержки, в которое она могла окунуться с головой. Девушка нашла способ доказать самой себе, что рядом с ней есть люди, на которых можно положиться, и что они никуда не исчезнут.

Впрочем, между исследованиями Каниасти и Норрис и проектами Макгонигал есть существенные различия: Каниасти и Норрис изучают масштабные катастрофы, затрагивающие жизнь большого числа людей, тогда как Макгонигал главным образом интересует, как люди справляются с личными травмами. Кроме того, Каниасти и Норрис просто наблюдают за тем, как люди, пережившие трагедию, воспринимают социальную поддержку, — Макгонигал пытается повлиять на это восприятие. Так или иначе, они все пришли к выводу, что пропасть между реальностью и ее восприятием может быть преодолена.

* * *

Аманда всегда была близка со своей матерью Айрис, а когда умер отец (Аманде тогда было двадцать), их отношения стали еще более тесными. После этого Аманда и Айрис пообещали друг другу, что всегда будут рядом, что бы ни случилось.

Проработав тридцать три года учителем в начальной школе, Айрис вышла на пенсию. После произошедшего с Амандой несчастного случая она стала заниматься с ней так, как когда-то с десятилетними и одиннадцатилетними ребятами, — временами Аманда сама напоминала малыша. Айрис ставила перед дочерью карточки с простыми математическими упражнениями и спрашивала ее: «Ты можешь сложить эти цифры?»

Джереми тоже не оставался в стороне. Однажды, занимаясь стиркой, он взглянул на Аманду, которая в задумчивости лежала на диване, свернувшись клубочком и нежась в лучах солнечного света. «Привет», — сказал Джереми и присел у нее в ногах. Аманда едва заметно улыбнулась. Он протянул ей рубашку. Она сложила ее, потом — еще одну, и еще одну, а затем сделала из них аккуратную стопочку. «Одна, две, три…» — считал Джереми вслух вместе с Амандой. Она повторяла за ним. Сам того не зная, Джереми воспроизвел упражнение из сборника игр, составленного Джейн Макгонигал. Иногда за обедом он спрашивал Аманду, какого цвета еда на тарелке. В машине по пути в реабилитационный центр он по многу раз повторял с ней слова, начинающиеся с определенной буквы.

Несмотря на все старания Айрис и Джереми, пытавшихся вернуть ее к жизни, Аманда понимала, как она беспомощна, как много времени у нее уходит на освоение каждой цифры и каждого слова. Она мечтала снова стать той яркой, жизнерадостной женщиной, какой была до несчастного случая. Но каждый дававшийся ей с огромным трудом шаг в умственном и физическом развитии убеждал ее, что эта мечта может не сбыться, а если даже и сбудется, то лишь отчасти.

Аманда переехала к матери, так как ей требовался уход и она не могла жить одна. «На восстановление ушло около года, — вспоминает Айрис. — Я контролировала каждый ее шаг. Мы составляли расписание на каждый день: встать с кровати, одеться, почистить зубы. В реабилитационном центре ей давали задания на дом с подробнейшими инструкциями по их выполнению. Она должна была отвечать на разные вопросы. Я по два раза проверяла ее ответы и сидела рядом с ней, пока она занималась. Она полностью утратила математические способности. И это девочка, которая легко перескочила через два уровня по математике в третьем классе!»

В результате несчастного случая оказались частично травмированы лобные доли мозга. Одним из первых последствий была утрата воспоминаний о подробностях ее жизни до трагедии. Например, Аманда не помнила, что работала в небольшой компании по производству рекламной продукции, где отвечала за продажи. Она не помнила, что работа не приносила ей большого удовлетворения в профессиональном смысле и что в какой-то момент она решила уволиться, но передумала, когда владелец объявил о своем уходе от дел и предложил ей купить компанию. Так что, вновь обретя способность к общению, Аманда с удивлением обнаружила, что является владельцем небольшой компании под названием Brandables в Скоттсдейле.

Отчасти чтобы принять на себя долговые обязательства Аманды, отчасти чтобы поставить перед ней конкретную цель, к которой можно было бы стремиться, Айрис взяла в свои руки руководство компанией. «Мне казалось, что, пока есть компания, в которой ждут Аманду, она будет стараться изо всех сил, чтобы вернуться в нее», — говорит Айрис.

До травмы Аманда не была настолько сильно привязана к своей компании, чтобы теперь ее можно было использовать в качестве стимула к восстановлению, тем более что это была достаточно отдаленная цель. Однако Айрис оказалась права. После травмы возвращение в Brandables стало жизненно важной задачей для Аманды. Компания стала конкретной целью, заставлявшей ее двигаться вперед по пути восстановления физических и умственных способностей. В какой-то момент между несчастным случаем на озере и восстановлением базовых навыков существования среди людей Brandables стала чем-то большим, чем просто работой. Компания стала для Аманды спасательным кругом.

«Я знала, что люди с такой же травмой, как у меня, обычно не могут вернуться к прежней жизни, — признается Аманда. — Многое приходится менять». Но она очень сильно хотела вернуться туда, где она по крайней мере могла быть независимой и заниматься делами, и Аманда день за днем работала, чтобы добиться этого. «Врачи сказали, что она добилась потрясающего результата, — вспоминает мать с улыбкой. — Достаточно сравнить то, какой она была в начале пути, с ее нынешним состоянием. Когда мою дочь привезли на вертолете, мне сказали, что ее мозг мертв. Мне рекомендовали дать согласие на отключение систем жизнеобеспечения. И вот теперь она почти полностью — на 90 % — вернулась к нормальной жизни. Она вернулась в компанию. Это был счастливый день».

Но оказалось, что далеко не все так гладко. В июле 2007 года, когда Аманда впала в кому, Министерство торговли США сообщало об экономическом росте, низкой безработице и увеличении заработной платы по всей стране. Придя в сознание, Аманда увидела мир, живший совсем по другим законам. За те недели, что она провела в коме, ситуация в мировой экономике ухудшилась. В течение многих месяцев, которые понадобились ей, чтобы восстановить то, что она утратила за мгновение, цены на акции и недвижимость обвалились. К декабрю, когда Аманда заново училась говорить, сотни тысяч людей пополнили ряды безработных.

Финикс и его пригороды пострадали особенно сильно — лишь в трех других регионах США число потерявших работу было еще выше. Компании премиум-сегмента сворачивали деятельность, лучшие рестораны закрывались, самые модные заведения банкротились. Торговые центры, еще два года назад едва справлявшиеся с потоком посетителей, с трудом сводили концы с концами. Из 15 офисов в том комплексе, где размещалась Brandables, были заняты лишь пять. Подобно многим другим компаниям, Brandables переживала не лучшие времена. Так что Аманде пришлось иметь дело не только с трудностями когнитивного характера, но и с казавшимися непреодолимыми экономическими проблемами.

«Я хотела, чтобы Brandables работала. Я нуждалась в ней, — вспоминает Аманда с дрожью в голосе. — Я не потеряла веру в возможность реабилитации. Как же я могла потерять веру в свою компанию?»

Для начала Аманда произвела тщательные подсчеты — само по себе это было нелегко — и приняла тяжелое решение. У компании просто не было денег на оплату труда сотрудников. Как бы мучительно это ни было, Brandables не могла остаться на плаву без увольнений. В знак солидарности она сама полностью отказалась от зарплаты. «Я не собиралась отдавать свой бизнес без боя. Я не могла оставить все как есть, вести дела, как прежде, и продолжать получать прибыль», — рассказывает Аманда. Это был тот момент, когда она осознала, что если она хочет остаться в бизнесе и возродить компанию, буквально начав с нуля, то должна уволить и свою мать.

Аманда осталась совершенно одна, окруженная безжизненными вешалками для одежды и рекламными образцами, в опустевшем офисе площадью 200 кв. м. Она подошла к столу, за которым еще недавно сидела ее мать, — на нем по-прежнему красовалась конфетница Айрис. Аманда прошла вдоль пустых боксов и направилась по короткому коридору на склад, размышляя, как она будет выполнять все заказы в одиночку.

Память все еще была слаба, поэтому Аманда организовала работу таким образом, чтобы заказы клиентов все время были у нее перед глазами — в противном случае она бы просто о них забыла. Повсюду на стенах были листочки клейкой бумаги для заметок. Белые доски в коридорах напоминали Аманде о текущих заказах на трафаретную печать или вышивку, о том, кому нужно выставить счет и куда доставить продукцию. Она сама занималась упаковкой, таскалась по выставкам и даже вступила в местную торгово-промышленную палату. Но долго поддерживать такой темп работы в одиночку было невозможно — он изматывал ее и причинял больше вреда, чем пользы.

«Я не могла позволить ей потерпеть неудачу, — говорит Айрис. — Она моя дочь, и она всегда будет ею». Так что однажды утром она пришла и, не говоря ни слова, взялась за обслуживание клиентов. Она даже не заикалась о зарплате. «У меня никогда не было такого делового чутья, как у Аманды, но со здравым смыслом у меня все в порядке. Я хотела сохранить нашу с ней связь».

Даже перестав получать поддержку со стороны друзей, в опустевших пустых помещениях некогда процветавшей компании Аманда никогда не чувствовала себя брошенной. «Как это ни странно, — говорит она с задумчивой усмешкой, — я ни секунды не чувствовала себя одинокой». Чтобы понять, как такое возможно, необходимо учесть разницу между фактической поддержкой окружающих и субъективным восприятием этой поддержки. Ранее мы отмечали, что возможна ситуация, когда человеку кажется, что социальная поддержка отсутствует даже после получения им большого объема такой поддержки. Но возможно и обратное: Аманда жила с ощущением, что ее со всех сторон окружают люди, которые готовы в любой момент прийти ей на помощь, тогда как, если смотреть на вещи объективно, большинству ее жизнь показалась бы блужданием по пустыне. Скорее всего, этим своим восприятием ситуации Аманда обязана неустанным усилиям Айрис и Джереми. Сколько бы людей ни покинуло ее, Аманда знала, что мать и жених всегда будут рядом. Это усиливало ее веру в то, что она сможет получить поддержку тогда, когда будет нужно, — веру, которая давала ей силы двигаться дальше.

* * *

За время мирового экономического кризиса в США прекратили работу более 200 000 малых предприятий, но Аманда смогла превратить Brandables в одного из 25 лучших поставщиков рекламных материалов в Аризоне. В то, что такое возможно, трудно поверить, даже если не знать о травме головы, едва не стоившей ей жизни.

Миллион долларов или около того, заработанные компанией с момента ее почти неотвратимого банкротства, — вовсе не это удивляет в истории Аманды, и не это делает ее настоящей историей второго рождения. Таковой ее делают те физические и финансовые испытания, которые выпали на долю Аманды. Правда в том, что не все, кто пережил второе рождение, меняют мир вокруг. Часто второе рождение связано с изменениями, не выходящими за рамки личной жизни человека. Некоторые люди в корне меняют свою жизнь, начиная иначе смотреть на мир, находя смысл в чем-то новом. Для Аманды Brandables стала чем-то существенно большим, чем задумывалось изначально. «Мне нужно было сохранить компанию. Внезапно Brandables стала всем для меня. Мы стали одним целым. Из источника заработка она превратилась в смысл моей жизни», — рассказывает Аманда. В условиях, когда каждый день в округе закрывался очередной магазин, Brandables продолжала работать. Клиенты продолжали приходить. Аманда и Айрис продолжали выполнять заказы. Сегодня мать и дочь все так же у руля Brandables.

Даже долго общаясь с Амандой, вы вряд ли заметите шрам в верхней части лба или паузы, которые она делает, чтобы извлечь из памяти нужные слова. Но она — другой человек, хотя произошедшие изменения почти незаметны со стороны. После несчастного случая и потери многих друзей Аманде пришлось распрощаться с образом любительницы вечеринок, которой она когда-то слыла. Она проводит больше времени в одиночестве, стала менее общительной и предпочитает шумной толпе тишину уединения. Она называет это вновь обретенным ощущением покоя.

Как только Аманда была к этому готова, а Джереми почувствовал, что сможет заботиться о ней, они снова стали жить вместе. Их отношения подверглись суровому испытанию на прочность — ведь Аманда получила травму всего несколько недель спустя после предложения Джереми выйти за него. Несмотря на сомнения и трудности, Джереми, подобно Айрис, остался рядом с Амандой. Они поженились через три года после катастрофы на озере Бартлетт.

Аманда убедилась в том, что среди окружающих ее людей по крайней мере двое всегда придут на помощь. А уверенность в том, что рядом есть кто-то — не только тот, кто может заставить тебя улыбнуться, но на кого можно рассчитывать, когда требуется поддержка, — один из самых больших секретов успеха родившихся заново.

 

6

Пробужденные смертью

Перед Полом Уоткинсом стояла непростая задача. Он приехал в офис на встречу со своими деловыми партнерами, о которой предупредил их заранее. На нем была рубашка и галстук; темные волосы аккуратно зачесаны набок; тревога скрыта силой вновь обретенной веры. «Господа, — начал он, положив портфель на стол в переговорной, — для меня было большим удовольствием работать с вами, но я решил уйти из компании». Раскрыв рты от удивления, ошеломленные партнеры не знали, что сказать. Что будет с компанией? Пол потратил годы на то, чтобы превратить ее в одного из лидеров местного рынка. Он планировал поднять ее на новый уровень и выйти на общеамериканский рынок, не ограничиваясь одной лишь Луизианой. Ему принадлежал контрольный пакет акций. Иными словами, Пол Уоткинс стоил не один миллион. Что станет с его акциями?

«Я хочу, чтобы вы выкупили у меня акции по минимальной цене», — сказал он своим сбитым с толку инвесторам. Пол пообещал им большую прибыль, но продажа акций по цене, составляющей лишь малую часть их реальной стоимости, — это было полным безумием. По сути дела, Пол выкидывал на ветер миллионы.

Вернувшись в свою шикарно обставленную квартиру на Сент-Чарльз-авеню в престижном районе Нового Орлеана, Пол стал один за другим открывать шкафы на кухне и выгребать из них посуду. Тарелки, блюдца, супницы и кофейные кружки с грохотом валились в мешки для мусора. Стоя посреди гардеробной, он скользил взглядом по отутюженным воротничкам и острым краям безупречно сложенной одежды, которую еще недавно надевал, отправляясь на деловые встречи по всей стране. Он начал срывать рубашки и брюки с вешалок, запихивая их в пакеты. Он раздарил восточные ковры, картины, телевизор и книги. Выбора не было — от всего этого нужно было избавиться.

Ограничив недельные расходы суммой семьдесят пять долларов, Пол выехал из своей просторной квартиры и поселился в комнатушке три на четыре метра с грязными стенами бежевого цвета, променяв великолепный вид из своего элитного жилья на жалкое зрелище школьной парковки, которую к тому же частично закрывал обшарпанный блок системы кондиционирования.

Но он был спокоен и уверен в себе, как никогда прежде. Если исключить умопомешательство, зачем человеку в здравом уме так поступать? «Да, я все бросил, — говорит он, широко улыбаясь. — Я как бы просто понял, что жизнь коротка». Но Пол Уоткинс не умирал — во всяком случае он был не ближе к смерти, чем любой другой здоровый человек немного за сорок. При этом он все равно заявляет: «Я хотел закончить свою жизнь по-другому».

Смерть — одно из последних больших табу в нашем обществе. Если вы не верите, попробуйте как-нибудь заговорить на эту тему на вечеринке. Религия и деньги кажутся вам неуместными темами для разговора в приличном обществе? Начните обсуждать морги и надгробия, и вы поймете, что такое попасть в неловкую ситуацию.

Большинство людей избегают не только разговоров на эту тему, но и мыслей о смерти. «Около 80 % всех нас окажутся физически зависимыми от других на протяжении последних месяцев, недель или дней жизни, — пишет в предисловии к своей книге «Пособие по уходу за пожилыми и неизлечимо больными» (The End-of-Life Handbook) известный специалист по паллиативной терапии доктор Айра Байок. — Нам не обойтись без посторонней помощи при выполнении простейших повседневных действий, включая удовлетворение биологических потребностей, связанных с приемом пищи, личной гигиеной, физиологическими отправлениями». По этой причине врачи практически единодушны в мнении, что каждый взрослый должен составить распоряжение на случай тяжелой и потенциально смертельной болезни с указанием медицинской помощи, которую бы он хотел получать. В соответствии с федеральным законодательством США больницы обязаны задавать пациентам вопрос о наличии у них такого документа, что, по-видимому, должно служить своего рода напоминанием о необходимости его составления. Несмотря на это, согласно отчету Министерства здравоохранения и социального обеспечения США за 2008 год, распоряжение было лишь у 18–36 % жителей страны. Каких-то двадцать минут, которые требуются для его составления, могут в будущем решить судьбу человека, когда он окажется на грани жизни и смерти, но большинство это не волнует.

Казалось бы, смерть заслуживает большего внимания, ведь она повсюду — обычно не в какой-то ужасной или насильственной форме, но как часть жизни, от которой никуда не деться. Задумайтесь: население планеты сейчас составляет семь миллиардов человек, то есть в течение ближайших ста лет случится как минимум семь миллиардов смертей. Это приблизительно семьдесят миллионов смертей в год!

Но, возможно, мы не задумываемся о смерти как раз из-за ее повсеместности и неизбежности. Психологи Шелдон Соломон, Том Пищински и Джефф Гринберг потратили почти три десятилетия на исследование того, почему и как люди избегают мыслей о смерти. Выводы, к которым они пришли, сформулированы достаточно сложно, но при этом они очень интересны, представляя собой набор принципов под условным названием «теория управления страхом». Начинают исследователи с простого наблюдения: мы, люди, — единственные существа, способные отвлечься и задуматься о самих себе, о своей жизни и своем будущем. Мы задаем неудобные вопросы, такие как «Кто я?», «Что мне делать?» и «Что меня ждет в будущем?». Косвенным следствием этой склонности к рефлексии является то, что в конечном счете мы неизбежно приходим к осознанию — в будущем наша жизнь закончится. Мы смертны, и мы знаем это. Если бы мы руководствовались только логикой, то пришли бы в ужас. Это неотвратимый смертный приговор, который будет приведен в исполнение через несколько десятилетий, и то при условии, что мы не окажемся в числе неудачников, которые покинут этот мир раньше из-за смертельной болезни или в результате несчастного случая. Но совершенно очевидно, что большинство людей вокруг нас не живут в постоянном страхе. Почему?

По мнению Соломона, Пищински и Гринберга, в процессе эволюции у людей сформировался сложный набор бессознательных механизмов защиты, помогающих им справляться со страхом смерти. Основной из них — обусловленная культурой картина мира. Например, согласно христианскому учению, Бог создал нас и наделил способностью выбирать между добром и злом, и если мы будем делать выбор в пользу добра, то окажемся на небесах. Если вы воспитывались в рамках этой традиции, вам наверняка говорили, что вы будете жить вечно, если соответствуете задаваемым культурой стандартам поведения.

Эта мысль может показаться странной, но одним из главных преимуществ нашей культуры может быть то, что она заставляет нас поверить в жизнь после смерти. Даже светская культура — культура потребительства, носителями которой мы все, хотим того или нет, являемся, — дает нам шанс на символическое бессмертие в таких формах, как наследство, которое мы оставляем после себя, предприятие, которое мы основали, произведения искусства, которые мы создаем, и дети, которых мы растим. Таким образом, наша культура помогает нам справиться со страхом, обещая бессмертие, но только при выполнении одного условия — мы должны соответствовать задаваемым ею стандартам. Пока мы делаем то, чего от нас ждут, то есть добиваемся успеха, одобрения, положения и денег, мы продолжаем существовать в той или иной форме. Мы можем сказать себе: «Я такой хороший человек / Я занимаюсь таким хорошим делом / После меня останется столько всего хорошего / Меня все уважают, а значит, я точно не умру молодым, и внезапная смерть мне тоже не грозит». Да, это не совсем логично, но и люди нелогичны. Тем не менее в этом есть некое подобие логики, которого достаточно, чтобы отвлечь нас от страха перед неизбежным концом.

Как показывают исследования, такое отрицание смерти может иметь серьезные последствия. Во-первых, мы оказываемся привязанными к картине мира, определяемой культурой. Если, например, я полагаюсь на обусловленную культурой веру в жизнь после смерти для защиты от переживаний, которые может вызвать осознание предопределенности смерти, тогда все, что может противоречить этой картине мира, рассматривается как потенциальная угроза. Эта идея привела исследователей к гипотезе, согласно которой напоминание о смерти, пусть даже и в ненавязчивой форме, чаще всего укрепляет уверенность людей в правоте картины мира, закрепленной в их собственной культуре, и заставляет их с пренебрежением относиться к другим культурам. Иными словами, они становятся еще более предвзятыми.

В 2005 году немецкие психологи Ева Йонас и Иммо Фриче совместно с создателем теории управления страхом Джеффом Гринбергом опубликовали в Journal of Economic Psychology удивительные результаты исследования, посвященного этой проблеме. Сказав участникам, что они изучают «потребительское и телезрительское поведение», они незаметно включили в анкеты также и ряд вопросов для оценки убежденности людей в превосходстве немецкой культуры — например, какую машину они предпочтут, если им придется выбирать между немецкой маркой и иностранным производителем, насколько, по их мнению, немцы внешне привлекательнее иностранцев и в какой степени немецкая кухня лучше других кухонь. И вот что особенно интересно: половина участников была опрошена в районе с большим количеством магазинов, остальные — в непосредственной близости от кладбища. Предполагалось, что вид кладбища должен был пробудить в респондентах мысли о смерти, то есть ввести их в состояние, которое ученые называют осознанием смертности. Никаких других различий, кроме того, что одна из групп состояла из людей, проходивших мимо кладбища, не было. Анализ ответов показал, что участникам, которых опрашивали рядом с магазинами, приблизительно одинаково нравились как немецкие, так и иностранные товары и традиции. Что касается людей, которых опрашивали рядом с кладбищем, то, как это ни удивительно, они с большей теплотой отзывались обо всем немецком, демонстрируя меньшую симпатию к иностранным товарам.

Между прочим, подобные результаты характерны не только для Германии. Схожие наблюдения были сделаны во Франции, Индии, Италии, Японии, Испании, США и других странах. Дело не в особом немецком мироощущении; речь идет о человеческом мировосприятии вообще. Также важно отметить, что, судя по всему, все это происходит автоматически, на бессознательном уровне, поэтому большинство участников исследования, возможно, даже не подозревали, что ведут себя как-то по-особенному.

Поскольку механизмы защиты, основанные на отрицании смерти, работают на уровне бессознательного, вы можете усомниться в их существовании. Все это кажется не слишком правдоподобным. Но задайте себе вопрос: почему даже после прочтения последних нескольких страниц, на которых предсказывается ваша кончина, вас до сих пор не охватило чувство страха?

* * *

По мнению еще одного человека, который не понаслышке знает, что такое страх смерти, есть еще один любопытный способ избавления от ужаса перед кончиной. Кинорежиссер Джон Карпентер утверждает, что способ этот — игра.

Карпентер, с его пышной копной седых волос и острым взглядом, не оставляющим сомнений в том, что он легко проникнет в наши сердца, обнажая самые глубокие страхи, сотворил несколько ставших культовыми персонажей, несущих смерть, начиная с серийного убийцы-психопата Майкла Майерса из «Хэллоуина» и заканчивая пришельцем-оборотнем из «Нечто». Режиссер и продюсер фильмов ужасов с более чем тридцатилетним опытом, он обратил внимание на интересный парадокс.

«Мы боимся смерти, но при этом нам нравится, когда она служит нам развлечением, — говорит Карпентер и называет ряд причин, почему это так. — Все дело в терапевтическом эффекте. Единственное, чего мы боимся больше самой смерти, — это мысли о смерти. Поэтому нам нравится думать о смерти, когда мы находимся в безопасности и точно знаем, что она нам не грозит. Мы всегда использовали и продолжаем использовать современные мифы и истории для объяснения мира. В этом смысле большой интерес представляют монстры. Представления о них уходят корнями в глубокую древность. В историях о монстрах смерть принимает сразу несколько обличий: другой, зверь — и живое существо, такое как мы. Все эти мифы и истории, которые мы распространяем, помогают нам выстроить отношения со смертью и понять ее».

Наблюдение, сделанное Джоном Карпентером, заслуживает внимания. Вы когда-нибудь замечали, как, вскрикнув от страха, зрители в кинозале начинают смеяться? Такие формы развлечения заставляют нас поверить, что смерть — это нечто безопасное, тем самым отдаляя нас от осознания собственной смертности. Это может быть связано с механизмом, для которого психологи придумали простое название — «нервный смех». Он срабатывает, когда мы оказываемся в стрессовой ситуации. Врач Алекс Ликерман из Чикагского университета утверждает, что нервный смех является защитным механизмом, оберегающим нас от избытка тревоги. «Способность посмеяться над травмой в момент ее возникновения или вскоре после этого является сигналом как для нас самих, так и для окружающих, что мы верим в собственную способность пережить ее (что, вероятно, и делает смех настолько универсальным источником удовольствия: он заставляет нас поверить, что все будет хорошо)», — пишет он в статье в Psychology Today.

Мы смеемся, потому что смех помогает нам установить своего рода символический контроль над смертью. «Фильмы, особенно фильмы ужасов, предлагают нам принять участие в сюжете, перенося нас самих на экран, — поясняет Джон Карпентер. — Но мы, зрители, всегда возвращаемся на свои места в кинозале живыми и невредимыми. Мы побеждаем смерть. Для большинства из нас смерть остается чем-то абстрактным».

Пока смерть остается абстрактной, мы можем спокойно продолжать жить, как будто у нас полно времени и его хватит для всех наших начинаний — то, на что Пол Уоткинс надеялся, когда был молодым.

* * *

Оглядываясь на свою юность, Пол Уоткинс вспоминает, как он хотел сделать что-нибудь стоящее. Что именно он имел в виду, было не совсем понятно. Несмотря на разнообразие интересов, настоящих увлечений у него не было. Он подумывал о карьере ученого, менеджера, бизнесмена. Поступив в Университет Тулейна, Пол сначала специализировался на истории, потом — на административном управлении и здравоохранении, в итоге получив степень в области гуманитарных наук. По словам Пола, его образование было «настолько далеким от конкретной специализации, насколько было только возможно».

Эти карьерные зигзаги напоминали то, что его друг, пилот по имени Дэвид Шарлебуа, называл корректировкой курса во время полета. Пол несколько лет изучал одно, потом приоритеты менялись, и он брался за что-то совершенно другое. В итоге Пол прошел обучение по четырем разным специализациям. Он даже подумывал о карьере священника. Более того, он принял религиозные обеты. Но его не оставляли сомнения. Посвятить жизнь служению Богу — звучит благородно, но жертвовать приходится слишком многим.

И вот в 1993 году Пол уже в Школе бизнеса Дарден при Виргинском университете. Однажды вечером за ужином он обратил внимание на коробку со смесью для джамбалайи. «Я сказал себе: этим ребятам не помешала бы помощь хорошего маркетолога!» На следующий день Пол позвонил по указанному на упаковке бесплатному номеру горячей линии и попросил переключить его на штаб-квартиру Louisiana Gourmet Enterprises Inc. Не успев опомниться, он оказался на летней стажировке в этой компании. Это был прямой путь к успеху. Здесь Пол чувствовал себя как рыба в воде. В результате стажировка превратилась в постоянную работу. Всего через год он получил повышение, став вице-президентом по маркетингу.

Пол открыл счет в банке; теперь он мог позволить себе собственную квартиру. Он с замиранием сердца смотрел на открывавшиеся перед ним одна за другой возможности. Его сфера ответственности перестала ограничиваться маркетингом, захватив дистрибуцию и производство. Тем временем он старался научиться всему, что касалось управления работой фабрик, выбора технологий и контроля операционной деятельности. Баланс его счета вырос с нескольких сотен долларов до пары тысяч. А потом и до десяти тысяч долларов. И до двадцати.

Louisiana Gourmet Enterprises Inc. была относительно небольшой компанией, и когда в возрасте тридцати пяти лет Пол стал президентом, он уже понимал, что возможности для роста вот-вот будут исчерпаны. Он стал мечтать о создании собственного бизнеса в сфере производства продуктов питания. Поначалу эта идея казалась ему слишком амбициозной для молодого парня, который не так давно окончил школу бизнеса. Но потом он подумал: а почему бы не попробовать?

Пол ушел из Louisiana Gourmet Enterprises в конце 1996 года и потратил все свои не слишком большие сбережения на создание новой компании под названием Boudreaux’s Foods. «Название было продиктовано исключительно маркетинговыми соображениями. Я остановился на нем, потому что оно совпадало с самой популярной в то время каджунской фамилией, — рассказывает он. — Я начал с трех блюд: гумбо с креветками и крабом, каджунское рагу из креветок и креветки по-креольски. Я нервничал. Я не был уверен, что все делаю правильно, но у меня была голова на плечах». Все сомнения улетучились, когда спустя год он подсчитал доход — полмиллиона долларов. «Но чтобы заработать по-настоящему большие деньги, я должен был разнообразить ассортимент. Я твердо решил перейти на новый уровень в следующем году. Я начал искать возможности для расширения».

Далеко ходить не пришлось. Однажды, шагая между прилавками в продуктовом магазине, восхищаясь видом собственных товаров на полках, он наткнулся на небольшую книгу о здоровом питании под названием «Укротители сахара» (Sugar Busters). Ее авторами были несколько местных врачей и один бизнесмен. Пол связался с ними и предложил им стать партнерами, пообещав взять на себя разработку, продвижение и сбыт целой линейки продуктов питания в рамках лицензионного соглашения. Предложение было принято.

Прошли годы. Ассортимент продукции вырос с трех позиций до сорока семи — Пол производил все, начиная с майонеза и салатных заправок и заканчивая хлебом, спортивными напитками и пастами. Он был счастлив, богат и успешен. У Пола Уоткинса было все, чтобы быть счастливым, по крайне мере так казалось со стороны.

* * *

Мы все уникальны, но мы существуем в культурном контексте, который диктует нам, что считать ценностью. С экранов телевизоров и компьютеров, из динамиков радиоприемников, с рекламных щитов вдоль дорог — отовсюду к нам обращаются с одним и тем же посланием, в котором недвусмысленно дают понять, что мы должны ценить: одежду, которую мы носим, машины, которые мы водим, статус, который дает нам работа, размер наших домов и обхват талии. Даже те из нас, кто активно сопротивляется этому посланию, не могут не чувствовать, что эти внешние атрибуты определяют нашу ценность. Недостатка в людях, которые готовы оценивать нас по этому критерию, нет. Разумеется, все эти атрибуты стоят денег.

В своей книге «Бегство от зла» (Escape from Evil) выдающийся культурантрополог Эрнест Беккер пишет, что за деньги можно «купить телохранителей, пуленепробиваемое стекло и более качественное медицинское обслуживание. Более того, деньги могут быть переданы по наследству и поэтому сохраняют свою силу даже после смерти, создавая видимость бессмертия». Деньги — один из самых очевидных критериев для оценки соответствия культурным стандартам. Таким образом, если следовать выводам авторов теории управления страхом, накопление богатства играет ключевую роль, когда речь заходит о том, чтобы отвлечься от мыслей о неминуемой смерти и даже забыть о ней совсем.

Если вы сомневаетесь, перечитайте речь президента Джорджа Буша после событий 11 сентября 2001 года, ставших для американского народа, возможно, самым большим — с момента рождения нации — напоминанием о хрупкости бытия и близости смерти. Многие ждали, что президент обратится к людям с призывом позаботиться друг о друге, о своих семьях и соседях, не терять веру в свое правительство и принципы справедливости. И если вы не знакомы с основами теории управления страхом, то очень удивитесь, когда узнаете, к чему на самом деле он призвал американцев. «Мы не можем позволить террористам добиться своей цели — запугать нашу нацию до такой степени, чтобы мы перестали заниматься бизнесом, чтобы люди перестали ходить в магазины, — сказал президент Буш. — Госпожа Буш и я, мы обращаемся к американцам с призывом — отправляйтесь в магазины». И именно этому американцы посвятили следующие три месяца. Министерство торговли США сообщило о росте потребительских расходов более чем на 6 % в период с октября по декабрь 2001 года — самый высокий показатель за четыре года.

Психологи Тим Кассер из Нокс-колледжа и Кеннон Шелдон из Университета Миссури провели исследование, в ходе которого получили данные, подтверждающие эти наблюдения. Они провели опрос среди студентов колледжа, в рамках которого попросили их представить, каким будет их финансовое положение в течение следующих пятнадцати лет, включая зарплату; они должны были оценить стоимость своего дома, машины и инвестиций, а также приблизительно посчитать количество денег, которое потратят на развлечения, отдых и одежду. Но прежде чем отвечать на эти вопросы, половина участников должна была поразмышлять о собственной смертности, написав небольшое эссе — один-два абзаца на тему смерти. К этому моменту вам уже не должно показаться удивительным, что студенты, которые излагали свои мысли о смерти на бумаге, более высоко оценивали свое будущее финансовое благополучие и планировали тратить на предметы роскоши больше денег, чем студенты, которых не заставили задуматься о конечности жизни.

Даже если никто из студентов не осознавал этого, скорее всего, ожидание материального благополучия послужило защитой от негативных эмоций, возникших во время работы над эссе о смерти. На бессознательном уровне срабатывала примерно такая логика: «Если я богат, мне нечего волноваться». Когда мы представляем себе будущее богатство и статус, это служит нам утешением и отвлекает, то есть эти мысли помогли студентам — хотя бы на какое-то время — справиться со страхом смерти.

Если судить с этих позиций, финансовый успех, например такой, какой сопутствовал Полу Уоткинсу на протяжении большей части его жизни, является мощным стимулом, поскольку он позволяет нам чувствовать себя избранными, как будто нам суждено жить вечно. Но у столь хрупкой логики неизбежно есть пределы, которые особенно заметны, когда нам напоминают о смерти так, что все наши механизмы отрицания и защиты оказываются бессильны. В конечном счете смерть не сводится к эссе из двух параграфов; не сводится она и к телевизионному репортажу о трагедии, произошедшей где-то далеко, даже если это ужасная трагедия 11 сентября. Бывает, что смерть наносит удар совсем рядом.

* * *

Утром в один из вторников сентября 2001 года Пола разбудил неожиданный телефонный звонок. Когда он взял трубку, в голове у него гудело, а тело не слушалось. «Пол, включи телевизор», — оглушил его голос администратора из офиса компании.

Он спустил ноги на пол и протер глаза:

— Какой канал?

— Любой.

Подобно миллионам людей по всему миру, Пол включил телевизор и увидел там нечто сюрреалистическое — клубы черного дыма, застилающие такую знакомую линию нью-йоркского неба, и горящее здание Пентагона в Арлингтоне в штате Виргиния. «Повсюду говорили о захваченных террористами самолетах. Все обсуждали судьбу пассажиров и людей в зданиях. Вдруг я вспомнил о пилотах».

Не о каких-то абстрактных пилотах — Пол думал о своем друге. В последний раз Пол встречался с Дэвидом Шарлебуа в июле прошлого года в доме, находившемся в паре километров от Рехобот-Бич в штате Делавэр. Дэвид был аккуратным веселым парнем на несколько лет моложе Пола. Они с Полом встречались в компании общих друзей всякий раз, когда он приезжал на восток в командировку, а у Дэвида, который работал в American Airlines, не было рейсов. Тем июльским вечером Дэвид рассказывал о лохматой собачонке по имени Шанс, которую он незадолго до того взял из приюта.

«Тысячи пилотов находились в воздухе 11 сентября. Вероятность того, что Дэвид вел один из захваченных самолетов, была очень невелика», — рассказывает Пол.

Но когда Пол попробовал дозвониться до Дэвида, набрав номер сотового телефона, его тут же переключили на голосовую почту. Пол волновался. Пару часов спустя зазвонил телефон.

Это был их с Дэвидом общий друг, и по одному только тону его голоса можно было понять, что произошло. У Пола сжалось сердце.

Дэвид был первым пилотом на рейсе 77 компании American Airlines. В 9:37 в то утро его самолет протаранил западное крыло Пентагона.

* * *

Дом на Мариньи-стрит в Новом Орлеане напоминал Кэнди Чанг о смерти. Вместо окон в стенах чернели дыры. Окрашенные в синий цвет доски наружной обшивки торчали в разные стороны. Внутри балки выпирали из перекрытий подобно костям скелета. Для защиты от непрошеных гостей все отверстия были наглухо заколочены досками, из-за чего находившимся внутри людям казалось, что они в гробу.

Не избежав участи многих других частей Нового Орлеана, после принесенных ураганом «Катрина» наводнений этот район пережил период упадка, но теперь жизнь снова возвращалась в него вместе с новыми музыкальными площадками, яркими ресторанами и волной художников, таких как Кэнди Чанг, облюбовавших квартал традиционных одноэтажных домов. Переехав сюда в 2010 году, она познакомилась с эксцентричными местными обитателями: на одном конце улицы — человек, который старательно дует в трубу; на другом — парень, который строит загадочный космический корабль. «Казалось, что он строит его по эскизам пятилетнего ребенка; причем он действительно старался», — говорит Кэнди.

Чанг — молодой американский дизайнер и проектировщик городских пространств, родом с Тайваня — работала в Финляндии, когда узнала о безвременной кончине близкого друга и наставника. «Это заставило меня задуматься о том, что действительно важно для меня в жизни, — рассказывает она. — Чаще всего нам не дают говорить и даже думать о смерти: “Не ходи туда. Это слишком грустно. Ты не должна задумываться об этом, пока не станешь старше”. Может быть, по этой причине мне понадобилось много времени, чтобы в голове появились мысли на эту тему; но когда они все-таки появились, мне стало так спокойно и я обрела такую ясность, на которые даже и не рассчитывала».

Вскоре после смерти друга она реализовала давнюю мечту и переехала в Новый Орлеан — город, в котором здания были самыми красивыми из тех, которые она когда-либо видела в жизни. Но это был еще и город с самым высоким в Америке процентом брошенных домов. Кэнди жила примерно в миле от дома, больше всего пострадавшего от стихии в этом районе. «Он выглядел как дом из фильма ужасов», — вспоминает она.

Подобно режиссеру Джону Карпентеру, Кэнди увидела возможность поиграть со смертью. Одним февральским утром она натянула свитер и джинсы, купила большую чашку кофе в кафе неподалеку и пошла по улицам города в полной готовности осуществить свой смелый замысел. Дойдя до поворота на Бургунди-стрит, она остановилась, глядя на брошенный дом под оранжевой крышей, и решительно зашагала к нему. Там ее уже ждали четверо друзей — в руках у них были ведра с черной грифельной краской, валики, кисти, трафареты, металлические держатели для мела и перчатки. Они взяли плотную оберточную бумагу и мешки для мусора и развесили их вдоль тротуара так, чтобы получился своего рода навес. Прохладный утренний воздух быстро теплел, и они начали покрывать одну из стен дома грунтовкой. Проезжавший мимо на велосипеде пожилой человек остановился поболтать с Кэнди об истории квартала. Выгуливавшие собак соседи подходили к ним и спрашивали, что они делают. Председатель местного общества по борьбе с последствиями стихийных бедствий принес Кэнди и ее друзьям поднос с чаем и печеньем. Парень в костюме пирата, направлявшийся во Французский квартал на работу в бар с пиратской тематикой, завернул к ним и развеселил их парой шуток. Для многих это был обычный день, похожий на все остальные дни в их районе. Но не для Кэнди.

Когда грунтовка высохла, она покрыла одну из стен забитого досками дома грифельной краской. В верхней части она, используя трафарет, вывела большими белыми буквами: «Прежде чем я умру…», а ниже — значительно мельче — сделала надпись, состоящую из простой фразы: «Прежде чем я умру, я хочу…», повторив ее приблизительно восемьдесят раз. К одному из углов стены Кэнди прикрепила небольшой поднос с мелками синего, белого и ярко-желтого цвета.

«Эта идея пришла мне в голову, потому что я считаю публичные пространства общими пространствами, которые мы делим друг с другом, и верю, что они помогают нам подняться над рутиной повседневности и вспомнить об истинном значении слова “жизнь”», — говорит Кэнди.

Она еще даже не успела собраться, как к ней стали подходить люди и спрашивать, можно ли писать на стене. Один мужчина написал: «Прежде чем я умру, я хочу увидеть, как моя дочь оканчивает университет». Потом подошли юноша и девушка и оставили такие записи: «Прежде чем я умру, я хочу окончить школу» и «Прежде чем я умру, я хочу прокатиться на скорости 300 км/ч». Парень в костюме пирата написал: «Прежде чем я умру, я хочу, чтобы меня судили за пиратство».

Кэнди не знала, какое впечатление ее арт-проект произведет на людей. Она надеялась, что кто-нибудь остановится и задумается о скоротечности и бесценности жизни. Но выбранная ею улица была не слишком многолюдной — можно было ожидать, что, скорее всего, за ночь ее работу разрисуют граффити местные подростки.

Поэтому, когда на следующее утро Кэнди увидела, что все 80 строк заполнены подробными ответами, которые даже не умещались в отведенное для них пространство, она была потрясена. Там были самые разные надписи — глубокие, забавные, поэтичные, трогающие за душу. Прежде чем я умру, я хочу… «петь для миллионов людей»… «обнять ее еще раз»… «увидеть, как моя дочь оканчивает университет»… «забыть обо всех тревогах»… «посадить дерево»… «перешагнуть международную линию смены дат»… «очиститься»… «пожить в глуши, вдали от цивилизации»… «построить школу»… «обрести себя»…

Чанг стерла надписи, но уже на следующей день стена заполнилась новыми. Она опубликовала несколько фотографий стены онлайн и получила множество откликов. Ящик ее электронной почты оказался переполнен письмами от студентов, вдовцов, бизнесменов, активистов, лидеров общественных движений и друзей — все они хотели сделать такую стену в своем районе. К настоящему моменту создано уже более сотни стен с надписью «Прежде чем я умру» на более чем десяти языках в 25 странах, включая Аргентину, Китай, Данию, Италию, Казахстан, Португалию и Южную Африку.

Задуманный Чанг проект по исследованию смерти получил живой отклик. Для миллионов людей, переживших травму в какой-то момент своей жизни, надпись на стене звучит так: «Жизнь коротка». Когда люди оказываются на краю гибели или, как в случае Чанг, теряют очень близкого человека, они волей-неволей задумываются о смерти всерьез.

Чанг задалась вопросом: могут ли мысли о смерти и неизбежности конца принести какую-нибудь ощутимую пользу? А вдруг трехметровая белая надпись на черном фоне, предлагающая закончить фразу «Прежде чем я умру…», — это это как раз тот сигнал, которого не хватает людям, чтобы начать дорожить каждым прожитым днем? Что если эта идея заставит людей больше помогать друг другу, больше жертвовать на благотворительность, пересмотреть и поменять свои цели в жизни и даже улучшит их душевное состояние в целом?

Когда человек вступает в честный диалог со смертью, в нем просыпаются те же качества, что и в тех людях, кого мы называем «родившимися заново».

* * *

Пол ехал на машине по федеральной автостраде № 95. За рулем сидел Майкл Уокер — тоже пилот, их общий с Дэвидом друг. Это был ноябрь 2001 года. Снег таял, едва коснувшись земли. В вышине на линиях электропередачи сидели большие черные птицы. Машина съехала с автострады и свернула на крошечную частную парковку рядом с серым казенным зданием. Ежась в полумраке от холода, Пол застегнул пальто на все пуговицы. Зайдя внутрь, они с Майклом прошли пункт контроля и вошли в небольшое фойе, где Пол получил из рук представителя власти урну с прахом своего друга Дэвида.

Трудно было поверить в то, что Дэвид действительно погиб. «Я был ошеломлен и подавлен. Он был одним из самых милых людей, кого я знал: приветливый, общительный — по-настоящему хороший человек. Семья обожала его». Пройдет больше десяти лет со дня смерти Дэвида, но Полу Уоткинсу будет по-прежнему трудно говорить о нем. «Я задумался. Молодой парень — он же был моложе меня. Боже правый».

Не то чтобы Пол вовсе не думал о смерти до гибели Дэвида. Просто, когда Дэвид ушел из жизни, Пол взглянул на смерть по-новому — как на нечто такое, о чем стоит задуматься. Жизнь казалась длинной; во всяком случае достаточно длинной, чтобы Пол мог не раз все поменять. Предполагалось, что жизнь просто будет продолжаться и продолжаться. Многочисленные попытки выбрать тот или иной жизненный путь оказались небесполезны. После долгих поисков своего места в мире он наконец был счастлив.

По крайней мере он был счастлив до этого момента.

Всю дорогу назад, во Фронт-Ройал в Вирджинии, они молчали. Пол и Майкл свернули с автострады № 66 и доехали до небольшого городка на берегу реки Шенандоа. Горные вершины Голубого хребта были покрыты снегом. Выйдя из машины на Ист-Крайсер-роуд, они прошли мимо библиотеки и бакалейной лавки, повернули на Уоррен-стрит и зашагали мимо магазинчиков, продающих все, что связано с Гражданской войной. Наконец они добрались до дома родителей Дэвида и в скорбной, торжественной тишине передали им его прах.

Вернувшись домой в тот вечер, Пол сварил себе кофе и снял ботинки. Он не спал всю ночь. «Я много думал о жизни. О том, насколько она ценна и хрупка, — рассказывает он. — Наша культура исходит из допущения, что мы все доживем до семидесяти — восьмидесяти лет. Иногда это так, иногда — нет. Я думаю, люди воспринимают это как нечто само собой разумеющееся и верят, что они имеют право на долголетие. Многим удается дожить до старости, но довольно-таки большому числу людей не удается воспользоваться этим правом». Пол не был уверен, что, окажись он в числе тех, кто, как Дэвид, умер 11 сентября, он бы мог честно заявить, что добился в жизни всего, чего хотел.

* * *

Мы познакомились с примерами того, как люди облачаются в доспехи создаваемой культурой картины мира, чтобы защититься от полного осознания неизбежности смерти. В большинстве случаев участники исследований, проведенных Соломоном, Пищински и Гринбергом, не понимали, что их сознание задействует такие механизмы защиты. Если бы вы спросили их, скорее всего, они бы сказали, что не испытывают чувства страха перед смертью. «Ну да, я знаю, что когда-нибудь это случится, — наверняка сказали бы они, — но мне еще долго, очень долго не о чем беспокоиться». Разумеется, когда Пол Уоткинс делал свою исключительно успешную карьеру, принесшую ему богатство и всеобщее уважение, он именно так и думал. Но в глубине души он знал, что на самом деле его работа не имеет такого уж большого смысла. Даже если Пол и получал удовольствие, зарабатывая деньги и добиваясь признания людей вокруг, так или иначе, все это казалось ему пустым. Ведь он всегда мог рассчитывать на завтра, когда, сколотив состояние и обеспечив процветание своей бизнес-империи, сможет заняться чем-то более осмысленным. Жизнь казалась бесконечно долгой — пока не умер его друг Дэвид, после чего Пол больше уже не мог отрицать, что жизнь хрупка и что она короче, чем мы все думаем.

Благодаря чему Пол смог честно взглянуть в глаза смерти, тогда как многие по-прежнему отказываются признавать ее неотвратимость? В этой связи возникает еще один вопрос: почему стена Кэнди Чанг с надписью «Прежде чем я умру…» воздействует на людей не так, как фильмы ужасов Джона Карпентера? Разве не должен в обоих этих случаях срабатывать один и тот же защитный механизм отрицания?

У психолога-исследователя из Университета Миннесоты Филипа Коццолино есть несколько идей на этот счет. «Взгляд на конечность человеческой жизни как на то, что придает ей особый привкус, своего рода изюминку, наполняющую жизнь дополнительным смыслом, конечно же, далек от представлений о смерти, свойственных обычным людям, — пишет он в статье 2006 года в журнале Psychological Inquiry. — Куда более распространенной является ситуация, когда, сталкиваясь со смертью, человек делает вид, будто ее нет, испытывает чувство страха или начинает ощущать дискомфорт». Но страницы этой самой книги наполнены историями людей, которые не только не дрогнули перед лицом смерти, но еще и воспользовались полученным опытом как трамплином для прыжка в житейское море, по волнам которого их ведет собственный внутренний компас, а не слепая вера в предрассудки, погоня за материальными благами или навязываемые культурой поверхностные представления об успехе.

Коццолино сформулировал теорию так называемого «двухуровневого существования». Мы сталкиваемся с двумя разными отношениями к смерти. Первый — поверхностное представление о смерти как о некой абстракции, с которым мы имеем дело в повседневной жизни; к нему относится разрекламированное голливудскими блокбастерами упрощенное отношение к убийству и даже реальные, но далекие от нас трагедии из новостей. По мнению Коццолино, именно это поверхностное восприятие конечности существования характерно для участников экспериментов по управлению страхом. «Авторы теории управления страхом заставляли участников экспериментов задуматься о собственной смертности, демонстрируя им смерть в ее самых общих, абстрактных проявлениях, таких как видеоролики со сценами насилия или вид кладбища, — пишет он. — С другой стороны, для человека, страдающего неизлечимой формой рака или едва не погибшего в автомобильной катастрофе, но сумевшего выкарабкаться, идея смертности обретает материальную форму, становится фактом жизни, о котором они знают не понаслышке, фактом, который всегда присутствует в их мыслях и поступках». Он называет это более глубоким, убедительным и персонализированным образом смерти как конца существования, противопоставляя его более поверхностному, абстрактному и легче преодолеваемому опыту знакомства со смертью, которая предстает как зрелище.

Чтобы доказать свою правоту, Коццолино и еще несколько исследователей, включая Анджелу Стейплз, Лоуренса Мейерса и Джейми Самбочети, провели серию экспериментов того же типа, что и эксперименты, которыми прославились поборники теории управления страхом. Однако, в отличие от авторов предшествующих экспериментов, они поставили участников в условия, заставившие их переживать смерть как нечто очень личное. Для этого ученые не только попросили участников включить воображение и представить себе свою смерть, но и дали им возможность поразмышлять над собственной жизнью до момента смерти. Этот подход напоминает рассказы о проносящейся перед глазами жизни, которые можно услышать от некоторых из тех, кто почти побывал на том свете, а также вопрос, над которым предлагала поразмышлять прохожим Кэнди Чанг. В результате такого эксперимента участники, которые в обычной жизни были ориентированы на достижение сугубо материальных целей (например, деньги и славу), погрузившись в размышления о собственной неизбежной смерти, стали менее жадными и более духовными людьми. Любопытно, что те, кому было свойственно более поверхностное отношение к смерти, то есть те, кто воспринимал смерть как зрелище, а не как личный опыт, становились еще жаднее. Вспоминая о том, что он пережил, погрузившись в глубокие размышления о смерти, один из участников исследования Коццолино подобрал слова, которые хорошо резюмируют суть эксперимента: «Теперь я понимаю, что нам отведено не так уж много времени, и это пробуждает во мне желание взять от жизни все, что она только может дать. Жизнь в плену образа мыслей, основанного на любви ко всему материальному, кажется пустой тратой драгоценного времени».

Разумеется, жизнь дает нам не так уж много возможностей для глубокого осмысления идеи смерти. А когда такая возможность предоставляется, размышления, как правило, приводят не к самым приятным выводам. Более того, зачастую они приводят к психологической травме.

* * *

В то утро, когда был убит Дэвид Шарлебуа, множество людей по всему миру одновременно пережили психологическую травму. Даже если большинство людей не были напрямую знакомы ни с кем из жертв террористических актов 11 сентября, многие перенесли на себя этот чужой опыт, что и привело к травме.

Проведя опрос среди специально отобранных для этой цели студентов американских колледжей, Георг Мэтт из Государственного университета Сан-Диего и Кармело Васкес из мадридского университета Комплутенсе обнаружили, что в течение нескольких недель после событий 11 сентября 2001 года у 30–40 % из них наблюдался посттравматический стресс и психологическое расстройство общего характера, даже несмотря на то, что в момент атак они находились очень далеко. Аналогичные выводы были получены после взрывов в поездах в Мадриде 11 марта 2004 года, приведших к самым большим в истории Европы человеческим потерям в результате одного террористического акта.

Но в своей реакции на события 11 сентября люди продемонстрировали обе стратегии, изученные Филипом Коццолино. Для большинства атаки были чем-то далеким. Несмотря на всю реальность происходящего, восприятие событий этой группой людей ограничивалось картинкой на экране телевизора. Они не переживали их как что-то по-настоящему личное, как это делали многие другие — те, кто в тот день находился на Черч-стрит, Либерти-стрит или Визи-стрит, те, кто потерял кого-то под окутанными дымом обломками, те, кто сам чудом избежал гибели. В первой группе наверняка были люди, у которых сработали подсознательные механизмы управления страхом, защитившие их от боязни смерти. Если верить теории, то, возможно, именно по этой причине в новостных программах по всей стране появились репортажи о растущей враждебности по отношении к иностранцам: многие американцы использовали сформированную культурой картину мира в качестве защитного механизма. Но люди во второй группе, такие как Пол Уоткинс, для которых смерть стала чем-то глубоко личным, не смогли так быстро справиться с новым опытом. Многим пришлось пересмотреть свои жизненные ценности. Спросите ньюйоркцев — они расскажут вам, как сильно изменился их город в течение нескольких недель и месяцев после атак. Люди стали иначе говорить друг с другом. Они стали вежливее, терпеливее, заботливее, щедрее.

Пола не оставляли мысли об избранном жизненном пути. Впервые за много лет он задался вопросом, почему религиозным обетам он предпочел карьеру бизнесмена. Он уже точно не помнил, что им тогда двигало. Вероятно, дело было в амбициях и возрасте. Теперь ему было сорок. Его друзья зарабатывали деньги, живя обычной жизнью — такой жизнью, которая прежде казалась Полу правильной. Но был ли в этом образе жизни какой-нибудь смысл лично для него, смысл, выходящий за пределы внешних атрибутов, которые еще несколько дней назад казались ему столь важными?

За время, что прошло после трагической гибели Дэвида и множества других людей, Пол осознал и прочувствовал истину, которая прежде воспринималась им как ничего не значащая абстракция: смерть не так далека, как кажется, и нам не остается ничего другого, как стараться сделать максимально осмысленный выбор. Общество диктует нам, какой путь стоит выбрать в жизни и что делать, чтобы заслужить уважение окружающих. По мнению общества, создание собственной компании — один из таких путей, поэтому тогда Пол и выбрал его без особых сомнений. Но с тех пор все изменилось.

Теперь, когда Пол пустился на поиски более достойного пути, он понял, что этот путь всегда лежал прямо перед ним.

Он выехал из своей роскошной квартиры и раздал большую часть имущества, чтобы присоединиться к братии небольшого монастыря св. Антония Падуанского на Кэнал-стрит в Новом Орлеане, став членом Доминиканского ордена. Он доверился Господу, решив посвятить себя благотворительности, жизни в общине, общей молитве, учебе и служению.

Сейчас он рассматривает собственное преображение как проявление благодати, как то, что дало ему возможность помогать другим. Столкнувшись со злом, обрушившимся на людей 11 сентября, Пол, предприниматель с миллионным состоянием, не мог говорить о милости или присутствии Бога. «Я никому не мог помочь, — вспоминает он. — Я был вынужден молчать». Истинное призвание все время было в шаге от него, но условности и упрощенное понимание успеха мешали Полу разглядеть его. «Я чувствовал в себе нечто такое, что все это время я игнорировал, от чего пытался спрятаться».

В 2005 году Пол стал помощником викария в приходе св. Доминика в Новом Орлеане. Три недели спустя на город обрушился ураган «Катрина». Дамба на находящемся неподалеку канале на 17-й улице не выдержала натиска. Вода хлынула в город, неся с собой кучи мусора. Во время наводнения Пол потерял свою Библию и подаренные отцом четки.

Священники прихода св. Доминика покинули город в числе последних, повинуясь приказу об обязательной эвакуации, и Пол был первым из тех, кто вернулся назад. Огромная церковь, размерами напоминающая ангар для самолетов, была затоплена черной водой, глубина которой достигала трех метров. Скамьи и подставки для коленопреклонений потонули в грязи; даже алтарь был опрокинут потоком воды.

Следующие несколько недель близлежащие улицы пустовали. Все дома были повреждены или уничтожены. Электричества не было, не хватало элементарных вещей. Район оставался непригодным для жизни. Оценив масштаб разрушений, Пол пришел к неутешительному выводу: борьба с последствиями катастрофы казалась задачей, превышающей человеческие возможности.

Но опасения не оправдались: началось возрождение, в котором Пол принял самое деятельное участие. «Кто-то должен был рискнуть и первым взяться за восстановление, — говорит он. — Священники вернулись, и мы начали все расчищать. Солдаты национальной гвардии откопали скамьи. Мы снова открыли приход и школы, несмотря на то, что ходить в них было некому. Видя, что церковь возобновила работу, люди быстрее приходили в себя — это было частью процесса исцеления. Слыша от представителей церкви заявления о том, что она передана городу и приходу, люди обретали надежду».

Но, к удивлению Пола, район не просто вернулся к жизни — он еще и шагнул вперед по многим направлениям, как будто родившись заново. «Если вы хотите переосмыслить свою личную систему ценностей после такой большой трагедии, в конечном счете вы придете к переосмыслению системы ценностей всего сообщества, что и случилось, — рассказывает Пол. — Ураган, несомненно, изменил город. В людях стало больше сострадания. Отношение к вере изменилось. Она окрепла. Сегодня люди, которые никогда не планировали жить в Новом Орлеане, переезжают сюда, и город встречает их с распростертыми объятиями».

И по удивительному стечению обстоятельств в числе новоприбывших окажется художница по имени Кэнди Чанг. Она приедет в Новый Орлеан, оплакивая смерть дорогого ей человека.

Несколько недель спустя она принесет ведро грифельной краски к полуразрушенному дому с крышей оранжевого цвета, покрасит одну из стен и напишет на ней слова: «Прежде чем я умру…»

 

7

Вера — благо или зло?

Полная драматизма история второго рождения школьника по имени Джеймс Кэмерон началась одной жаркой августовской ночью 1930 года, когда на штат Индиана опустилась давящая темнота. Для жителей города Марион Джеймс был приветливым крепышом, чистившим обувь белым людям на станции междугородной железной дороги на Адамс-стрит. У Джеймса было два друга — Томас Шипп и Эйб Смит, которые, в отличие от него, не знали угрызений совести и не останавливались перед мелкими (и не только мелкими) преступлениями. Все трое возвращались от приятеля после игры в Подковки в купе-кабриолете Томаса, когда Эйб внезапно достал из кармана спецовки «айвер-джонсон» 38-го калибра. «Давайте грабанем кого-нибудь, — предложил он и посмотрел на остальных безумным взглядом. — Я буду главарем, а вы, пацаны, — моей бандой».

Джеймс — самый младший из троих, слишком низкорослый для своих шестнадцати лет, неспособный спорить, — не знал, как уклониться от участия в том, что, как он боялся, должно было вот-вот произойти. Друзья выехали из города по мосту, которым заканчивается Тридцать восьмая улица, и уже через минуту мчались по погруженной во мрак проселочной дороге. Эйб поднял руку, давая Томасу сигнал, что нужно притормозить. В перелеске у реки он заметил «бьюик».

Джеймс вышел из машины вместе с остальными и, стараясь держаться немного поодаль, последовал за ними в лес по высокой траве в бледном свете луны. В паре метров впереди стоял «бьюик», припаркованный у илистой речки, протекавшей вдоль ограды стекольного завода. Внутри сидели мужчина и женщина — они разговаривали. Эйб всунул что-то Джеймсу в руку; во взгляде Эйба читалась угроза.

— Это легко, — сказал он. — Просто возьми пушку и наставь ее на эту парочку. Потом скажи: «А ну, руки вверх!»

У Джеймса все опустилось внутри. Он знал — то, что велел ему сделать Эйб, было неправильно; он чувствовал это всем своим существом. Он вспомнил о своей набожной матушке, которая ждала его дома, и внезапно понял, что ничего так не хочет, как бросить пистолет и убежать к ней. Но он боялся реакции Эйба. Да, Эйб был его другом, но с недавних пор Джеймс стал относиться к нему с опаской. Эйб был старше, его отличала жестокость, мстительность и непредсказуемость; Джеймс не хотел его злить. С каждым шагом к машине он все более отчетливо понимал, что поступает неправильно. Спустя годы Джеймс будет спрашивать себя, почему его юношеский ум помутился, почему он не набрался храбрости и не повернул назад. Но, какими бы соображениями он ни руководствовался, он не отступил, о чем потом горько пожалел.

Джеймс дернул ручку водительской двери — она распахнулась.

— Какого черта! — закричал сидевший в машине мужчина, широко раскрыв глаза от удивления.

Джеймс наставил на него пистолет. Сердце билось так, словно вот-вот выскочит из груди.

— Руки вверх! — приказал он, почти срываясь на визг. Голос подростка еще не сформировался, ему было трудно найти интонацию, которая внушала бы уважение.

Понимая, что Джеймс с его испуганно-виноватым выражением лица вряд ли произведет нужное впечатление, Эйб вышел вперед.

— Вон из машины, — скомандовал он парочке. — Руки не опускать!

В этот самый момент Джеймс заметил нечто такое, что заставило его похолодеть. Мужчину, которого он держал на прицеле, звали Клод Дитер — это был один из лучших его клиентов на вокзале. Клод был хорошим человеком.

Разум снова вернулся к Джеймсу. Он сунул пистолет обратно в руки Эйбу: «Я сваливаю». Товарищи даже не пытались его остановить. Они дали ему скрыться в темноте. Джеймс добежал до дороги — пот струился градом по всему телу, мысли о содеянном заставляли сердце сжиматься от отчаяния. Сначала он хотел пойти в полицию и сдать друзей. Но в Индиане начала 1930-х ни у кого не было иллюзий относительно истинного значения слова «правосудие» применительно к черным парням. Да и потом, убеждал он себя, Эйб и Томас наверняка просто взяли пару долларов. Все будет хорошо.

За поворотом показался мост на 38-й улице. Когда он ступил на него, где-то вдали прогремело три выстрела.

Тогда Джеймс еще не знал, что стреляли в Клода Дитера. Перед смертью в больнице Клод указал следователям на мальчиков. Очень скоро дом матери Джеймса окружили патрульные машины. Войдя внутрь, полицейские нашли мальчика под простынями на кровати и арестовали его. Когда они выталкивали его на улицу, Джеймс услышал крики матери: «Боже, смилуйся. Господи Иисусе, дай мне сил!»

В течение следующих двенадцати часов повсюду в Индиане начались разговоры о необходимости линчевать заключенных. В тот исторический период правосудие для чернокожих далеко не всегда предусматривало судебное разбирательство, решение судьи или жюри присяжных, состоящего из людей того же социального положения и цвета кожи, или хотя бы приговор о заключении под стражу. Случалось, что все ограничивалось жестокой расправой, учиненной разгневанной толпой белых. С 1882 года по 1960-е годы, когда заявило о себе движение в защиту гражданских прав, жертвами линчевания в США стали приблизительно три с половиной тысячи афроамериканцев. Не прошло и дня с момента убийства Эйбом и Томасом Клода Дитера, как за стенами тюремной камеры Джеймса послышался нарастающий шум и гул голосов, который не сулил ничего хорошего. Толпа окружила вход в тюрьму — в руках у нападавших были веревки. Потом поговаривали, что гнев толпы подогревали члены ку-клукс-клана. Несмотря на все попытки полиции не допустить проникновения людей в тюрьму, двое мужчин выломали дверь, орудуя кувалдами. Толпа хлынула в здание. Звук шагов заглушали выкрики расистского содержания. «Кровь за кровь» — на другое толпа не была согласна.

Толпа вытащила Томаса Шиппа из здания в благоухающую летнюю ночь, без остановки награждая ударами и пинками, и привязала его к решетке одного из тюремных окон. Потом настал черед Эйба — его протащили по улице по направлению к зданию суда, беспрестанно молотя кулаками, каблуками и битами. Набросив на шею петлю, его повесили на клене. Эйб вырвался из пут и схватился руками за душившую его веревку, жадно глотая воздух.

Джеймс в ужасе наблюдал из окна своей камеры за тем, как толпа спустила Эйба вниз с дерева, переломала ему руки битами и вздернула обратно. Когда Эйб умер, мстители отвязали Томаса от решетки и повесили его рядом с Эйбом на клене. На месте казни присутствовал профессиональный фотограф, которого позвали запечатлеть расправу. Фотограф не спеша расставил оборудование для съемки, направив мощные лампы на дерево так, чтобы в сгущающейся тьме были отчетливо видны тела.

Джеймс думал о преступлении, в котором оказался замешан. Он спрашивал себя, как бы все обернулось, если бы он сам пришел в полицию и сдал Эйба и Томаса, когда еще мог это сделать. Может быть, вместо того чтобы убегать, он должен был попытаться остановить их. Теперь уже трое были мертвы, а толпа повернула назад, движимая жаждой новой крови. На минуту ему даже показалось, что он сам виноват во всем произошедшем. Может быть, он действительно заслуживал смерти.

Наконец мстители пришли за Джеймсом. Сначала они заставили его подчиниться, избив до такого состояния, что все его лицо оказалось залито кровью, через которую пробивались потоки слез. Потом они выволокли его на центральную площадь города. Кто-то ткнул его в голову концом лома. Тумаки, камни и плевки сыпались на него со всех сторон. В толпе были знакомые лица, люди, которых он знал, люди, которые были ему симпатичны, люди, которые, как он думал, хорошо к нему относились. Для них Джеймс перестал быть человеком, потеряв всякую индивидуальность и превратившись в символ, который должен был вселить страх в людей второго сорта — жителей города с черным цветом кожи. Оказавшись под кленом у здания суда, он почувствовал под нижней челюстью шершавую веревку толщиной с большой палец — петля была готова. Он посмотрел на безжалостную толпу. Когда петля вокруг его шеи затянулась, до его слуха донеслись странные слова.

Чей-то спокойный голос пытался усмирить толпу словами, которые поначалу он не мог разобрать. Вскоре веревка ослабла, и воцарилась тишина.

Ни в одной из хранящихся в архивах газетных заметок о знаменитом случае линчевания в Марион 7 августа 1930 года не поясняется, почему толпа отпустила Джеймса. Потом кто-то скажет, что палачей урезонил шериф. Другие считали, что толпа сжалилась над Джеймсом, потому что он был молод, а оттенок его кожи был светлее, чем у Томаса и Эйба. Голос, который произнес слова «Снимите мальчика. Он никого не изнасиловал и не убил», мог принадлежать кому-то из родственников Дитера, решившему остановить кровопролитие. Или, может быть, всеобщее возбуждение просто-напросто поутихло к тому моменту.

Но сам доктор Джеймс Кэмерон, великий борец за гражданские права, человек, переживший второе рождение и с тех пор решивший изменить мир к лучшему, до самой своей смерти в 2006 году в возрасте 92 лет клялся, что в ту ночь его спас, успокоив толпу, глас Божий.

* * *

Найдутся те, кто скажет, что история Джеймса Кэмерона не имеет отношения к нашей теме. Все-таки отчасти он сам был виноват в произошедшем; впрочем, Джеймс никогда этого и не отрицал. Он поступил неправильно и стал соучастником преступления, приведшего к смерти хорошего человека от рук людей, которых Джеймсу не стоило считать друзьями. Но моральная чистота не является обязательным условием второго рождения. В отличие от многих переживших травму, чьи истории приведены в этой книге, случившееся с Джеймсом стало результатом цепи событий, отчасти спровоцированных его собственными действиями. Но если бы для второго рождения нужно было быть святым, то практически ни у кого не было бы никакого шанса. При этом, как мы не раз могли убедиться, иногда травма переворачивает жизнь человека. В ту ночь в 1930 году Джеймс вступил на новый путь, ведомый верой в то, что своим спасением он обязан Господу.

Конечно, никто никогда не узнает, действительно ли его спасло вмешательство десницы Божьей. Философы и теологи спорят о существовании и природе Бога не одну тысячу лет. Рене Декарт и Фома Аквинский полагали, что они доказали существование Бога; Бертран Рассел и Ричард Докинз были почти уверены, что доказали обратное или по крайней мере привели серьезные аргументы в поддержку скептиков. Спор продолжается, и конца ему не видно.

К счастью, для изучения влияния веры на человека знать ответ на вопрос о существовании божественного начала не требуется. В своей, возможно, самой неоднозначной работе «Будущее одной иллюзии» скандально известный критик религии Зигмунд Фрейд пишет о своем подходе к религиозным верованиям: «О соответствии большинства из них действительному положению вещей мы не можем судить. Насколько они недоказуемы, настолько же неопровержимы». Впрочем, это не помешало Фрейду детально изучить то, что он считал тлетворным влиянием веры в бога.

Но методы Фрейда были грубы, заключаясь главным образом в углубленном изучении конкретных случаев, часто взятых из его собственной жизни или из жизни его эмоционально неустойчивых пациентов. Несмотря на уважительное отношение к его теории в некоторых кругах, его работа вряд ли может считаться убедительной в соответствии с современными стандартами научного знания. С 1927 года, когда работа «Будущее одной иллюзии» впервые увидела свет, социологи и психологи провели бесчисленное количество исследований, пытаясь ответить на вопрос о смысле веры.

Многие превосходно показали положительные аспекты веры. Самое масштабное исследование такого рода было проведено под руководством Дэвида Сноудона, оно получило известность как «Исследование монахинь». Первоначально Сноудона как эпидемиолога и профессора неврологии в Университете Кентукки интересовало, какие факторы уменьшают или повышают риск развития болезни Альцгеймера. За более чем двадцать пять лет исследований, сопровождавшихся публикацией более 50 научных работ, он пришел к выводам, которые далеко выходили за рамки первоначального замысла. Сотрудники Сноудона наблюдали за процессом старения приблизительно 700 монахинь из конгрегации «Школы сестер Нотр-Дам», относящейся к американской католической церкви. Каждый год они собирали информацию о работе когнитивных функций и физическом состоянии, заболеваниях, генетических изменениях и питании. Кроме того, ведение сестрами подробных записей, в которых они фиксировали практически все важные моменты в своей жизни, означало, что исследователи могли с высокой степенью точности выявлять симптомы заболевания на самых ранних стадиях, а также определять факторы, позволяющие избежать его развития.

Получивший наибольшую известность вывод исследования очень прост: чем счастливее была монахиня, тем дольше она жила. В 1930 году, когда средний возраст монахинь составлял всего лишь двадцать два года, мать-настоятельница попросила их написать автобиографии. К концу 1990-х годов сохранилось приблизительно 180 таких документов. Сноудон и его коллеги Дебора Дэннер и Уоллес Фризен проанализировали их, выделив в тексте фрагменты, в которых описывались эмоции, а затем подсчитали количество переживаний положительного, негативного и нейтрального характера.

Оказалось, что по количеству упоминаний о положительных эмоциях в тех ранних автобиографиях можно было судить о риске смерти шесть десятилетий спустя. Но удивительнее всего не это, а то, что, если рассматривать их как единую группу, продолжительность жизни монахинь оказалась выше, чем у кого-либо из их современников. В своем исследовании, опубликованном в The Journals of Gerontology, Стивен Батлер и Дэвид Сноудон проанализировали данные по 2500 членам конгрегации «Школы сестер Нотр-Дам», родившимся в период с 1886 по 1916 год. Исследователи хотели сравнить число монахинь, ушедших из жизни в период с 1965 по 1989 год, с общим уровнем смертности среди женщин со схожими характеристиками (например, возрастными и расовыми) в США. Учитывая, что за это время умерла приблизительно одна тысяча сестер, показатель смертности в этой группе составил лишь 73 % от аналогичного показателя, рассчитанного для женщин того же возраста в целом по Америке. Более того, по данным статистики, в среднем монахини римско-католической церкви живут приблизительно на восемь лет дольше прочих групп женского населения США. Этот вывод далеко не нов: еще в 1959 году в журнале Time появилась статья под заголовком «Монахини-долгожители», в которой упоминалось исследование социолога Кона Фетчера из Дейтонского университета, показавшее, что продолжительность жизни сестер превышает среднюю.

Но даже сейчас не до конца понятны причины этого разрыва в продолжительности жизни. Было ли то, что наблюдали исследователи, материальным проявлением силы веры? «Для меня остается загадкой, как [столь многим] из этих женщин удалось дожить до ста лет и более, — пишет Сноудон в своей книге 2001 года «Старение в благодати» (Aging with Grace). — Но чем больше я погружался в подробности их прошлого, чем больше информации мы собирали об их душевном и физическом состоянии, чем больше я узнавал о них как личностях и чем больше данных давал анализ их генов и головного мозга… тем больше появлялось ключей к разгадке тайны их долголетия.

Два из этих факторов не поддаются научному анализу по данным “Исследования монахинь”, — признается Сноудон. — Но после пятнадцати лет работы с сестрами я твердо уверен в их важности. Первый — глубокая духовность, которая свойственна всем этим женщинам… Вторым фактором является жизнь в коллективе». Могли быть и другие факторы — высокий уровень образования, хорошее медицинское обслуживание, правильное питание, низкий уровень потребления алкоголя и табака и даже низкий уровень стресса, связанного с работой. В исследованиях влияния религии на физическое и психическое здоровье такое встречается нередко — отделить веру от других, более материальных атрибутов духовной жизни практически невозможно.

Во всяком случае в религии определенно есть нечто такое, что идет на пользу верующим. И это относится не только к монахиням. В десятках исследований было показано, как религия и духовность помогают мирянам справляться с разными жизненными трудностями, включая рак, сердечную недостаточность, почечную недостаточность, депрессию, избыточный вес, тяжелые психические расстройства и даже мелкие проблемы, с которыми люди сталкиваются ежедневно.

Следует упомянуть, что никто из ученых не говорит о вреде неверия для психического и физического здоровья. Но при этом во многих случаях наличие искреннего чувства веры может оказаться весьма полезным. Оно даже может спасти жизнь; так или иначе, оно продляет ее на несколько лет, как это случилось с монахинями конгрегации «Школьные сестры Нотр-Дам». Что касается Джеймса Кэмерона, даже если мы поставим под сомнение возможность божественного вмешательства, якобы спасшего его от кровожадной толпы любителей линчевания, нельзя не согласиться, что обретенное им чувство веры наполнило его жизнь смыслом, дало ему новые возможности для приложения сил и в конечном счете помогло изменить мир к лучшему.

* * *

Джеймс Кэмерон, теперь уже молодой человек чуть старше двадцати, стоял в одиночестве в заставленной пустыми складными стульями комнатке для общественных мероприятий в городе Андерсон в штате Индиана. Он не знал, придет ли кто-нибудь сюда в этот вечер или трусость снова возьмет верх. Линчевание в Марион и преступление, в котором он был замешан, лишили какого-либо смысла все, что он прежде знал о жизни. Он провел год в заключении, ожидая суда, а затем — четыре долгих года в тюрьме, не только заново открывая в себе веру, но и размышляя о ее значении в современном мире. Что бы это ни было — вмешательство Бога или внезапное сочувствие толпы, которая поначалу казалась совершенно безжалостной, — он, оказавшись перед лицом смерти, сумел каким-то загадочным, чудесным образом выжить. Для Джеймса было важно не столько то, как именно он спасся, сколько почему.

С течением времени причина становилась все более очевидна для него. Он чувствовал, что Бог поручил ему важную миссию: превратить страдания, чувство вины и гнев в нечто действительно стоящее — стремление изменить мир к лучшему. Пережитое пробудило в Джеймсе веру, которая только крепла со временем. Объяснить это так же трудно, как и загадочное спасение.

Если верить его собственным рассказам и данным исторических документов, своим обращением в католицизм Джеймс был обязан удивительному стечению обстоятельств. Как только толпа линчевателей отпустила его, полицейские усадили Джеймса в машину и из соображений безопасности увезли из Марион в соседний городок Андерсон. «Тамошний шериф, он сыграл важную роль во всей этой истории, — рассказывает борец за гражданские права и исследователь биографии Кэмерона Фрэн Каплан. — Шерифа звали Бернард Брэдли. Он был хорошим человеком. Он заботился о мальчике. Шериф был набожным католиком, так что он не мог быть членом ку-клукс-клана». Чтобы дать Джеймсу возможность восстановиться после побоев, шериф Брэдли перевел его в разряд надежных заключенных, пользующихся доверием администрации. Это означало, что до суда он мог на время покидать тюрьму. Он даже нянчился с детишками шерифа. Когда в 1931 году жюри присяжных, состоявшее исключительно из людей с белым цветом кожи, признало его виновным в пособничестве в убийстве Клода Дитера, доверительные отношения между ним и шерифом Брэдли сохранились. Брэдли умер от рака довольно молодым, но Джеймс всегда помнил о его доброте.

Эта доброта резко контрастирует с жестокостью, которая разделяла представителей разных рас в Америке. Да, Джеймс отправился в тюрьму за участие в уголовном преступлении, однако люди, от чьих рук погибли Томас Шипп и Эйб Смит, так и не предстали перед правосудием. Проблема не в том, что эти два парня не были виновны в преступлении, а в том, что это не давало разъяренной толпе права казнить их без суда. Америка погрязла в расовых предрассудках, которые не только приводили к линчеванию мужчин и подростков, но и находили самые разнообразные проявления в повседневной жизни, становясь чем-то обыденным. «Я понял, что дошел до последней черты в конфликте света и тьмы, добра и зла и перешагнул через нее», — пишет Джеймс в автобиографической книге «Время страха» (A Time of Terror). Ожидание близкой смерти и вмешательство загадочной силы, заставляющей вспомнить о Боге, укрепили его веру и пробудили в нем жажду действия. «Я благодарил Господа за все — деревья, траву, цветы, птиц в небе, животных на пастбищах, за свое измученное тело и несовершенный ум, который снова обрел ясность, — продолжает Джеймс. — С верой в душе и не сходящей с уст молитвой я был полон решимости следовать по предначертанному свыше пути, никуда не сворачивая… Я был молод — двадцать один год, так что у меня было время собрать из разрозненных кусочков своей прежней жизни нечто прекрасное, стоящее, угодное Богу».

Он начал сеять семена перемен, призывая других принять участие в инициативе по созданию первого в Андерсоне отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. И вот он стоит один в уставленной складными стульями комнате, терпеливо ожидая, пока кто-нибудь решится прийти на первое заседание новой организации. Прошел час — никто не появился. «Люди боялись вступать, — рассказывает Каплан. — Считалось, что всякий, кого заподозрят в членстве в организации, лишится работы, если не хуже». Но еще некоторое время спустя на пороге появились первые пять храбрецов. Они уселись на складные стулья. Улыбнувшись, Джеймс приветствовал их. Брошенные им в землю семена дали побеги — в течение следующих десяти лет он основал новые отделения в Манси и Саут-Бенд, превратившись в одного из самых многообещающих лидеров движения за гражданские права, которое получило бурное развитие в 1950-е годы.

Но одновременно он стал мишенью.

«Он боялся не за себя, а за свою семью. Ему все время угрожали расправой, — поясняет его сын Верджил Кэмерон. — Мы должны были переехать в Канаду, но по дороге туда задержались в Милуоки и решили остаться там». Милуоки был процветающим промышленным городом — он идеально подходил для семьи Кэмерон. Джеймс быстро нашел хорошую работу на фабрике по изготовлению тары. К тому же в Милуоки проживало большое количество чернокожих, обосновавшихся там в начале XX века в ходе Великой миграции миллионов афроамериканцев из сельских районов Юга страны на Север. Движение за гражданские права набирало обороты по всей стране. К 1955 году его лидеры начали пропагандировать принцип гражданского неповиновения, и у Милуоки были все шансы сыграть заметную роль в его внедрении. За каждой общенациональной демонстрацией, в которой участвовал Джеймс, такой, например, как марш на Вашингтон, во время которого преподобный Мартин Лютер Кинг-младший произнес свою знаменитую речь «У меня есть мечта», следовали акции местного масштаба, например демонстрации в поддержку десегрегации жилых районов.

В качестве силы, которая взяла на себя задачу примирения и объединения разношерстных идеологий участников движения, выступили афроамериканские церкви, включая католическую церковь, к которой принадлежал Джеймс и все члены его семьи. «Появление собственных афроамериканских организаций в ответ на давление государства и общества, вероятно, является главным достижением афроамериканской культуры. Афроамериканская церковь, от которой ждали, что она будет средством обуздания протеста, стала фундаментом, на котором он вырос», — пишет Лоуренс Левин в книге «Афроамериканская культура и афроамериканское самосознание» (Black Culture and Black Consciousness). Вдохновляясь примером этого подпитываемого религиозной верой движения под предводительством священников-активистов, таких как преподобный Мартин Лютер Кинг-младший, который вел за собой людей во время маршей против территориальной сегрегации в Чикаго, Джеймс примкнул к участникам демонстраций, сыгравших решающую роль в принятии закона о запрещении дискриминации при продаже жилья и сдаче его внаем. Протестуя в течение 200 дней подряд, он и еще тысячи жителей Милуоки вынудили власти провести десегрегацию жилых районов, дав афроамериканцам право владеть домами в любой части города. Следует отметить, что первый федеральный закон о запрещении расовой дискриминации при операциях с жильем был составлен по образцу аналогичного закона, принятого в Милуоки.

Иногда Верджил Кэмерон задается вопросом, откуда его отец черпал силы. Какие бы новые законы ни принимались, они не могли побороть застарелую нетерпимость, укоренившуюся в обществе. Очевидно, что его отцом двигало сильнейшее стремление к справедливости и равноправию. Но вряд ли его рвение объяснялось лишь этим. По словам Верджила, его отец хотел реабилитироваться в глазах Господа, заслужив прощение за участие в гибели Клода Дитера, Эйба Смита и Томаса Шиппа.

Может показаться парадоксальным, что именно религия стала тем мотивирующим фактором, который помог Джеймсу родиться заново и, если брать шире, подтолкнул его к участию в борьбе за гражданские права. Но не все так просто — ведь у него и других лидеров движения за гражданские права были все основания думать, что Господь невзлюбил их, что ему не было никакого дела до их участи или что он вовсе не существовал. Разве не был этот несправедливый мир творением Бога? Как мы увидим позже, далеко не каждый переживший травму религиозный человек остается столь же непоколебим в своей вере, как Джеймс. Но на него и его соратников теракты в церкви, суды Линча и преступления на почве расовой ненависти производили необыкновенный эффект: сила веры превращала энергию боли в искреннюю надежду на перемены. Казалось, даже когда логика наводила на мысли об обратном, вера помогала людям справляться с тяготами и поддерживала в них стремление к лучшему. Вера давала им мужество открыто, не дрогнув, взглянуть в лицо расовым предрассудкам и задать вопрос: «Что дальше?» Это мужество в сочетании с уверенностью в собственной способности изменить ситуацию к лучшему и есть та самая обоснованная надежда, о которой шла речь во второй и третьей главах.

Вера — благо, во всяком случае в жизни Джеймса это было именно так. Но мы все слышали о людях, для которых увлечение религией переросло в болезнь — вера мучает их, изнуряет чувством вины или заставляет ополчиться против собственных друзей. Тут-то и возникает второй вопрос: всегда ли вера — благо?

Однажды в 1959 году, когда реформы в области гражданских прав захлестнули всю территорию США, одиннадцатилетний мальчик по имени Майкл Бусси спешил на велосипеде в публичную библиотеку в городе Риверсайд в Калифорнии, отчаянно мечтая о переменах несколько иного характера. Накануне его товарищи-пятиклассники обнаружили, что Майкл был не совсем обычным мальчиком. После этого они стали обзывать его словом, которое звучало отвратительно. Он не понимал его значения, но было ясно, что это ругательство. Порывшись в библиотечном каталоге, он остановился на карточке со ссылками на книги о гомосексуализме — они все стояли на полке с табличкой «Психопатология». «Боже мой, — подумал он, — это все не выдумки». Это слово наконец-то объясняло, почему его все время тянуло к другим мальчикам в школе.

Этот момент стал поворотным для Майкла. Система ценностей, в которой он воспитывался, внушала ему, что его влечение противоестественно, что он болен и что, если придерживаться максимально строгой интерпретации библейских текстов, гомосексуализм является греховным извращением. В церкви, куда он ходил, открыто о гомосексуализме не говорили, но даже в этом юном возрасте у Майкла уже сформировалось четкое представление о последствиях, которые он может иметь для его души. «Если ты не придумаешь, как это преодолеть, — говорил себе Майкл, — тебя ждет все то, что описывается в Библии. Первое послание к Коринфянам, глава шестая, стихи с девятого по одиннадцатый, — цитирует Майкл по памяти. — “Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи… ни мужеложники… Царства Божия не наследуют”».

Со временем он возненавидел свои романтические чувства к другим мужчинам, но мысль о невозможности быть любимым повергала его в ужас. Не желая обрекать себя на жизнь в одиночестве, так называемое «моральное разложение» и вечные муки, он вступил на путь исправления, тщетно пытаясь сделать из себя гетеросексуала. Решив бороться со своей «болезнью», Майкл провел долгие годы в упорных попытках добиться результата.

На первом курсе колледжа он вызвался работать волонтером на горячей линии экстренной психологической помощи при христианском центре «Мелодиленд». «Иногда звонили люди и шепотом говорили: “Со мной что-то не так, но рассказать об этом я не могу”, — вспоминает Майкл, — и я прекрасно понимал, что они имеют в виду». Выход казался простым: если ты христианин, ты не можешь быть гомосексуалистом. И если ты думаешь иначе, значит, тебя обманул Сатана. «Никто не может быть по-настоящему гомосексуалистом, — убеждал себя и своих собеседников Майкл. — Нужно много молиться и ждать, и тогда все эти чувства исчезнут».

Видя его успехи в качестве оператора телефона доверия, руководство христианского центра «Мелодиленд» привлекло Майкла к созданию первой миссионерской организации специально для работы с геями. В основе разработанной им вместе с другими сотрудниками центра так называемой «переориентирующей» или «репаративной» терапии лежало сочетание пошаговых программ (состоящих из 12 шагов), психотерапии, изучения Библии и молитв. «Мы думали, что гомосексуализм является выражением неудовлетворенных потребностей, — вспоминает Майкл. — Если люди удовлетворят эти потребности способом, который в большей степени отвечает представлениям о духовном здоровье, то со временем нечистые чувства должны сойти на нет. Вера и непрестанная молитва — вот залог успеха. Если облегчение не наступает, то это потому, что вы недостаточно искренне верите или у вас есть неисповеданный грех, который не дает вам приобщиться к Божьей благодати». Эти рассуждения отчасти напоминают движущуюся по кругу логику сторонников позитивного мышления, о которой шла речь во второй главе. Теперь Майкл признает, что, как и в случае с парадоксом позитивного мышления, эта идея часто приводила к усилению чувства вины, депрессии и ненависти к себе у тех самых людей, которым он пытался помочь. «Подразумевается, — говорит он, — что ты, скорее всего, не настоящий христианин».

В сентябре 1976 года церковь провела симпозиум для групп поддержки экс-геев, на котором было принято решение объединить усилия в рамках организации, получившей название Exodus International. Этот день мог бы стать днем триумфа для Майкла, если бы не одно трагическое обстоятельство. Став одним из основателей и руководителей Exodus, он постепенно обнаружил, что программа по смене ориентации, которую он помог разработать для других, самому ему не помогала. Более того, в поведении некоторых из его подопечных начали проявляться тревожные симптомы. Один нарочно свернул с дороги, чтобы его автомобиль угодил в дерево. Другой, впав в отчаяние из-за неспособности измениться, изуродовал гениталии лезвием бритвы и залил раны средством для прочистки труб. Многие, не выдержав тяжести вины и ненависти к себе, все бросали и навсегда уходили из жизни Майкла. О таких он говорил, что они «скрылись в неизвестном направлении».

В течение нескольких лет после того, как Майклу стало известно об этих пугающих последствиях, среди специалистов по психиатрии разгорелся жаркий спор об эффективности терапии, направленной на коррекцию сексуальной ориентации. Хотя дискуссия продолжается и по сей день, большинство исследователей не разделяют мнение о действенности такой терапии, указывая на множество серьезных методологических просчетов и ошибок в этой области. В 2008 году Джулианна Серович, профессор и декан факультета человеческого развития и науки о семье Университета штата Огайо, совместно с коллегами провела систематический анализ 28 научных исследований, посвященных переориентирующей терапии. В своей статье в Journal of Marital and Family Therapy они пишут о научной недостоверности результатов этих исследований, обусловленной «отсутствием теоретической основы, отсутствием единого подхода к определению и оценке сексуальной ориентации, ограниченностью выборки, игнорированием лонгитюдного метода и неучетом различий между полами». Опасения Майкла насчет правильности того, что он делал со своими подопечными, подтвердились, когда ряд организаций, включая Американскую психологическую ассоциацию, Американскую психиатрическую ассоциацию, Американскую ассоциацию консультирования, Американскую ассоциацию школьных консультантов, Национальную ассоциацию школьных психологов и Национальную ассоциацию социальных работников, начали проводить политику отказа от терапии, направленной на изменение сексуальной ориентации, на том основании, что гомосексуальность не является психическим расстройством, а значит, не может быть «вылечена» и не требует никакого «лечения».

Казалось, единственное, что помогало Майклу Бусси держаться на плаву в тот период, — это дружба с Гари Купером, соучредителем Exodus. В конце концов это привело к катастрофе: их отношения из тесных рабочих чудесным образом переросли в любовные.

Гари был молодым человеком с аккуратными усиками, коротко стриженными волосами и небрежной челкой, с волевым подбородком и сверкающим взглядом. Несмотря на растущий скептицизм Майкла в отношении Exodus, двое мужчин продолжали ездить с проповедями по стране. Все разрешилось, когда в 1979 году во время перелета в Индианаполис, куда они отправились вдвоем, в сознании Майкла произошел перелом.

Он читал роман Глендона Свортаута «Благослови зверей и детей» (Bless the Beasts and Children), то и дело останавливаясь, чтобы прочитать вслух сидевшему рядом Гари тот или иной отрывок. «Это была книга о трудных подростках, которые однажды вырываются на свободу и вместе пытаются обрести чувство собственного достоинства, — вспоминает Майкл. — Им надоело, что их ни во что не ставят. В конце они выпускают на волю стадо буйволов и в то же время сами обретают свободу. Гари сказал: “Знаешь, это как будто про нас. Разве нет?” Я заплакал. Я сказал Гари, что люблю его. Он сказал, что любит меня».

Это была первая настоящая влюбленность Майкла. Это была такая любовь, которую, как он боялся, ему не суждено испытать, любовь, которая, как он думал, гею не доступна, любовь, обрести которую, как он полагал, он сможет только тогда, когда станет гетеросексуалом.

Но эта любовь могла повлечь за собой ужасные последствия. Члены организации объяснили Майклу, что на спасение ему теперь надеяться не стоит. Некоторые, не гнушаясь самыми жуткими подробностями, пугали его адским пламенем, которое непременно поглотит его, когда придет время умереть. В 1979 году, следуя примеру многих из своих подопечных, Майкл и Гари вышли из состава Exodus и растворились в людской массе. В узком кругу друзей они не скрывали свою сексуальную ориентацию и свои отношения, однако факт членства в организации держался в строгом секрете.

Майкл все больше замыкался в себе. Его терзало жгучее чувство вины за то, что Exodus уже сделала и продолжала делать с такими же геями, как он сам, с людьми, которые просто хотели обрести любовь Бога и любовь других людей. Его обуревали противоречивые мысли и чувства. Временами он хотел вовсе забыть о религии. «Кому вообще нужен этот Бог?» — часто думал он. Но от веры он отказаться не мог; это было не так-то просто. Дело в том, что Майкла по-прежнему волновал вопрос о греховности гомосексуализма. По мнению многих из его прежних друзей по Exodus, они с Гари были обречены на мучения в аду. «Может быть, они правы?» — думал он.

Впрочем, несмотря на эти гнетущие мысли, альтернативы он не видел. «Лгать самим себе, — вспоминает он, — мы не могли ни при каких обстоятельствах, даже если это означало, что придется провести вечность в аду».

* * *

Похоже, что людям свойственно впадать в крайности, когда речь заходит о религии. Многие утверждают, что религия — абсолютное благо; другие объявляют ее величайшим злом. После знакомства с фактами из жизни Джеймса Кэмерона и монахинь «Школы сестер Нотр-Дам» может создаться впечатление, что ответить на этот вопрос не так уж трудно и ответ этот — положительный. Но в истории Майкла все предстает в совершенно ином свете. Хотя всю его жизнь вера служила своего рода маяком, указывавшим ему правильный путь, подобно тому как религиозные убеждения служили руководством к действию для Джеймса, часто она становилась источником тревоги и беспокойства. Для большинства геев осознание своей сексуальной ориентации, обычно в детстве, сопряжено с эмоциональным стрессом. Учитывая исторически сложившееся отсутствие положительных образцов для подражания и свойственную нашей культуре поверхностность суждений, некоторые дети тратят многие годы, чтобы примириться со своей сексуальной ориентацией. Но религиозные убеждения Майкла усугубили и без того значительное бремя, превратив тяжелый опыт осознания в травмирующий.

Обе эти истории — и история веры как источника вдохновения в случае Джеймса, и история веры как источника страха и беспокойства в случае Майкла — правдиво отражают опыт переживания веры многими людьми. Для некоторых религиозные убеждения и обряды служат утешением, компенсируя разрушительные последствия травмы и стимулируя личностный рост, тогда как другим они приносят горе.

Многие исследования, число которых продолжает расти, свидетельствуют о наличии связи между противоречивыми религиозными чувствами и нарушениями физического и психического здоровья. В качестве примера может служить исследование 2004 года, в рамках которого священник и исследователь Джордж Фитчетт и его помощники раздали опросники пациентам Медицинского центра при Университете Раш. Участники, среди которых были люди с тяжелыми заболеваниями, включая диабет, застойную сердечную недостаточность и рак, должны были ответить на вопросы, касающиеся религии, эмоциональных потрясений и житейского благополучия. Чуть более половины пациентов заявили, что у них никогда не было никаких сомнений или противоречивых чувств по отношению к религии, тогда как остальные указали на наличие таких переживаний разной степени выраженности. Как и ожидалось, у пациентов, заявивших о сложных отношениях с религией, наблюдался более высокий уровень эмоциональной подавленности и депрессии. Важно отметить, что исследования такого рода не могут ответить на вопрос о том, являются ли противоречивые чувства по отношению к религии причиной эмоциональной подавленности или все наоборот. Но ясно, что связь существует.

Сомнения или даже утрата веры являются частыми последствиями травмы или несчастья, хотя насколько частыми — наверняка не известно. Одни исследования показывают, что многие люди перестают верить после травмы; другие свидетельствуют об обратном, доказывая, что травма обычно способствует укреплению веры. Группа ученых под руководством Менахема Бен-Эзра из Ариэльского университетского центра Самарии в Израиле провела опрос на тему религиозных убеждений, в котором приняли участие 111 женщин. Приблизительно половину участниц опроса составляли женщины, получившие травму сексуального характера, а вторую — обычные женщины. При этом во всех остальных отношениях — возраст, исповедуемая религия, семейное положение — представительницы обеих групп ничем не отличались друг от друга. Отвечая на вопрос о том, изменились ли их религиозные убеждения в результате перенесенной травмы, 45 % опрошенных дали отрицательный ответ, и всего лишь 8 % заявили, что стали более религиозными.

В то же время целых 47 % сообщили об уменьшении влияния религии на их жизнь после травмы. Любопытно также сравнить следующие цифры: среди женщин, не подвергавшихся сексуальному насилию, лишь 25 % считали себя неверующими, тогда как во второй группе доля атеистов была просто громадной — 47 %.

С другой стороны, когда исследователи из Университета Лойолы в Мэриленде Кари О’Грейди, Дебора Роллисон, Тимоти Хэнна, Хайди Шрайбер-Пан и Мануэль Руис опросили тех, кто в 2010 году пережил разрушительное землетрясение на Гаити, они увидели совершенно другую картину. Целых 80 % опрошенных частично или полностью согласились с утверждением: «Моя вера в Бога / высшую силу укрепилась после землетрясения», а 71 % заявили, что стали чаще участвовать в отправлении религиозных обрядов.

Вероятно, характер воздействия травмы на религиозную веру зависит от сложного набора факторов, включая тип травмы, возраст, в котором человек получает травму, и степень причиняемых ею страданий, не говоря уже о возможном влиянии со стороны культурных, социально-экономических и демографических факторов. Не исключено также, что он зависит от содержания религиозных убеждений получившего травму человека.

Хотя большинство верующих на Западе поклоняются одному и тому же Богу, имеющиеся у них конкретные представления о нем могут различаться весьма значительно. Например, в сознании некоторых Бог ассоциируется с милосердием и прощением, тогда как для других он — судья, божество, которое наказывает ослушников, нарушающих его заповеди. Важные последствия именно этого различия в восприятии людьми беды наглядно продемонстрированы в исследовании, результаты которого были опубликованы в 2011 году в Journal of Behavioral Medicine психологом Университета Майами Гейл Айронсон и ее командой. В ходе исследования ученые на протяжении четырех лет наблюдали за группой ВИЧ-положительных мужчин и женщин общим числом 101 человек, проводя с ними встречи раз в полгода. В ходе встреч участников просили заполнить анкеты, с ними вели подробные беседы, а также проводили анализ крови, чтобы оценить динамику заболевания. Они должны были отвечать на самые разные вопросы, начиная с того, что они делают для поддержания здоровья, и заканчивая тем, насколько они привержены лечению, как у них обстоят дела с половой жизнью и все ли в порядке с психическим здоровьем. Также участники рассказывали исследователям, что они лично думают о Боге. Ученые хотели понять, имеется ли какая-нибудь связь между образом Бога в сознании участника и числом CD4-клеток в его крови (показатель состояния иммунитета), а также вирусной нагрузкой ВИЧ (показатель количества вируса в крови).

Результаты оказались поразительными. За четыре года, что продолжалось исследование, выяснилось следующее: у тех, в чьем восприятии Бога доминировали идеи суровости, суда и наказания, как это было в случае с Майклом, темпы снижения числа CD4-клеток в два с половиной раза превышали темпы изменения этого показателя у тех, кто воспринимал Бога иначе; при этом вирусная нагрузка у первых росла в три раза быстрее, чем у последних. Поскольку вера в Бога как карающее существо не исключает представления о нем как источнике блага, имеет смысл взглянуть на эти выводы под несколько иным углом. Те, кто воспринимал Бога как источник милосердия, блага и прощения, теряли CD4-клетки в пять раз медленнее, чем те, кому это не свойственно, а темпы увеличения вирусной нагрузки у них были в восемь с половиной раз меньше.

Разумеется, между уровнем вирусной нагрузки и работой иммунитета участников и их верой в Бога может не быть никакой связи. Не исключено, что это было простое совпадение и люди, воспринимающие Бога в более позитивном ключе, также и лучше заботились о собственном здоровье или получали большую поддержку со стороны других людей. Может быть, вера в возможность прощения улучшает настроение, побуждая людей вести более здоровый образ жизни или более ответственно относиться к антиретровирусной терапии. Поэтому для проверки достоверности своих выводов Айронсон и ее коллеги воспользовались сложным методом статистического исследования под названием «иерархическое линейное моделирование». Метод показал, что, даже несмотря на схожесть внешних атрибутов религии, различия в характере восприятия участниками Бога действительно определяют различия как в вирусной нагрузке, так и в работе иммунитета. Таким образом, важно не только то, верит человек или нет, но и во что конкретно он верит.

Некоторые формы веры могут оказывать более благотворное влияние и делать людей более жизнестойкими, чем другие. Мы не хотим сказать, что какие-то представления заведомо неправильные или правильные — предоставим обсуждение этих вопросов теологам и духовенству. Но несомненно, что одни убеждения нивелируют разрушительные последствия травмы лучше, чем другие. Придет время, когда и Майклу понадобится именно такая вера — вся, какая только есть в его душе.

* * *

В 1989 году, через десять лет после ухода из Exodus, Майкл Бусси и Гари Купер жили вместе как самые обычные люди в Анахайме в Калифорнии. Однако все изменилось, когда однажды утром Гари обнаружил под языком странный бугорок. Майкл сразу распознал кандидоз — один из ранних признаков странного нового заболевания, которое терзало гей-сообщество. Число жертв ВИЧ было столь велико, что активисты стали сравнивать ВИЧ-эпидемию с холокостом. Еще недавно столь размеренная жизнь Майкла и Гари превратилась в хаос, когда они начали ходить по врачам в поиске лечения, отчаянно пытаясь сделать все возможное в течение каждого дня. Им недолго оставалось быть вместе.

«Мы возвращались домой из турпохода по шоссе, идущему вдоль тихоокеанского побережья. Гари был очень слаб. В какой-то момент он перестал дышать и тихо ушел из жизни у меня на глазах… Думал ли я, что это была кара Божья? Что это было возмездие за переход на темную сторону? — Майкл замолкает, колеблясь. — Да, какое-то время я так думал».

Смерть Гари стала лишь первой в череде утрат, которую предстояло пережить Майклу. Гей-сообщество несло тяжелые потери в результате эпидемии ВИЧ, и, подобно многим, Майклу пришлось проститься с несколькими друзьями и близкими.

Он перебирал в памяти то, что знал о гневе Божьем, когда был моложе. Он не мог избавиться от мысли, что, возможно, Бог и вправду невзлюбил геев. Может быть, Бог наказывал его за грехи, за уход из Exodus, за то, что он уступил своей природе. Может быть, это и был тот ад, которым его пугали в детстве. От этих мыслей Майкл впал в отчаяние и погрузился в депрессию.

Потом, когда, казалось, ничего хуже этого уже случиться не могло, он стал жертвой преступления на почве гомофобии. Произошло это в 2002 году: однажды, когда он и еще пара друзей выходили из театра, на них внезапно набросилась группа мужчин, выкрикивавших оскорбления. Казалось, что они отделались лишь царапинами и синяками, но по дороге домой Майкл заметил, что он сам и один из его лучших друзей получили многочисленные ножевые ранения. Майкл выжил; его друг Джеффри умер от кровопотери на операционном столе.

Это стало кульминацией десятилетия насилия, болезней, смертей и ненависти к самому себе. Сначала он рассматривал нападение как еще одно подтверждение того, что Бог решил его наказать. Но были в этой последней трагедии некоторые обстоятельства, которые делали ее непохожей на прежние бедствия. Он задался вопросом: а может ли вообще какой-либо бог, даже то суровое божество из его детства, быть настолько жестоким? В тот момент что-то надломилось в нем. После всего, через что ему пришлось пройти, он счел невозможным верить в то, что Бог может так поступать.

Вера Майкла перестала быть верой, «которая лишь усиливает чувство вины и стыда и вгоняет в депрессию, — вспоминает он. — Эта отравляющая разновидность веры — будто все плохое случается с вами потому, что Бог хочет вас наказать, а хорошее происходит только тогда, когда вы поступаете правильно, — эта разновидность фундаментализма просто-напросто опасна».

Майкл не отказался от веры в Бога, но понял, что она изменилась. «Да, я по-прежнему был христианином, — убежденно заявляет он, — но мне пришлось задать себе вопрос: “Что это за религия, которую я исповедую?”» Его вера не пропала, и она даже в чем-то стала крепче, чем прежде; но настало время «сменить ориентацию» — правда, в совершенно ином смысле.

* * *

Одним солнечным весенним днем 1979 года в аэропорту Бен-Гурион в Израиле приземлился самолет. Группа прихожан из города Милуоки в штате Висконсин села в туристический автобус и отправилась в Иерусалим по шоссе № 1. Участники недельного тура прошли по стопам Иисуса по Крестному пути внутри окруженного крепостной стеной Старого Города к Храму Гроба Господня. Маршрут предусматривал остановки у Храма Рождества Христова в Вифлееме и на склонах Масличной горы. Ознакомление с библейскими достопримечательностями чередовалось с дегустацией фалафеля и покупкой сувениров на базарах.

Утром одного дня двое паломников отделились от группы и самостоятельно отправились в Яд Вашем — мемориальный музей жертв холокоста.

Джеймс Кэмерон и его жена Вирджиния много говорили о том, как они будут вместе путешествовать по миру. За его плечами было немало путешествий, совершенных в одиночку: он бывал в школах на Среднем Западе и на Юге, читал лекции на Восточном и Западном побережье. Немного найдется людей, в последний момент избежавших линчевания, поэтому его история поражала воображение людей. Он встретил Вирджинию вскоре после того, как его выпустили из тюрьмы. Рассказав ей свою историю, он опасался, что она не захочет встречаться с бывшим заключенным. Но она сказала, что для нее не имеет значения, каким он был в прошлом, важно то, какой он теперь. Джеймс решил, что, раз Вирджиния принимает его таким, как он есть, может быть, пришло время простить самого себя после стольких лет самобичевания.

В Яд Вашем Джеймс познакомился с еще одним постыдным явлением прошлого. Осматривая экспозицию, они с Вирджинией спустились в холодную темную пещеру, залитую светом миллиона свечей, пламя каждой из которых представляло убитого нацистами ребенка. Он осознал в тот момент, что 16-летний Джеймс Кэмерон и миллионы детей, погибших от рук нацистов, были связаны чем-то намного более прочным, чем пеньковое волокно веревки, которую набросили на его шею палачи. Высокие стены Зала имен были увешаны фотографиями умерших, которые, как призраки, парили над их головами. Свидетельства выживших узников Аушвиц-Биркенау и загнанных в гетто жертв сегрегации нашли неожиданный отклик в душе Джеймса. Когда они с Вирджинией снова оказались под палящими лучами ближневосточного солнца, он сказал: «Нам необходимо нечто подобное, чтобы рассказать о том, что случилось с чернокожим населением».

«Первый вариант Американского музея холокоста чернокожих он открыл в подвале собственного дома, — рассказывает Фрэн Каплан. — Он выставил там накопившийся за пятьдесят лет личный архив, литературу, исторические документы и артефакты, относящиеся к эпохе Джима Кроу. Чтобы попасть туда, люди шли через жилую часть дома. Музей был маленьким, но ничего подобного больше нигде не было — уж в Милуоки-то точно».

Популярность музея росла, и Джеймс перенес его в чуть более просторное помещение магазина в бедном районе в центре Милуоки. Несмотря на то что это по-прежнему было, скорее, любительское предприятие, для Джеймса музей был его небольшим вкладом в увековечивание истории творившегося в этой части мира зла. Тем больше было его удивление, когда этот вклад привлек внимание широкой общественности. Вскоре он получил крупное денежное пожертвование, на которое купил и отремонтировал помещение спортзала для занятий боксом, площадью более тысячи квадратных метров. Теперь Джеймс мог принимать и размещать передвижные выставки национального масштаба и даже оборудовать музей системой безопасности. Среди экспонатов постоянной экспозиции были модель грузового трюма перевозящего рабов корабля, галерея фотографий, посвященных линчеванию, и видеоролики, рассказывающие о 200-дневном периоде маршей-протестов против жилищной дискриминации. «Музей был встречен с большим энтузиазмом, — говорит Каплан. — Люди уходили домой и присылали Джеймсу свои фамильные вещи, которые становились частью коллекции. Кто-то прислал ему найденный на чердаке костюм члена ку-клукс-клана. Другой парень прислал кусок веревки для линчевания, которую кто-то разрезал на части и продавал как сувенир с линчевания в Марион». Среди этих музейных экспонатов был и сам Джеймс Кэмерон, который, даже когда ему перевалило за восемьдесят, все свое время проводил в музее. Он с удовольствием беседовал с посетителями и отвечал на все их вопросы.

«Его спрашивали, как ему удалось спастись, — рассказывает Реджи Джексон, один из первых кураторов музея. — Тем, кто верит в Бога, объяснять не нужно. Тем, кто в Бога не верит, объяснить невозможно. Он чувствовал, что спасся не просто так, что Бог уготовил ему важную миссию. Он должен был вернуть свой долг миру. Вот откуда взялась идея музея. Его миссией было учить людей — они думают, что знакомы с этими историями, но на самом деле они их не знают. Мы исходим из того, что все знаем об этом периоде. Но его преподают поверхностно. Более подробное знакомство позволит глубже погрузиться в эпоху и поможет людям победить дискриминацию».

Музей производил сильное впечатление, в том числе и на сильных людей. Вице-президент Альберт Гор проявил интерес к модели грузового трюма корабля работорговцев высотой четыре с половиной метра. Джулиан Бонд и Джон Льюис восхищались представленной в музее картиной жизни африканской деревни до порабощения. В 1998 году число посетителей музея продолжало расти, равно как и его репутация, причем не только на местном, но и на международном уровне. Именно тогда к Джеймсу обратились с необычной просьбой документалисты из Би-би-си: они хотели отвезти его в Марион в штате Индиана, в то место, где все началось. Джеймс согласился, и Би-би-си, получив от него предварительное разрешение, организовала встречу с человеком, которого Джеймс никогда прежде не встречал. Его звали Уильям — в 1930 году трое подростков ограбили и убили его брата, Клода Дитера.

Джеймс согласился встретиться с Уильямом Дитером в церкви в Марион. Когда назначенное для встречи время наступило, Джеймс все еще испытывал смятение: с одной стороны, он чувствовал раскаяние за соучастие в преступлении, и воспоминания, которые все еще вызывал в нем Марион, наполняли его душу трепетом, а с другой — мысли о всем том, что он потерял в этом городишке, рождали в нем гнев и злобу. Уильям и Джеймс, оба давно уже не мальчики, прекрасно понимали, что проступки, которые на первый взгляд кажутся малозначительными, способны полностью изменить чью-то жизнь, раскручивая маховик истории. Пускай не он нажимал на спусковой крючок — Джеймс все равно испытывал глубокое чувство вины за свое участие в событиях, которые произошли в тот злосчастный вечер. Но когда пришло время встретиться с прошлым, Джеймсу вовсе не пришлось просить прощения — ему просто не дали такой возможности. «Уильям протянул руки к Джеймсу, и они обнялись, — рассказывает Каплан. — Потом Уильям попросил Джеймса помолиться вместе с ним».

* * *

«Травма наносит удар по процессам смыслообразования, поскольку она лишает людей ощущения комфорта, которое дают привычные системы смыслообразования, — пишет психолог и известная поборница культурно ориентированной терапии Лаура Браун в своей книге «Культурная компетенция в терапии травмы» (Cultural Competence in Trauma Therapy). — Она учит их, что, говоря словами молитвы, которую евреи повторяют ежегодно в Йом Кипур, “нет за ними добрых дел”.

Лучшее, пишет Браун, что религия может предложить своим адептам, — это «избавление от ощущения бессмысленности и случайности существования, не важно, поклоняются ли они Вишну, возносят ли молитвы Аллаху, читают ли “Отче наш” или “Шма Исраэль”, едят ли только кошерную пищу или придерживаются вегетарианской диеты, дали ли они обет безбрачия или нет. Эти и другие ритуалы человеческого бытия дают им возможность наполнить свою жизнь смыслом, несмотря на очевидное его отсутствие, и заключить хаос в рамки порядка».

Но Майклу Бусси не повезло — его вера была иного рода. С юных лет религия учила его, что Бог не просто суров, он преисполнен гнева — идея, которая превратила травму в бесконечную череду страданий. Но теперь все было по-другому. «Я по-прежнему верил, что должен всем сердцем, всей душей, всем своим существом любить Господа и что мы должны возлюбить ближнего своего как самого себя, но что касается догматов, теологии, представлений о порядке, иерархии и богословских споров о сексуальной ориентации, толку от всего этого не было никакого, — говорит он. — Мне не оставалось ничего другого, как поверить, что Библию написали люди, движимые желанием рассказать о Боге, и иногда ее авторы ошибались».

Повторяя выводы, сделанные Гейл Айронсон в исследовании с участием ВИЧ-положительных пациентов, Браун пишет в своей книге, что одни формы религиозных верований лучше помогают справиться с последствиями травмы, чем другие. «Системы верований, в которых между милостью божества и буднями земного существования нет прямой связи, могут стать опорой для тех, кто пережил травму, — пишет Браун. — Религиозные убеждения, рождающие ощущение личной связи с по-отцовски заботливым Богом, также могут стать инструментом защиты: не случайно многие выжившие после травмы люди рассказывают об утешении, которое им дает молитва и ощущение того, что Бог слышит их, пусть даже это не приводит к немедленному избавлению от боли и облегчению страданий».

В своих духовных странствиях Майкл пришел именно к таким представлениям, и они дали ему силу жить дальше. Так религия из тяжелого бремени превратилась в источник истинного покоя. Также благодаря ей он снова обрел цель в жизни, которой у него не было многие годы. Он решил все исправить.

«После моего ухода Exodus стала еще опаснее. Вокруг нее сформировалось целое движение против гомосексуалистов. Я презирал себя за то, что так долго молчал, — говорит Майкл. — Я оставался верующим, но мне теперь казалось, что нет никакой нужды отказываться от веры или сексуальной ориентации. Их можно было совместить. В этом была суть, а не в никудышной психологии, никудышной науке и гомофобии, которые пропагандировала Exodus. Когда я был одним из руководителей этой организации, я не мог даже представить себе, что когда-нибудь стану на защиту тех, кто оставил попытки изменить свою ориентацию или окажусь в составе небольшой, но постоянно растущей группы лидеров экс-экс-геев». Но именно это с ним и произошло — иначе он, как родившийся заново, поступить и не мог.

Ранее, еще до смерти Гари в 1991 году, он уже кое-что пытался сделать. В их отсутствие организация стала частью сети, состоящей из сотен миссий в 17 странах. Гари заявил, что совесть не позволяет ему больше молчать. Но Майкл сомневался. Он понимал, что им есть что терять. Публичность могла поставить их в уязвимое положение как раз в то время, когда Майклу нужно было сосредоточиться на заботе о Гари. Но Гари был непреклонен. Так что Майклу пришлось созвать небольшую пресс-конференцию, чтобы предупредить других о вреде терапии, направленной на смену сексуальной ориентации. Реакция была неоднозначной. Например, некоторые представители гей-сообщества с одобрением восприняли их смелый поступок, тогда как другие обвинили их в том, что у них самих руки в крови. Что касается Exodus, члены этой организации предприняли шаги к тому, чтобы дистанцироваться от Майкла и Гари, не останавливаясь ни перед чем, даже перед ложью, направленной на принижение их участия в ее основании. Несмотря на то, что в самой организации тогда уже разгорались споры об эффективности репаративной терапии, Exodus продолжала отвергать любые намеки на пагубность ее методов или на необходимость прекращения своей деятельности. Не в силах дальше отстаивать свою точку зрения, Майкл решил, что пора остановиться.

И вот настал день, когда, пережив духовное преображение, он, движимый своими новыми убеждениями, твердо решил исправить ошибки прошлого. Случилось это 27 июня 2007 года.

«Меня зовут Майкл Бусси. Я хочу поблагодарить вас за готовность выслушать мою историю. Тридцать лет назад я помог создать Exodus International. Сегодня я здесь, чтобы извиниться — так он начал открытое письмо к людям, прошедшим через Exodus. — Сегодня я… горжусь тем, что я гей. Но тридцать лет назад я этим совсем не гордился. Более того, все время, пока я рос, я ненавидел свои чувства к другим мужчинам. Я сносил оскорбления, угрозы и побои… Я мечтал о том, чтобы стать гетеросексуалом. Но как? Приблизительно в возрасте 12 лет я начал поиски “лекарства” от гомосексуализма… [Но сегодня я] в числе самых ярых критиков Exodus — и вовсе не потому, что я “оставил надежду”. Напротив, я хочу заявить, что Бог любит каждого — и что Божья любовь действительно способна менять жизни людей. Мою она уж точно изменила. Правда, она не сделала меня гетеросексуалом.

Я обрел гармонию, примирив сексуальность и духовность, — продолжает он. — Я надеюсь, что другие смогут сделать то же самое».

Несмотря на активную позицию Майкла, осуждение со стороны общественности и даже жаркие дискуссии в самой организации, Exodus отказалась прекращать свою деятельность. Поэтому, когда Майкла пригласили принять участие в съемках с участием президента Exodus International Алана Чэмберса для проекта телеканала Опры Уинфри «Наша Америка с Лизой Линг» (Our America with Lisa Ling), он кое-что придумал.

В тот период он вел онлайн-занятия с группами, состоявшими из сотен людей, которые пытались оправиться после пагубных последствий репаративной терапии. У многих из них отмечались посттравматическое стрессовое расстройство и депрессия. Майкл попросил членов групп отправиться вместе с ним на съемки. Оказавшись в одной студии с Аланом Чэмберсом, Майкл и другие пострадавшие от терапии поделились своими историями. «Мы заставили его слушать. К концу съемок все плакали, — рассказывает Майкл. — Рассказчики плакали, съемочная группа плакала. Даже жена Алана не могла сдержать слез».

18 июня 2013 года совет директоров Exodus выступил с неожиданным заявлением, в котором извинился перед гей-сообществом за свою роль в распространении заблуждений. На следующий день на съезде членов Exodus International, который оказался последним, Алан Чэмберс объявил, что организация навсегда закрывает свои двери.

«Долгое время мы жили в плену мировоззрения, которое не является ни уважительным по отношению к ближнему, ни соответствующим библейским канонам, — сказал Чэмберс в своем обращении. — Иудео-христианская традиция учит, что, кем бы мы ни были — геями, гетеросексуалами или кем-то еще, мы все — блудные сыны и дочери. Exodus International — старший брат, пытающийся навязать свое видение обетований Божьих и по своему усмотрению разделить людей на тех, кто достоин Царства Его, а кто не достоин. Бог призывает нас обрести в нем Отца нашего, принимая каждого, даря свою любовь всем без исключения».

В процессе преображения — не из гея в гетеросексуала, а из человека, живущего в страхе, в человека, который ничего не боится, — Майкл собрал вокруг себя небольшую группу экс-экс-геев-активистов, ряды которой стали быстро пополняться новыми членами. Через 55 лет после того посещения библиотеки, когда он с ужасом осознал, какая кара уготована ему Богом, в течение многих десятилетий живя мучимый этим страхом, он наконец встал на путь избавления от ненависти к самому себе. Его новая миссия — помогать другим встать на этот путь.

* * *

В 2005 году Джеймс Кэмерон нашел в своем почтовом ящике приглашение на важное мероприятие. Начав свою деятельность в конце 1960-х, он был хорошо знаком активистам общественных движений по всей стране благодаря публикациям на тему противодействия дискриминации и организаторской работе на местах. Теперь, когда ему был уже девяносто один год, голос доктора Кэмерона стал скрипучим, а волосы и усы уже давно поседели. Но мальчишеский блеск в глазах и полноватое круглое лицо не оставляли сомнений, что он и его наследие будут жить вечно.

Джеймс продолжал выступать на публике, но путешествовать из-за преклонного возраста он уже не мог. Одним из последних для него стало выступление в Висконсинском университете, где ему была присвоена почетная докторская степень за вклад в движение за гражданские права. Это не стало неожиданностью ни для кого, кто знал доктора Джеймса Кэмерона. «Поразительно, жизнь скольких людей этот человек изменил, людей, которые не были знакомы с ним лично: волонтеров, молодых людей, пожилых людей, афроамериканцев и белых», — говорит Фрэн Каплан, занимающая сейчас должность исполнительного директора Американского музея холокоста чернокожих. В 2008 году все архивы музея были переведены в электронный формат и опубликованы в Интернете, что позволило Каплан вести точный учет посетителей сайта, используя инструменты веб-аналитики. В течение года после перемещения архивов в виртуальное пространство она зарегистрировала посетителей из 171 страны. «Музей по-прежнему существует, — объясняет Каплан, — ведь предрассудки и несправедливость никуда не исчезли».

Прощение, как нам предстоит узнать в деталях в следующей главе, дается нелегко. Нежелание США проводить реформу в области гражданских прав доводило Джеймса до бешенства. Однако со временем он пришел к осознанию божественной силы прощения. «Он часто повторял в своих проповедях: “Прощайте, но никогда не забывайте”, — говорит Каплан. — Он имел в виду, что нужно помнить о прошлом, даже если эти воспоминания травмируют душу и причиняют боль, но при этом крайне важно научиться прощать тех, по чьей вине вы страдаете, иначе вы не сможете жить дальше, вы не сможете чего-то добиться». Более того, по ее мнению, в конечном итоге он набрался храбрости, чтобы простить самого себя. В 1991 году Джеймс отправил письмо губернатору штата Индиана достопочтенному Б. Эвану Баю III с просьбой о помиловании. «Я попросил у него прощения, потому что знаю, что Бог простил меня за участие в совершении преступления, приведшего к гибели трех человек, — писал он в письме. — Человек, растоптанный дьяволом из зависти, спасся благодаря милосердию Господа». Через 60 лет после той роковой ночи Джеймс Кэмерон получил помилование. Неделю спустя власти Марион в штате Индиана вручили ему символический ключ от города.

Позже, в 2005 году, сенат США объявил о намерении принять Резолюцию № 39 с извинениями за многолетнюю неспособность страны на законодательном уровне запретить линчевание. Джеймс был приглашен принять участие в церемонии принятия этого решения в качестве почетного гостя. «Когда мы вошли в зал заседаний конгресса, — рассказывает сын Джеймса Верджил, — сенатор Тед Кеннеди опустился на колено перед отцом. Они разговаривали так, как будто были друзьями в течение многих лет. Для меня он всегда был просто отцом. Но для остального мира он был чем-то большим… Сенаторы Дик Дурбин и Барак Обама провели с ним много времени. Если бы папе сказали тогда, что он разговаривает с человеком, который станет первым чернокожим президентом, он бы в это не поверил».

После ланча сотрудники Секретной службы проводили Джеймса и остальных участников церемонии в отделанную деревянными панелями комнату, где должна была состояться пресс-конференция с участием авторов резолюции. Журналисты передали микрофон Джеймсу, рядом с которым стояли Мэри Лэндрю, Джордж Аллен и Джон Керри, и попросили его рассказать, что принятие этой резолюции значило для него.

Пока он говорил, обращаясь со словами благодарности к сенаторам, поддержавшим резолюцию и осуждая правительство за неспособность принять закон о запрете линчевания, вокруг него, подобно пламени миллиона свечей, вспыхивали и мерцали огоньки камер прессы.

 

8

Прощая то, что простить нельзя

Королевство Бутан в Южной Азии считается последним по-настоящему райским уголком на Земле. В пестрой смеси из упирающихся в небо горных вершин, бурлящих рек и утопающих в зелени долин, кедровых и тсуговых лесов, каменистых плоскогорий, покрытых высокотравными саваннами равнин в тени Гималаев и родников живет приблизительно один миллион человек. По результатам международного опроса, проведенного журналом Businessweek в 2006 году, королевство оказалось в числе самых благополучных стран в Азии, заняв по этому показателю восьмое место на планете.

На юго-западе страны, всего в паре миль от границы с Индией, располагается крохотная деревушка под названием Релукха. Одной из отличительных черт Бутана являются сотни отдельных небольших поселений. На северо-западе страны живут нгалонги, на востоке преобладают шарчопы, а на юге — лхоцампа. Релукха входила в группу, состоящую приблизительно из десятка похожих на нее деревень, в которых жили лхоцампа. Местным лидером был человек по имени Деви, отец Аарона Ачарья.

«Я не был близок с отцом. Я побаивался его и очень уважал. Он был строгим и любил дисциплину», — рассказывает Аарон. Деви был жестким, сообразительным человеком, патриархом, который пользовался большим уважением среди жителей деревни. В его обществе Аарон не мог себе позволить никаких проявлений слабости. «Я не решался смотреть ему в глаза. Его все уважали, он всегда помогал людям, которые его об этом просили. Отец проводил очень мало времени с нами дома. Но я всегда знал, что могу на него положиться». Однажды, когда Аарону было восемь, Деви взял его с собой в деревню в лесистом районе под названием Гелепху, находившемся в трех днях пути от их дома. Они шли пешком. Когда они добрались до желтых илистых берегов могучей реки Мау, Деви посадил Аарона на плечи и перешел реку вброд. «Я думаю об этой реке, когда вспоминаю отца, — рассказывает Аарон. — Она напоминает мне о его заботе. А ведь я боялся его как огня!»

Два года спустя Аарон отправился в школу-пансион. Сначала он пять дней шел до Самчи. Наконец, прошагав еще почти два дня и проехав остаток пути на трех разных автобусах, он добрался до Кхалинг, где ему предстояло провести следующие пять лет в качестве ученика средней школы. Аарон добился больших успехов в учебе. Он выучил английский и еще два иностранных языка. Он стал лучшим в классе по истории и естественным наукам. В конце обучения Аарон сдал общенациональный экзамен, по результатам которого занял второе место среди всех школьников Бутана. Приезжая каждый год в Релукху на каникулы, он чувствовал все большую тягу к учебе. Это желание заметно контрастировало с обычаями и устоями деревни, жизнь в которой вращалась вокруг выращивания риса, кукурузы, кардамона и фруктов. Многие поколения его предков с присущей им практической сметкой занимались разведением скота и земледелием. Но Деви уготовил Аарону иное будущее, которое было невозможно без образования. В 1992 году правительство Бутана выделило Аарону стипендию для оплаты обучения в колледже; получив благословение Деви, который возлагал на него большие надежды, Аарон отправился в Индию, чтобы приобрести специальность инженера-строителя. Деви надеялся, что, научившись проектировать общественные здания, строить дороги, мосты и сооружения для защиты от наводнений, его сын сможет принести пользу жителям родной деревни.

Но никто из обитателей Релукхи не мог тогда даже себе представить, какую именно пользу он принесет.

Аарон — улыбчивый малый с коротким квадратным подбородком и аккуратно зачесанными темными волосами. Он носит очки прямоугольной формы без оправы, которые гармонируют с его сдержанностью и рассудительностью. В одежде он предпочитает свободные брюки и свитеры, всем своим видом давая понять, что он человек практического склада. Трудно представить, как ему удавалось сохранять свое обычное хладнокровие, когда правительство Бутана, стремясь закрепить особое положение в стране тибетского буддизма махаяны, приняло дискриминационное законодательство о гражданстве, направленное против его народа. Вскоре после этого, когда Аарон все еще находился в Индии, в Релукху прибыли сотрудники правоохранительных органов, которые выгнали жителей из домов и конфисковали всю землю. Для придания этим действиям законности требовалось, чтобы местные жители, включая Деви, подписали так называемую «форму согласия на миграцию». Но силовики недооценили выдержку Деви. Он отказался подписывать. В ответ на это чиновники начали травлю и аресты.

О том, что его отец в тюрьме, Аарон узнал, когда приехал домой на каникулы. «Пока меня не было, началась настоящая война, — поясняет он. — Это была не такая война, от которой можно было убежать, а война, в которую тебя заставляли ввязаться под дулом пистолета». Аарон решил добиваться освобождения отца. Деви держали в небольшом здании почтового отделения, которое местные представители центрального правительства на время превратили в тюрьму. До деревни оттуда было приблизительно пять часов пути. Аарон обратился к чиновникам с требованием выпустить отца. В итоге он сам оказался за решеткой. В течение пяти дней и ночей Аарон слушал, как в соседней камере тюремщики издевались над отцом и тремя его товарищами. «Он кричал и выл от боли, — вспоминает Аарон. — Они подвесили его за ноги. Они избивали его. Они хотели, чтобы я все это слышал. Наверное, они также хотели, чтобы и он знал, что я слышу».

На пятый день нахождения Аарона под арестом пришли двое надзирателей и отвели его и отца в какой-то кабинет. Там был чиновник грозного вида, который встал из-за стола, обошел его и хмуро посмотрел сначала на Аарона, а потом на Деви. «Ты — смутьян, — сказал он, обращаясь к Деви. — Подпишешь — и вы оба выйдете отсюда уже сегодня. Не подпишешь — я тебя убью». Чтобы показать, что он не шутит, чиновник похлопал по кобуре с пистолетом, которая висела у него на боку.

Деви покачал головой. Чиновник пересек комнату и с силой ударил отца Аарона кулаком в живот.

«Отец, просто подпиши, — сказал Аарон. — Однажды мы придем обратно и все вернем».

Чиновник повернулся и пристально посмотрел на Аарона. «Что ты сказал?» — спросил он, прижав дуло пистолета к виску Аарона.

Второй чиновник заставил Деви взять ручку. Аарон смотрел, как его отец подписывает документы. В документах о выселении Деви и его семье давалось 12 дней на то, чтобы покинуть страну. Такая же судьба ждала еще 23 семьи. У семьи Аарона была земля, три дома, скот, поля — и вот теперь их вынуждали все это бросить.

Три дня караван из повозок со скарбом потомственных жителей Релукхи будет добираться до крохотного лагеря у границы с Индией. Отсюда они отправятся дальше, в соседний Непал, останавливаясь в лагерях, организованных непальским правительством при участии Верховного комиссара ООН по делам беженцев. Аарон знал, что представляют из себя эти лагеря: там опасно, не действуют никакие законы, процветают болезни, насилие и нищета. Но выбора не было.

По дороге из тюрьмы назад, в Релукху, отец и сын молчали. В Бутане, объясняет Аарон, мужчины не плачут, поэтому он не давал выхода переполнявшим его злости и отчаянию. Отца избили так жестоко, что он шел согнувшись. Если бы Деви разрешил, Аарон понес бы его домой на себе. Но Деви был гордым человеком. Он шел сам. «Такие преступления, — думал Аарон, — прощать нельзя».

* * *

Психологические травмы случаются в жизни большинства людей. Мы думаем, что от них страдают те, кто живет в неблагополучных регионах: в странах, раздираемых войной или погрязших в нищете. Мы думаем, что от них страдают люди, работа которых связана с риском: полицейские, пожарные, спасатели и военные. Вряд ли может удивить то, что люди вроде Аарона и его семьи входят в группу риска, чего не скажешь о другом факте, на который мы ссылались в первой главе: приблизительно 50–80 % жителей развитых стран в тот или иной период своей жизни переживают травму. В 1990 году Рональд Кесслер, профессор, специалист по вопросам политики в области здравоохранения с медицинского факультета Гарвардского университета, в сотрудничестве с правительством США и большой командой исследователей провел первое в истории нации крупномасштабное исследование психического здоровья населения. В рамках данного исследования, названного Национальным исследованием коморбидности, ученые провели опрос среди почти 6000 американцев в возрасте 15–54 лет, представляющих репрезентативную выборку населения страны. Респондентов подробно расспрашивали о событиях, которые могли травмировать их психику на протяжении жизни. По итогам исследования выяснилось, что в жизни 61 % мужчин и 51 % женщин имело место хотя бы одно травматическое событие. По некоторым оценкам, даже эти поражающие воображение цифры ниже фактических, поскольку авторы исследования не считали травмой тяжелый физический недуг или потерю близкого человека.

Печальнее всего то, что многие из этих травм являются последствием людских поступков. Как убедились на собственном опыте Аарон и жители Релукхи, многие травмы являются результатом жестокости и бесчеловечного отношения одних людей к другим. Хотя точно оценить, какая доля психических травм по всему миру вызвана действиями людей, трудно по причине существенных различий между регионами, совершенно ясно, что эта доля велика. Например, если взять результаты Национального исследования коморбидности и сложить процент травм, связанных с изнасилованиями, домогательствами, нападениями, драками, угрозами, сопровождаемыми демонстрацией оружия, халатностью и жестоким обращением, то получаются следующие цифры: 45 % для мужчин и 43 % для женщин. Доля травм, причиной которых являются стихийные бедствия, составляет лишь треть от этих величин.

Но и это еще не все: зачастую мы становимся жертвами преступлений и злоупотреблений, совершенных теми самыми людьми, которых мы любим и которые нам близки. По данным Министерства юстиции США, приблизительно одна из шести женщин в Америке хотя бы раз в течение своей жизни подвергается насилию сексуального характера. Вопреки широко распространенному мнению большинство людей знают своих насильников. Согласно опубликованным в 2000 году Национальным институтом юстиции результатам исследования насилия в отношении женщин, охватившего 8000 респондентов по всей территории США, среди взрослых жертв лишь около 17 % были изнасилованы незнакомыми им людьми. Остальные подверглись насилию со стороны людей, с которыми они были по крайней мере знакомы. Причем, как это ни ужасно, насильниками 62 % женщин были те, с кем они были близко знакомы, — настоящий или бывший муж, настоящий или бывший сожитель, поклонник или любовник.

Эти формы виктимизации, иногда называемые «межличностными травмами», приводят к наиболее тяжелым последствиям. В конце 1990-х годов Всемирная организация здравоохранения выступила с инициативой по проведению исследований в области психического здоровья населения, предусматривавшей разработку программы научного изучения психического здоровья людей на всем земном шаре, реализация которой продолжается по сей день. В 2010 году Дэн Штейн, руководитель отделения психиатрии и психического здоровья Кейптаунского университета в Южной Африке, вместе с коллегами проанализировал собранные в рамках инициативы данные, чтобы понять, какие виды травматических событий чаще всего сопровождаются суицидальными мыслями, намерениями и попытками. Изучив материалы более чем 100 000 связанных с травмами интервью из 21 страны, они пришли к выводу, что основной причиной травм было сексуальное и бытовое насилие.

Знакомясь с этой печальной статистикой, невольно начинаешь злиться и негодовать, а потом смотришь на всех вокруг как на источник угрозы и чего-то дурного. Разумеется, некоторые жертвы травмы, полученной в результате межличностного взаимодействия, именно так и поступают. Такие люди могут надолго затаить злобу, через всю свою жизнь пронести чувство обиды и попытаться призвать обидчика к ответу. Разве можно их в этом винить? Беглого взгляда на историю достаточно, чтобы увидеть там множество примеров насилия, будь то многовековая вражда между евреями и мусульманами на Ближнем Востоке или хорошо известные конфликты между сербами и хорватами, протестантами и ирландскими католиками, жителями Северного и Южного Судана.

Сторонний наблюдатель, не задумываясь, скажет, что обида и злоба вредны и опасны для общества. А что если спуститься на уровень конкретного, отдельно взятого человека? Говоря языком психологов, затаенная злоба и жажда мщения — это «отказ от прощения». Кажется очевидным, что нежелание прощать должно негативно сказываться на психическом здоровье — вряд ли кому-то может понравиться в течение долгого времени сдерживать гнев, злобу и обиду. Но наука постепенно приходит к пониманию того, что отказ от прощения также может быть одним из факторов ухудшения физического состояния. Психологи Шарлотта Уитвлиет, Томас Людвиг и Келли ван дер Лан обратились к группе из 71 студента Хоуп-колледжа в штате Мичиган с просьбой вспомнить человека, который когда-либо плохо с ними обошелся или обидел. Закрепив на каждом из студентов датчики для измерения частоты сердечных сокращений, артериального давления и активности симпатического отдела центральной нервной системы, организаторы исследования попросили их сначала представить, что они прощают обидчика, а потом — что они затаили на него обиду. Был получен простой результат, дававший четкий ответ на поставленный вопрос: когда участники представляли себе, что отказываются прощать, они переживали более сильные отрицательные эмоции, а также у них чаще билось сердце и отмечался более высокий уровень давления и активности симпатического отдела нервной системы, чем когда они представляли ситуацию, в которой были готовы простить.

Эти результаты согласуются с данными, полученными в 2010 году в ходе второго Национального исследования коморбидности, о первом этапе которого упоминалось выше. Обширный перечень вопросов, заданных в рамках этого исследования 10 000 жителям США, включал, в частности, такой: «Верно ли следующее утверждение: “Меня долгие годы не покидает чувство злобы и обиды на людей”». В своей статье в журнале Social Psychiatry and Psychiatric Epidemiology исследователи Эрик Мессиас, Анил Саини, Филип Синато и Стивен Уэлч из Медицинского колледжа Джорджии приходят к выводу, что у людей, которые согласились с этим утверждением, чаще, чем у тех, кто дал отрицательный ответ, отмечались заболевания сердечно-сосудистой системы, включая остановку сердца, повышенное артериальное давление, язву, артрит, проблемы со спиной, головные и иные боли, в том числе хронического характера. Хотя большинство ученых говорят о необходимости продолжения исследований в этом направлении, не исключено, что физиологическое возбуждение, которое чувствовали студенты Хоуп-колледжа, действительно может приводить к ослаблению здоровья в долгосрочной перспективе.

Отказываясь прощать, человек, безусловно, наносит вред своему здоровью. Но разве не бывает по-настоящему ужасных поступков, простить которые просто невозможно?

* * *

Детство Клемантин Уамария прошло в столице Руанды Кигали. Она была любознательной девочкой. Причем настолько, что, не в силах справиться с нескончаемым потоком вопросов обо всем на свете, даже бесконечно любящие ее родители время от времени подумывали о том, чтобы залепить ей рот скотчем. «Помню, как однажды мы ехали по городу, и я всю дорогу донимала маму вопросами: “Кто здесь живет? А здесь?” Мама выдумывала разные истории, рассказывая мне об обитателях домов. Я хотела все знать».

Короткий нос, высокие скулы, стройная фигура — в свои двадцать четыре Клемантин производит сильное впечатление. Первое, что часто замечают люди, — это ее необычайно открытая наивная улыбка. Как у многих в Руанде, ее волосы заплетены в множество тонких длинных косичек, собранных в узел на затылке. Кожа своим оттенком напоминает о песчаной буре. Голос звучит настолько выразительно и исполнен такой тоски и боли, что, когда она рассказывает о событиях, начавшихся в 1994 году, всего лишь через пару недель после той поездки по городу с матерью, вас невольно охватывает чувство ужаса и недоумения.

Ей было шесть, когда в Кигали начались массовые убийства. «Первым делом они насиловали девушек», — говорит Клемантин, возвращаясь в своих воспоминаниях в прошлое, во времена геноцида.

Напряженность в отношениях между населяющими Руанду этническими группами достигла своего апогея, когда убийство членов правительства спровоцировало начало массовых расправ хуту над тутси и сочувствующими им сторонниками мира. Пытаясь защитить Клемантин и ее 16-летнюю сестру Клэр, родители спрятали их в доме дедушки и бабушки. Но пожилые люди не могли долго защищать девочек от насилия.

Она помнит начало резни в мельчайших подробностях. В доме было холодно. Вокруг — непроглядная тьма. Ночь принесла с собой шум погромов, рев и крики. «На улице все гудело и грохотало. Было слышно, как кто-то пел — по-настоящему пел, — кто-то из толпы, которая шла по улице, вламываясь в дома. Я слышала чей-то плач в темноте. Изнутри или снаружи, точно не помню. Потом крик. Я, трясясь от страха, сжалась в углу рядом с бабушкиной спальней. Затем мы с Клэр, пробираясь на ощупь, пытались найти в доме место, где можно было бы спрятаться. Мы не знали, куда идти».

Сестры прокрались по душному коридору на другую сторону дома, подальше от входной двери. Немного не доходя до кухни, Клэр остановилась и открыла небольшое окно. Через него сестры выбрались во внутренний двор и под покровом темноты укрылись в роще банановых деревьев. Вдруг в голове Клемантин промелькнула страшная мысль. Она обернулась и посмотрела на дом, но Клэр тянула ее за собой дальше в рощу — было видно, что она не может остановиться и не способна думать о семье. Клэр подвела сестру к высокому дереву, подсадила ее и приказала лезть вверх по стволу. Наверху, среди раскидистых ветвей, время как будто замерло. Клемантин представляла себе, как превращается в камень — бездушный кусок скалы, застывший во времени, безымянный и чуждый всего земного. Где-то там далеко внизу, обступившую их со всех сторон темноту разрывали оглушительные вопли и крики — это отряды карателей, блуждая от дома к дому, хладнокровно и методично уничтожали их соседей. В ту ночь людей убивали повсюду в городе и по всей стране. «Я видела, как вдалеке над деревьями и крышами домов поднимаются языки пламени и клубы дыма, — рассказывает Клемантин. — Я не знала, был ли наш дом тоже охвачен пожаром. Мы ждали, когда выйдут дедушка с бабушкой. — Она запнулась, пытаясь подобрать правильные слова. — Мне этого никогда не понять. Никогда. То, что мы видели. Столько смертей. То, от чего мы бежали… Если я буду много думать об этом, я сойду с ума. Мои дедушка с бабушкой так и не вышли из дома».

Утром Клемантин и Клэр вернулись в город. Они шли по улицам, вдоль которых в сточных канавах валялись человеческие тела. Из-за нехватки места для складирования тел использовали храмы, которые были до потолка заполнены трупами. Повсюду в городе виднелись тлеющие руины домов. Клемантин и Клэр присоединились к другим лишившимся крова жертвам продолжающегося террора и отправились пешком в лагерь для беженцев в Бурунди, куда добрались лишь через много дней. «Мы оказались в совершенно незнакомом месте, окруженные тысячами раненых, потерявшихся, кричащих, плачущих, изголодавшихся людей; все в шоке; все в недоумении», — говорит Клемантин. Им с Клэр пришлось отстоять длинную очередь, чтобы получить палатку, одеяла и мешки для пожитков. В этом лагере они прожили приблизительно год. Тем временем хуту убили еще 800 000 тутси.

* * *

«Большинство людей обычно хотят вернуть то, что у них отняли, но, как заметил Ганди, следование правилу “око за око” неизбежно приведет к слепоте мира», — говорит нам архиепископ Десмонд Туту в своем доме в Южной Африке. Лауреат Нобелевской премии мира, он получил международную известность как ярый противник апартеида и правозащитник незадолго до того, как правительство Бутана начало проводить политику этнической дискриминации. Прослыв одним из главных в мире специалистов по урегулированию политических конфликтов, архиепископ Туту был назначен председателем Южноафриканской комиссии по установлению истины и примирению, в функции которой входило принятие решений об амнистии лиц, допустивших злоупотребления в эпоху апартеида.

«Никто не имеет права говорить тому, кто прошел через страдания, что он обязан простить, — продолжает Туту. — Нет, мы должны разделить боль с тем, кого люди заставили страдать, мы должны утешить его, проявить понимание и сочувствие».

Туту высказывает мысль, с которой согласны многие пострадавшие и эксперты. Никто никого не обязан прощать. Жертвы не обязаны прощать своих мучителей. Прощение — это что-то очень личное; люди прощают, если они к этому готовы и только тогда, когда они к этому готовы. Это не что-то такое, к чему кто-либо кого-либо может принудить или должен принуждать. Принуждение в данном случае лишь усугубит причиненные жертве страдания. Тем не менее у науки есть основания утверждать, что людям, которые самостоятельно приходят к осознанию готовности переступить через свое нежелание прощать, лучше всего так и поступить, то есть простить. Это поможет им сделать шаг вперед и начать новую главу своей жизни. Более того, это может помочь им родиться заново.

Но у Аарона Ачарья из Бутана было много причин отказывать в прощении врагам — он столько натерпелся, что никто не мог заставить его простить. Стипендия для обучения инженерному делу в Индии, выданная ему тем самым правительством, которое теперь устраивало гонения, была отменена. Вместо того чтобы вернуться в университет и получить диплом, он оказался в палатке в лагере беженцев в Непале вместе с тысячами других беглецов из Бутана, включая многих из жителей его родной деревни. Семье Аарона, в отличие от других беженцев, которые успели зарегистрироваться до них, не досталось ни элементарных бытовых принадлежностей, ни масла, ни дров, ни овощей, ни керосина. Забыв о гордости, они уходили глубоко в джунгли и собирали там дрова, чтобы приготовить пищу из скудных пайков, выдававшихся представителями ООН. Их новый дом представлял собой кишащую людьми смесь из трущоб, образуемых плотными рядами темных крохотных лачуг, и обширных кварталов бамбуковых хижин без каких-либо признаков водопровода или канализации. Многие умирали от недоедания. Время шло, а условия жизни только ухудшались, провоцируя эпидемии цинги, малярии, холеры и кори.

Деви, отец Аарона, и в лагере пытался сохранить положение лидера среди пришедших с ним людей. Однако Аарон понимал, что нынешний Деви — это лишь внешняя оболочка прежнего, того, каким он был до пыток. «Не знаю, винит ли отец самого себя, — говорит Аарон. — Он всегда считал себя добытчиком, причем не только для нашей семьи, но и для соседей. Жители деревни знали, что могут положиться на него. От его представлений о собственной семье, о родной деревне ничего не осталось, равно как и от чувства ответственности перед другими, измерить которое можно только добрыми делами. Он потерял и дом, и чувство собственного достоинства. Из него вынули душу.

Я много думал о том, что бы я сделал, если бы увидел тех самых людей, которые так с ним поступили, где-нибудь на улице, в другой жизни или в другой ситуации», — вспоминает Аарон.

Однажды ему представился такой шанс.

В хижину к Аарону пришли несколько мужчин, утверждавших, что они нашли одного из людей, виновных в выселении его семьи из родной деревни. «Мы точно знаем, что это он, — сказали они. — Давай проучим его так, чтобы он запомнил надолго!» Аарон и еще несколько людей, пострадавших от жестокости этого человека, пришли к нему в хижину в новом лагере. Живший в хижине мужчина когда-то был членом районного комитета по планированию и в свое время тесно сотрудничал с отцом Аарона. Когда началась чистка, спецслужбы Бутана стали вербовать представителей народности лхоцампа в качестве исполнителей. В их числе был этот так называемый «коллега» Деви, который, получив новую, пускай и не очень высокую, должность, приложил руку к выселению земляков. «Я ненавидел его самого и его подельников, — говорит Аарон. — Я ничего не мог с собой поделать. Я не знал, как бы я поступил при встрече с ним. Я хотел понять, что заставляет людей вытворять такое. Побои, тюрьма, голод. Была ли это злость? Была ли это ненависть? Мы потеряли все из-за этого человека. Действовал ли он по наущению дьявола?»

Мужчины дома не было — только его жена и дети. Аарон с силой толкнул дверь и вошел внутрь. За ним последовали остальные. Посередине хижины за столом сидели дети. И не просто за столом: Аарон сразу узнал тот самый стол, который отец этих ребят силой отобрал у семьи Аарона за день до их выдворения из деревни.

«Мог ли я простить этого человека? Мог ли я продолжать жить, не обличив и не наказав его как-нибудь? Я не знал».

* * *

Несмотря на решительность, с которой архиепископ Туту заявляет, что прощение не только не должно, но и не может быть результатом принуждения, он тут же уточняет: «Нам остается только надеяться, что пострадавший осознает, насколько пагубно непрощение для человеческого существа, и рассчитывать на то, что он поймет, какой большой вред — вплоть до развития язвы — он наносит своему здоровью, копя злобу и обиду».

Научные исследования подтверждают справедливость вывода, сделанного Туту на основе собственного непростого жизненного опыта. «Прощение, — утверждает архиепископ, — есть благо для нашего здоровья».

Одним из любопытных результатов научного изучения этой проблемы является вывод о наличии прямой связи между прощением и более низким уровнем депрессии. Психолог Лорен Туссен из Лютер-колледжа в Айове вместе со своими коллегами Дэвидом Уильямсом, Марком Мусиком и Сьюзен Эверсон-Роуз провели и проанализировали более 1400 телефонных интервью с людьми из разных уголков США. Эти интервью позволили ученым рассмотреть ряд важных аспектов человеческой психологии. Сначала участники должны были ответить на несколько предварительных вопросов. Затем в зависимости от полученных ответов интервьюеры обращались к ним с более серьезными вопросами, предполагающими развернутые пояснения. Например, они спрашивали участников, не замечали ли они в последнее время, что им стали неинтересны вещи, которые прежде доставляли удовольствие (работа, хобби и т. д.). В случае положительного ответа участнику задавались дополнительные вопросы для выявления симптомов выраженного депрессивного расстройства. Помимо вопросов, связанных с диагностированием психических расстройств, интервьюеры расспрашивали людей об их отношении к прощению, чтобы понять, склонны ли они прощать самих себя и других. Полученные результаты, которые были опубликованы в журнале Personality and Mental Health, показывают, что по ответам людей на вопросы о прощении можно с достаточно большой долей вероятности судить о наличии у них депрессии. Так, склонность прощать самих себя за зло, причиненное другим, означала более низкую вероятность депрессии. И в этом нет ничего удивительного: чувство вины и стыда могут действовать угнетающе. Куда большее удивление вызывает другой вывод: люди, которые были склонны прощать неблаговидные поступки других, также реже страдали от депрессии. Объяснить этот феномен чувством вины и стыда уже невозможно — ведь те, кто прощает, сами являются пострадавшей стороной. Поэтому возникает вопрос: как такое возможно?

«Без прощения нет надежды» — это высказывание архиепископа Туту получило широкую известность. Он имел в виду ситуацию, которая сложилась в Южной Африке сразу после ликвидации режима апартеида. Единственным, что тогда могло удержать нацию от губительной междоусобицы, было противодействие любым попыткам отомстить белой верхушке за имевшие место в прошлом нарушения прав чернокожего большинства. Но есть в этой фразе и кое-что имеющее отношение к отдельно взятой личности: прощая других, мы обретаем надежду. Ученые только приступают к изучению этой темы, но уже сейчас понятно, что прощение, возможно, играет более важную роль в обретении человеком надежды, чем считалось прежде. Туссен и его коллеги предположили, что надежда является связующим звеном между прощением и душевным покоем, что согласуется с рассмотренными ранее данными. Они обнаружили, что нежелание прощать ведет к чувству безысходности, которое, в свою очередь, увеличивает риск возникновения депрессии.

Исследование Туссена не единственное, в котором устанавливается связь между прощением и надеждой. Например, один из виднейших специалистов по феномену надежды психолог Чарльз Снайдер из Канзасского университета помог сформулировать получившую широкую известность теорию прощения. Вместе с психологом Лорой Йамхуре Томпсон и коллективом исследователей он разработал психологический тест для оценки склонности прощать, получивший название «Шкала внутренней способности прощать» (Heartland Forgiveness Scale). В публикации, появившейся в 2005 году в Journal of Personality, они сообщают о наличии устойчивых корреляций между этим тестом, надеждой и депрессией. По мнению Снайдера, который ушел из жизни всего лишь через несколько месяцев после публикации этой статьи, связь между прощением и надеждой достаточно простая. «Прощение — отказ от мысли о том, что прошлое могло быть другим», — любил он говорить. Прощение означает избавление от психологических уз, которые привязывают вас к прошлому, результатом чего становится отказ от попыток изменить то, что уже произошло. Как уже говорилось во второй главе, иногда отказ от недостижимых целей может дать человеку свободу, необходимую для обретения подлинной надежды — обоснованной надежды — на то, что будущее можно изменить. Но как все это выглядит в реальной жизни, в жизни человека, на долю которого выпали серьезные испытания, то есть такого, как Клемантин?

* * *

Жизнь беженца стала тяжким испытанием для Клемантин и ее сестры. Шесть лет они скитались. Сначала они перебрались в Демократическую Республику Конго. Потом, когда там разгорелась война, бежали в Танзанию, а оттуда — в лагеря в Малави, Мозамбике, Южной Африке и, наконец, в Замбии. Куда бы они ни отправились, они везде встречали одно и то же — нищету, беззаконие, воровство, насилие и смерть. Наступит день, убеждала себя Клемантин, когда люди, на которых лежит вина за все это, будут призваны к ответу и такое больше никогда не повторится; наступит день, когда она отправится на поиски родных. Но чем больше проходило времени, тем меньше оставалось шансов, что эта мечта когда-нибудь станет реальностью.

Когда Клемантин делится воспоминаниями, она обильно приправляет свою речь метафорами и яркими образами. Например, Руанда в период резни — «шум и хаос». Лагеря — «места, где душа и тело лишаются свободы, где мозги выворачиваются наизнанку и превращаются в желудок. В голове только голод и тревога». Отчасти в этом секрет ее обаяния. Она живописует ужас. Но если вы проведете с ней чуть больше времени, перед вами предстанет другая картина — картина, в которой эти образы и представления, подобно любым другим механизмам защиты, помогают ей выживать и двигаться вперед.

Когда Клемантин была ребенком, няня рассказывала ей историю о маленькой девочке, которая потерялась. Но эта девочка была не такой, как все. Ее родителями были бог грома и земная женщина. Когда девочка улыбалась, с ее губ сыпались стеклянные бусины. Она потерялась, но продолжала улыбаться, несмотря на весь свой страх, зная, что мама сможет найти ее по сверкающим бусинкам. «Я представляла себя на месте потерявшейся девочки», — объясняет Клемантин. В лагерях беженцев она оставляла на стенах надписи со своим именем в надежде, что родители смогут найти ее по этим следам. Переезжая из страны в страну, она бродила по улицам, глядя на лица людей. «Может быть, я увижу кого-то похожего на меня и сразу пойму, что это мои родители».

В 2000 году Клемантин и ее сестра обратились в Международную организацию по миграции для получения статуса беженцев в США. Уже летом они садились на заполненный опрятными, хорошо одетыми пассажирами самолет, который должен был доставить их из Замбии в Цюрих. Из Цюриха они добрались до Вашингтона, где ими овладело чувство полной растерянности. Последним отрезком пути стал перелет в Чикаго. «Я испытывала смешанные чувства, — говорит она. — Я была рада, что выбралась из ужаса, но боялась, что никогда больше не увижу маму с папой. На пути из лагеря в лагерь я считала, сколько гор мы прошли, чтобы потом найти дорогу домой. В самолете я не могла оставить никаких знаков, чтобы дать родителям знать, куда я направляюсь. Они потерялись. Я потерялась».

У первой принимающей семьи, которая приютила Клемантин, холодильник был набит каким-то умопомрачительным количеством еды. «Я открывала холодильник и просто смотрела, — вспоминает она. — Казалось, я сплю и вся эта роскошь мне только снится. В нем был ящик с зелеными яблоками — я просто не могла оторвать от него глаз. Там, откуда я уехала, было огромное количество людей, у которых такой еды не было. На сколько месяцев нам бы хватило одного этого холодильника в Замбии?»

2001 год стал годом откровений. Сестра Клемантин Клэр встретила женщину из Руанды, которая приехала в Чикаго по делам. Случилось практически невозможное: у них обнаружились общие знакомые. У женщины в Руанде был друг, который по удивительному стечению обстоятельств оказался знаком с другом их тети — той тети, которая, как они думали, была убита. Женщина позвонила другу и узнала у него номер телефона их родственницы. Они решили позвонить в тот же вечер: Клемантин уселась в углу гостиной, а Клэр стала набирать номер. «Долгое время никто не отвечал, — говорит Клемантин. — Потом Клэр начала говорить в трубку и улыбнулась. Я поняла, что это была она, моя тетя. Она была жива. Она не поверила Клэр, когда та назвала свое имя. Она думала, что мы мертвы». Потом тетя сказала что-то такое, от чего лицо Клэр сделалось каменным.

Их родители были живы и находились в Руанде.

«Казалось, будто мы раскапываем могилу и они выходят из нее на наших глазах, — говорит Клэр. — Я все еще не могла их видеть; они были так далеко. Я узнала, что мои родители живы, но в каком-то смысле мне стало еще тяжелее, потому что я не могла к ним приехать. Мы не знали, что нам делать. Я хотела пройти сквозь пространство и время и забрать их к себе».

Вторым важным событием стало знакомство с книгой воспоминаний Эли Визеля «Ночь», на страницах которой Клемантин впервые в жизни увидела слово «геноцид». Рассказ о времени, проведенном Визелем в нацистских концентрационных лагерях, стал настоящим откровением для Клемантин. Визель стал для нее первым человеком, точно передавшим боль и смятение, которые ей самой пришлось пережить. Под впечатлением от прочитанного Клемантин написала эссе для конкурса, объявленного шоу Опры Уинфри (The Oprah Winfrey Show). Конкурс был посвящен кровавому следу, оставленному геноцидом в истории Германии и Руанды. Несколько месяцев спустя она с удивлением узнала, что ее эссе оказалось в числе финалистов. Это давало ей право на участие в съемках программы.

В день съемок Клемантин надела черный брючный костюм с широкими лацканами, и они с сестрой отправились на студию Harpo Productions в район Чикаго Нью-Вест-Сайд. Съемочная площадка была меньше, чем казалась на экране телевизора.

В какой-то момент во время съемки Опра сделала нечто… очень в духе Опры. Она пригласила Клемантин и ее сестру Клэр на сцену. В руках у Опры был конверт. «Это письмо от вашей семьи в Руанде… и я хотела, чтобы вы его прочитали», — сказала Опра. Клемантин взяла конверт и начала его открывать. Но Опра взяла ее за руку и сказала: «Тебе совсем необязательно читать его прямо сейчас перед всеми этими людьми, потому что, — Клемантин нервно засмеялась, — твоя семья здесь!»

У Клемантин перехватило дыхание. Клэр вытянула руки, словно хватаясь за воздух, чтобы удержать равновесие и не упасть. За спиной сестер распахнулись двери, из которых выбежали их родители и бросились их обнимать. Оказалось, что продюсеры Опры, не поставив в известность сестер, потратили несколько недель на то, чтобы найти родителей Клемантин и привезти их к детям.

«Я опустилась на пол, — вспоминает Клемантин, — подняла руки и сказала: “Спасибо, Господи!” Я крепко обняла отца, а потом маму. Все двенадцать лет, что мы были разлучены, я носила глубоко в себе всю эту боль, которую никто не видел». Девочка, которая все время улыбалась, рассыпая бусинки, наконец-то могла дать волю чувствам и поплакать. «Я решила покончить с этим. Боль ушла. Я могла простить, — говорит она. — Я могла простить. Я могла простить».

* * *

На самом деле Клемантин вступила на путь прощения задолго до своего появления в студии Опры. Вскоре после приезда в США у нее появилось необычное новое хобби. Каждый день она брала газету и вырезала некрологи незнакомых людей. У нее накопилось множество страниц с сотнями имен, которые она хранила в надежном месте в шкафу у себя в спальне.

Сейчас Клемантин видит в этом один из симптомов своей общей одержимости памятью. Ее беспокоило, что случившееся с ней, ее семьей и сотнями тысяч других жителей Руанды может стереться из памяти, не получить должного признания, не быть оплаканным. Как разительно отличалась судьба этих воспоминаний от судьбы имен из некрологов, «которые увековечиваются с подобающим уважением», — говорит она, и ее глаза наполняются слезами. «Они не оказались погребены в никак не обозначенных ямах, в грязи. Нашелся кто-то, кому было не все равно, и написал об умерших».

Клемантин думает, что осознание и переживание собственной травмы стало важным шагом на пути к прощению. С ней согласны большинство исследователей феномена прощения. Ряд ученых разработали так называемые «процессные модели», объясняющие, почему люди в конечном итоге все-таки приходят к осознанию необходимости прощения. Эти модели отличаются друг от друга некоторыми деталями и терминологией, однако практически все они сходятся в том, что жертвы должны пройти через этап осознания страданий, причиненных злодеяниями других людей, признав, что это изменило их жизнь, причем, возможно, навсегда, и дав выход своим чувствам — печали, утраты, гнева, а порой и ярости.

Создателями одного из наиболее авторитетных методов оказания психотерапевтической помощи людям, которые не могут простить, являются психолог Роберт Энрайт и психиатр Ричард Фитцгиббонс. «Этот период может быть связан с болезненными эмоциональными переживаниями, — пишут они в своей книге “Как помочь пациенту простить” (Helping Clients Forgive). — Но если клиент или пациент придет к выводу, что его страдания и переживания вызваны несправедливым отношением к нему другого человека, это может послужить фактором мотивации и подтолкнуть его к переменам. Переживаемая на эмоциональном уровне боль может заставить его задуматься о прощении и попытаться простить». Именно в процессе переживания того, что Клемантин называет «скорбью», она поняла, что потратила на травму уже достаточно драгоценного времени и энергии, и решила, что пора найти способ преодолеть душевную боль и обиду.

Второе, что объединяет большинство моделей, описывающих процесс вызревания решения о прощении, — это идея о том, что стоит попытаться понять, почему злоумышленники совершили свои злодеяния, взглянув на ситуацию их глазами. «Мы задаем человеку ряд вопросов, заставляющих его пересмотреть свое представление об обидчике, — пишут Энрайт и Фитцгиббонс. — Все вопросы сформулированы так, чтобы помочь пациенту разглядеть в обидчике самого обычного человека и перестать воспринимать его как воплощение зла». Как бы мы этому ни сопротивлялись, мы снова возвращаемся к тому, с чего начали: зачастую травма дает начало новому витку непрощения и мести. Многие злодеи когда-то сами были жертвами. Понимание источника их боли может помочь жертвам сделать шаг вперед.

Именно это естественным образом происходило в душе Клемантин. «Я не просто девочка, которая пережила геноцид и войну, — поясняет она. — Я научилась любить других, даже людей, которые убивали. Прежде я делила людей на миролюбивых и враждебных. Теперь я понимаю, что нас всех объединяет одно общее желание — жить. Оно есть у всех людей. Ради жизни они готовы убивать друг друга. Кто повинен в моих несчастьях? Не имею ни малейшего представления. Они убивали, но большинство убийц, они же знали, что убивать плохо. Но это была целая кампания — людей запугивали и дезинформировали.

Я больше не могла быть частью всего этого, — продолжает Клемантин. — Так я не вернула бы своих родителей. Прощение — вот что позволило мне избавиться от тяжелого бремени прошлого». Она пришла к простому выводу, который подарил ей свободу: прошлое нельзя изменить. Вместе того чтобы зацикливаться на прошлом, она задала себе вопрос, в котором была надежда, было будущее: что дальше?

Прошлое Клемантин — это борьба за жизнь, но в прошлом уже ничего не исправить. Настоящее — это то, что она жива. Что до будущего, перед ней открывалось множество дорог. По какой из них пойти?

* * *

Пока он ждал в хижине в лагере беженцев возвращения человека, который предал его отца и приложил руку к их выселению из деревни, Аарон Ачарья задавался похожими вопросами. Можно ли простить это предательство? Какой толк от прощения? Прощение не спасет его земляков!

У Аарона были все основания хотеть пролить кровь этого человека, отомстив в его лице всем, кто был причастен к их изгнанию.

Когда вечером мужчина пришел домой, он встретил там Аарона с друзьями, готовых преподать ему урок. «Я хотел знать, зачем он сделал это с моей деревней. Сожалел ли он о содеянном? — говорит Аарон. — Мы сказали ему: “Ты заслужил наш гнев. Ты негодяй”. Как ни странно, [он] не пытался возражать. “Я совершил ужасную ошибку. Но посмотрите, у меня тоже все отобрали, и теперь у меня ничего нет. Вы можете делать со мной все что хотите. Только позаботьтесь, пожалуйста, о моей жене и детях”». В тот момент Аарон взглянул на ситуацию глазами своего врага и все понял.

«Рядовые исполнители на войне, которые преследуют людей, избивают их, сажают в тюрьму и заставляют голодать, — эти люди обычно сами решения не принимают, — говорит Аарон. — К тому же они делают все это, чтобы остаться в живых. Что бы я ни сделал с этим человеком в тот вечер, это бы никак не повлияло на судьбу Релукхи. Вот я стою в его убогой лачуге в лагере, и я вижу его жену, жизнь которой зависит от него. Я смотрю на его детей. Им нечего есть, у них нет одежды, для них отец — единственный кормилец. Я решил, что буду присматривать за их отцом. Что будет с его детьми и женой, если с ним что-то случится? Где-то глубоко в душе каждого из нас есть нечто, что заставляет нас сочувствовать тому, кому в данный момент хуже, чем нам, независимо от поступков этого человека в прошлом».

«Простить — значит отказаться от права на месть, — объясняет архиепископ Туту, размышляя над собственным опытом. — Это значит дать другому, обидчику, шанс начать все сначала. Простить — значит сказать: “Я отказываюсь быть жертвой”». Аарон осознал, что независимо от того, заслуживал ли этот человек, который предал деревню Деви, наказания за содеянное или нет, если он станет добиваться отмщения, то положит начало новому витку насилия, еще сильнее раздует костер ненависти и сам станет гонителем.

По его собственным словам, Аарон шел к лачуге, чтобы преподать урок соседу. Но преподать урок можно по-разному. «Шел я туда с намерением проучить, отомстив, а возвращался, показав, как можно измениться к лучшему. Наверное, в тот день я преподал урок самому себе, урок прощения, — говорит Аарон. — Позже мы с ним вместе работали. Мы беседовали о его жизни. Потом он часто навещал нас с отцом. В итоге мы наладили нормальные отношения. Мы оставили прошлое позади. Мы помогли этому человеку поверить, что он еще способен на хорошие поступки».

Но не все так просто. Накопившаяся в душе Аарона злоба никуда не исчезла. Он не видел вокруг ничего, кроме утрат и лишений. «Но я осознавал, что без прощения у меня нет будущего, что, если я не прощу, захлебнусь в собственной злобе, — говорит он и после небольшой паузы обращает внимание на одно различие, с которым трудно не согласиться: — Кстати, простить и забыть — это не одно и то же».

Даже если наука и может доказать, что прощение благотворно сказывается на самочувствии, практически все психологи соглашаются с этим важным противопоставлением, констатируя, что попытки забыть не только напрасны, но и вредны. Как мы уже видели, память о вызванной злодеянием боли и возможность дать ей выход, судя по всему, являются важными составляющими процесса принятия решения о прощении. И Аарон не выказывает ни малейшего желания что-либо забывать. Ему вторит Туту. «Простить — это не значит сделать вид, будто тебе никто не причинял никакого зла. Это следует признать», — заявляет он.

Аарон видел слишком много плохого — забыть это невозможно. Он сделает все от него зависящее, чтобы другие помнили о несправедливостях, которые выпали на долю его бесправного народа. В 1992 году после обращения правительства Непала за помощью Агентство ООН по делам беженцев и другие НКО начали предоставлять беженцам из Бутана продовольствие, обеспечивать их кровом и оказывать содействие в иных вопросах. В новом лагере, куда перевели его семью, Аарон оказался самым образованным человеком из всех жителей его деревни, поэтому он добровольно взялся за работу по документальной фиксации фактов нарушения прав человека в отношении представителей его народа. Собирая эти рассказы об издевательствах и борьбе за выживание, он испытал своего рода катарсис — форму осознания и выражения эмоций, которая присутствует во многих процессных моделях феномена прощения. Когда он только приступил к этой работе, он обещал всем жертвам пыток, что справедливость будет восстановлена. Но потом понял, что сделать это невозможно. Со временем он начал все больше задумываться о будущем, а не о прошлом. Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев и посольство Германии предоставили ему и еще многим таким же, как он, молодым людям стипендии для получения высшего образования. У него еще был шанс вернуться к прежней жизни. Стипендия не покрывала стоимость обучения по инженерной специальности, но у Аарона уже созрел новый план. Обитатели лагерей беженцев нуждались в журналистах. Став репортером, он бы смог донести истории беженцев до мировой общественности.

В 1998 году Аарон окончил Северо-Бенгальский университет в городе Дарджилинг в Индии по специальности «Английская литература» — самой близкой к журналистике из всех, предлагавшихся в этом учебном заведении. Он продолжал сотрудничать с бутанскими правозащитными организациями и объездил всю Индию в качестве представителя Молодежной организации Бутана, привлекая внимание людей к проблемам беженцев из Бутана и обращаясь к ним с просьбой о поддержке.

«Я чувствовал потребность делиться тем, что видел, со всеми, кто только готов был меня слушать, — говорит Аарон. — Мир должен был узнать, что моя история — лишь одна из ста тысяч историй беженцев, которые нуждались в помощи, чтобы начать жизнь заново». Он перестал надеяться, что как-то сможет изменить прошлое. Пришло время позаботиться о будущем и сделать его лучше для как можно большего количества людей.

В конце 1999 года Аарон приехал в Сан-Франциско для участия в конференции в качестве представителя одной из организаций, объединявших оказавшихся в изгнании бутанцев. Он хотел остаться, чтобы донести до людей весь ужас ситуации, в которой оказались беженцы из Бутана. Поэтому он попросил убежища. При поддержке различных организаций, таких, например, как Global Youth Connect, Аарон рассказывал о бедственном положении своего народа всем, кто только был готов его слушать. Он работал официантом, спал в гостиных незнакомых ему людей. Он думал о том, что случилось в тот злосчастный год в Релукхе. Но Аарон должен был идти дальше. В 2013 году он переехал на Манхэттен, где получил работу, связанную с оказанием помощи таким же жертвам пыток, как его отец. Там, вдали от бутанских неурядиц, он поверил в возможность изменения ситуации в родной стране. В его обязанности входило руководство Правозащитной юридической клиникой (Human Rights Clinic) при международной гуманитарной организации HealthRight International, называвшейся тогда «Врачи мира — США» (Doctors of the World USA). Он отвечал за судебную экспертизу, письменные и устные показания и заявления в рамках более чем 3000 дел жертв пыток, обратившихся к властям США с просьбой об убежище. Вдохновленный этой работой, он погрузился в изучение законодательства об иммиграции и соответствующей судебной практики. Всего за один год в Америке Аарон сумел стать экспертом в области защиты прав человека и реабилитации жертв пыток. Кроме того, он занимался получением грантов на реализацию программы.

В результате напряженной работы многих международных организаций, лидеров в лагерях беженцев в Непале и активистов вроде Аарона появилась возможность организовать переселение беженцев из Бутана в США. Вскоре после принятия этого решения Аарон, который воспринял его с большим энтузиазмом, отправился в Непал.

Неожиданно для себя он не нашел понимания у обитателей лагерей. «Когда я вернулся, в лагерях беженцев поднялась волна возмущения, — говорит он. — Многие хотели переехать в США, но куда больше они хотели, чтобы восторжествовала справедливость. Под справедливостью они понимали возвращение домой». Аарон не разделял их позицию, но понимал ее — он сам когда-то думал точно так же. В надежде, что однажды все станет, как раньше, его отец остался в лагере и отказался уезжать по тем же самым соображениям.

Но некоторое время спустя люди все-таки уступили. Они начали массово прибывать в США. Их приезд создал новую серьезную проблему. «Неподготовленному человеку Соединенные Штаты кажутся необычной и непонятной страной, он растерян, — говорит Аарон. — Беженцы не могут сразу сами о себе позаботиться. Когда они приезжают сюда, у них нет никого, кто бы помог им уладить юридические формальности, они не знакомы с местным законодательством, у них нет доступа к медицинской помощи, у них нет ни денег, им не хватает самого необходимого. Они оказываются один на один со своими проблемами». Аарон решил использовать свои знания в области права, практики иммиграционных судов, органов, отвечающих за работу с лицами, запросившими убежища, социальных служб и медицинских учреждений, а также другие ресурсы для достижения новой большой цели.

Он задумал учредить благотворительную программу культурной, социальной и правовой помощи находящимся в США бутанцам. В 2007 году Аарон вместе с несколькими друзьями основал Ассоциацию бутанцев в Америке. Предполагалась, что эта организация станет своего рода окном в новую жизнь для тысяч переехавших в Америку бутанских семей, предоставляя им консультационные услуги, содействие в трудоустройстве и другие ресурсы, чтобы помочь беженцам интегрироваться в американское общество. «Если пожилая дама умеет шить, — шутит Аарон, — иглу и нитки мы ей найдем».

Сегодня организация продолжает работу с иммигрантами из Бутана. Наряду с этим она выполняет еще одну уникальную функцию: выступает в качестве главного хранителя культурных традиций Бутана в Америке и реализует программы по поддержанию связей со страной, которая предала людей, называвших ее своим домом, и которую они, возможно, когда-нибудь простят.

Что касается Клемантин, они с сестрой провели шесть лет в семи разных лагерях для беженцев, все это время находясь на грани выживания, стали свидетелями чудовищных злодеяний и нашли свою давно потерянную семью с помощью, пожалуй, самой влиятельной женщины в истории американского шоу-бизнеса. Несмотря на везение, которое иначе как невероятным не назовешь, Клемантин уверена, что счастливый поворот событий — это во многом ее собственная заслуга. «Я впервые почувствовала себя достаточно сильной, чтобы заявить о себе миру, — говорит она. — Я больше не хотела быть жертвой. Я не собиралась мириться с тем, что уготовила мне жизнь. Я собиралась бороться». Мы назвали эту могучую веру в собственную способность добиваться поставленных целей «обоснованной надеждой», и как раз эта вера и заставила Клемантин отправить эссе на шоу Опры Уинфри.

Упомянутый в третьей главе Маршал Голдсмит назвал это «методом проб и ошибок». Клемантин говорит об этом иначе: «дорасти до осознания».

На первом курсе Йельского университета, куда она поступила с намерением изучать сравнительное литературоведение, Клемантин отправилась вместе с Опрой в Южную Африку, где ей предстояло выступить перед слушательницами Академии лидерства Опры Уинфри для девочек. Позже в письме к друзьям Клемантин написала: «Я уже не так боюсь будущего, как раньше, потому что есть места, такие как эта школа, где воспитывают лидеров, которые умеют слушать. Мне не терпится увидеть [студентов] в действии после того, как у них сформируется достаточно прочный интеллектуальный фундамент. Поездка сюда дала мне надежду и вдохновение».

Клемантин пишет, что прощение — это путешествие; при этом она не уверена, закончилось ли оно для нее самой. Но даже если это и так, каждый новый шаг вперед приближает ее к обретению внутренней гармонии. Теперь она делится своим опытом с другими людьми по всему миру. Когда она выступает перед слушателями в ООН или Министерстве национальной безопасности США, на конференциях по законодательству в области защиты прав человека или перед учениками старших классов, она не говорит о мести. «Это рассказ о надежде», — поясняет Клемантин, и в ее улыбке сквозит обретенная в испытаниях мудрость.

28 октября 2011 года президент Барак Обама назначил Клемантин на важную должность, включив ее в состав Американского совета по увековечиванию памяти о холокосте, где она оказалась рядом со своим героем Эли Визелем. «Оказавшись в новой для себя роли государственных служащих, эти прекрасные люди станут примером самоотверженного служения и бездонным источником опыта. В их лице наша нация обретет людей, которые будут служить ей на совесть», — заявил президент.

Однако ни достижения, ни должности, ни даже подвиг второго рождения не смогли стереть прошлое из памяти Клемантин. По ночам, оставшись одна в своей комнате в общежитии, она лежит в тишине и вспоминает крики, которые слышала в лесу. Но это прошлое не сковывает ее. Она нашла способ превратить трагедию в настоящий успех, а робкие надежды — в будущее, которое, она убеждена, будет лучше. Помимо некрологов Клемантин также коллекционирует винтажные пуговицы. Пуговицы — удивительно простые и красивые изделия из металла, стекла, жемчуга и бисера. Это не просто модные аксессуары, они выполняют вполне конкретную практическую функцию, соединяя и скрепляя предметы одежды. Сейчас, когда ее одолевают неприятные воспоминания, Клемантин успокаивается, делая браслеты: она берет полоски из грубой ткани шириной пятнадцать сантиметров и нашивает на них пуговицы плотными рядами. Она носит эти браслеты из пуговиц на запястьях. «Посмотрите на браслеты — есть в них злость? Видите, я превратила злость в нечто прекрасное», — говорит она.

Девочка, которая, улыбаясь, роняла с губ бисер, теперь носит его на запястье.

 

9

Правильный выбор

Из семи тысяч людей, находившихся в Стейплс-сентер в Лос-Анджелесе, и 29 млн телезрителей, наблюдавших за финалом шоу American Idol из дома, пожалуй, лучшее место было у Аши Мевлана, родившейся заново, с которой мы познакомились в первой главе.

Музыканты шоу на одном дыхании отыграли концертные номера с Куин Латифой, Джейсоном Мразом, Кейт Урбан, Ферджи и другими появлявшимися перед ликующей публикой звездными гостями. Активно участвуя во всем, что происходило на сцене, в компании сменяющих друг друга культовых музыкантов, Аша была чрезвычайно оживлена — из-за высоких скул казалось, что она не просто широко улыбается, а вся лучится счастьем. Высвободившаяся прядь темных волос упала на ее правое плечо, когда она начала играть вступление к композиции «Smooth» и с левой стороны сцены появился Карлос Сантана. Потом под оглушительный аккомпанемент пиротехнических спецэффектов и легко узнаваемых модуляций «Detroit Rock City» на сцену опустилась гигантская гидравлическая платформа с KISS. Предпоследним номером программы стала композиция «We Are the Champions», исполненная воссоединившимися музыкантами легендарной Queen.

Ашу приняли в струнную группу оркестра American Idol в 2008 году. В течение двух лет она участвовала в создании звукового сопровождения к шоу, играя вживую на национальном телевидении. Ей как человеку, который каких-то три года назад работал PR-менеджером в стартапе на Манхэттене и имел совсем другие планы на жизнь, все еще было трудно поверить в реальность происходящего. «Я планировала на пять, десять, пятнадцать лет вперед. Я собиралась пробиться в руководство, завести детей, купить пару домов и, может быть, начать свой бизнес — что-нибудь в сфере связей с общественностью или маркетинга, я думаю», — говорит она, пытаясь вспомнить, какой была ее жизнь до момента, когда ей сказали, что времени у нее осталось не так уж и много.

Руководитель оркестра Рики Майнер предупредил, что до прямого эфира осталось тридцать секунд. Аша сделала глоток воды из бутылки, поставила ее на стол за сценой и взяла в руку смычок. Она вернулась на сцену вместе с Райаном Сикрестом и заняла свое место в оркестре непосредственно за спинами двух финалистов. Яркий жасминный свет прожекторов сменился приглушенным красным. Сикресту передали запечатанный конверт с результатами. «По результатам общенационального голосования, в котором приняли участие почти сто миллионов человек, победителем… шоу American Idol… в 2009 году становится…» — Сикрест играл на эмоциях аудитории как музыкант на струне — то с нежностью, то с напряженным усилием. Ведь он держал в руках то, что должно было навсегда изменить жизнь двух подающих надежды артистов — к счастью или несчастью для них. Как только он произнес имя победителя, сцену озарила вспышка ошеломляюще яркого света, а потом накрыл ураган конфетти, засыпавший блестками Ашу и остальных музыкантов оркестра, которые, собрав все оставшиеся силы, энергично заиграли победную мелодию. Аша скользила смычком по струнам скрипки, вкладывая в последние аккорды всю душу, все мастерство.

Видя, как Крис Аллен уходит со сцены победителем сезона, Аша невольно тоже ощутила себя победителем состязания — состязания, которое началось более десяти лет назад. Правда, в отличие от участников American Idol она узнала о своих результатах не из запечатанного конверта, а из весьма необычного источника — снимка УЗИ с признаками рака груди. Узнав о болезни на ранней стадии, она перенесла операцию по удалению молочной железы, химиотерапию, лучевую терапию и гормонотерапию. Но все это не могло остановить стремительный натиск недуга, который в конечном итоге дал ей шанс пережить второе рождение.

Учитывая наличие онкологических заболеваний у других членов семьи Аши, а также присутствие в ее опухоли рецепторов к эстрогену, занимавшиеся лечением врачи предупредили ее о повышенном риске развития в дальнейшем рака яичников. Чтобы избежать этого и полностью исключить опасность, в качестве превентивной меры они посоветовали ей сделать овариэктомию — хирургическую операцию по удалению яичников. Эта операция, конечно, могла спасти ей жизнь, но при этом исключала возможность иметь детей. Аша была твердо уверена, что когда-нибудь у нее будет семья. Поэтому она решила проверить правильность вывода врачей и обратилась в другую клинику, а потом еще в одну. В отличие от судей American Idol, все врачи были единодушны.

К счастью, до 35 лет вероятность развития рака яичников была минимальной. Таким образом, Аша могла отложить эту процедуру на целое десятилетие, которого должно было с лихвой хватить на то, чтобы встретить вторую половинку и завести детей. Однако к концу курса лечения о детях она уже не думала. Немного оправившись от шока и ужаса, которые овладели ей в самом начале, она неожиданно для себя ощутила непреодолимое желание жить так, как будто завтра никогда не наступит. «Я не знала, сколько мне осталось — пять месяцев или пять лет, — рассказывает она. — Я задумалась о своей жизни и спросила себя: как именно я хочу потратить оставшееся время?»

Карьера рок-звезды не входила ни в пятилетний, ни в десятилетний, ни в пятнадцатилетний план. Перед тем как пройти пытку лечением, Аша с удовольствием играла на скрипке, но у нее никогда не возникало мысли расстаться со стабильностью и благополучием офисной работы ради материально неустроенной жизни начинающего артиста. Не думала она и о переезде в Калифорнию — за тысячи миль от людей, которые поддерживали ее в самые трудные моменты в период болезни. Когда она сказала друзьям, что уезжает в Лос-Анджелес, где ей придется перебиваться подработками в качестве профессионального музыканта, разумеется, они начали волноваться за ее судьбу. Большинство из них даже не знали, что их 28-летняя знакомая играет на скрипке, и уж тем более не подозревали, что она мечтает о профессиональной карьере.

Если судить по ее выступлениям в восьмом сезоне American Idol, которые обеспечили ей достойное место не только в титрах программы, но и в архивах истории телевидения, риск оказался оправданным, что она сама прекрасно понимала. В то же время, если спросить ее об этом, она сразу согласится, что истории, подобные ее собственной, встречаются нечасто, причем даже среди родившихся заново.

Итак, как случилось, что Аша так быстро — и так невероятно — перестроила, преобразила свою жизнь, изменив ее направление?

В истории Аши просматривается многое из того, о чем мы рассуждали на страницах этой книги. Угроза смерти от рака заставила ее глубоко задуматься о хрупкости бытия. Она больше не могла убеждать себя, что жизнь будет продолжаться бесконечно, и начала сомневаться в правильности решений, которые она, не задумываясь, принимала вплоть до момента, когда ей поставили страшный диагноз. Пережитое потрясение привело к разрушению ее прежней картины мира, согласно которой жизнь была безопасной и предсказуемой. Десятилетний план, еще недавно казавшийся идеальным, больше ее не устраивал. Она перестала доверять полным незамысловатого оптимизма мыслям о том, что все будет хорошо. Раньше они казались ей убедительными, но теперь многое изменилось.

Аше хватило мужества посмотреть правде в глаза, осознать, насколько реальную угрозу представляет рак для ее жизни, насколько непредсказуема сама жизнь, — посмотреть правде в глаза и спросить себя: что дальше? Она поставила перед собой новую амбициозную цель — стать профессиональным музыкантом. Аша принялась учиться музыкальному ремеслу и оттачивать мастерство, принимая взвешенные решения, которые приближали ее к заветной цели. Первые небольшие успехи помогли ей поверить в собственные силы, создав некоторую иллюзию контроля, которая была нужна ей, чтобы поверить, что у нее есть шанс сыграть с Ди Снайдером и Мэри Джей Блайдж. Она встала на путь обретения обоснованной надежды, все это время расширяя собственную сеть социальной поддержки, включая в нее новых друзей из музыкальной индустрии. Они поощряли ее стремление посвятить себя новому увлечению. Поэтому, когда в ее жизни начали происходить по-настоящему важные события, она ощущала поддержку, которая была ей нужна, чтобы понимать, насколько далеко она может продвинуться.

Путь, который проделала Аша, был труден, хотя в нашем изложении может показаться слишком прямым. Второе рождение редко бывает легким.

* * *

При знакомстве с приведенными в этой книге историями у некоторых может сложиться впечатление, что родившиеся заново вытянули счастливый билет. В этом нет ничего удивительного, учитывая, что в числе наших героев каскадер из Голливуда, обладатели мировых рекордов, успешные бизнесмены и активисты-правозащитники, которые помогли изменить мир. Стремление возводить на пьедестал людей с такими достижениями является естественным. Их считают не такими, как все. Почти всех родившихся заново, с которыми мы говорили, называют особыми, одаренными людьми и даже героями. И практически все они открещиваются от этих ярлыков.

Отчасти именно это заставило Мартена ван дер Вейдена, человека, пережившего лейкемию и ставшего золотым медалистом Олимпийских игр по плаванию, в интервью репортеру одной газеты настоять на том, чтобы его не сравнивали с Лэнсом Армстронгом. Мартен не одинок в своем мнении. Да, возможно, Кейси Пиеретти и стал востребованным каскадером после потери ноги по вине нетрезвого водителя, но, если вы спросите его, он сразу скажет вам, что, так же как и у всех в этой профессии, его заработок зависит от умения вовремя дозвониться до правильных людей. А о своем пути от человека, пережившего травму, до человека, пережившего второе рождение, он говорит так: «После аварии я понял, что хочу жить. Ничего особенного в этом нет». Решение Пола Уоткинса отказаться от миллионов долларов, чтобы стать священником после потрясения, вызванного смертью друга, второго пилота рейса 77 авиакомпании American Airlines, со стороны может показаться удивительным, но сам Пол говорит, что просто переключился на другой вид деятельности, который был ему интересен. «Ну да, я ушел [из своей компании], — говорит он смеясь. — Но в этом не было ничего такого. У меня были миллионы на банковском счету, много акций. Я просто решил, что готов к переменам».

Когда кто-то чудесным образом восстанавливается после смертельной болезни или травмы, мы часто, не задумываясь, начинаем воспринимать его как источник вдохновения — и не просто потому, что нас восхищает сам факт выживания. Многие из нас сразу делают вывод, что все остальное в жизни таких людей тоже достойно восхищения и подражания. Одним словом, нам они кажутся исключительными.

В психологии есть специальный термин для этого явления — «эффект ореола», феномен, который впервые был описан великим психологом Эдвардом Торндайком в 1920 году. Эффект ореола — разновидность когнитивного искажения, в результате которого общее впечатление о человеке определяет оценку его характера. В большинстве исследований на эту тему основное внимание уделяется внешности. Они показывают, что эффект ореола действительно имеет место. Например, в ряде исследований было показано, что присяжные склонны смягчать приговор, когда подозреваемый — человек с привлекательной внешностью.

При виде красивых или просто симпатичных людей мы неосмотрительно заключаем, что это хорошие люди, пускай даже и где-то глубоко внутри.

Судя по всему, то же самое происходит, когда мы имеем дело с человеком, пережившим травму. Вдохновляясь историей выживания, мы делаем поспешный вывод, что сам человек, даже в тех его проявлениях, которые мы не наблюдали, достоин быть образцом для подражания. Мы не утверждаем, что достижения родившихся заново — это не их заслуга; разумеется, они достойны признания. Мы также не утверждаем, что мы не должны вдохновляться их историями и принципами, которые они воплощают, — мы должны. Но если мы хотим научиться чему-то, глядя на их испытания и триумфы, важно не превращать их в что-то такое, чем они не являются.

Родившиеся заново, у которых мы брали интервью, часто утверждают, что они обычные люди, пытающиеся найти свою дорогу в этом мире. Они считают, что поступают точно так же, как любой человек, попавший в подобную ситуацию: ищут оптимальные пути с учетом жизненных обстоятельств. По их мнению, оправиться от травмы и сделать свое будущее таким, каким они его хотели видеть, им помогли принятые ими самими решения. И, разумеется, эти решения далеко не всегда даются легко — уж точно не легче, чем второе рождение.

* * *

По окончании сезона American Idol Аша предпочла вернуться в Porcelain — рок-группу, к которой она присоединилась вскоре после переезда в Лос-Анджелес в 2007 году. Единственная американка из пяти музыкантов в австралийской группе, Аша со своей яркой пурпурной скрипкой привнесла в коллектив нотку уникальности: обычно такие группы состоят из гитаристов, басистов, барабанщика и вокалистов. Выверенное сочетание сильного вокала, эмбиент-основы и напористого «пауэр-рока» обеспечили Porcelain аншлаги на концертах и контракт с Universal Records. Porcelain выпустили дебютный альбом. Первый сингл группы попал в ротацию на MTV Europe и австралийских поп-радиостанциях, поэтому звукозаписывающая компания отправила Porcelain в турне по Австралии.

Три месяца, словно в калейдоскопе, перед ними мелькали города, отели, радиостанции, где они давали интервью, и концертные площадки от Сиднея до Мельбурна, Виктории, Перта и Вуллонгонга — в какой-то момент Аша уже не могла отличить одно место от другого. Музыка Porcelain нашла такой мощный отклик, что организаторы были вынуждены продлить турне. Аша была не против; она даже подумывала о том, чтобы остаться в Австралии навсегда. Почему нет? Она не пошла проторенной дорогой. Возвращаться на нее сейчас не имело смысла. Ее жизнь перестала подчиняться законам обыденной практичности, когда у нее развился рак и она решила радикально все поменять. Она была довольна своим решением.

Но на то, чтобы завершить лечение от рака, добиться места в оркестре America Idol и принять участие в восхождении к славе собственной группы, у нее ушло долгих одиннадцать лет. Ей было тридцать три, и, несмотря на бесспорную красоту, талант и успех, она все еще была одинока и бездетна. Учитывая стремительное приближение 30-летнего рубежа, когда ей должны были сделать операцию по удалению яичников, у нее оставалось меньше года на то, чтобы забеременеть. Но найти достойного партнера в Лос-Анджелесе было совсем непросто, а гастроли еще больше усложнили эту задачу. «Даже если представить, что я встречу кого-то, — говорит она, — через две недели я снова уеду. Возможности поддерживать отношения не будет никакой».

Разумеется, существовали другие способы забеременеть. Можно было заморозить яйцеклетки и попробовать ЭКО или внутриматочное осеменение. Но, как правило, эти методы предполагают введение гормонов, а опухоль Аши была чувствительной к гормонам. Поэтому врачи рекомендовали ей быть предельно осторожной.

Времени оставалось все меньше и меньше. Аша не знала, сможет ли она одержать победу на этот раз, чего ей будет стоить поражение и правильно ли она сделала, пожертвовав столь многим, чтобы взобраться на эту, по общему мнению, завораживающую высоту.

* * *

Жизнь — нескончаемая череда альтернатив, из которых нужно выбрать одну. Некоторые решения действительно серьезные — чему учиться, кого выбрать в супруги или где жить. Большинство же из них не так важны — какую туалетную бумагу купить и в каком магазине. Что бы мы ни выбирали, само количество альтернатив, доступных большинству людей, значительно увеличилось за последнее столетие.

Оказавшись не так давно в продуктовом магазине за углом, мы обнаружили на полках с сухими завтраками аж 220 видов — одних только видов гранол было двадцать два. Сырный отдел еще больше поражает воображение, предоставляя потребителю возможность выбрать из 391 разновидности. Покупка упаковки пармезана превращается в настоящее испытание: одним куском, дробленый, стружкой, тертый; в банке, емкости с отверстиями наподобие перечницы или пакете; свежеохлажденный или сухой; в смеси с другими разновидностями сыра. Какие три сыра входят в состав «Итальянской смеси»? Идентичны ли смеси в пакетах с ярлыком «Итальянская смесь» разных производителей?

Все это кажется прозаичным, но в жизни приходится делать выбор в куда более серьезных ситуациях. Людям все чаще говорят, что они сами выбирают, кем им быть. В своей книге «Тирания выбора» (The Tyranny of Choice) философ Рената Салецл обращает внимание на обратную сторону этого явления или, как она это называет, «господствующую идеологию развитого мира: индивид — хозяин своей судьбы, свободный в определении всего вплоть до самой последней мелочи». Салецл не отрицает, что в наличии выбора есть и положительные моменты. Хотя многое еще предстоит сделать, хорошо, что в начале XXI века у большего числа людей, чем в любой другой период истории, есть свобода и возможность получать образование и выбирать карьеру в соответствии с личными предпочтениями. Хорошо, что в большинстве развитых стран предрассудки и дискриминация меньше, чем когда-либо прежде, ограничивают выбор людьми места жительства, партнера и образа жизни. Хорошо, что медицинские технологии достигли такого уровня развития, когда женщина вроде Аши может выбирать, как ей бороться с тяжелым заболеванием. В своей статье 2000 года в журнале American Psychologist психолог Барри Шварц из Суортморского колледжа написал: «Я думаю, не будет большим преувеличением сказать, что впервые в человеческой истории в нынешних США большое количество людей могут прожить свою жизнь так, как они хотят, забыв об ограничениях материального, экономического и культурного порядка».

Свобода выбора — это прекрасно. Но Шварц делает еще одно любопытное наблюдение: беспрецедентный уровень благосостояния, ставший реальностью для многих, и избыток альтернатив, к которому ведет это благосостояние, наводит на мысль о том, «что клинической депрессии в США уготована та же судьба, что и полиомиелиту. Вместо этого мы видим взрывной рост числа людей, страдающих депрессий… По некоторым оценкам, вероятность развития депрессии в настоящее время в десять раз выше, чем на рубеже столетий. Таким образом, налицо явное противоречие».

Являясь безусловным благом, наличие выбора также способно сбить с толку, а столь большое число вариантов выбора может просто привести в ужас. Справедливо считается, что свобода — это когда никто не может нам указывать, как жить. В конечном счете мы сами отвечаем за сделанный выбор, а равным образом и за неудачи. С одной стороны, у нас есть возможность принять правильное решение, с другой — мы рискуем сделать неверный шаг. Проблема только в том, что у нас нет магического шара. Мы не можем знать, правильный ли выбор мы сделали, пока не совершим поступок. Это то, что имел в виду великий философ Жан-Поль Сартр, когда писал: «Человек обречен на свободу».

Вот уже почти два столетия экзистенциалисты, включая Сартра, Серена Кьеркегора, Фридриха Ницше, и многие другие приводят этот аргумент в той или иной форме. Профессор Берри-колледжа и блогер консервативных взглядов Питер Лоулер хорошо объяснил суть этого аргумента: «Ад — это опыт “чистой возможности”. Это опыт незнания того, кто ты и что тебе делать. Он означает отсутствие порядка и направления в жизни, за исключением того, что ты совершенно произвольно можешь выбрать для себя сам. Если ты можешь стать кем угодно и делать все что угодно, у тебя нет точки опоры, чтобы повернуть свою жизнь в каком-то “определенном направлении”».

Не так давно этот классический подход получил подтверждение в целом ряде научных исследований. Шина Айенгар из Школы бизнеса Колумбийского университета за последние десять лет провела несколько исследований, заставивших психологов по-новому взглянуть на выбор. Она показала, что по мере роста числа доступных нам вариантов и без того непростая проблема выбора в классическом ее понимании усугубляется еще больше. В одном исследовании, результаты которого были опубликованы в Journal of Public Economics, Айенгар и исследователь из Чикагского университета Эмир Каменица проанализировали перечисления более чем 50 000 сотрудников из 638 организаций на свои счета в рамках системы добровольного пенсионного обеспечения (так называемый «пенсионный план 401 (k)»). Учитывая ненадежность государственной системы пенсионного обеспечения в США, большинство финансовых консультантов настоятельно рекомендуют своим клиентам регулярно перечислять значительные суммы на такие счета. Одна из особенностей счетов в рамках плана 401 (k) заключается в том, что работающие по найму могут самостоятельно выбирать фонд для инвестирования. При этом количество фондов, которые доступны конкретному сотруднику, может быть разным — от всего лишь нескольких до пятидесяти, шестидесяти или даже больше. Ученые выяснили, что, к счастью, в среднем лишь 10,53 % работающих по найму не делают никаких перечислений на свои пенсионные счета. Самым поразительным, однако, было то, что при увеличении количества доступных для выбора фондов на десять доля таких людей заметно увеличивалась. Другими словами, получая больше возможностей для выбора люди с большей вероятностью отказываются от него вовсе. Этот парадоксальный феномен, называемый «параличом в принятии решений», является обратной стороной избытка выбора, с которым мы все чаще сталкиваемся в своей жизни.

Паралич такого рода наступает, когда перед нами открывается очень большое число возможностей (например, 50 паевых инвестиционных фондов или 220 разновидностей сухих завтраков) или небольшое количество разных, но при этом равноценных возможностей. Покойный Амос Тверски из Стэнфорда, участвовавший в формировании принципиально нового научного понимания процесса принятия решений, и его коллега из Принстона психолог Эльдар Шафир продемонстрировали последнее в эксперименте, описанном ими в 1992 году в статье в журнале Psychological Science. В ходе эксперимента они попросили студентов колледжа представить, что они хотят купить плеер для проигрывания компакт-дисков, но еще не решили, какая именно модель им нужна. Однажды, проходя мимо магазина, они замечают, что там продается популярная модель производства Sony по фантастически низкой цене — всего за 99 долларов. Но при этом плеер нужно купить в тот же день, потому что на следующий день распродажа завершится, да и плееры, скорее всего, закончатся. Разумеется, две трети студентов сказали, что они сразу же купили бы плеер. Лишь треть опрошенных заявили, что отложили бы решение на потом. Логика очевидна: было бы неразумно упускать такую отличную возможность. Интересны результаты, полученные во второй части эксперимента, когда исследователи задали тот же вопрос, правда, в несколько измененной версии, второй группе студентов. Студенты должны были представить, что они проходят мимо того же магазина и видят тот же популярный плеер фирмы Sony со скидкой по цене 99 долларов. Но в этот раз рядом с ним стоял самый дорогой плеер в линейке другого производителя, фирмы AIWA, всего лишь за 159 долларов, то есть с не менее значительной скидкой относительно обычной цены. Любопытно, что в этой ситуации уже почти половина студентов заявили о намерении отложить решение о покупке. Причина была не в головокружительно большом наборе возможностей для выбора, а в том, что два доступных им варианта, пускай и отличаясь друг от друга по ряду параметров, казались одинаково привлекательными. В подобных обстоятельствах у людей обычно наступает паралич воли.

В реальной жизни мы нередко попадаем в ситуации, аналогичные описанным в этих исследованиях. С одной стороны, перед нами часто открываются почти неограниченные возможности, которые очень быстро ставят нас в тупик, потому что мы оказываемся совершенно не способны сделать рациональный выбор из-за отсутствия необходимой информации. С другой, подобно Аше, на нашем пути часто встречаются судьбоносные развилки. Завести детей или продолжать карьеру? Продолжить учебу или остаться на стабильной, хотя и не приносящей удовлетворение работе? Рискнуть и переехать или остаться на прежнем месте? Да, при этом срабатывают те же самые психологические механизмы, но паралич в принятии решения в такой ситуации может привести к серьезным последствиям. Поначалу Аше было трудно побороть нерешительность, и она не придумала ничего лучше, как просто оставить все как есть. Она отложила решение об операции, которая, наверное, спасла бы ей жизнь в будущем, но при этом лишила бы возможности иметь детей. Но и мысли о детях она оставила на потом. И в эксперименте Тверски, и в реальной жизни всегда есть люди, которым, в отличие от Аши, паралич воли не страшен. Как им удается избежать его? Человек по имени Ирэм Леон, возможно, знает ответ на этот вопрос.

* * *

Одно из колес детской прогулочной коляски спустилось, но Ирэм не собирался сдаваться. Он стоял на линии старта; на его лице играли, пробиваясь сквозь ветви дубов, лучи техасского солнца, а над раскаленным асфальтом висело марево горячего воздуха. Уже здесь сырость пробирала до костей. В последний раз, когда Ирэм бежал марафон, всю дистанцию он мучился от тошноты. Такое иногда случается, когда он принимает свои лекарства от приступов. Своим участием в марафоне «Гашер» в Бомонте сегодня он никому ничего не собирался доказывать — наверное, он просто хотел реабилитироваться после последней неудачи и улучшить свой личный рекорд.

В коляске сидела Киана, шестилетняя дочь Ирэма, жизнерадостная и счастливая девочка, у которой было много друзей. Она любила рисовать, поэтому Ирэм покрыл одну из стен в ее комнате грифельной краской и развесил по всему дому ее карандашные рисунки. Недавно, когда он работал в гараже, Киана подошла к нему и сказала: «Смотри, что я сделала». Оказалось, что она взяла один из дротиков Ирэма для игры в дартс и нацарапала на стене «Я люблю папу». Он хранил в памяти эти слова и вспоминал о них каждый раз, когда дистанция казалась невыносимо длинной, а все тело начинало болеть. Потом он стал брать Киану с собой на пробежки, усадив ее в коляску, и тогда боль, которую он постоянно испытывал, уже не казалась такой сильной.

Когда Ирэм добрался до линии старта в техасском городе Бомонт в 85 милях к северо-востоку от Хьюстона, он обнаружил, что у коляски спустило колесо. Он одолжил у друга велосипедный насос, наклонился, чтобы накачать камеру, и тут у насоса отломилась ручка. Нашелся человек, который предложил присмотреть за Кианой, пока Ирэм бежит, но для него вся суть соревнования была в том, чтобы провести время с дочерью. Ирэм не хотел бежать без нее.

В отчаянии он оглянулся вокруг, ища хоть какое-то решение своей проблемы, и заметил в толпе человека с похожей коляской. Ирэму удалось уговорить владельца коляски поменяться передними колесами. Пристегивая Киану, он вдруг понял, что до начала состязания осталось всего две минуты. В панике он бросился бежать, лавируя коляской между рядами марафонцев, занимающих свои позиции на старте. Когда до начала оставались считаные секунды, Ирэму удалось добраться до края дороги, где коляска не должна была помешать остальным участникам, но все-таки двум бегунам, оказавшимся сразу позади него, нервы он подпортил. Если он был настолько глуп, чтобы ухудшать свой результат из-за коляски, останавливать его никто не собирался, но при этом он не должен был мешать остальным.

— Папа, они злятся на нас? — спросила Киана.

— Мы не будем им мешать, — сказал он. — Мы дадим им нас обогнать.

Организаторы и участники марафона, как правило, неодобрительно относились к желанию Ирэма бежать с коляской, опасаясь, что эта штуковина станет помехой для бегунов. Не желая кому-либо досаждать, Ирэм очень внимательно следил за тем, чтобы его стартовая позиция в таких соревнованиях была максимально удалена от других, более быстрых участников.

Раздался свисток. Марафон начался. И тут Ирэм понял, что в спешке забыл завязать шнурки на кроссовках.

Мимо пробегали марафонцы. Перегнувшись через верхний край коляски, он сказал Киане: «Мы вне игры!» Потом он посмотрел на нее и заметил, что она спит.

Ирэм занимался бегом всю жизнь. Он родился в городе Чиуауа в Мексике и переехал в США с родителями в 1988 году. Уже в третьем классе он стал членом команды по легкой атлетике и принял участие в забеге на дистанцию 600 метров. В старших классах Ирэм стал участвовать в кроссах и забегах на полтора километра. В свой тридцатый день рождения он впервые принял участие в марафоне, заняв приблизительно 500-е место, но был настроен решительно, планируя улучшить результат в следующий раз. Он продолжал тренироваться, добиваясь все более высокого результата с каждым забегом. Во многом своими успехами Ирэм обязан природной соревновательности. К тому же, как он любит повторять, если ты при смерти, вряд ли стоит мечтать о сне.

Бег — спорт личных достижений. Чтобы победить, нужно много тренироваться, повышая выносливость и развивая природные физические данные. Присущий Ирэму дух соревновательности не давал ему успокоиться, пока он не добьется совершенства, что шло на пользу практически всем его начинаниям. Его целью в беге была победа над остальными; за пределами беговой дорожки он стремился к тому же. В школе он был лучшим учеником, и ему поручили произнести прощальную речь на выпускной церемонии. Потом он с отличием закончил Пасифик Юнион-колледж, получив за четыре года обучения две специальности — в области психологии и религиоведения. В 2004 году Ирэм осел в Остине и получил работу в службе пробации округа Тревис, где в течение семи лет работал в качестве помощника судьи, сделав неплохую карьеру на этом поприще. Бег был не просто метафорой жизни — бег был самой жизнью, и сила духа, благодаря которой он преуспел на дистанции, встав вровень с профессиональными атлетами, была тем самым началом, которое определяло все в его жизни. Он всегда мечтал быть лучшим. Точка.

Однажды друг спросил его, почему он никогда не участвует в благотворительных забегах. Ни у кого из близких Ирэма никогда не было рака, поэтому он просто никогда об этом не задумывался. Пару дней спустя, когда Ирэм неожиданно очнулся в машине скорой помощи, не понимая, что происходит, он вспомнил о вопросе друга, оказавшемся неожиданно своевременным. В скорую он попал из-за очень сильного эпилептического припадка. В больнице выяснилось, что он перенес инсульт на фоне гипогликемии и эпилепсии. Потом ему просканировали головной мозг. Выяснилось, что у него опухоль в левой височной доле. Позже ему сделали операцию, в ходе которой удалили основную часть опухоли, но до некоторых ее частей хирургам добраться не удалось. В большинстве случаев опухоли, подобные той, что была у Ирэма, приводят к смерти. Нейрохирурги из больницы при Университете Дьюка, оперировавшие Ирэма, сказали ему, что средняя продолжительность жизни после такой операции, при условии лечения, составляет около семи лет. Узнав о диагнозе в тридцать, Ирэм понял, что, скорее всего, до сорокалетия он не доживет.

Киана навестила его в больнице. Он сел в кровати так, чтобы она могла расположиться у него на коленях, и показал ей снимок своего мозга. Она разглядывала двухцветное изображение с заметным разочарованием:

— Я думала, что действительно увижу твой мозг.

— Это всего лишь картинка. Извини. — Он отдал ей пленку; она перестала хмуриться.

Ирэм разводился с женой. В суде она заявила, что оставлять Киану на попечении Ирэма небезопасно. А что если у него снова случится тяжелый припадок? Память начала его подводить. Он пытался скрыть болезнь от работодателя и коллег, но сохранять ясность мысли ему было все труднее и труднее. Выступая перед судом в рамках своих должностных обязанностей, он стал делать слишком много ошибок. Он не мог запомнить нужные факты. Власти округа решили дать ему отставку.

«Не важно, что говорят врачи, с тобой все будет хорошо», — сказала отцу Киана. Ирэм сделал вид, что тоже верит в это, но на самом деле уверенности в том, что все будет в порядке, у него не было никакой. Он перестал бегать; он запустил себя. Члены команды, с которой он тренировался, попытались убедить его вернуться в спорт — он отказался. За короткий промежуток времени с момента операции Ирэм утратил всякую способность соревноваться. Из-за нарушения способности ориентироваться в пространстве он больше не мог водить машину. Он все время сидел дома, выходя лишь для того, чтобы, как он сам рассказывает, «выгулять» Киану в ее коляске.

Предполагалось, что прогулка с коляской по окрестностям должна помочь девочке заснуть. Вместо этого Киана оживлялась и начинала болтать без умолку. Они говорили о музыке, которая ей нравилась, о ее друзьях в школе, о ее любимых телешоу. Эти прогулки стали для Ирэма обязательным ежедневным ритуалом. Когда столько всего в его жизни потеряло всякий смысл, в обществе Кианы он мог забыть обо всем.

Поэтому, когда друзья наконец убедили его возобновить занятия бегом, Ирэм спросил, нельзя ли ему брать с собой Киану в коляске.

Ответ был утвердительным — можно. Но он оказался перед сложным выбором, выбором, который противоречил его бойцовскому характеру и жажде победы. Идея бегать с дочерью казалась привлекательной, но это неизбежно ухудшило бы его результаты. Бег требует полной отдачи сил. Добавьте коляску весом 11 кг с пассажиром весом 18 кг — и вы не сможете составить конкуренцию бегунам, не обремененным такой нагрузкой. Прежний Ирэм, каким его все знали до того, никогда бы не согласился на такое.

До рака, до осознания близости смерти, Ирэм бегал ради улучшения результата, поскольку для него в жизни не было ничего важнее выигрыша. Он по-прежнему стремился быть первым. Разумеется, он не собирался — да просто не мог — расстаться с мечтой о победе. Но теперь победа перестала быть тем единственным, что имело смысл для него. Его отношения с Кианой наполнились совершенно новым смыслом. Участие в марафоне вместе с сидящей в коляске дочерью давало ему возможность провести время с дорогим человеком и оставить светлые воспоминания о себе до ухода. Казалось, он решился на невозможное, нечто такое, последствия чего его старые друзья по команде не могли предугадать. Так или иначе, он не мог получить одну вещь, которую чрезвычайно ценил, не потеряв другую, не менее ценную.

Однако он сам нисколько не колебался. «Я готов бегать, только если Киана будет со мной». Он сказал своей команде, что теперь он бегает не ради победы. Да, ему трудно было переступить через себя, но это того стоило. Киана того стоила. Прежде он всегда бегал ради одного — побить свое время. Время перестало быть соперником. Время стало верным другом.

Вот и на этот раз на марафоне «Гашер» его совсем не беспокоило, что он пересечет финишную черту последним.

* * *

И Ирэм, и Аша оказались перед жизненной развилкой, заставляющей их выбрать один из двух равнозначных вариантов. Аше, вынужденной торопиться из-за приближения крайнего срока операции, пришлось выбирать между головокружительной карьерой и желанием стать матерью. Ирэм должен был решить, как распорядиться оставшимся драгоценным временем: добиваться спортивных побед или проводить как можно больше времени с дочерью. Выбирать было трудно обоим, но по ряду причин Ирэм колебался меньше. Пока Аша откладывала решение, мучимая страхом и чувством сожаления в связи с собственным бездействием, Ирэм полностью посвятил себя реализации одной из альтернатив. Специалисты в области психологии, маркетинга и экономики давно размышляют над вопросом, почему у некоторых людей паралич воли наступает быстрее и длится дольше, чем у других.

У Барри Шварца, профессора из Суортморского колледжа, которого мы упоминали ранее, возможно, есть ответ. В своей книге «Парадокс выбора» (The Paradox of Choice) он высказывает предположение, что, когда речь заходит о принятии решений, всех людей можно разделить на два типа: максималистов и минималистов. Максималисты не успокаиваются, пока не примут оптимальное решение. Они могут потратить кучу сил и времени, скрупулезно собирая всю доступную информацию о каждом варианте, рассматривая альтернативы и взвешивая все «за» и «против». Сложность в том, что в современном мире с его практически неограниченным разнообразием возможностей поставленная максималистами задача просто невыполнима. Всегда найдется неизученная информация и неучтенные альтернативы. Минималисты, напротив, собирают столько информации, сколько им необходимо для принятия решения, которое их удовлетворит. Как только они находят вариант, отвечающий их требованиям, они прекращают поиски и принимают решение.

Оба эти подхода к решению проблем имеют недостатки. Принимаемые максималистами решения объективно лучше решений минималистов, но при этом они не бывают вполне удовлетворены и сожалеют о неиспользованных альтернативах. Минималисты, как правило, в большей степени довольны сделанным выбором, хотя в конечном итоге выбранный ими вариант может быть хуже того, на котором остановился бы максималист. Эта разница была очень хорошо показана в статье Шины Айенгар, Рейчел Уэллс и Барри Шварца, опубликованной в журнале Psychological Science в 2006 году. Ученые наблюдали за поведением сотен выпускников одиннадцати университетов в период поиска ими работы. Непосредственно перед окончанием учебы их попросили сделать тест с целью выявления у них максималистских наклонностей и задали вопросы о том, как они собираются искать работу. Через год исследователи снова встретились с выпускниками, чтобы узнать, устроились ли они куда-нибудь, какую зарплату получают и насколько довольны своей работой. Выяснилось, что, если судить по зарплате, максималистам удалось получить работу, которая была объективно лучше, чем у остальных. В среднем они зарабатывали 44 515 долларов, что существенно больше скромного показателя минималистов, составлявшего 37 085 долларов. То есть они получали на 20 % больше. Но при этом максималисты были в меньшей степени довольны своим выбором, сожалея, что у них не было большего числа альтернатив, а также чаще говорили, что мечтают о другой работе, и были в целом настроены более негативно.

Будучи минималистом, Ирэм был доволен, что сделал выбор в пользу бега с дочерью. Всем было ясно, что это означало отказ от каких-либо шансов на победу, но эта жертва не причиняла ему мучений. Он знал, что все получить невозможно, понимал, что оптимального варианта нет, и был твердо убежден в достаточности того, что у него уже было. С другой стороны, максималист Аша была объективно успешна по меркам любого человека. Карьера привела ее на вершину музыкального мира. Она вместе со своей пурпурной электроскрипкой гастролировала с иконами рока; крупная звукозаписывающая компания подписала контракт с ее группой. Но ей не давали покоя сомнения и сожаления по поводу того, что осталось позади. Как настоящий максималист она по-прежнему хотела все и сразу.

* * *

Утром в свой тридцать пятый день рождения Аша проснулась в скромном номере отеля в городе Омаха в Небраске. Она вернулась в США после гастролей с Porcelain, чтобы сыграть с коллективом под названием Trans-Siberian Orchestra, исполняющим рок-оперы в стиле прогрессив-рок и входящим в десятку самых продаваемых групп в мире. Стоя у окна, она смотрела, как мимо, по федеральной автостраде № 80, проносятся машины. Она представляла себе водителей — кто-то спешит на работу, кто-то везет детей в школу, — людей, жизнь которых была так далека от ее собственной.

Она приняла душ, оделась и отправилась на арендованной машине на пустой стадион, где каждый год музыканты Trans-Siberian Orchestra пару недель репетировали перед гастролями. У Аши не было ощущения праздника — она сознательно гнала от себя мысли о дне рождения. Вместо этого она собиралась сосредоточиться на работе, на путешествиях, на будущем. Но от значимости этого дня отмахнуться было невозможно.

По мере приближения 35-летнего рубежа, обозначающего крайний срок для операции, в душе Аши нарастало чувство тревоги. Она много размышляла о выборе, который сделала после своего второго рождения, и о том, куда повернула ее жизнь после этого. «Большинство моих друзей дома смотрят на мою жизнь и думают: “Вау! Это так круто!”» — говорит Аша. Впрочем, она знает по собственному опыту, что жизнь артиста далека от радужного идеала, создаваемого в воображении поклонников такими шоу, как American Idol. В ее собственной жизни не было места ни для избалованности, ни для излишеств. Возможно, несколько мегауспешных исполнителей и живут как царствующие особы, но будни Аши состояли из постоянных разъездов, а ее карьера зависела от способности играть на грани возможного, демонстрируя высочайший уровень исполнительского мастерства под постоянным контролем множества придирчивых глаз. Она отказалась от такой роскоши, как привычный образ жизни, выходные, общение с друзьями и родными, место, которое можно назвать «домом», и семья, какой она себе ее представляла. Да и богатой она не была. А точнее — была совсем не богата.

Аша видела, что в мире шоу-бизнеса все время кто-то женится и заводит детей. При этом творческие люди не только рожают собственных детей, но и усыновляют чужих. Она понимала, что рождение ребенка совсем не означает конец карьеры артиста, но она также знала, что на определенные жертвы пойти придется. В теории она была готова чем-то поступиться. На практике, однако, максималистка Аша терзалась вопросом, чем именно стоит поступиться. Быть матерью нелегко, а с такой системой ценностей, как у нее, ей придется всю себя посвятить ребенку, чтобы дать ему лучшее, на что она способна. Гастролирующий рок-скрипач тоже призвание не из легких, и, что касается профессии, она столь же требовательна к себе. Ей не давала покоя мысль, что разрешить это противоречие безболезненно невозможно.

А время шло. Удаление яичников будет означать утрату возможности выбирать между семьей и бездетностью и решать, когда заводить детей.

В тот или иной момент мы все оказываемся на перепутье жизненных дорог, но максималисты вроде Аши, по всей видимости, особенно тяжело переживают потерю одной возможности в результате выбора другой, даже если при этом добиваются большого успеха. После десяти лет ремиссии перед ней все еще стояли непростые вопросы, ждущие ответа, в том числе и самый трудный из них.

Аша гнала мысли о дне рождения и о том, что с ним связано. Музыка, репетиция и перспектива участия в гастрольном туре по всей стране с новой группой давали ей достаточно поводов, чтобы отвлечься. Но ход времени не остановить. В конце репетиции музыканты собрались на огромной сцене и спели для нее «Happy Birthday».

Мелодия заполнила пространство пустого стадиона. Последние ноты, казалось, висели в воздухе целую вечность. Аша решила не звонить врачу и не назначать дату операции — не в этом году. Не сейчас. У нее еще было время, как она надеялась.

* * *

— А нельзя быстрее? — спросила отца Киана.

Ухмыльнувшись, Ирэм посмотрел вниз на дочь в несущейся вперед коляске.

— Ты думаешь, мы бежим недостаточно быстро?

— Быстрее, — сказала она.

Он прибавил.

Киана осмотрелась. Убегающая вдаль черная, как смоль, дорога. Свисающие отовсюду толстые ветви дубов.

Не видно ни машин, ни бегунов.

— Кажется, мы здесь уже были.

— Мы бежим второй круг, — ответил Ирэм, глядя по сторонам.

Ветер усиливался, делая маршрут, по которому и без того было трудно двигаться с коляской, еще более тяжелым. Коляска не позволяла резко поворачивать.

«В любом случае, — думал Ирэм, — мы неплохо справляемся».

Он и Киана завершили первый круг ровно за два часа. Ирэм снял наушники и подключил свой айпод к небольшому динамику, которым он начал пользоваться, когда стал брать Киану с собой на пробежки.

За два года, что прошли с момента постановки диагноза, он ни разу не выступал на соревнованиях без Кианы. Конечно, он ничего и не выиграл, но, как это ни удивительно, его результаты были не так уж и плохи. Товарищи по команде давно смирились с решением Ирэма бегать с коляской — разумный выбор, но до диагноза, когда он бегал ради победы, он был бы немыслим.

Он подозревал, что Киана еще не до конца понимает, что такое смерть и что через несколько лет его с ней не будет. Впрочем, ей пришлось это осознать, когда в марте 2012 года ее отец отправился на пробежку и снова очнулся в машине скорой помощи после того, как потерял сознание и упал. Проведя целую серию обследований, врачи утроили дозу противоэпилептических препаратов, которые он должен был принимать в дни соревнований. Теперь он всегда брал с собой на тренировки специальное GPS-устройство, по которому можно было в любой момент определить его местонахождение. Он с трудом ориентировался в пространстве. Большую часть времени он чувствовал себя хорошо, но он все меньше верил в собственные силы. Присутствие Кианы придавало ему уверенность во время соревнований.

В айподе заиграла песня Рэнди Ньюмана из мультфильма «Приключения Флика». Киана начала подпевать. Ирэм присоединился к ней: «Мы живем только раз, так что не трать жизнь попусту».

Очередной круг начинался с крутого поворота. Поворачивая, Ирэм оглянулся назад и увидел пустую дорогу без каких-либо признаков бегунов. Потом впереди появились два волонтера. Один из них предложил Ирэму и Киане немного подкрепиться. Ирэм отмахнулся:

— Отдайте все ей.

Волонтер на велосипеде высыпал в коляску банан, тюбики с энергетиками и бутылку воды.

— Эй, — прокричал, задыхаясь, Ирэм велосипедисту. — Насколько я отстал?

— Парень, ты чего? — удивился велосипедист. — Впереди тебя никого нет.

Ближайший преследователь отстал от них на шесть минут.

«Невозможно, — подумал Ирэм. — Мы впереди?»

Он поборол усталость и выбрал оптимальный темп. На отметке сорок километров он снова обернулся назад — они с Кианой по-прежнему были одни на дороге. Киана пела песню Бон Джови «Открытая дорога». Она перестала петь, когда заметила на обочине бурно радующихся людей.

— Почему они кричат? — Ветер усиливался, и Ирэму становилось все труднее дышать. Он попросил ее быть вежливой и махать всем рукой.

— Мы первые, — сказал он. — Мы выиграем.

Теперь он был в этом уверен. До финиша оставалось несколько метров. Болельщик, который подбадривал его на этом этапе, подталкивал Ирэма к победе, подобно тому как Ирэм толкал перед собой коляску с Кианой.

В газете Beaumont Enterprise написали, что победителем марафона стал человек с неизлечимой формой рака. История Ирэма была настолько удивительной, что журналисты просто не могли не посвятить ей первую полосу. Местное телевидение и радио также сообщили о его победе — результат оставался бы впечатляющим, даже если бы он выиграл марафон, не катя перед собой коляску с маленькой дочкой. Как и в случае Алана Лока, который успешно совершил путешествие через Атлантический океан, и Мартена ван дер Вейдена, который превозмог болезнь и завоевал золото Олимпийских игр, люди, не раздумывая, приписали победу Ирэма так называемой силе позитивного мышления. Но мы-то знаем, что дело тут не просто в позитивном мышлении: эти истории наполнены болью и борьбой. Газета The Wall Street Journal посвятила Ирэму статью на целый разворот, увидев в нем героя: «Он выиграл марафон “Гашер” с результатом 3 часа 7 минут 35 секунд. Это лишь на секунду больше его личного рекорда, установленного на марафонской дистанции за много дней до операции на головном мозге, которую он перенес в начале 2011 года… В глазах людей, столкнувшихся со смертельной болезнью, Леон благодаря своему стремительному финишу стал новым образцом для подражания всего через несколько недель после дисквалификации другого, более знаменитого спортсмена — Лэнса Армстронга из Остина».

Ирэм краснеет, когда читает сравнения такого рода, потому что не ощущает себя героем. «Пожалуй, следовало начать бегать с дочкой раньше, — говорит он. — У меня есть друзья, которым пришлось заново учиться ходить и говорить, — и они тоже участвуют в марафонах, и еще люди, перенесшие рак легких, которым трудно дышать. Вот они герои. Я бегаю, потому что могу это делать. Большинство из нас знают, что нам нужно, чтобы прожить день, стать успешнее в спорте, семейной жизни, отношениях с друзьями. Я понял, что большинству из нас не хватает вовсе не информации, нам не хватает вдохновения».

Люди, как выясняется, восхищаются сделанным им выбором, но самому Ирэму тогда просто казалось, что, идя на это, он поступает правильно.

* * *

Партия Аши на электроскрипке была центральной в придуманном Trans-Siberian Orchestra необычайно оригинальном симфоническом сплаве классической музыки и тяжелого металла, сдобренном буйством лазеров и пульсирующих огней. Когда они с Trans-Siberian Orchestra выпустили пластинку с пятью композициями, дебютировавшую на первой строчке чарта Billboard Top 200 Rock Chart, ей было уже тридцать шесть. В связи с выходом пластинки планировался трехмесячный гастрольный тур по шестидесяти городам.

В последний вечер этого тура в 2012 году на арене, где они выступали, погас весь свет, а потом темноту разорвал одинокий луч голубого света, рассыпавшийся на десятки зеленых вспышек, пробежавших по 15-тысячному морю поклонников. Не прекращая играть, Аша пробежала через весь стадион на другой конец арены. Она встала на передвижную платформу, которая взмыла над толпой на десятиметровую высоту под аккомпанемент пиротехнических эффектов, заполнивших все пространство за ее спиной и под платформой. В конце композиции она вернулась на основную сцену, освещенную образующими сплошную стену огромными видеоэкранами. По пути она сделала остановку, чтобы сыграть на своей электроскрипке перед группой детей на левом краю сцены. Арена была наполнена музыкой и светом. Кульминацией представления стал фейерверк, озаривший все вокруг вспышками белого цвета. В эти последние секунды на сцене стало жарко, и Аша, ставя точку в эффектном театральном действе, переломила смычок через колено.

Оказавшись за кулисами, она раздала автографы поклонникам, а потом, нигде больше не задерживаясь, села в гастрольный автобус, который отвез ее в отель. Утром Аша отправилась в Бостон на самолете, чтобы повидаться с семьей и еще раз обдумать свое будущее. До новогодней ночи оставалось 24 часа — самое время дать новые обещания самой себе и поразмышлять над возможностями, которые открывала перед ней жизнь. Может быть, стоит отправиться в путешествие по Ближнему Востоку с друзьями или пройти десятидневный курс глубокой медитации. Еще можно поехать в Вашингтон и принять участие в съемках пилотных выпусков 12-серийного проекта для Travel Channel, или переехать назад в Лос-Анджелес и снова играть на скрипке вместе с музыкантами The Tonight Show. Казалось, будущее сулит безграничные возможности.

Прежде чем принимать какое-либо решение, зимой 2013 года она посетила медицинский центр Beth Israel Deaconess в Бостоне. Ее лечащий врач-онколог с неодобрением отнесся к решению Аши отложить операцию, но согласился с ним при условии, что она пройдет анализ на мутацию генов-супрессоров опухоли BRCA1 и BRCA2. Наличие мутации означало бы очень высокий риск развития у нее рака яичников. Если этот риск будет исключен, занимающимся ее лечением специалистам будет намного проще согласиться с ее решением подождать. Если же анализ покажет определенные отклонения, врачи будут настаивать на срочной операции.

В смотровую вошла медсестра и дала Аше пластиковую баночку для слюны. Аша взяла баночку пальцами так, как будто это был смычок, сделала то, что ее просили, и вернула ее медсестре. Забрав баночку, медсестра вышла. Аша сидела, уставившись на свои колени, с трудом переводя дыхание. За десять лет, что она выступала вживую перед миллионными аудиториями, ее нервы стали стальными, но даже это не помогало ей справиться с беспокойством: так велики были ее опасения.

Результаты анализа запаздывали. Аша позвонила в клинику, и ей сказали, что в образец, который она сдала, каким-то образом попали загрязняющие примеси. Поэтому ей пришлось пройти процедуру повторно.

В последние дни лета 2013 года Аша узнала, что специфические маркеры, указывающие на повышенный риск развития рака яичников, в ее образце отсутствовали. Хотя это не означало, что ей совсем ничего не грозило, она могла спокойно отложить операцию до 40-летия — возраста, когда способность большинства женщин к деторождению снижается до минимума по причинам естественного порядка. У нее все еще было некоторое время, чтобы остепениться и создать семью. Если этого не случится, говорит Аша, она воспользуется альтернативными методами поддержания репродуктивной функции, такими как замораживание яйцеклеток и экстракорпоральное оплодотворение.

«Я не раз делала выбор в своей жизни. Он не был ни плохим, ни хорошим — я просто принимала решения, которые устраивали меня в тот момент, — говорит Аша. — Я бы очень хотела сказать вам, что сейчас у меня есть все, чего я хочу. — Она задумывается на секунду. — Но я определенно ни о чем не сожалею… Я бы не стала менять ни одно из принятых решений».

Подобно Аше, Ирэму и всем уцелевшим после травмы или болезни людям, которых мы встречали по ходу повествования, всем нам приходится разыгрывать партию согласно сданным картам. Сколько бы мы ни мечтали о существовании без боли, без страданий, без несчастий, мы понимаем, что хотим невозможного. Мы должны делать выбор — иногда трудный, иногда легкий, — исходя из того, что дает нам жизнь. Но мы знаем, как пройти через эти испытания и как преуспеть вопреки им — а может быть, и благодаря им. Это в нас от природы. Жизнь стоит того, чтобы ее прожить, хотя бы потому, что мы умеем превращать страдания в триумф, а неудачи — в успех. Второе рождение — это не волшебная пилюля, от которой все сразу становится лучше. Это не то, что может решить все наши проблемы раз и навсегда. В каком-то смысле жизнь — это постоянный процесс перерождения, процесс принятия решений, кажущихся невозможными, с честностью и верой в себя. Это способность, которая есть у каждого из нас.

Это способность сохранять надежду.

 

Эпилог

10 августа 1976 года 33-летняя мать семейства вышла из своего дома в рабочем районе Белфаста, отправившись по обычным делам. Вот уже десять лет город был сценой яростных столкновений между юнионистами, в большинстве своем исповедовавшими протестантизм и мечтавшими удержать Северную Ирландию в составе Великобритании, и националистами, придерживавшимися католицизма и боровшимися за объединение Ирландии. Для местных жителей вроде Бетти Уильямс, тихой секретарши с темными волосами до плеч и открытой улыбкой, политическое насилие, беспорядки и взрывы бомб были привычной частью повседневной жизни. Когда по дороге в центр города, куда она отправилась этим солнечным днем на машине, Бетти повернула на Финаги-роуд, раздались глухие звуки выстрелов британских армейских винтовок.

Прямо перед собой она увидела, как двое членов Ирландской республиканской армии пытаются скрыться от британских военных на угнанном «форде» синего цвета. «Форд» мчался по жилому району. Раздался еще один выстрел, и пуля, пройдя сквозь обшивку автомобиля, попала в водителя — Дэнни Леннона, который умер мгновенно. То, что произошло в следующие пять секунд, будет преследовать Бетти Уильямс всю оставшуюся жизнь. В отсутствие водителя никем не управляемый «форд» перескочил через бордюр и на тротуаре сбил молодую женщину с тремя маленькими детьми. Бетти выскочила из машины, чтобы помочь, но быстро поняла, что сделать ничего уже нельзя. Женщина выжила, но трое ее детей, одному из которых было всего лишь шесть месяцев, погибли. Их крики, их изуродованные тела, их кровь — все это навсегда останется в памяти Бетти.

Бетти не была знакома с этими детьми — Джоанной, Джоном и Эндрю Магуайер, но после их смерти ее жизнь резко изменила направление. До этого дня она не принимала активного участия в политической жизни; не было у нее и какой-либо определенной позиции относительно конфликта в Северной Ирландии. Но ужасные события на Финаги-роуд заставили ее очнуться. Она больше не могла сидеть сложа руки, безучастно глядя, как все больше невинных людей оказываются под пулями в результате такой бессмысленной жестокости.

Через два дня после трагедии Бетти взялась за дело. Она стала ходить от дома к дому, обращаясь к людям с призывом о помощи. В результате ей удалось собрать 6000 подписей под петицией с осуждением действий ИРА и требованием о мире, обращенным к обеим сторонам. На ее деятельность обратила внимание тетя погибших детей Майрид Корриган, которая позвала Бетти на их похороны. Вскоре обе женщины получили приглашение выступить в местной новостной программе. Там Бетти и Майрид встретили еще одного гостя — североирландского корреспондента The Irish Press по имени Киаран Маккеоун. Эти трое, только что познакомившиеся друг с другом, но разделяющие одни и те же ценности, положили начало союзу, который сыграет ключевую роль в прекращении насилия в Северной Ирландии. В течение следующих 30 лет образованное ими Сообщество мирных людей будет заниматься защитой прав человека, поддержкой межконфессиональных школ, созданием лагерей мира и отстаиванием ненасильственных методов разрешения конфликта.

Но первое, что сделали «мирные люди», — рассказали о трех детях из семьи Магуайеров, которых было уже не вернуть. «Я позвонила в местную газету и сказала им, что хочу обратиться к женщинам Ирландии с призывом собраться вместе и пройти маршем, — вспоминает Бетти. — Редактор попросил придержать первую полосу и поместил на нее мое имя вместе с адресом. Мы понятия не имели, во что это выльется». В назначенный для мероприятия вечер к месту гибели трех детей стали прибывать автобусы с протестантской и католической сторон города. Из этих автобусов вышли 10 000 женщин и заключили друг друга в объятия. Бетти никогда прежде не испытывала такого счастья, как в этот вечер. «Как будто кто-то стер все плохое, что случилось за более чем восемь веков истории», — говорит она.

Всего через несколько дней после первого марша Бетти с соратниками организовали второй, на который пришло уже более 30 000 человек.

* * *

Когда мы начинали писать эту книгу, мы хотели понять, как травма влияет на жизнь человека.

Давно восхищаясь и вдохновляясь способностью людей оправляться от трагедии, мы прочли сотни научных работ на эту тему и провели более сотни интервью. Откровенно говоря, мы ожидали, что большинство переживших травму будут представлять свою жизнь в мрачных тонах. Понятно, что многие не справляются с эмоциональным напряжением травмирующего опыта. Некоторых мучают кошмары или переполняет страх.

Истории людей, которым травма причинила сильные страдания, важны. Но мы хотели рассказать истории другого рода, о которых люди редко слышат. Мы хотели извлечь уроки из опыта тех, кто отреагировал на травму глубоким личностным ростом и в результате коренным образом изменил не только собственную жизнь, но и, как это часто случается, мир вокруг себя. Мы поняли, что, если мы хотим проиллюстрировать принципы, которые помогают людям добиваться этого, мы должны найти убедительные примеры такой удивительной трансформации.

Сначала мы думали, что обречены искать иголку в стоге сена. Мы ошиблись — и были оба удивлены и покорены историями, с которыми познакомились.

* * *

После двух успешных маршей в Белфасте к Сообществу мирных людей присоединились сотни тысяч человек. Чтобы понять всю значимость этого замечательного предприятия, необходимо обратиться к более ранним временам в истории Северной Ирландии. В 1964 году, когда Бетти был 21 год, она стала свидетелем становления движения за гражданские права, поставившего своей целью прекращение дискриминации исповедующего католицизм националистически настроенного меньшинства. Непонимание, иногда переходящее во враждебность, с которым это движение было встречено различными группами преимущественно протестантского пробритански настроенного большинства, привело к вспышкам насилия со стороны Временной ирландской республиканской партии — вооруженной группировки, целью которой была независимость Северной Ирландии от Великобритании. В 70-е годы XX века в родном городе Бетти Белфасте воцарились безработица, насилие и политические разногласия невиданного для западного мира накала. Большинство людей надеялись, что в конце концов градус озлобленности и жестокости снизится и соседи снова смогут работать вместе. Однако настоящее воссоединение оказалось возможным только благодаря усилиям таких исключительных людей, как Бетти Уильямс и Майрид Корриган.

Многие относятся к Бетти Уильямс с чувством благоговения. Но женщина, которая восстала против непрекращающегося насилия в Северной Ирландии, убеждена, что ее достижения под силу любому. «Я очень не люблю слово “заурядный”, но я была заурядной, — говорит Бетти. — Я была счастлива — у меня был дом, машина, модная головная повязка и дети. Я была довольна жизнью своей семьи, но не тем, что творилось на улицах Белфаста. Я пыталась вести нормальный образ жизни фактически в условиях войны. Вот и все».

Окружающие думали, что Бетти наделена неким даром, обеспечившим ей именно то сочетание почти сверхчеловеческих способностей и умений, которое требовалось для успешного выполнения такой работы. Кто еще, кроме Бетти, мог примирить враждующие стороны, исцелить застаревшие раны и вернуть к жизни истекающую кровью нацию? Бетти настаивает, что в ней нет ничего особенного.

Это отрицание — не ложная скромность. Бетти действительно верит, что любой на ее месте поступил бы точно так же. Интервьюируя одного родившегося заново за другим при подготовке материалов для этой книги, мы начали понимать, что Бетти такая не одна. Каждая история о втором рождении начиналась с истории обычного человека, у которого была самая обычная жизнь. И почти каждый из опрошенных нами родившихся заново настаивал, чтобы мы четко и недвусмысленно указывали на это обстоятельство. Обычные люди могут совершать необычные поступки.

Однажды в 1976 году Бетти выступала перед аудиторией в отеле «Савой» в Лондоне. Когда после выступления она вышла в холл, к ней подошел молодой человек.

«Примите мои поздравления, миссис Уильямс», — сказал он.

Бетти удивленно посмотрела на юношу. Она еще ничего не знала.

«Мадам, — продолжил он, — вы только что получили Нобелевскую премию мира».

Бетти Уильямс и Майрид Корриган вместе удостоились этой престижной премии за свою работу в Сообществе мирных людей. Бетти не могла в это поверить. Всего год назад она была обычным секретарем в приемной. И вот она среди самых знаменитых активистов в мире.

И все же, как бы она ни была польщена и счастлива получить такую награду, премия вызывала в ее душе смешанные чувства. Бетти не думала, что заслуживает ее. Она была убеждена, что любой мог добиться того, чего добилась она. Было лишь одно отличие — она, подобно другим родившимся заново, решила изменить свою жизнь, пережив нечто ужасное.

На всем протяжении книги мы видели, как иногда энергия травмы, обычно носящая разрушительный характер, приводит к масштабным положительным изменениям. Но действительно ли страдания являются условием по-настоящему глубокой трансформации?

Мы обратились с этим вопросом к Бетти. «Однажды я сидела в офисе, и ко мне на прием пришли несколько проституток, — начала она. — Одна из них вручила мне чек на сотню фунтов. Они не знали тех детей. Но им было не все равно. Они тоже жили здесь, — продолжает Бетти. — Боль меняет человека. Она по-настоящему меняет человека. Но то же самое делает и знание».

* * *

Бетти решила, что, если она примет Нобелевскую премию, перед ней откроются новые двери и она сможет поделиться своими знаниями с нуждающимися в них людьми по всему миру, в том числе и с людьми, которые не были близко знакомы с проблемами Северной Ирландии, но в которых могло пробудиться желание изменить свою жизнь и, возможно, жизнь других людей.

«Я приняла эту награду от имени всех женщин Северной Ирландии, которые работали, пели и участвовали в маршах ради мира», — поясняет Бетти.

Мы собирались написать книгу о том, как несколько выдающихся людей преодолели травму. Но благодаря таким людям, как Бетти, людям, которые родились заново, у нас получилась книга о том, как каждый из нас может сделать свою жизнь более насыщенной. Алан Лок, Мартен ван дер Вейден и Кейси Пиеретти показали нам, как мужественный и честный взгляд на реальность может стать основой для новой формы позитивного мышления. У Пола Риекхоффа и Синди Шихэн мы научились подвергать сомнению даже свои самые сокровенные убеждения. Пол Уоткинс и Кэнди Чанг научили нас тому, что иногда принятие факта неизбежности смерти может помочь сделать нашу жизнь осмысленной и полной. На примере Джеймса Кэмерона и Майкла Бусси мы убедились, что вера может быть как великим даром, так я тяжким бременем. Аарон Ачарья и Клемантин Уамария показали, как прощение может стать источником внутренней силы для личности. У Аманды Уигал и Джейн Макгонигал мы научились открываться навстречу любви и помощи. А Аша Мевлана и Ирэм Леон научили нас не разбрасываться теми драгоценными возможностями, которые открывает перед нами жизнь.

История каждого из них научила нас тому, что искреннее чувство надежды позволяет с честью выйти из любых испытаний и что, оказавшись перед лицом жизненных невзгод, каждый из нас способен родиться заново.

 

Благодарности

Нет таких слов, которые могли бы в полной мере передать то чувство благодарности, которое мы испытываем по отношению к пережившим травму людям, поделившимся своими историями и опытом с читателями этой книги. Нас потрясла их открытость и готовность рассказывать о своей жизни, нас тронули до глубины души выпавшие на их долю испытания и триумфы, для нас большая честь быть в числе людей, которым они доверили свои берущие за душу истории.

Кроме того, мы выражаем особую благодарность Дэну Фарли, человеку потрясающей широты души и мудрому наставнику. Мы глубоко благодарны Ричарду Пайну, чьи советы запускают особую алхимическую реакцию, которая превращает идеи в реальность, а агентов — в товарищей. То же самое можно сказать и о замечательных сотрудниках Inkwell Management, в особенности Дэвиде Хейле Смите, Алексисе Херли, Лизз Блез, Натаниеле Джекс и Элизе Ротштейн. Особого упоминания заслуживает Карен Риналди, наш потрясающий редактор, которая показала нам, что значит быть по-настоящему настойчивым, а потом превзошла саму себя. Мы признательны ее помощникам — Джейку Зебеде, Джули Уилл, Стефани Купер, Стивену Бриаку и всей команде HarperCollins, особенно сотрудникам, отвечающим за издание книг серии HarperWave, призванной помочь читателям изменить свою жизнь к лучшему.

Мими Кравец и Вин Айамвутхикорн были вынуждены в прямом смысле этого слова годами терпеть наши постоянные разговоры о «книге», а их терпение и мудрость остаются нашим секретным ингредиентом. Также мы выражаем признательность Дженис Кук Ньюман, благодаря чьей поддержки из первоначальной идеи, как из зерна, выросло дерево этой книги, а также Этану Уоттерсу, По Бронсону, Стейси Перман и Эллен Гейгер.

Мы благодарны своим семьям, Джиму и Терри Кравец, Майклу и Памеле Фельдман, которые разбудили в нас глубокий интерес к миру. Также хотели сказать огромное спасибо Райану Эллиоту Кравец, Карин и Полу Фельдман, Вики Тси, Лиоре Бауэрс, Лилак Шафир, Тони Д’Суза, Моне Керби, Дине Найери и Дэниелю Стивену, которые оказывали нам всевозможную поддержку.

Мы склоняем голову в знак уважения перед щедростью помогавших нам людей и организаций, включая Джона Карпентера, Адама Сэвиджа, Дэна Тэпстера, M5 Industries, Фонд мира Десмонда Туту (Desmond Tutu Peace Foundation), AMP’D Gear, проект The Before I Die Project и фонд The Bucket List Foundation. Также мы благодарим Международный паралимпийский комитет, институт Sigi Ziering Institute, Lucky Duck Productions, онкологический центр NYU Cancer Center, Американский музей холокоста чернокожих (America’s Black Holocaust Museum), ветеранскую организацию Iraq Afganistan Veterans of America, клиническую больницу при Стэнфордском университете (Stanford University Hospital and Clinics), Psychology Today, The Huffington Post, Cancer Care of New York, клинический онкологический центр NYU Clinical Cancer Center, больницу при Университете Джона Хопкинса (Johns Hopkins University Hospital) и Гопи Каллайил из Google Inc.

Значительную часть этой книги мы написали в творческом пространстве Writer’s Grotto в Сан-Франциско. У каждого места есть своя душа, а широкую душу Grotto не могут удержать никакие стены.

 

Библиография

1

Affleck, G., H. Tennen, S. Croog, and S. Levine. “Causal Attribution, Perceived Benefits, and Morbidity after a Heart Attack: An 8-Year Study.” Journal of Consulting and Clinical Psychology 55 (1987): 29–35.

American Cancer Society. Global Cancer: Facts and Figures, 2nd ed. Atlanta, GA: American Cancer Society, 2008.

Bonnano, G. A., and E. D. Diminich. “Annual Research Review: Positive Adjustment to Adversity — Trajectories of Minimal-Impact Resilience and Emergent Resilience.” The Journal of Child Psychology and Psychiatry 54 (2013): 378–401.

Bonanno, G. A., S. Galea, A. Bucciarelli, and D. Vlahov. “What Predicts Psychological Resilience after Disaster? The Role of Demographics, Resources, and Life Stress.” Journal of Consulting and Clinical Psychology 75 (2007): 671–82.

Calhoun, L. G., and R. G. Tedeschi. Facilitating Posttraumatic Growth: A Clinician’s Guide. Mahwah, NJ: Erlbaum, 1999.

Costanzo, E. S., C. D. Ryff, and B. H. Singer. “Psychosocial Adjustment among Cancer Survivors: Findings from a National Survey of Health and Well-Being.” Health Psychology 28 (2009): 147–56.

Dabney, L. “Polar Vision Expedition to Set Antarctic Record.” The Faster Times, October 27, 2011. http://www.thefastertimes.com/news/2011/10/27/polar-vision-expedition-to-set-antarctic-record/.

Davis, C. G., S. Nolen-Hoeksema, and J. Larson. “Making Sense of Loss and Benefiting from the Experience: Two Construals of Meaning.” Journal of Personality and Social Psychology 75 (1998): 561–74.

Elder, G. H., and E. C. Clipp. “Combat Experience and Emotional Health: Impairment and Resilience in Later Life.” Journal of Personality 57 (1989): 311–41.

Fontana, A., and R. Rosenheck. “Psychological Benefits and Liabilities of Traumatic Exposure in the War Zone.” Journal of Traumatic Stress 11 (1998): 485–503.

Frazier, P., A. Conlon, and T. Glaser. “Positive and Negative Life Changes Following Sexual Assault.” Journal of Consulting and Clinical Psychology 69 (2001): 1048–55.

Frazier, P., N. Keenan, S. Anders, S. Perera, S. Shallcross, and S. Hintz. “Perceived Past, Present, and Future Control and Adjustment to Stressful Life Events.” Journal of Personality and Social Psychology 100, no. 4 (2011): 749–65.

Frazier, P., H. Tennen, M. Gavian, C. Park, P. Tomich, and T. Tashiro. “Does Self-Reported Posttraumatic Growth Reflect Genuine Positive Change?” Psychological Science 20 (2009): 912–19.

Gean, A. D., and N. J. Fischbein. “Head Trauma.” Neuroimaging Clinics of North America 20, no. 4 (2010): 527–56.

Gernsbacher, M. A., R. W. Pew, L. M. Hough, and J. R. Pomerantz. Psychology and the Real World: Essays Illustrating Fundamental Contributions to Society. New York: Worth Publishers, 2011.

Gunty, A. L., P. A. Frazier, H. Tennen, P. Tomich, T. Tashiro, and C. Park. “Moderators of the Relation between Perceived and Actual Posttraumatic Growth.” Psychological Trauma: Theory, Research, Practice, and Policy 3 (2011): 61–66.

Helgeson, V. S., K. A. Reynolds, and P. L. Tomich. “A Meta-Analytic Review of Benefit Finding and Growth.” Journal of Consulting and Clinical Psychology 74 (2006): 797–816.

Herman, J. Trauma and Recovery: The Aftermath of Violence from Domestic Abuse to Political Terror. New York: Basic Books, 1992.

Kessler, R. C., A. Sonnega, E. Bromet, M. Hughes, and C. B. Nelson. “Posttraumatic Stress Disorder in the National Comorbidity Survey.” Archives of General Psychiatry 52 (1995): 1048–60.

Linley, P. A., and S. Joseph. “Positive Change Following Trauma and Adversity.” Journal of Traumatic Stress 17 (2004): 11–21.

McMillen, J. C., E. M. Smith, and R. H. Fisher. “Perceived Benefit and Mental Health after Three Types of Disaster.” Journal of Consulting and Clinical Psychology 65 (1997): 733–39.

Norris, F. H, M. J. Friedman, P. J. Watson, C. M. Byrne, E. Diaz, and K. Kaniasty. “60,000 Disaster Victims Speak — Part I: An Empirical Review of the Empirical Literature, 1981–2001.” Psychiatry: Interpersonal and Biological Processes 65 (2002): 207–39.

Pollard, C., and P. Kennedy. “A Longitudinal Analysis of Emotional Impact, Coping Strategies and Post-Traumatic Psychological Growth Following Spinal Cord Injury: A 10-Year Review.” British Journal of Health Psychology 12 (2007): 347–62.

Sims, T. “Trekking beyond Limits in Antarctica. The New York Times, October 21, 2011. http://www.nytimes.com/2011/10/22/sports/22iht-athlete22.html?_r=0.

Tedeschi, R. G., and L. G. Calhoun. “The Posttraumatic Growth Inventory: Measuring the Positive Legacy of Trauma.” Journal of Traumatic Stress 9 (1996): 455–71.

Tedeschi, R. G., and L. G. Calhoun. “Posttraumatic Growth: Conceptual Foundations and Empirical Evidence.” Psychological Inquiry 15 (2004): 1–18.

Vrana, S., and D. Lauterbach. “Prevalence of Traumatic Events and Post-Traumatic Psychological Symptoms in a Nonclinical Sample of College Students.” Journal Traumatic Stress 7 (1994): 289–302.

United Nations Development Fund for Women. “Unite to End Violence against Women: United Nations Secretary-General’s Campaign,” New York, 2008. http://www.un.org/en/women/endviolence/world.shtml.

World Health Organization. “Road Traffic Injuries.” Geneva, 2013. http://www.who.int/mediacentre/factsheets/fs358/en/.

Zolli, A., and A. M. Healy. Resilience: Why Things Bounce Back. New York: Free Press, 2012.

2

Armstrong, L. It’s Not about the Bike: My Journey Back to Life. New York: Berkley Trade, 2001.

Braver, R., senior correspondent. “Just How Powerful Is Positive Thinking?” [television broadcast]. CBS Sunday Morning, November 22, 2011.

Buckelew, S. P., R. S. Crittendon, J. D. Butkovic, K. B. Price, and M. Hurst. “Hope as a Predictor of Academic Performance.” Psychological Reports 103 (2008): 411–14.

Cheavens, J. S., D. B. Feldman, A. Gum, S. T. Michael, and C. R. Snyder. “Hope Therapy in a Community Sample: A Pilot Investigation.” Social Indicators Research 77 (2006): 61–78.

Chida, Y., and A. Steptoe. “Positive Psychological Well-Being and Mortality: A Quantitative Review of Prospective Observational Studies.” Psychosomatic Medicine 70 (2008): 741–56.

Coyne, J. C. “Was It Shown That ‘Close Relationships and Emotional Processing Predict Decreased Mortality in Women with Breast Cancer’? A Critique of Weihs et al.” Psychosomatic Medicine 70 (2008): 737.

Coyne, J. C., T. F. Pajak, J. Harris, A. Konski, B. Movsas, K. Ang, and D. W. Bruner. “Emotional Well-Being Does Not Predict Survival in Head and Neck Cancer Patients: A Radiation Therapy Oncology Group Study.” Cancer 110 (2007): 2568–75.

Coyne, J. C., M. Stefanek, and S. C. Palmer. “Psychotherapy and Survival in Cancer: The Conflict between Hope and Evidence.” Psychological Bulletin 133 (2007): 367–94.

Coyne, J. C., H. Tennen, and A. V. Ranchor. “Positive Psychology in Cancer Care: A Story Line Resistant to Evidence.” Annals of Behavioral Medicine 39 (2010): 35–42.

Curry, L. A., C. R. Snyder, D. L. Cook, B. C. Ruby, and M. Rehm. “Role of Hope in Academic and Sport Achievement.” Journal of Personality and Social Psychology 73 (1997): 1257–67.

Ehrenreich, B. Bright-Sided: How Positive Thinking Is Undermining America. New York: Henry Holt, 2009.

Feldman, D. B., and D. E. Dreher. “Can Hope Be Changed in 90 Minutes? Testing the Efficacy of a Single-Session Goal-Pursuit Intervention for College Students.” Journal of Happiness Studies 13 (2012): 745–59.

Feldman, D. B., K. L. Rand, and K. Kahle-Wrobleski. “Hope and Goal Attainment: Testing a Basic Prediction of Hope Theory.” Journal of Social and Clinical Psychology 28 (2009): 479–97.

Feldman, D. B., and C. R. Snyder. “Hope and the Meaningful Life: Theoretical and Empirical Associations between Goal-Directed Thinking and Life Meaning.” Journal of Social and Clinical Psychology 24 (2005): 401–21.

Gallagher, B. “Maarten van der Weijden: Don’t Call Me Lance Armstrong.” The Daily Telegraph, August 21, 2008. http://www.telegraph.co.uk/sport/olympics/2594982/Maarten-van-der-Weijden-Dont-сall-me-Lance-Armstrong.html.

Goodwin, P., M. Leszcz, M. Ennis, J. Koopmans, L. Vincent, H. Guther, and J. Hunter. “The Effects of Group Psychosocial Support on Survival in Metastatic Breast Cancer.” The New England Journal of Medicine 345 (2001): 1719–26.

Gore-Felton, C., and D. Spiegel. “Enhancing Women’s Lives: The Role of Support Groups among Breast Cancer Patients.” Journal for Specialists in Group Work 24 (2008): 274–87.

Heckhausen, J., C. Wrosch, and W. Fleeson. “Developmental Regulation before and after a Developmental Deadline: The Sample Case of ‘Biological Clock’ for Childbearing.” Psychology and Aging 16 (2001): 400–13.

Hull, S. J. “Perceived Risk as a Moderator of the Effectiveness of Framed HIV-Test Promotion Messages among Women: A Randomized Controlled Trial.” Health Psychology 31 (2012): 114–21.

Irving, L. M., C. R. Snyder, and J. Cheavens. “The Relationships between Hope and Outcomes at the Pretreatment, Beginning, and Later Phases of Psychotherapy.” Journal of Psychotherapy Integration 14 (2004): 419–43.

Janz, N. K., and M. H. Becker. “The Health Belief Model: A Decade Later.” Health Education Quarterly 11 (1984): 1–47.

Lieven, P., W. Frank, B. Gerben, and W. Bernasco. “Perceived Sanction Risk, Individual Propensity and Adolescent Offending: Assessing Key Findings from the Deterrence Literature in a Dutch Sample.” European Journal of Criminology 8 (2011): 386–400.

Miller, G. E., and C. Wrosch. “You’ve Gotta Know When to Fold ’Em: Goal Disengagement and Systemic Inflammation in Adolescence.” Psychological Science 18 (2007): 773–77.

Moser, R. P., K. McCaul, E. Peters, W. Nelson, and S. E. Marcus. “Associations of Perceived Risk and Worry with Cancer Health-Protective Actions.” Journal of Health Psychology 12 (2007): 53–65.

Neter, E., A. Litvak, and A. Miller. “Goal Disengagement and Goal Re-Engagement among Multiple Sclerosis Patients: Relationship to Well-Being and Illness Representation.” Psychological Health 24 (2009): 175–86.

Oceanrowing.com. “Completed Ocean Rows in Chronological Order of Departures,” 2010. http://www.oceanrowing.com/statistics/stats_rows_chronological_order.htm.

Peale, N. M. The Power of Positive Thinking. New York: Prentice-Hall, 1952.

Schweingruber, D. “Success through a Positive Mental Attitude? The Role of Positive Thinking in Door-to-Door Sales.” The Sociological Quarterly 47 (2006): 41–68.

Snyder, C. R., D. B. Feldman, J. D. Taylor, J. D., L. L. Schroeder, and V. Adams III. “The Roles of Hopeful Thinking in Preventing Problems and Promoting Strengths.” Applied and Preventive Psychology: Current Scientific Perspectives 15 (2000): 262–95.

Snyder, C. R., C. Harris, J. R. Anderson, S. A. Holleran, L. M. Irving, S. T. Sigmon, et al. “The Will and the Ways: Development and Validation of an Individual-Differences Measure of Hope.” Journal of Personality and Social Psychology 60 (1991): 570–85.

Spiegel, D. Living beyond Limits: New Hope and Healing for Facing Life-Threatening Illness. New York: Random House, 1995. van der Weijden, M. Better. Netherlands: Ambo, 2010. van der Weijden, M. “On Surviving Cancer and Becoming Olympic Champion.” Presentation delivered at TEDx, Rotterdam, September 9, 2010. http://tedxtalks.ted.com/video/TEDxRotterdam-Maarten-van-der-W.

Weinstein, N. D., A. Kwitel, K. D. McCaul, R. E. Magnan, M. Gerrard, and F. X. Gibbons. “Risk Perceptions: Assessment and Relationship to Influenza Vaccination.” Health Psychology 26 (2007): 146–51.

Weiss, R. The American Myth of Success: From Horatio Alger to Norman Vincent Peale. Champaign: University of Illinois Press, 1988.

Wrosch, C., M. F. Scheier, C. S. Carver, and R. Schulz. “The Importance of Goal Disengagement in Adaptive Self-Regulation: When Giving Up Is Beneficial.” Self and Identity 2 (2003): 1–20.

3

Brown, S. L., and R. V. Gould. “A Prospective Study of Relationships between Propositions about Risk and Driver Speeding.” Accident Analysis and Prevention 46 (2012): 1–7.

Goldsmith M. “Helping Successful People Get Even Better.” Business Strategy Review 14 (2003): 9–16.

Goldsmith, M., and M. Reiter. What Got You Here Won’t Get You There. New York: Hyperion, 2007.

Hallett, C., A. Lambert, and M. A. Regan. “Text Messaging amongst New Zealand Drivers: Prevalence and Risk Perception.” Transportation Research, Part F, 15 (2012): 261–71.

James, N. J., P. A. Gillies, and C. J. Bignell. “AIDS-Related Risk Perception and Sexual Behaviour among Sexually Transmitted Disease Clinic Attenders.” International Journal of STD and AIDS 2 (1991): 264–71.

Janz, N. K., and M. H. Becker. “The Health Belief Model: A Decade Later.” Health Education Quarterly 11 (1984): 1–47.

Lowther, J., and H. Lane. “Self-Efficacy and Psychological Skills during the Amputee Soccer World Cup.” Athletic Insight: The Online Journal of Sports Psychology 4 (2002). http://www.athleticinsight.com/Vol4Iss2/SoccerSelfEfficacy.htm.

Nelson, E., P. Atchley, P., and T. D. Little. “The Effects of Perception of Risk and Importance of Answering and Initiating a Cellular Phone Call While Driving.” Accident Analysis and Prevention 41 (2009): 438–44.

Olson, R. L., R. J. Hanowski, J. S. Hickman, and J. Bocanegra. Driver Distraction in Commercial Vehicle Operators. Washington, DC: U. S. Department of Transportation, 2009.

Taylor, S. E. Positive Illusions: Creative Self-Deception and the Healthy Mind. New York: Basic Books, 1991.

Taylor, S. E., and D. A. Armor. “Positive Illusions and Coping with Adversity.” Journal of Personality 64 (1996): 873–98.

Weinberger, M., J. Y. Greene, J. J. Mamlin, and M. J. Jerin. “Health Beliefs and Smoking Behavior. American Journal of Public Health 71 (1981): 1253–55.

Weinstein, N. D. “Unrealistic Optimism about Future Life Events.” Journal of Personality and Social Psychology 39 (1980): 806–20.

4

Draper, R. S. Goldstein, W. S. Hylton, M. Kirby, R. Naddaf, T. Newmyer, and G. Veis. “The 50 Most Powerful People in D. C.” GQ, November 2009. http://www.gq.com/news-politics/politics/200911/50-most-powerful-people-in-dc#slide=1.

Janoff-Bulman, R. “Assumptive Worlds and the Stress of Traumatic Events: Applications of the Schema Construct.” Social Cognition 7 (1989): 113–36.

Janoff-Bulman, R. Shattered Assumptions: Towards a New Psychology of Trauma. New York: Free Press, 2002.

Joseph, S. What Doesn’t Kill Us: The New Psychology of Posttraumatic Growth. New York: Basic Books, 2011.

Joseph, S., and P. A. Linley. “Positive Adjustment to Threatening Events: An Organismic Valuing Theory of Growth through Adversity.” Review of General Psychology 9 (2005): 262–80.

Lerner, M. J. The Belief in a Just World: A Fundamental Delusion. New York: Springer, 1980.

Lerner, M. J. “The Justice Motive: Where Social Psychologists Found It, How They Lost It, and Why They Might Not Find It Again.” Personality and Social Psychology Review 7 (2003): 388–99.

Lerner, M. J. “Observer’s Evaluation of a Victim: Justice, Guilt, and Veridical Perception.” Journal of Personality and Social Psychology 20 (1971): 17–35.

Littleton, H. L., and A. Grills-Taquechel. “Evaluation of an Information-Processing Model Following Sexual Assault.” Psychological Trauma: Theory, Research, Practice, and Policy 3 (2011): 421–29.

Matthews, C. (host). Hardball with Chris Matthews, MSNBC, August 23, 2005.

Morgan, G. S., D. C. Wisneski, and L. J. Skitka. “The Expulsion from Disneyland: The Social Psychological Impact of 9/11.” American Psychologist 66 (2011): 447–54.

Payne, A. J., S. Joseph, and J. Tudway. “Assimilation and Accommodation Processes Following Traumatic Experiences.” Journal of Loss and Trauma 12 (2007): 73–89.

Resick, P. A., and M. K. Schnicke. “Cognitive Processing Therapy for Sexual Assault Victims.” Journal of Consulting and Clinical Psychology 60 (1992): 748–56.

Rieckhoff, P. Chasing Ghosts: Failures and Facades in Iraq: A Soldier’s Perspective. New York: NAL, 2007.

Rieckhoff, P. “The Iraq Debate — New Ideas Series, Volume 1: “The Gelb/Biden Plan.” Huffington Post, June 15, 2006. http://www.huffingtonpost.com/paul-rieckhoff/the-iraq-debatenew-ideas-_b_23061.html.

Sheehan, C. “A Bright Spot in Bush World amid the Miserable Failures on the Same Planet.” Huffington Post, September 16, 2005. http://www.huffingtonpost.com/cindy-sheehan/a-bright-spot-in-bush-wor_b_7433.html.

Sheehan, C. Myth America: 10 Greatest Myths of the Robber Class and the Case for Revolution. San Francisco, CA: Cindy Sheehan’s Soapbox, LLC, 2009.

Sheehan, C. Not One More Mother’s Child. Maui, HI: Koa Books, 2005.

5

Brewin, C. R., B. Andrews, and J. D. Valentine. “Meta-Analysis of Risk Factors for Posttraumatic Stress Disorder in Trauma-Exposed Adults.” Journal of Consulting and Clinical Psychology 68 (2000): 748–66.

Corbett, P. “Scottsdale Chefs Endure Hard Times during Recession.” Arizona Republic, January 29, 2000. http://www.azcentral.com/community/scottsdale/articles/20110129scottsdale-chefs-close-restaurants.html.

Gabert-Quillen, C. A., L. A. Irish, E. Sledjeski, E. Fallon, E. Spoonster, and D. L. Delahanty. “The Impact of Social Support on the Relationship between Trauma History and Posttraumatic Stress Disorder in Motor Vehicle Accident Victims.” International Journal of Stress Management 19 (2012): 69–79.

Goodwin, S. (executive producer). “Aid Worker Leaves Haiti with a Sour Taste” [radio broadcast]. Talk of the Nation. NPR. May 10, 2012.

Henderson, N. “Economy Gained Strength in 2006: Growth Dispels Recession Fears.” Washington Post, February 1, 2007. http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2007/01/31/ARcol1/0/.html.

Herbst-Damm, K., and J. Kulik. “Volunteer Support, Marital Status, and the Survival Times of Terminally Ill Patients.” Health Psychology 24 (2005): 225–29.

Isidore, C. “It’s Official: Recession since Dec. ’07.” CNN Money, December 1, 2008. http://money.cnn.com/2008/12/01/news/economy/recession/index.htm.

Kanani, R. “Gaming for Social Change: An In-Depth Interview with Jane McGonigal.” Forbes, 2011. http://www.forbes.com/sites/rahimkanani/2011/09/19/gaming-for-social-change-an-in-depth-interview-with-jane-mcgonigal/.

Kaniasty, K., and F. Norris. “Mobilization and Deterioration of Social Support Following Natural Disasters.” Current Directions in Psychological Science 4 (1995): 94–98.

Kress, A. “Phoenix Has Long Road Back to Recover Lost Jobs from Recession.” Phoenix Business Journal, January 15, 2013. http://www.bizjournals.com/phoenix/news/2013/01/15/phoenix-has-long-road-back-to-recover.html.

McDowell, T. L., and J. M. Serovich. “The Effect of Perceived and Actual Social Support on the Mental Health of HIV-Positive Persons.” AIDS Care 19 (2007): 1223–29.

McGonigal, J. “Jane McGonigal: The Game That Can Give You 10 Extra Years of Life.” Presentation delivered at TED Global Conference, June 2012. http://www.ted.com/talks/jane_mcgonigal_the_game_that_can_give_you_10_extra_years_of_life.html.

MacRitchie, V., and S. Leibowitz. “Secondary Traumatic Stress, Level of Exposure, Empathy and Social Support in Trauma Workers.” South African Journal of Psychology 40 (2010): 149–58.

Norris, F. H., and K. Kaniasty. “Received and Perceived Social Support in Times of Stress: A Test of the Social Support Deterioration Deterrence Model.” Journal of Personality and Social Psychology 71 (1996): 498–511.

NPR/TED staff. “Can Video Games Solve Real Issues?” NPR/TED Radio Hour, May 21, 2012. http://www.npr.org/2012/05/25/153235606/can-video-games-solve-real-issues.

Oxfam International. “A Year of Indecision Leaves Haiti’s Recovery at a Standstill.” Press release, 2011. http://www.oxfam.org/en/pressroom/pressrelease/2011–01–06/year-indecision-leaves-haiti-recovery-standstill.

Penninx, B. W. J. H., T. van Thilburg, D. M. W. Kriegsman, D. J. D. Deeg, A. J. P. Boeke, and J. T. M. van Eikj. “Effects of Social Support and Personal Coping Resources on Mortality in Older Age: The Longitudinal Aging Study Amsterdam.” American Journal of Epidemiology 146 (1997): 510–19.

Prati, G., and L. Pietrantoni. “Optimism, Social Support, and Coping Strategies as Factors Contributing to Posttraumatic Growth: A Meta-Analysis.” Journal of Loss and Trauma 14 (2008): 364–88.

Weihs, K. L., T. M. Enright, and S. J. Simmens. “Close Relationships and Emotional Processing Predict Decreased Mortality in Women with Breast Cancer: Preliminary Evidence.” Psychosomatic Medicine 70 (2008): 117–24.

Whitelocks, S. “Work-Related Stress Soared in the Recession as Number of People Going off Sick Rose by a Quarter.” Daily Mail, February 22, 2012. http://www.dailymail.co.uk/health/article-2104939/Work-related-stress-soared-recession-number-people-going-sick-rose-quarter.html.

U. S. Geological Survey. “Haiti Dominates Earthquake Fatalities in 2010,” 2011. http://www.usgs.gov/newsroom/article.asp?ID=2679.

6

Becker, E. Escape from Evil. New York: Free Press, 1975.

Byock, I. Foreword in D. B. Feldman and S. A. Lasher, The End-of-Life Handbook: A Compassionate Guide to Connecting with and Caring for a Dying Loved One. Oakland, CA: New Harbinger, 2008, pp. v-viii.

Cozzolino, P. J. “Death Contemplation, Growth, and Defense: Converging Evidence of Dual-Existential Systems?” Psychological Inquiry 17 (2006): 278–87.

Cozzolino, P. J., A. D. Staples, L. S. Meyers, and J. Samboceti. “Greed, Death, and Values: From Terror Management to Transcendence Management Theory.” Personality and Social Psychology Bulletin 30 (2004): 287–92.

Fernandez, S., E. Castano, and I. Singh. “Managing Death in the Burning Grounds of Varanasi, India: A Terror Management Investigation.” Journal of Cross-Cultural Psychology 41 (2010): 182–94.

Gongloff, M. “Tracking Consumer Dollars, Sense.” CNN Money, September 30, 2002. http://money.cnn.com/2002/09/27/news/economy/consumer/.

Hayes, J., J. Schimel, J. Arndt, and E. H. Faucher. “A Theoretical and Empirical Review of the Death-Thought Accessibility Concept in Terror Management Research.” Psychological Bulletin 136 (2010): 699–739.

Heine, S. J., M. Harihara, and U. Niiya. “Terror Management in Japan.” Asian Journal of Social Psychology 5 (2002): 187–96.

Jonas, E., I. Fritsche, and J. Greenberg. “Currencies as Cultural Symbols: An Existential Psychological Perspective on Reactions of Germans toward the Euro.” Journal of Economic Psychology 26 (2005): 129–46.

Kart, J. “Abandoned House Becomes ‘Before I Die’ Wall of Dreams.” Treehugger.com, May 9, 2011. http://www.treehugger.com/culture/abandoned-house-becomes-before-i-die-wall-of-dreams-photos.html.

Kasser, T., and K. M. Sheldon. “Of Wealth and Death: Materialism, Mortality Salience, and Consumption Behavior.” Psychological Science 11 (2000): 348–51.

Lickerman, A. “Why We Laugh.” Psychology Today, January 23, 2011. http://www.psychologytoday.com/blog/happiness-in-world/201101/why-we-laugh.

Matt, G. E., and C. Vazquez. “Anxiety, Depressed Mood, Self-Esteem, and Traumatic Stress Symptoms among Distant Witnesses of the 9/11 Terrorist Attacks: Transitory Responses and Psychological Resilience.” The Spanish Journal of Psychology 11 (2008): 503–15.

Payne, E. “Group Apologizes to Gay Community, Shuts Down ‘Cure’ Ministry.” CNN, July 8, 2013. http://www.cnn.com/2013/06/20/us/exodus-international-shutdown.

Pyszczynski, T., J. Greenberg, and S. Solomon. “Terror Management Theory of Self-Esteem.” In C. R. Snyder and D. R. Forsyth, eds. Handbook of Social and Clinical Psychology. Elmsford, NY: Pergamon, 1991, pp. 21–40.

Pyszczynski, T., J. Greenberg, and S. Solomon. “Why Do We Need What We Need? A Terror Management Perspective on the Roots of Human Social Motivation.” Psychological Inquiry 8 (1997): 1–20.

Routledge, C., and J. Juhu. “When Death Thoughts Lead to Death Fears: Mortality Salience Increases Death Anxiety for Individuals Who Lack Meaning in Life.” Cognition and Emotion 24, no. 5 (2010).

Sani, F., M. Herrera, and M. Bowe. “Perceived Collective Continuity and Ingroup Identification as Defense against Death Awareness.” Journal of Experimental Social Psychology 45 (2009): 242–45.

Solomon, S., J. Greenberg, and T. Pyszczynski. “Lethal Consumption: Death-Denying Materialism.” In T. Kasser and Allen D. Kanner, eds. Psychology and Consumer Culture: The Struggle for a Good Life in a Materialistic World. Washington, DC: American Psychological Association, 2004, pp. 127–46.

Solomon, S., J. Greenberg, and T. Pyszczynski. “A Terror Management Theory of Social Behavior: The Psychological Functions of Self-Esteem and Cultural Worldviews.” Advances in Experimental Social Psychology 24 (1991): 93–159.

U. S. Department of Health and Human Services. “Advance Directives and Advance Care Planning: Report to Congress,” 2008. http://aspe.hhs.gov/daltcp/reports/2008/ADCong Rpt.pdf.

Vaes, J., N. A. Heflick, and J. L. Goldenberg. “ ‘We Are People’: Ingroup Humanization as an Existential Defense.” Journal of Personality and Social Psychology 98 (2010): 750–60.

Weise, D. R., T. Arciszewski, J. Verlhiac, T. Pyszczynski, and J. Greenberg. “Terror Management and Attitudes toward Immigrants: Differential Effects of Mortality Salience for Low and High Right-Wing Authoritarians.” European Psychologist 17 (2011): 63–72.

Winfrey, O. (host). “Rwandan Refugees Reunite with Their Family” [television broadcast]. September 4, 2009. http://www.oprah.com/spirit/Rwandan-Refugees-Reunite-with-Their-Family-Video.

7

Bagwell, O. (executive producer), and S. Bellows, S. (senior producer). Africans in America [television broadcast]. WGBH-PBS, 1998.

Ben-Ezra, M., Y. Palgi, D. Sternberg, D. Berkley, H. Eldar, Y. Glidai, L. Moshe, and A. Shrira. “Losing My Religion: A Preliminary Study of Changes in Belief Pattern after Sexual Assault.” Traumatology 16 (2010): 7–13.

Brown, L. S. Cultural Competence in Trauma Therapy: Beyond the Flashback. Washington, DC: American Psychological Association, 2008.

Bussee, M. Statement of Apology, 2007. http://www.beyondexgay.com/article/busseeapology.

Butler, S. M., and D. A. Snowdon. “Trends in Mortality in Older Women: Findings from the Nun Study.” Journal of Gerontology: Social Sciences 51B (1996): S20I — S208.

Cameron, J. A Time of Terror: A Survivor’s Story. Baltimore, MD: Black Classic Press, 1993.

Danner, D. D., D. A. Snowdon, and W. V. Friesen. “Positive Emotions in Early Life and Longevity: Findings from the Nun Study.” Journal of Personality and Social Psychology 5 (2001): 804–13.

Fitchett, G., P. E. Murphy, J. Kim, J. L. Gibbons, J. R. Cameron, and J. A. Davis. “Religious Struggle: Prevalence, Correlates and Mental Health Risks in Diabetic, Congestive Heart Failure, and Oncology Patients.” International Journal of Psychiatry in Medicine 34 (2004): 179–96.

Freud, S. The Future of an Illusion. New York: Norton, 1975.

Harris, J. I., C. R. Erbes, B. E. Engdahl, R. H. Olson, A. M. Winskowski, and J. McMahill. “Christian Religious Functioning and Trauma Outcomes.” Journal of Clinical Psychology 64 (2008): 17–29.

Ironson, G., R. Stuetzle, D. Ironson, E. Balbin, H. Kremer, A. George, N. Schneiderman, and M. A. Fletcher. “View of God as Benevolent and Forgiving or Punishing and Judgmental Predicts HIV Disease Progression.” Journal of Behavioral Medicine 34 (2011): 414–25.

Just the Facts Coalition. Just the Facts about Sexual Orientation and Youth: A Primer for Principals, Educators, and School Personnel. Washington, DC: American Psychological Association, 2008. http://www.apa.org/pi/lgbc/publications/justthefacts.html.

Lamb, Y. S. “Survived Lynching, Founded Museum” [obituary of James Cameron]. The Washington Post, June 13, 2006.

Levine, L. W. Black Culture and Black Consciousness: Afro-American Folk Thought from Slavery to Freedom. New York: Oxford University Press, 2007.

Levy, B. C., M. D. Slade, and P. Ranasinghe. “Causal Thinking after a Tsunami Wave: Karma Beliefs, Pessimistic Explanatory Style and Health among Sri Lankan Survivors.” Journal of Religion and Health 48 (2009): 38–45.

Ling, L. (host). Our America with Lisa Ling [television broadcast]. Oprah Winfrey Network, June 20, 2013.

Marsh, C. The Beloved Community: How Faith Shapes Social Justice, from the Civil Rights Movement to Today. New York: Basic Books, 2004.

O’Grady, K. A., D. G. Rollison, T. S. Hanna, H. Schreiber-Pan, and M. A. Ruiz. “Earthquake in Haiti: Relationship with the Sacred in Times of Trauma.” Journal of Psychology and Theology 40 (2012): 289–301.

Pargament, K. I., B. W. Smith, H. G. Koenig, and L. Perez. “Patterns of Positive and Negative Religious Coping with Major Life Stressors.” Journal for the Scientific Study of Religion 37 (1998): 710–24.

Pargament, K. I., B. J. Zinnbauer, A. B. Scott, E. M. Butter, J. Zerowin, and P. Stanik. “Red Flags and Religious Coping: Identifying Some Religious Warning Signs among People in Crisis.” Journal of Clinical Psychology 54 (1998): 77–89.

Park, C. L., J. H. Wortmann, and D. Edmondson. “Religious Struggle as a Predictor of Subsequent Mental and Physical Well-Being in Advanced Heart Failure Patients.” Journal of Behavioral Medicine 34 (2011): 426–36.

Pirutinsky, S., D. H. Rosmarin, K. I. Pargament, and E. Midlarsky. “Does Negative Religious Coping Accompany, Precede, or Follow Depression among Orthodox Jews?” Journal of Affective Disorders 132 (2011): 401–5.

“Religion: Long-Live Nuns,” Time, November 16, 1959. http://content.time.com/time/magazine/article/0.9171.811456.00.html.

Serovich, J. M., S. M. Craft, P. Toviessi, R. Gangamma, T. McDowell, and E. L. Grafsky. “A Systematic Review of the Research Base on Sexual Reorientation Therapies.” Journal of Marital and Family Therapy 34 (2008): 227–38.

Snowdon, D. Aging with Grace: What the Nun Study Teaches Us about Leading Longer, Healthier, and More Meaningful Lives. New York: Bantam, 2001.

Stewart, J. Y. “James Cameron, 92; Lynching Survivor Founded Black Holocaust Museum.” Los Angeles Times, June 14, 2006. http://articles.latimes.com/2006/jun/14/local/me-cameron14/2.

Swarthout, G. Bless the Beasts and Children. New York: Simon and Schuster, 2004.

8

Enright, R., and R. Fitzgibbons. Helping Clients Forgive: An Empirical Guide for Resolving Anger and Restoring Hope. Washington, DC: American Psychological Association, 2000.

Kamenev, M. “Rating Countries for the Happiness Factor.” Bloomberg BusinessWeek, October 11, 2006. http://www.businessweek.com/stories/2006–10–11/rating-countries-for-the-happiness-factorbusinessweek-business-news-stock-market-and-financial-advice.

Kessler, R. C., A. Sonnega, E. Bromet, M. Hughes, and C. B. Nelson. “Posttraumatic Stress Disorder in the National Comorbidity Survey.” Archives of General Psychiatry 52 (1995): 1048–60.

Messias, E., A. Saini, P. Sinato, and S. Welch. “Bearing Grudges and Physical Health: Relationship to Smoking, Cardiovascular Health and Ulcers.” Social Psychiatry and Psychiatric Epidemiology 45 (2010): 183–87.

Stein, D. J., W. T. Chiu, I. Hwang, R. C. Kessler, N. Sampson, J. Alonso, M. K. Nock. “Cross-National Analysis of the Associations between Traumatic Events and Suicidal Behavior: Findings from the WHO World Mental Health Surveys.” PLoS ONE 5 (2010). doi:10.1371/journal.pone.0010574.

Strelan, P., and T. Covic. “A Review of Forgiveness Process Models and a Coping Framework to Guide Future Research.” Journal of Social and Clinical Psychology 25 (2006): 1059–85.

Thompson, L. Y., C. R. Snyder, L. Hoffman, S. T. Michael, H. N. Rasmussen, L. S. Billings, and D. E. Roberts. “Dispositional Forgiveness of Self, Others, and Situations.” Journal of Personality 73 (2005): 313–59.

Tjaden, P., and N. Thoennes. “Full Report of the Prevalence, Incidence, and Consequences of Violence against Women: Findings from the National Violence against Women Survey,” U. S. Department of Justice, 2000. http://www.ncjrs.gov/pdffiles1/nij/183781.pdf.

Toussaint, L. L., D. R. Williams, M. A. Musick, and S. A. Everson-Rose. “Why Forgiveness May Protect against Depression: Hopelessness as an Explanatory Mechanism.” Personality and Mental Health 2 (2008): 89–103.

Vrana, S., and D. Lauterbach. “Prevalence of Traumatic Events and Post-Traumatic Psychological Symptoms in a Nonclinical Sample of College Students.” Journal of Traumatic Stress 7 (1994): 289–302.

Wiesel, E. Night. New York: Bantam, 1982.

Witvliet, C. V., T. E. Ludwig, and K. L. Vander Laan. “Granting Forgiveness or Harboring Grudges: Implications for Emotion, Physiology, and Health.” Psychological Science 12 (2001): 117–23.

Worthington, E. L., Jr., C. V. O. Witvliet, P. Pietrini, and A. J. Miller. “Forgiveness, Health, and Well-Being: A Review of Evidence for Emotional Versus Decisional Forgiveness, Dispositional Forgivingness, and Reduced Unforgiveness.” Journal of Behavioral Medicine 30 (2007): 291–302.

9

Helliker, K. “The Terminal Cancer Patient Who Won a Marathon.” The Wall Street Journal, March 22, 2013. http://online.wsj.com/article/SB100014241278 87323419104578374870179274496.html.

Iyengar, S. S., and E. Kamenica. “Choice Proliferation, Simplicity Seeking, and Asset Allocation.” Journal of Public Economics 94 (2010): 530–39.

Iyengar, S. S., R. E. Wells, and B. Schwartz. “Doing Better but Feeling Worse: Looking for the ‘Best’ Job Undermines Satisfaction.” Psychological Science 17 (2006): 143–50.

Lawler, P. “Big Idea: The Hell of Pure Possibility.” Bigthink.com, 2012. http://bigthink.com/rightly-understood/big-idea-the-hell-of-pure-possibility.

Nisbett, R. E., and T. D. Wilson. “The Halo Effect: Evidence for Un-conscious Alteration of Judgments.” Journal of Personality and Social Psychology 4 (1977): 250–56.

Salecl, R. The Tyranny of Choice. London: Profile Books, 2011.

Schwartz, B. The Paradox of Choice: Why More Is Less. New York: Ecco, 2003.

Schwartz, B. “Self-Determination: The Tyranny of Freedom.” American Psychologist 55 (2000): 79–88.

Thorndike, E. L. “A Constant Error in Psychological Ratings.” Journal of Applied Psychology 4 (1920): 25–29.

Tversky, A., and E. Shafir. “Choice under Conflict: The Dynamics of Deferred Decision.” Psychological Science 3 (1992): 358–61.

Zaleon, A. “Brain Cancer Patient Wins Gusher Marathon.” Beaumont Enterprise, March 11, 2013. http://www.beaumontenterprise.com/sports/article/Brain-cancer-patient-wins-Gusher-Marathon-4342280.php.

Эпилог

Kessler, R. C., A. Sonnega, E. Bromet, M. Hughes, and C. B. Nelson. “Posttraumatic Stress Disorder in the National Comorbidity Survey.” Archives of General Psychiatry 52 (1995): 1048–60.

Mitchell, G., and S. M. Darraj. Mairead Corrigan and Betty Williams: Partners for Peace in Northern Ireland. New York: Chelsea House, 2006.

Vrana, S., and D. Lauterbach. “Prevalence of Traumatic Events and Post-Traumatic Psychological Symptoms in a Nonclinical Sample of College Students.” Journal of Traumatic Stress 7 (1994): 289–302.

 

Об авторах

ДЭВИД ФЕЛЬДМАН, доктор философии, считается одним из ведущих специалистов по изучению феномена надежды с позиций психологической науки. Преподает консультативную психологию в Университете Санта-Клары в должности доцента; защитил диссертацию по клинической психологии в Канзасском университете; после защиты работал научным сотрудником в клиниках VA Palo Alto Health Care System. Доктор Фельдман является автором двух книг, статей для Psychology Today и Huffington Post и многочисленных научных публикаций. Он живет в районе залива Сан-Франциско. www.davidfeldmanphd.com.

ЛИ ДЭНИЕЛ КРАВЕЦ имеет магистерскую степень по консультативной психологии; также он окончил факультет журналистики Университета Миссури-Колумбия. Писал статьи для Psychology Today, Huffington Post и The New York Times, а также для ряда других изданий. Живет в районе залива Сан-Франциско. Женат. Имеет детей. www.leedanielkravetz.com

Ссылки

[1] «Литтл Гиддинг», V, перевод с англ. С. Степанова. Цит. по: Элиот Т. С. Избранная поэзия. — СПб.: Северо-Запад, 1994. — С. 103. (Здесь и далее — примечания переводчика.)

[2] Пил Н. Сила позитивного мышления. — Минск: Попурри, 2012.

[3] Oxfam (англ.) — сокращение от «Оксфордский комитет помощи голодающим».

[4] Блюдо на основе риса, пользующееся большой популярностью среди жителей штата Луизиана.

[5] Каджун — франкоязычный житель штата Луизиана.

[6] Суп из стручков бамии с мясом креветок и краба. Характерен для креольской кухни Луизианы, сочетает в себе элементы африканской, индейской и европейской кухни.

[7] Блюдо с рисом, характерное для национальной кухни каджунов.

[8] Креветки с рисом, томатами и острыми приправами.

[9] Цит. по: Сент-Экзюпери А. Планета людей. Маленький принц: Романы, сказка / Пер. с фр. — М.: Эксмо, 2005.

[10] Фрейд З. Будущее одной иллюзии // Сумерки богов / Сост. и общ. ред. А. А. Яковлева. — М.: Политиздат, 1990.

[11] Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета (Синодальный перевод). — М.: Русский паломник, 2010.

[12] Свортаут Гл. Благослови зверей и детей // История любви: Американская повесть XX века / Сост. и вступ. ст. С. Б. Белова. — М.: Московский рабочий, 1990.

[13] Джим Кроу (Jim Crow) — персонификация стереотипа афроамериканца. «Такую кличку дали чернокожим гражданам американские расисты. Позднее значение этого слова метафоризировалось, расширившись до “расовая дискриминация, расизм вообще, но особенно по отношению к чернокожим” и “изоляция негров”, а также “расистские мероприятия, направленные против негров”». Цит. по: Миньяр-Белоручева А. П., Покровская М. Е. Этнические стереотипы в англоязычном пространстве: визуальные образы-персонификации и вербальные образы-антропонимы // Вестник Московского университета. Серия 14. Психология. 2013. № 1. С. 62.

[14] Коморбидность — наличие у пациента не менее двух расстройств, каждое из которых может считаться самостоятельным и диагностироваться независимо от другого.

[15] Виктимизация — процесс превращения лица в жертву преступного посягательства.

[16] Пер. В. Великовского. Цит. по: Камю А. Миф о Сизифе // Камю А. Сочинения в пяти томах. Т. 2: Миф о Сизифе. Недоразумение. Письма к немецкому другу. Чума. Осадное положение. — Харьков: Фолио, 1997.

[17] Салецл Р. Тирания выбора. — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2014.

[18] Шварц Б. Парадокс выбора. Почему «больше» значит «меньше». — М.: Добрая книга, 2005.