Юлий Цезарь

Фриман Филипп

Многогранное и необыкновенно интересное исследование Филиппа Фримана предлагает читателю совершенно новый взгляд на Юлия Цезаря — одного из величайших политических деятелей и полководцев в истории человечества.

Юлий Цезарь — личность, в которой героические черты соседствуют с эгоизмом, талант политика — с редкой самоуверенностью и недальновидностью, а дар великолепного писателя и оратора с безжалостностью властителя.

Автор развеивает множество легенд, окружающих образ Цезаря, умело отделяя вымысел от достоверных фактов. А сам Цезарь предстает перед читателем не только выдающимся государственным деятелем, но и человеком, способным на вызывающие ужас поступки.

 

Предисловие

Однажды в конце занятия со своими студентами, которым, как помнится, я читал лекцию по латинской грамматике, я заметил, что внимание слушателей рассеивается и они то и дело поглядывают на окна, за которыми во дворе свободные от занятий студенты, пользуясь превосходной погодой, получают удовольствие от игры в «летучие тарелки». Решив вернуть утраченные позиции, я посчитал разумным отступить от наскучившей аудитории темы и задал вопрос из римской истории:

— Кто из вас слышал о Юлии Цезаре? — Все подняли руку, и я задал новый вопрос: — И что же вы о нем знаете?

Наступило длительное молчание, после чего одна из студенток произнесла:

— Его, кажется, закололи кинжалом. Об этом упоминает Шекспир, чье творчество мы изучали в школе.

— А когда убили Юлия Цезаря?

Студенты разом уперлись взглядами в свои столы, словно намереваясь проверить их состояние, затем один из них поднял голову и неуверенно произнес:

— Кажется, это случилось в мартовские иды.

— Превосходно. — Я, как всегда, не упустил подвернувшуюся возможность похвалить сообразительного студента. — Юлия Цезаря убили римские сенаторы. Это случилось в Помпеевой курии в мартовские иды, а точнее — 15 марта. А что вы еще знаете о Юлии Цезаре?

Снова наступило молчание, после чего мне неуверенно сообщили:

— Кажется, Цезарь был эпилептиком, а еще, когда он появлялся на свет, его матери сделали кесарево сечение.

— Вы правы только частично, — пояснил я. — Юлий Цезарь действительно страдал эпилепсией, а что касается кесарева сечения, то это — досужие выдумки.

Оставшееся до конца занятия время я посвятил рассказу о жизни Юлия Цезаря. Я рассказал о том, что Цезарь родился в бедной, но знатной семье, о том, что он пренебрег повелением диктатора Суллы развестись со своей женой, хотя отказ подчиниться грозил ему, по меньшей мере, опалой, о том, как Цезарь однажды попал в руки пиратов, и, наконец, рассказал о его карьере — карьере волевого и властолюбивого человека, ставшего политиком, полководцем, законодателем и верховным понтификом. Упомянул я и о том, что мы обязаны Цезарю юлианским календарем, которым с небольшим изменением пользуемся поныне.

Когда после занятия я покинул аудиторию, то в коридоре услышал, как один студент говорит другому:

— Я и понятия не имел, что Цезарь был таким выдающимся человеком.

Неизменно приятно слышать, когда студенты обсуждают преподнесенный им на занятиях материал и проявляют довольство, узнав нечто новое.

Вернувшись в свой кабинет, я подумал о том, что не только мои студенты, но и многие люди мало что знают о жизни Юлия Цезаря.

О Юлии Цезаре бытуют разные мнения. Некоторые считают его одним из величайших героев в истории человечества, другие — одним из величайших злодеев. Данте наделил Цезаря блаженной жизнью среди благочестивых язычников, а его убийц, Брута и Кассия, поместил в ад, в самое его пекло. Марк Твен с присущей ему иронией написал, что Цезарь воевал с варварами не потому, что они досаждали римлянам, а по причине того, что он «возжелал захватить их земли и даровать блага римской цивилизации вдовам и сиротам». А вот Шекспир восхвалял как Цезаря, так и заговорщиков, убивших его.

Современные ученые расходятся в оценке Юлия Цезаря. Одни считают его справедливым правителем, отличным от диктаторов двадцатого века; другие относятся к нему с неприязнью, считают Цезаря человеком, обрекшим на смерть большое количество людей и заменившим магистратуры императорской властью. В своей книге я не собираюсь ни восхвалять Юлия Цезаря, ни приравнивать его к известным тиранам, я просто хочу рассказать о нем, чтобы желающие смогли побольше узнать об этом примечательном человеке и окунуться во времена его жизни.

Я в неоплатном долгу перед теми, кто помог мне написать и издать эту книгу. Прежде всего, выражаю глубокую благодарность профессорам Техасского и Гарвардского университетов, которые любезно предоставили мне необходимые сведения о жизни Древнего Рима. При работе над книгой меня вдохновлял и поддерживал мой собственный институт, Лютер-колледж, расположенный на живописных холмах на северо-востоке Айовы. При подготовке книги к изданию мне оказали большую помощь Жуэль Дельбурго, Боб Бендер и Иоханна Лай. Я также весьма признателен Джейни Ли из «Хани Дизайне», сделавшей мне замечательный сайт и предоставившей в мое распоряжение фотографии римского Форума. Благодарю за неоценимую помощь сотрудников библиотек Гарвардского университета и Бодуен-колледжа. Конечно, я также весьма признателен своей многострадальной жене Алисон, которой пришлось выслушивать бесконечные разговоры о римской политике, весталках и структуре галльских племен. Особо выражаю благодарность своим студентам, которые помогли мне увидеть классический мир незашоренными глазами. Их энтузиазм неизменно способствовал мне в работе.

 

Хронологическая таблица

Годы до н. э.

753 Основание Рима.

Около 500 Римляне обретают государственную независимость в форме республики.

390 Разграбление Рима галлами.

264-241 Первая Пуническая война.

218-202 Вторая Пуническая война. Вторжение Ганнибала в Италию.

196-146 Третья Пуническая война. Разрушение Карфагена.

133 Тиберия Гракха избирают народным трибуном.

121 Убийство Гая Гракха.

107 Мария избирают консулом.

105 Кимвры и тевтоны наносят римлянам поражение.

100 13 июля родился Юлий Цезарь.

91 Начало Итальянской войны.

88 Поход Суллы на Рим.

87 Цезаря избирают жрецом Юпитера.

84 Цезарь женится на Корнелии.

81-79 Диктатура Суллы в Риме.

80 Цезарь служит в Азии, получает в награду дубовый венок.

75 Цезарь попадает в руки пиратов.

73-71 Восстание Спартака.

69 Цезарь произносит похвальные речи над Юлией (женой Мария) и Корнелией во время их похорон.

67 Цезарь женится на Помпее.

63 Цицерона избирают консулом. Заговор Катилины. Цезаря избирают верховным понтификом.

62 Обвинение Клодия в святотатстве. Цезарь разводится с Помпеей.

61 Цезарь управляет Дальней Испанией.

60 Заключен Первый триумвират.

59 Цезаря избирают консулом. Помпей женится на Юлии. Цезарь женится на Кальпурнии.

58 Начало Галльской войны.

57 Цезарь воюет с бельгами.

56 Цезарь воюет с венетами.

55 Цезарь переправляется через Рейн. Первая экспедиция в Британию.

54 Вторая экспедиция в Британию. Смерть Юлии.

Восстание Амбиорика.

53 Красса убивают в Парфии.

52 Клодия убивают в Риме. Восстание Верцингеторига в Галлии.

51 Конец Галльской войны.

50 Курион предотвращает сложение власти Цезарем.

49 Цезарь переходит Рубикон.

48 Цезарь наносит поражение Помпею при Фарсале, отправляется в Египет.

47 Цезарь одерживает победу над Фарнаком при Зеле и высаживается в Африке.

46 Самоубийство Катона. Возвратившись в Рим, Цезарь справляет блестящие триумфы. Он становится диктатором на десять лет.

45 Цезарь кладет конец вооруженному сопротивлению сил Помпея в Испании. Становится пожизненным диктатором.

44 Цезаря убивают в мартовские иды.

42 Брут и Кассий терпят поражение при Филиппах.

31 Октавий побеждает Антония и Клеопатру.

 

Пролог

НА БЕРЕГУ РУБИКОНА

Холодный зимний дождь поливал прибрежные горы. Дождевые воды собирались в поток, скатывавшийся мимо пустовавших пастушьих хижин в узкую береговую равнину и пополнявший собою впадавшую в море реку. Из года в год в течение нескольких тысяч лет путники, оставив Северную Италию, шли берегом Адриатики вдоль подножия заснеженных Альп и подходили к этой реке, чтобы ее пересечь и оказаться в теплых краях. Летом в засуху эта река превращалась в маленький ручеек, а в зимнюю пору становилась широкой и полноводной.

В ненастный январский день 49 года Гай Юлий Цезарь сидел на берегу Рубикона и смотрел на юг в сторону Рима. Последние восемь лет Цезарь вел упорную и зачастую жестокую войну в Галлии, чтобы присоединить эту обширную местность к Риму. Военная кампания увенчалась успехом. Он не только покорил населявшие Галлию кельтские племена, но и дал ясно понять германцам, что им лучше держаться своей собственной территории и не помышлять о захвате земель по другую сторону Рейна. Кампания обернулась и богатой военной добычей, сделавшей Цезаря весьма состоятельным человеком. Богатства, военные победы, безупречная родословная и государственный ум были достаточны для того, чтобы вселить страх в политических противников Цезаря. Эти самозваные защитники Римской республики десятилетиями боролись против ненавистных им реформ, в которых Рим нуждался больше всего. Консерваторы-оптиматы, возглавлявшиеся неукротимым Катоном, стремились управлять обширными землями, простиравшимися от Сирии до Испании, как и прежде, в угоду небольшому числу семейств, словно Рим до сих пор был небольшим поселением, окруженным семью холмами. Власть, дальновидность и амбициозность Юлия Цезаря являлись для них угрозой, с которой они раньше не сталкивались, и потому оптиматы были полны решимости разделаться с Цезарем, чего бы это ни стоило.

Цезарь делал все возможное, чтобы избежать гражданской войны. Когда политические противники предложили отстранить его от командования римскими легионами в Галлии и предать суду в Риме, Цезарь переиграл их и избежал прямой конфронтации. Когда предводитель его малонадежных союзников полководец Помпей вместе с безответственными сенаторами допустили в Риме хаос, сопровождавшийся поджогами на Форуме, Цезарь не стал вмешиваться в драматические события и сенат провозгласил Помпея диктатором. Когда Катон и его союзники потребовали от Цезаря отправить два легиона на борьбу с неуступчивыми парфянами, он подчинился, хотя солдаты остались в Италии служить Помпею. Цезарь даже предложил, чтобы избежать конфронтации, распустить свою армию, если Помпей сделает то же самое, но сенат отклонил все его мирные предложения, оскорбил его представителей и принял постановление, в котором Цезарю предлагалось отдаться в руки его коварных противников.

И вот теперь в начале нового года Цезарь находился на берегу Рубикона, реки, отделявшей Цизальпинскую Галлию (провинцию, которой он управлял) от Италии. Он оставил в своей провинции большую часть своей армии, приведя к Рубикону лишь один легион. Но если он переправится через реку даже с одним легионом, все равно это будет означать, что он выступил против Рима.

Цезарь провел день в близлежащем городе — присутствовал при упражнениях гладиаторов, а затем трапезничал вместе со своими друзьями. После захода солнца Цезарь поднялся из-за стола и попросил гостей подождать его. Вместе с наиболее преданными друзьями он сел в наемную повозку, в которой добрался до Рубикона. На берегу быстрой теперь реки он остановился, раздумывая, на какой шаг он отваживается. Он вспомнил недавний сон, который не предвещал ему ничего хорошего, если он выступит против Рима. Цезарь заколебался, обдумывая свой дерзостный замысел, склоняясь то к одному, то к другому решению. Затем он поделился сомнениями с присутствовавшими друзьями. Все остановились на том, что если Цезарь перейдет Рубикон, то этим принесет Риму великие бедствия, но если Цезарь станет бездействовать, то это приведет к его собственному падению.

Наконец Цезарь, преисполнившись уверенности в успехе своего предприятия, подошел к самому берегу и, воскликнув во всеуслышание: «Жребий брошен!», ступил в ледяной поток.

Галлия времен Юлия Цезаря

 

Глава первая

ЮНЫЕ ГОДЫ

В начале второго века н. э. римский писатель Светоний написал знаменитый труд «Жизнь двенадцати Цезарей», в котором привел биографии римских правителей от Юлия Цезаря и Августа до Калигулы, Клавдия и Домициана. К сожалению, начало этого сочинения до нас не дошло (будучи утраченным, вероятно, в Средневековье), а текст, который сохранился до наших дней, начинается словами annum agens sextum decimum («На шестнадцатом году жизни…»). Стоит заметить, что мало известно и о детстве многих других именитых людей, оставивших значительный след в истории, к примеру таких, как Сократ, Жанна д'Арк и даже Авраам Линкольн. Обычно трудно предположить, что тот или иной ребенок прославится, и потому сведения от таком человеке становятся достоянием публики, когда человек этот становится взрослым.

Однако, к счастью, нам известно довольно многое о том историческом фоне, на котором Юлий Цезарь взрослел и воспитывался. То время было богато историческими событиями, и античные авторы, такие как Цицерон и Светоний, описали эти события в своих сочинениях, поэтому о реалиях, в которых взрослел Юлий Цезарь, известно больше, чем об исторической обстановке, сопутствовавшей детству и юности многих других известных людей, живших позже него.

Семья Юлиев вела свое происхождение от легендарного Юла (Аскания), сына троянского героя Энея и правнука богини Венеры, но, несмотря на свою родовитость, Юлии долгое время в римских властных структурах были на второстепенных ролях. У всех Юлиев к концу второго столетия ничего не было за душой, кроме своего безупречного имени, как, к примеру, у вельмож викторианской эпохи, давно продавших свое последнее фамильное серебро. Только после того как Юлия, тетка Юлия Цезаря, вышла замуж за Гая Мария, неродовитого, но богатого и амбициозного римского полководца, положение семьи пошло в гору. Отец Юлия Цезаря сочетался браком с Аврелией, дочерью Котты, бывшего консула из богатой семьи. Аврелия была умной и образованной женщиной, пекшейся о карьере и благосостоянии сына.

РОДОСЛОВНАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ

Цезаря, когда он добился успехов в жизни, почитали как бога, но рождение его (а случилось это в сотом году) было самым обыкновенным. То, что он появился на свет благодаря кесареву сечению, которое сделали его матери, всего-навсего миф, возникший из происхождения его имени. Кроме того, в римском фольклоре бытовало суждение, что ребенка, родившегося в результате хирургического вмешательства, ожидает великое будущее. В стародавние времена женщина, которой делали кесарево сечение, в большинстве случаев умирала, и потому, вероятно, могло считаться, что она жертвует собой ради жизни ребенка и наделяет его необыкновенными силами. Аврелия, мать Юлия Цезаря, после того как его родила, прожила еще почти пятьдесят лет, так что роды эти, по всей вероятности, прошли без существенных осложнений. В римской истории кесарево сечение производилось на умерших роженицах (иногда удавалось таким путем извлечь еще живого младенца) или в тех случаях, когда спасти роженицу не представлялось возможным.

В результате кесарева сечения появились на свет Сципион Африканский и некоторые другие известные римляне, включая предка Юлия Цезаря. Этот предок, согласно некоторым античным источникам, был causes (извлечен при рождении через разрез тела матери). По этой причине человек этот получил прозвище Цезарь, которое затем перешло ко всем представителям рода Юлиев. Согласно другим источникам, имя Цезарь возникло по той причине, что у одного из предков Юлия Цезаря были длинные гладкие волосы (caesaries).

Согласно римским обычаям, Юлий Цезарь получил имя отца. Как многие римляне, занятые политическими и военными предприятиями, отец Юлия Цезаря бывал дома нечасто, и Цезарь взрослел, встречаясь с отцом лишь от случая к случаю. В девяностые годы отец Цезаря занимал высокую должность в магистратуре, а затем служил в Азии. В 85 году, когда Цезарь достиг зрелого возраста и отцу надлежало бы заняться его воспитанием, он неожиданно умер в Пизе, находясь на военной службе. У Цезаря было две сестры, обе — Юлии. У одной из них была дочь по имени Атия, которая стала матерью будущего императора Августа.

И в городах, и в селениях сердцем римского общества являлась семья. Она состояла из отца, матери, сыновей, незамужних дочерей и всех других домочадцев, включая слуг. Старший мужчина как paterfamilias (глава семьи) был в доме полновластным хозяином. Он мог предать смерти свою жену и продать в рабство детей, но этому обычно препятствовала община, и проявления деспотизма такого рода случались редко. Согласно римским законам, женщины были неправоспособны вести самостоятельно какие-либо дела, им было положено находиться под постоянным контролем сначала отца, а затем — мужа. Правда, практика не всегда согласовывалась с теорией. По крайней мере, у себя дома женщины вели хозяйство по своему усмотрению, и лишь некоторые мужья по своему неразумию вмешивались в этот процесс. А вот получить развод женщине было несложно, при этом после развода ей возвращалось ее приданое. Детская смертность от различных болезней в Древнем Риме была высокой; кроме того, нередко от нежелательных новорожденных детей (особенно девочек) избавлялись, унеся такого младенца в горы и там оставив.

Несколько родственных римских семей составляли gens (род). Каждый член рода наследовал родовое имя. Так, в имени Гай Юлий Цезарь Гай — персональное имя, Юлий — родовое имя, а Цезарь — прозвище. Прозвище переходило от отца к сыну и не характеризовало конкретного человека, хотя при своем зарождении несло специфическую нагрузку. К примеру, Брут значит «Глупый», Насон — «Носатый», а Цицерон — «Горох».

С древних времен римское общество делилось на имущих и неимущих. Семьи знатного рода, такие как Юлии, Фабии и Корнелии, именовались патрициями, а простые люди звались плебеями или плебсом. Плебеи, правда, были людьми свободными, часто владели небольшим участком земли и занимались собственным делом, но без надежды подняться до патрицианских высот. Большинство патрициев и плебеев считали такое размежевание общества общепринятым и естественным.

Плебей извлекал для себя определенную выгоду, если становился клиентом патриция. Система клиент — патрон в римском обществе была одной из наиважнейших. Если плебей становился клиентом патриция, он был обязан оказывать ему политическую поддержку, а иногда и служить в его войске. Патриции, привлекая к себе клиентов, поднимали свою репутацию и, в свою очередь, воздавали клиентам тем, что брали их под свое покровительство, оказывали им материальную помощь, а также поддерживали при решении насущных проблем общины. Отношения между патронами и клиентами, хотя и не имели легального основания, были взаимовыгодными и редко разлаживались. Римлянин мог оставить свою жену, продать свой голос покупщику, предложившему наивысшую цену, но отношения между клиентом и патроном считались священными.

Несмотря на тесные связи между клиентами и патронами, в раннереспубликанский период Римского государства между ними случались серьезные разногласия. Невыполнение патрициями своих обязательств и недовольство плебеев проводившимися политическими реформами вынуждали последних организовываться, чтобы бороться с нововведениями, а экономический спад в пятом веке привел к проявлению плебеями крайнего недовольства. Большинство патрициев выдержало случившийся кризис, а вот многие плебеи оказались в долгах, а некоторые даже попали в рабство своим кредиторам. С течением времени римлянам приходилось служить в войсках все дальше и дальше от домашнего очага. Когда Рим контролировал лишь небольшой район вокруг города, военная служба надолго не отвлекала людей от работы на ферме. Однако после завоевания Римом Центральной Италии плебеям, служившим в армии, приходилось находиться вдали от дома. Без рабочих рук небольшие фермы прекращали свое существование.

Чтобы добиться уступок от стоявших у власти патрициев, плебеи придумали хитроумный маневр. В 494 году они все вместе организованно покинули город и обосновались на близлежащем холме. Патриции оказались в затруднительном положении: работать и обслуживать их стало некому. Тогда сенат послал в лагерь плебеев Meнения Агриппу, уважаемого купца. Встретившись с плебеями, Агриппа рассказал им римскую притчу о желудке и конечностях человека. Однажды конечности человека устали кормить желудок и решили не давать ему пищу, пока он не смекнет, что зависит от остальных частей тела. Однако из-за того, что желудок оставался пустым, тело ослабело. Тогда конечности человека сообразили, что желудок также является существенной частью тела. Плебеи поняли притчу и пообещали вернуться в Рим, как только патриции предоставят существенные уступки в правах. В следующем столетии плебеи еще четырежды уходили из города, когда дело доходило до их притеснения, и каждый раз добивались обретения новых гражданских прав.

Со временем ситуация изменилась. Некоторые плебеи разбогатели, а некоторые патриции, наоборот, обеднели, и им оставалось гордиться лишь своим знатным именем. Разбогатевшие плебеи стали объединяться с теми патрициями, которые все еще имели приличный достаток и политическое влияние. Патриции вместе с верхушкой плебеев образовали новый социально привилегированный класс — нобилитет, который стал так же стремиться к власти, как и давешние патриции. Однако основная масса плебеев до власти не допускалась и продолжала роптать, в то время как обедневшие старые патрицианские семьи, такие как семья Юлиев, мечтали о лучших днях.

Юлий Цезарь родился и рос в Субуре, предместье Рима, находившемся неподалеку от Форума. Субура была бедным районом, главным образом населенным торговцами, проститутками и мигрантами, в число которых входило множество иудеев. Похоже, что, несмотря на обретенные связи с высокопоставленными людьми, у родителей Цезаря просто не было денег, чтобы поселиться на престижном Палатинском холме.

Юлий Цезарь, вероятно, рос в маленьком домике, втиснутом между таверной и мясной лавкой. Как и многие нынешние строения в Риме, дом, в котором жил Цезарь, выходил фасадом во двор, являя улице лишь входную деревянную дверь. На нижнем этаже подобных домов обычно располагались небольшие торговые помещения, отделенные от остальной части дома. Посетителей, приходивших в дом Цезаря, встречал слуга, который провожал их в жилые помещения дома через vestibulum (вестибюль), предназначавшийся для хранения верхней одежды и обуви. Слуга также мыл ноги каждому гостю, ибо римские улицы были грязными да еще и усеянными испражнениями животных. В центре дома находился открытый атрий, часто с небольшим прудом в центре. Вокруг атрия располагались спальни, кухня и кладовые. Для естественных отправлений пользовались горшками, которые слуги опорожняли в ближайшем отхожем месте. Верхние комнаты дома занимали хозяева. Ходить за покупками далеко было не надо. Все, начиная со свежеиспеченного хлеба и колбасы и заканчивая экзотической парфюмерией из Аравии, можно было купить рядом с домом. Юлий Цезарь, должно быть, жил окруженный всевозможными запахами и разноязычной речью. Кроме латыни в Субуре можно было услышать греческую, арамийскую, галльскую и коптскую речь и еще множество всяких наречий, на которых изъяснялась разношерстная публика.

Важной частью жизни Юлия Цезаря являлась религия, но тогдашнее поклонение божествам значительно отличалось от нынешнего отправления религиозных обрядов. Римляне почитали numina (духов), обитавших в полях и домах, но их божественная природа им была не ясна. Кроме того, по верованиям римлян, существовали домашние божества penates (пенаты) и lares (лары), охранявшие домашний очаг и семью. Божества эти были благожелательными, но могли причинить и вред, если их сердили или забывали о них. В каждом римском доме имелся ларарий, стоявший в нише особый шкаф, считавшийся местом почитания лар, пенатов и других богов, охранявших дом и семью. В ларарии для этих богов оставляли еду со стола семьи. Римские домашние божества успешно сосуществовали с персонифицированными богами: Вестой, богиней домашнего очага, Янусом, богом дверей, Юпитером, богом дождя, и Марсом, божеством плодородия. В отличие от нынешних верующих, римляне не придерживались определенных символов веры и вероучения — имело значение лишь личное отношение к божествам. Милость богов можно было снискать принесением им в жертву какого-либо животного и получить взамен должное воздаяние. Такое соприкосновение с божествами имело деловую основу, не окрашенную эмоциями. Обращаясь к богу, римлянин говорил: «Dout des» («Воздаю тебе, а ты воздай мне»). К другим верованиям, пришедшим в римские земли, местные жители относились с неодобрением.

Римская государственная религия произошла из отправлений домашних религиозных обрядов. Возведенные в Риме храмы, перенявшие архитектуру этрусков и греков, представляли собою по существу большие домашние места поклонения. Римский государственный культ позаимствовал домашних семенных духов и превратил их в богов, изменив или расширив их полномочия. Марс из бога плодородия превратился в бога войны, Янус стал божеством городских ворот, Юпитер превратился в верховного бога. На Форуме воздвигли храм Весты, ставшей богиней очага римской общины.

Появились специальные религиозные должности, такие как авгуры и фламины. Авгуры (римские жрецы) улавливали поданные божеством знаки и их толковали. Фламины были жрецами определенного бога. Среди них выделялись flamen dialis (фламин Юпитера) flamen martialis (фламин Марса) и flamen quirinalis (фламин Квирина; впоследствии под именем Квирина почитался вошедший в число богов основатель Рима Ромул). Высшие религиозные должности занимали только представители знати. Правда, всем фламинам запрещалось заниматься политикой. Центральное место в римском государственном культе занимали pontifices (понтифики), которые давали свое заключение относительно всех сакральных деяний и предприятий, чтобы обеспечить согласие с божествами, и тем самым могли (в отличие от авгуров и фламинов) осуществлять свое влияние на политику. Коллегию понтификов возглавлял верховный понтифик, имевший титул «главный мостостроитель», позднее легализованный римским папой. Юлий Цезарь при своем возвышении занимал должность фламина Юпитера, а затем стал верховным понтификом.

Жрецами Весты были девственные весталки, отбиравшиеся из знатных семейств, которые в течение тридцати лет должны были исполнять жреческие обязанности: поддерживать в храме вечный огонь и выпекать специальные хлебцы для религиозных празднеств и церемоний. В храме Весты предметов поклонения было мало, отсутствовала даже статуя этой богини, но зато — что выглядит достаточно странным — имелось изображение возбужденного фаллоса. Весталки пользовались исключительными почестями и привилегиями, ибо блюли строгий обет целомудрия, но они не были изолированы от римского общества и даже принимали участие в вечеринках. Однако если они теряли обязательную для них девственность, их зарывали живыми в землю. По истечении службы в храме весталки могли выйти замуж, но пользовались этим правом немногие.

Отец Цезаря дома бывал нечасто, и потому образованием и воспитанием сына занималась Аврелия, на время откладывая хозяйственные дела, надзор за слугами и перебранки с соседями. Жизнь римской женщины не ограничивалась условностями, как жизнь гречанки. В Афинах во времена Платона жизнь, как молодой девушки, так и замужней женщины, протекала почти исключительно дома. Гречанки не имели практического доступа к образованию и общественной жизни. В Риме женщины занимали более уважаемое и свободное положение. На римских улицах неизменно сновали женщины, отправившиеся за покупками или в гости. Женщины посещали театры, спортивные состязания и даже суды. Бедные римлянки трудились вместе со своими мужьями на фермах и в лавках, но и зажиточные женщины не вели праздную жизнь. Они были хорошо образованы, их участие в общественной жизни было обычным явлением, с мужьями они вели себя раскрепощенно, свободно, смело высказывая собственные суждения. В Греции практиковались сампосии — пирушки, в которых участвовали только мужчины; в Риме женщины садились за стол вместе с мужчинами и принимали участие в разговоре.

Девушки обычно выходили замуж, когда им было около двадцати, за мужчин старше себя. Церемония бракосочетания была простой и веселой. Жених, придя в дом невесты, брал ее за правую руку и произносил обет верности. Затем приносилась в жертву свинья, после чего гости кричали: «Feliciter!» («Желаем счастья!») После этого следовало торжественное застолье. Брачный обряд считался полностью завершенным, когда муж переносил жену через порог их нового дома, чтобы предотвратить разлады в семейной жизни. Однако и в позднереспубликанские времена, похоже, не все мужчины отваживались на подобную ношу. В 131 году Метелл Македонский, выступая в сенате и обращаясь к неженатым мужчинам, произнес такие слова:

Если бы мы могли жить без жены, то, конечно, были бы избавлены от неприятностей и стеснений. Однако природой предрешено, что хотя с женщинами жить нелегко, обойтись без них невозможно. Поэтому в вопросах семьи и брака мы должны исходить из наших долгосрочных потребностей, а не жить в безмятежности сегодняшним днем.

Основной целью женитьбы являлось продолжение рода, и большинство римлян в конечном счете обременяли себя семейными узами. Однако можно предположить, что многие римляне были счастливы в браке. Об этом свидетельствуют установленные на кладбищах памятники умершим женам с надписями, исполненными подлинной скорби безутешных мужей. И все же разводы и повторные браки по финансовым и политическим соображениям были не редкостью. А вот родители Цезаря оставались друг с другом до кончины отца.

Когда Цезарю было несколько дней, он был официально принят в семью, что засвидетельствовал совершенный lustratio (религиозный обряд очищения). Согласно принятому в Риме закону, отец мог отказаться от любого младенца с физическим недостатком, но был обязан принять в семью всех родившихся мальчиков (если они здоровы) и, по меньшей мере, одну новорожденную девочку. Больные и внебрачные дети нередко обрекались на смерть. Однако это не значит, что римляне не любили детей. В те времена детская смертность была большой, и многие римские семьи стремились завести как можно больше детей также за счет приемышей, оставшихся без родителей. Семья Аврелии, растившей сына и двух дочерей, по римским меркам считалась маленькой.

Юлий Цезарь рос в окружении женщин, которые присматривали за ним. В Риме бытовали телесные наказания, но детям было чем утешить себя. Младенцы тешились погремушками, в том числе зверьками из дерева, набитыми камушками. Сестры Цезаря играли в тряпичные куклы, располагавшиеся в кукольных домиках, обставленных мебелью им под стать. В распоряжении Цезаря были чучела различных животных, мечи, обручи, качели, настольные игры.

Образование в Риме было сугубо частным и не имело четкой организационной структуры. Римские дети посещали частную школу или занимались дома с учителем. Во времена Юлия Цезаря система среднего образования представляла собою в целом копию эллинистической системы, но не являлась государственным институтом. В семь лет дети начинали заниматься с ludi magister (школьным учителем), который обучал их греческой и латинской грамматике, арифметике и письму. Учителями часто являлись образованные вольноотпущенники, державшие частную школу. Такая школа, вероятно, имелась и в Субуре, но Цезарь и его сестры занимались с домашним учителем. Дети, не имевшие такую возможность, вставали с восходом солнца и шли заниматься в школу. Бумаги в те времена еще не было, а папирус был дорог, поэтому дети писали на деревянных табличках, скрепленных в виде тетради. Эти таблички были покрыты слоем воска, что позволяло наносить на них буквы стилем, другой конец которого был сплющен и служил для стирания написанного. На уроке учитель поддерживал дисциплину розгами.

В двенадцатилетнем возрасте, на средней ступени образования дети начинали изучать литературу, в особенности поэзию. Предпочтение отдавалось «Илиаде» и «Одиссее» Гомера, но также изучались и римские авторы, такие как Квинт Энний и Ливий Андроник. За средней ступенью (когда детям исполнялось пятнадцать-шестнадцать лет) следовало высшее образование, заключавшееся прежде всего в изучении риторики. Искусство красноречия при отсутствии в те времена иных средств массовой коммуникации имело большое значение, являясь наиболее действенным способом добиться авторитета и политического успеха. Учащиеся изучали речи известных ораторов, а затем составляли свои, посвященные реальным или вымышленным событиям. В искусстве риторики особенное значение придавалось произнесению речи, ее структуре, стилистической форме, использованию свидетельских показаний. Речь следовало произнести наизусть, не пользуясь записями.

Учащимся часто предлагалось произнести речь, посвященную историческому событию, — к примеру, речь Ганнибала, адресованную солдатам, собиравшимся перейти через Альпы. Составлялись речи и на житейские темы. Например, до учащихся доводилась такая история: некий римлянин силой лишил невинности двух девиц, и обе подали на него жалобу в суд. Одна девица хотела, чтобы суд обязал этого человека жениться на ней, а другая требовала предать его смерти. Учащимся предлагалось произнести речь перед судьями.

Цезарь изучал те же науки, но только дома. Его учителем был Марк Антоний Гнифон, получивший образование в Александрии Египетской. Он был известным авторитетом в латыни и греческом языке. Цезарь заучивал наизусть множество текстов, включая законы Двенадцати таблиц, ставшие основой римского права. В юности Цезарь и сам занимался писательством. Известно о его сочинениях — «Похвала Геркулесу», трагедия «Эдип», «Собрание изречений», — но издать их запретил Август по неизвестным причинам. До нас дошли стихотворные строки Цезаря, в которых он сравнивает римского комедиографа Теренция со знаменитым греческим писателем Менандром. Стихи эти несовершенны, возможно, они были написаны Цезарем в качестве школьного упражнения, но они говорят о том, что Цезарь проявлял интерес к поэзии и сохранил его на всю свою жизнь.

Также и ты, о полу-Менандр, стоишь по заслугам

Выше всех остальных, любитель чистейшего слога.

Если бы к нежным твоим стихам прибавилась сила,

Чтобы полны они были таким же комическим духом,

Как и у греков, и ты не терялся бы, с ними равняясь!

Этого ты и лишен, и об этом я плачу, Теренций [2] .

Составной частью образования в Риме также являлось физическое воспитание юношей, но оно отличалось от греческой системы занятия спортом. Греческие юноши занимались спортом в гимнасиях, где упражнялись в обнаженном виде. Физическое воспитание римских юношей напоминало начальную военную подготовку. Их учили обращаться с оружием, верховой езде, плаванию (умение плавать спасло жизнь Юлию Цезарю во время его похода в Египет). Цезарь был прекрасным наездником: он умел, отведя руки назад и сложив их за спиной, поднять неоседланную лошадь в галоп.

Детство Цезаря проходило в смутное время. Автономные италийские племена, в течение многих лет представлявшие римлянам вспомогательные войска (но мало что взамен получавшие), начали выражать открытое недовольство, грозя уничтожить римскую власть. Некоторые римские политики, оценив неожиданную опасность, попытались пойти италийским племенам на уступки, чтобы предотвратить гражданскую войну. В 91 году (когда Цезарю было девять) Марк Ливий Друз, чей отец был главным противником каких-либо реформ, неожиданно предложил предоставить италийцам гражданские права. Однако сенат большинством голосов отклонил это непристойное предложение, а самого Друза вскоре убили.

Смерть Друза переполнила чашу терпения италийцев, стремившихся к достойному положению в обществе. Марсы подняли восстание в центральной части Апеннинского полуострова, самниты — в горах на юге. Разгоревшееся противостояние можно сравнить с Гражданской войной в Америке. Как все гражданские войны, борьба Рима с италийскими племенами носила жестокий, бесчеловечный характер. Однако италийцы на юге в составе 10 000 человек были хорошо обученными солдатами, которых возглавляли искусные полководцы. Сенат поначалу отнесся с пренебрежением к военному выступлению малокультурных и неотесанных самнитов и марсов, но италийцы неожиданно добились крупных успехов, захватив Помпеи и несколько других городов на побережье Неаполитанского залива. Сенат пренебрег услугами дяди Цезаря Мария, который десятилетием раньше спас Италию от набега германцев, и назначил командовать римскими силами на южном театре военных действий Суллу, бывшего легата Мария. Однако положение римлян все ухудшалось, и в 89 году сенат принял закон о предоставлении гражданства тем италийцам, которые сложат оружие. Но италийцы быстро сообразили, что новую избирательную систему, предусмотренную законом, сведут на нет недобросовестные политики, а потому закон вызвал скорее враждебность, чем одобрение.

В конце концов римский полководец Помпей Страбон (отец Помпея, будущего союзника, а затем и противника Цезаря) нанес поражение италийцам в Центральной Италии, а затем дошел со своими войсками до Адриатики, совершив переход, сравнимый с будущим маршем Шермана к морю. Наконец Сулла в 88 году путем карательных мер сломил сопротивление италийцев. После установления мира италийцы разошлись по домам, а через несколько лет им были предоставлены права римских граждан. Итальянская (Союзническая) война стала одной из наиболее разорительных в римской истории.

После окончания Итальянской войны сенат назначил Суллу командующим войсками в войне против понтийского царя Митридата VI, угрожавшего римскому владычеству на Востоке. Воспользовавшись хаосом, вызванным Итальянской войной, Митридат вторгся в римскую провинцию Азия и устроил резню, истребив 80 000 италийцев и римлян. Местные жители, обремененные большими налогами, которые с них взимал Рим, не стали горевать по погибшим. Митридат быстро дошел до Греции, провозгласив себя освободителем и защитником эллинистического мира от жестокого Рима.

В это время, когда Рим нуждался в единстве, народный трибун Сульпиций Руф, пренебрегая этой необходимостью, использовал своих громил на Форуме и вынудил сенат заменить Суллу на Мария. Однако Сулла не захотел попасть под власть своего прежнего командира. Поспешив в лагерь к своим бывшим солдатам, стоявшим лагерем поблизости от Неаполя, он повел их на Рим и одержал победу над марианцами. Впервые в римской истории римский полководец захватил Рим. Потерпев поражение, Марий бежал в Африку как изгнанник, а Сулла, вернув себе свои полномочия, отправился на войну с Митридатом.

Однако, захватив Рим, Сулла создал опасный прецедент. После его отъезда в войска консул Корнелий Цинна, один из лидеров популяров, отказался признать его верховенство. Изгнанный Суллой, он собрал войско из недовольных, включая Мария и его сторонников, и двинул его на Рим. Сенат обратился за помощью к Помпею Страбону, но Помпей проявил нерешительность и вскоре скончался. В 87 году Рим сдался войскам Цинны и Мария, надеясь на лучшее. Однако дядя Цезаря Марий жестоко расправился с оптиматами, своими политическими противниками. Сенаторов ловили как уголовных преступников, хладнокровно их убивали, а их головы водружали на Форуме на шесты. Подобной резни в Риме еще не было никогда.

При виде разбросанных по улицам и попираемых ногами обезглавленных трупов никто уже не испытывал жалости, но лишь страх и трепет… [Марианцы] убивали хозяев в их домах, бесчестили детей и насиловали жен [4] .

Жестокость Мария привела в негодование даже Цинну, и он приказал подчиненным ему войскам обуздать марианцев. В начале 86 года семидесятилетний Марий скончался. После его кончины Цинна стал фактически единовластным римским правителем. Он пользовался поддержкой городского плебса и всаднического сословия. Цинна укрепил пошатнувшуюся финансовую систему и стабилизировал экономику. В Риме наступило мирное время, но каждый хорошо знал, что вскоре вернется Сулла, приведя с собой победоносную армию.

Придя к власти, Цинна и Марий занялись чисткой должностных лиц. Одной из жертв этой кампании стал Корнелий Мерула, фламин Юпитера. Освободившуюся должность мог занять лишь человек знатного рода, из патрицианской семьи. Должность эта, хотя и была почетной, но, наряду с привилегиями, ей сопутствовали условности и тягостные запреты, уходившие корнями в глубину римской истории. Фламин Юпитера занимал эту должность пожизненно и не мог уехать из Рима более чем на несколько дней. Он освобождался от клятв, ему разрешалось бывать в сенате, но ему запрещалось ездить на лошади. Кроме того, он был обязан носить остроконечный колпак и не иметь ни одного узла на одежде. Его женой могла быть только патрицианка, также обремененная определенными обязанностями, запретами и условностями. Брак этот расторгнуть было нельзя.

Однако одно дело отстранить от должности неугодного человека и вовсе другое — найти ему стоящую замену. Не каждый согласится отречься от мирской жизни да еще опутать себя обременительными запретами. И тут Цинна вспомнил о Цезаре, племяннике Мария. Цезарь происходил из знатного рода и был еще юн, чтобы воспротивиться предложению. Как Цезарь воспринял сделанное ему предложение, неизвестно, но, по всей вероятности, оно его не прельстило, ибо разрушало его мечты о политической и военной карьере.

Семья Цезаря к тому времени подыскала ему невесту из богатой семьи. Однако Коссуция — так звали эту девицу — не являлась патрицианкой и потому не могла стать женой фламина Юпитера. Тогда Цезарь расторг помолвку с Коссуцией и, уже назначенный на высокую должность, женился на Корнелии, дочери Цинны. Говорят, что он женился на ней по любви, но родство с Цинной связало его с популярами, что могло обернуться смертельной опасностью после возвращения Суллы в случае его победы на Цинной.

Перед тем как Цезарь женился и стал фламином, он официально вступил во взрослую жизнь, получив права гражданина, что сопроводилось облачением в toga virilis (тогу, которую носили юноши с 16 лет). В этом году умер его отец, и Цезарь стал главой дома.

Тем временем Сулла воевал на Востоке с Митридатом VI. В 87 году Сулла вторгся со своим войском в Грецию и год спустя взял Афины. Затем он направился в Македонию, после чего, переправившись через Босфор, вступил в Малую Азию. Митридат вскоре уразумел, что следует смириться с потерями, и заключил с Суллой мир, подписанный в местечке близ Трои. Митридат согласился больше не притязать на римские территории, передать свой флот Сулле и выплатить солидную контрибуцию. Впоследствии Рим признал права Митридата на Понтийское царство, которое стало его союзником. Сулла мог бы окончательно разгромить войска Митридата и захватить его земли, но при этом и его собственные войска понесли бы значительные потери. Сулле же нужны были люди, чтобы, вернувшись в Рим, свергнуть Цинну. Поэтому он и заключил мир с Митридатом, после чего повернул войско на запад.

Организовать сопротивление Сулле Цинне не довелось. При подготовке к выступлению против возвращавшегося из Азии Суллы Цинна был убит солдатами, отказавшимися за ним следовать. В 83 году Сулла беспрепятственно высадился в Брундизии. К Сулле тут же присоединились патриции, сумевшие при Марии уцелеть или просто лишившиеся государственных должностей. Среди них оказались Марк Лициний Красс, чьи старший брат и отец стали жертвами Мария, а также Помпей, сын Помпея Страбона, который привел с собой три легиона. Семнадцатилетний Цезарь в то время, конечно, даже думать не мог, что эти двое, Красс и Помпей, будут вместе с ним управлять Римом.

Сулла беспрепятственно прошел через всю Кампанию, затем разбил одно из двух войск, выступивших против него, а второе просто переманил посулами на свою сторону. Сыну Мария удалось собрать еще одно войско, но оно было окружено у Пренесте, городка вблизи Рима. Популяры поняли, что их дело проиграно, и бежали из Рима, но перед этим устроили в городе очередную резню. Сулла взял Рим во второй раз и вскоре разбил остатки сил марианцев в Италии и Испании, после чего по существу стал полновластным правителем Рима.

Резня, которую Сулла устроил в Риме, превзошла по своим масштабам даже расправу Мария со своими политическими противниками. Сулла придумал систему истребления неугодных. В Форуме вывесили списки людей, подлежащих уничтожению, при этом, согласно системе Суллы, всякому исполнителю гарантировалось большое вознаграждение за каждого убиенного, а земли и имущество этого злосчастного человека переходили в собственность государства. Таким образом Сулла не только расправился со своими врагами, но и пополнил государственную казну. Жертвами небывалого произвола стали тысячи человек, причем погибли не только политические противники Суллы, но и просто богатые люди, далекие от политики. Сулла также издал закон, согласно которому детям попавших в злополучные списки людей запрещалось заниматься общественной деятельностью. Кроме Рима Сулла захватил италийские земли своих врагов и раздал их своим соратникам и верным солдатам. Чтобы покончить со всеми установлениями популяров и преодолеть государственный кризис в духе идей оптиматов, Сулла провозгласил себя диктатором. Он вновь передал суды в руки сенаторов, ограничил полномочия народных трибунов и тем самым лишил главной опоры плебеев и популяров. Кроме того, он наделил Северную Италию статусом римской провинции, что позволило разместить там войска на постоянной основе.

Пострадал и Цезарь: его сместили с должности фламина Юпитера. Впрочем, он, вероятно, не сокрушался по этому поводу, но понимал в то же время, что его жизни угрожает нешуточная опасность: ведь он — племянник Мария и зять Цинны. Однако Сулла поначалу отнесся к нему более или менее снисходительно. Он только повелел Цезарю развестись с Корнелией, дочерью Цинны. Подобное повеление Сулла отдал и своим сторонникам (включая Помпея), жены которых состояли в родстве с его политическими противниками. Все подчинились, за исключением Цезаря, который заявил о своем отказе повиноваться, глядя Сулле в глаза. Трудно сказать, что двигало Цезарем: упрямство, смелость или любовь; суть не в этом, а в том, что он не подчинился диктатору. Цезаря тут же включили в список обреченных на смерть.

Цезарь был храбр, но не глуп. Он спешно покинул Рим и отправился в горы на юг Италии. Там он скрывался и, несмотря на мучившую его лихорадку, менял почти каждую ночь убежище, чтобы не попасть в руки приспешников Суллы. Однажды ночью Цезаря все-таки выследили, и он был вынужден откупиться деньгами, отдав последнее. К счастью, у него в Риме были влиятельные друзья и защитники, и он добился помилования с помощью девственных весталок, своего кузена Аврелия Котты и сторонника Суллы Мамерка Лепида. Они постоянно просили Суллу помиловать Цезаря и разрешить ему возвратиться в Рим. Возможно, прельщенный тем, что Цезарь не побоялся его ослушаться, Сулла в конце концов сдался, но произнес пророческие слова:

Ваша победа, получайте его! Но знайте: тот, о чьем спасении вы так стараетесь, когда-нибудь станет погибелью для дела оптиматов, которое мы с вами отстаивали: в одном Цезаре таится много Мариев! [5]

Цезарь возвратился к Корнелии, но вскоре все же решил уехать из Рима, где безраздельно властвовал Сулла, и поступить на военную службу. Приняв это решение, он направился к Марку Терму, претору римской провинции Азия, который в то время осаждал Митилену, город на Лесбосе, последний оплот мятежников, поднявших восстание против Рима по подстрекательству Митридата. Терм направил Цезаря в Вифинию, царство на северо-западе Малой Азии, чтобы привести флот, необходимый для штурма города. Вифиния была союзником Рима, и ее царь Никомед был обязан предоставлять Риму посильную военную помощь. Цезарь справился с поручением без видимых затруднений (хотя Никомед обычно неохотно взаимодействовал с Римом), что послужило распространению слухов о том, что Цезарь стал на время возлюбленным Никомеда. Цезарь эти слухи неустанно опровергал, но они преследовали его всю жизнь.

На гомосексуализм в те времена смотрели иначе, чем в наше время. Ни греки, ни римляне не заостряли вопроса о том, кто с кем разделяет ложе. Гомосексуализм не осуждался, позором считалось оказаться в положении того, кого «пользуют». Римляне даже покупали рабов для любовных утех; главным считалось не трезвонить об этом. Однако для свободного человека становиться объектом гомосексуального посягательства считалось недопустимым. Впоследствии политические противники Цезаря реанимировали слухи о его постыдной связи с царем Никомедом. Наконец во время галльского триумфа солдаты Цезаря, шагая за колесницей, среди других насмешливых песенок распевали и такую, получившую широкую известность:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря:

Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию, —

Никомед не торжествует, покоривший Цезаря [6] .

Недоброжелатели Цезаря называли его «вифинейской царицей», а Никомеда нарекли прозвищем «paedicator», подразумевая, что Цезарь находился в буквальном смысле под ним. Цезарь клятвенно отвергал постыдное обвинение, но это вызывало лишь новые насмешки и зубоскальство. Чем занимался Цезарь за закрытыми дверьми с Никомедом, установить невозможно, но маловероятно, что он (каковы бы ни были его сексуальные склонности) рисковал своей репутацией ради удовлетворения похоти да еще в месте, где каждый неосторожный поступок предадут гласности.

Возможно, чтобы пресечь постыдное обвинение, Цезарь при штурме Митилены проявил подлинную отвагу. Корабли, которые он привел Терму, были крайне необходимы при штурме города, стоявшего на берегу небольшого острова. Несмотря на отчаянное сопротивление защитников Митилены, римляне взяли город, причем Цезарь сражался в первых рядах. Его личная храбрость и пренебрежение смертельной опасностью станут его отличительными особенностями, где бы в дальнейшем он ни сражался — и в Галлии, и в Британии, и в Египте. Даже когда он стал правителем Рима и мог бы себя поберечь без ущерба для своей репутации, Цезарь на поле брани находился в первых рядах и вел за собой солдат. При взятии Митилены Цезарь получил за свое геройство дубовый венок. Когда он появился в этом венке на празднестве в Риме, все присутствовавшие, включая сенаторов, встали со своих мест в знак признания его несомненных заслуг. Эта слава помогла Цезарю в его политической и военной карьере.

После взятия Митилены Цезарь некоторое время служил в Киликии, римской провинции в Малой Азии, под началом проконсула Сервилия Исаврика. Киликия, чье средиземноморское побережье было изрезано многочисленными скрытыми от неосведомленных глаз бухточками, служила пристанищем для пиратов, которые то и дело атаковали не ожидавшие нападения корабли и пленяли людей с целью выкупа. Сервилий Исаврик вел с ними борьбу, и Цезарь стал участвовать в проводившихся им боевых операциях по уничтожению дерзких пиратов.

В 78 году в Киликии узнали о смерти Суллы, который незадолго до своего ухода из жизни неожиданно сложил с себя властные полномочия и удалился в свое поместье в Кампанию, где стал вести разгульную жизнь. Противники Суллы говорили, что он, как и пресловутый царь Ирод, был съеден живой червями.

Кончина Суллы позволила Цезарю, не опасаясь последствий, вернуться в Рим, где началась очередная борьба за власть, в которой принял участие и консул Марк Лепид, в свое время помогавший Цезарю вернуться из изгнания в Рим. Лепид оставил партию оптиматов и присоединился к движению популяров — не из убеждений, а с целью захватить власть. Лепид предложил Цезарю присоединиться к нему, посулив немалые выгоды. Однако Цезарь, хотя и был в душе популяром, отклонил предложение — его разочаровал как сам вождь, так и задуманное им предприятие. Чутье не подвело Цезаря: заговор Лепида окончился неудачей.

В следующем году Цезарь привлек к суду по обвинению в вымогательстве Гнея Корнелия Долабеллу, бывшего правителя Македонии. Начиная со второго века до нашей эры, со времени, в которое Рим значительно расширил свою территорию, возникла потребность в деловых и честных правителях окраинных территорий. Однако найти таких людей было непросто. Обычно править той или иной присоединенной к Риму провинцией посылали на год лицо, до этого занимавшее высокую должность в римской магистратуре. Однако человек этот использовал, как правило, свое новое положение для быстрого и не требующего особых усилий обогащения, благо, что в управляемой им провинции над ним никто не стоял. Конечно, у глав провинций были обязанности: защищаться от внешних врагов, подавлять смуту, если таковая возникнет, бороться с преступностью, но у них оставалось достаточно времени для того, чтобы заниматься более полезным и приятным трудом — «стричь провинциальных овец». Для этого было немало возможностей — например, при разбирательстве какого-либо дела в суде вынести решение в пользу той стороны, которая предложила большую мзду.

Не только наместники наживались за счет местных жителей, но и предприимчивые богатые римляне, собиравшие налоги в провинциях. В Риме сбором провинциальных налогов государство не занималось, возложив эту акцию на publicani — публиканов, откупщиков, которые вносили в государственную казну определенную сумму как плату за сбор налогов, а затем собирали налоги в провинции. Естественно, что откупщики, часто объединявшиеся в откупные общества, старались собрать как можно больше налогов, чтобы не только выполнить свои обязательства, но и получить прибыль. В провинциях к публиканам относились с такой же ненавистью, как к библейскому мытарю святому Матфею.

Жители территорий, захваченных Римом, получили от присоединения к этому государству и определенные выгоды. Согласно Pax Romana (мирному договору), Рим гарантировал новым провинциям политическую стабильность, принимал меры для развития экономики и торговли, строил дороги, но все эти блага затушевывались произволом властей. Местные жители подавали жалобы в Рим, но те удовлетворялись в редчайших случаях, ибо рассматривались людьми, которые успели погреть в провинции руки или намеревались этим вскоре заняться. К тому же, за исключением опять-таки редких случаев, провинциалы не имели статуса гражданина Римского государства и потому не могли даже мечтать о полноценном партнерстве с римлянами.

Как и многие наместники римских провинций, Долабелла использовал свою власть в собственных интересах. Македонцы решили с ним поквитаться и наняли Цезаря, чтобы он привлек к суду Долабеллу по обвинению в вымогательстве. В те времена в Риме не было профессиональных юристов, и в суде в качестве обвинителя или защитника мог выступить любой заинтересованный в деле образованный человек. Выступление в суде являлось хорошим шансом заявить о себе на политическом поприще, при этом главным считалось произнести эффектную речь и получить одобрение публики, а процесс можно было и проиграть — это большого значения не имело. Сторону Долабеллы в суде держали два известных защитника, включая Котту, кузена Цезаря. Речь Цезаря имела шумный успех и даже получила одобрение выдающегося оратора Марка Туллия Цицерона, находившегося в тот день среди публики.

Подобно дяде Цезаря Марию, Цицерон был homo novus — «новым человеком», выходцем из сословия всадников, сумевшим подняться до правящих слоев римского общества. Но в отличие от Мария, снискавшего известность как полководец и политический деятель, Цицерон обрел имя в риторике, праве и философии. Первое признание Цицерону принесли речи в процессе против Гая Верреса, римского наместника в Сицилии, заслужившего скандальную славу своими злоупотреблениями. Несмотря на влиятельных и богатых друзей и искусного защитника, оратора и юриста Гортензия, Веррес был признан виновным, приговорен к ссылке и возмещению нанесенного им ущерба. Веррес удалился в Южную Галлию (оставшись весьма состоятельным человеком), а Цицерон опубликовал свои судебные речи, что способствовало распространению его славы как непревзойденного мастера римского красноречия.

Несмотря на эффектную речь, Цезарь проиграл судебный процесс. Судьи не решились признать виновным богатого и имеющего влияние Долабеллу, человека своего круга. Однако речь Цезаря запомнилась своей выразительностью, и на следующий год его попросили выступить в суде против пользовавшегося дурной славой Гая Антония, который беззастенчиво обирал греков во время войны с Митридатом. Правонарушения Антония даже по римским меркам превосходили все мыслимое, и, казалось, Цезаря ждет триумф, но по настоянию защитника дело было прекращено. Хотя Цезарь опять проиграл процесс, он прослыл искусным оратором и подающим большие надежды политическим деятелем.

Вскоре в семье Цезаря произошло радостное событие: Корнелия родила первенца — дочь, получившую имя Юлия. Цезарь был хорошим отцом, но и амбициозным, целенаправленным человеком, отчетливо понимавшим, что может выбраться из трущоб и добиться высокого положения, лишь сделав себе имя в политике или на поле брани. Для этого следовало продолжить образование, и Цезарь отправился на Родос, остров в Эгейском море, к Аполлонию Молону, известному греческому учителю красноречия, у которого учился риторике Цицерон. В то время Родос был крупным центром образования, особенно популярным среди знатных представителей римской молодежи. На Родосе можно было прослушать лекции известных греческих философов и ученых, таких как Аполлоний и Посидоний. Учился ли Цезарь у Посидония или хотя бы встречался с ним, неизвестно, но, вероятно, он познакомился с трудами этого философа, историка и писателя, среди которых выделялась «История» (сохранившаяся, к сожалению, лишь фрагментарно). В этом труде Посидоний описал свои впечатления от путешествия по землям, населявшимся в то время кельтскими племенами, познакомив читателей с местными правителями, политиками, воинами, богами, жрецами и тем самым сообщив сведения, которые, надо думать, через двадцать лет пригодились Цезарю, когда он вторгся со своим войском в Галлию.

Цезарю не довелось добраться до Родоса. В начале 75 года его корабль у юго-западных берегов Малой Азии, невдалеке от Милета, захватили пираты. Помимо рабов, которых везли для продажи на невольничий рынок, на корабле оказалось несколько пассажиров из числа римской знати. В Средиземном море пираты еще со времен Гомера представляли серьезную угрозу для мореплавания, но никто не предпринимал решительных и действенных мер, чтобы покончить с морским разбоем. Правда, города очищали близлежащее побережье от пиратских гнездовий, но пираты без труда находили новые скрытые от посторонних глаз бухточки, устраивали там очередные опорные пункты и продолжали беспрепятственно заниматься своим прибыльным ремеслом.

Пираты привыкли, что плененные ими люди дрожат от страха за свою жизнь, молят о милосердии. Цезарь вел себя по-другому — не терял достоинства. Когда пираты потребовали у него выкуп в двадцать талантов, Цезарь рассмеялся, заявив, что они не знают, кого захватили в плен, и сам предложил им пятьдесят талантов. Послав своих людей за деньгами в Милет, он остался среди врагов с одним только другом и двумя слугами. Сорок дней пробыл он у пиратов, разделял с ними их трапезу и без малейшего страха забавлялся и шутил с ними. Он даже позволял себе ночью, если пираты шумели и мешали ему уснуть, посылать к ним слугу, чтобы тот их урезонил. Цезарь писал стихи, декламировал их пиратам и тех, кто не выражал своего восхищения, называл неучами и варварами и нередко обещал их распять, как только освободится, что воспринималось как шутка.

Однако как только Цезарь, заплатив выкуп, обрел свободу, он снарядил в Милете несколько кораблей и отправился поквитаться с пиратами. Операция удалась. Он захватил в плен большую часть пиратов и всю награбленную ими добычу. Заковав их в кандалы, он вместе с ними поплыл в Пергам к Марку Юнку, наместнику римской провинции Азия. Тот в это время пребывал в Вифинии, и Цезарь, заключив пиратов в тюрьму, отправился в этот город, чтобы получить у наместника официальное разрешение на расправу с пиратами. Но Юнк заявил, что займется рассмотрением дела пленников, когда у него будет время. Сообразив, что Юнк собирается поживиться за его счет, продав пиратов на невольничьем рынке, Цезарь поспешил вернуться в Пергам, чтобы опередить людей Юнка и помешать им овладеть пленниками. Вернувшись в Пергам, Цезарь приказал распять всех пиратов, что им часто предсказывал, когда они считали его слова шуткой.

Распятие считалось ужасным и позорнейшим наказанием, обрекавшим осужденного на долгую и мучительную смерть. Этот вид казни римляне переняли, видимо, у пунийцев, но применяли гораздо чаще, хотя полагали, что даже упоминание о распятии недостойно римского гражданина и свободного человека. Распинали в первую очередь рабов и неримлян. Осужденного на распятие сначала истязали бичами, а потом заставляли нести к месту казни тяжелое деревянное крестное древо, носившее название patibulum. На месте казни руки и ноги преступника привязывали к кресту. После этого человека поднимали веревками к вершине вкопанного в землю столба.

Страдания несчастного обычно продолжались несколько дней. Светоний без иронии написал, что Цезарь к захваченным им пиратам проявил милосердие, когда приказал сначала их заколоть и только потом распять.

Цезарь вновь отправился на Родос, но, казалось, судьба против того, чтобы он приобщился мудрости: Митридат опять выступил против Рима, и Цезарь, оставив занятия, спешно отплыл в Малую Азию, чтобы предложить свои услуги местным властям. Невразумительные ответные действия наместника провинции Азия против новой агрессии Митридата побудили не терпевшего нерешимости Цезаря собрать вспомогательный отряд и возглавить сопротивление. Он снова проявил пренебрежение нормами, когда принял решение, что необходимо действовать быстро. Без одобрения сената и правительства провинции Азия Цезарь развернул боевые действия против союзников Митридата и изгнал их из провинции. Позже, в том же году, Цезарь вошел в ближайшее окружение претора Марка Антония (отца будущего легата Цезаря, носившего то же имя, что и отец) и участвовал вместе с ним в борьбе с пиратами в прибрежных водах Малой Азии.

Вскоре двадцатисемилетний Цезарь узнал, что его избрали в Риме понтификом. Коллегия понтификов занимала центральное место в римском государственном культе, осуществляла надзор за другими жреческими коллегиями и даже распространяла свое влияние на политику. Должность понтифика не мешала заниматься политической деятельностью и не препятствовала военной карьере. Должность эта досталась Цезарю после смерти кузена матери Гая Аврелия Котты. Мать Цезаря, воспользовавшись сложившейся ситуацией, походатайствовала за сына, но можно смело сказать, что Цезарь получил престижную должность не только благодаря стараниям матери и закулисным переговорам, но и благодаря своим достижениям и неизменно растущей роли в политической жизни Рима.

Узнав, что его избрали понтификом, он направился в Рим. Добравшись из Малой Азии в Грецию, Цезарь с двумя друзьями и десятью невольниками-гребцами пошел дальше на лодке — к противоположному берегу Адриатики. В Адриатическом море все еще бесчинствовали пираты и, чтобы снова не попасть в плен, Цезарь распорядился плыть только ночью. Когда лодка приблизилась к италийскому берегу, он неожиданно увидал впереди корабельные мачты и повелел экипажу приготовиться к бою.

Награжденный за свои ратные подвиги дубовым венком, Цезарь был полон решимости постоять за себя. Он снял плащ, обнажил кинжал и изготовился убить первого, кто попытается залезть в лодку. Но когда лодка подошла ближе к берегу, Цезарь понял, что он принял за мачты деревья на берегу. Вздохнув полной грудью, Цезарь ступил на берег, чтобы начать долгий переход в Рим.

 

Глава вторая

ПУТЬ К ВЛАСТИ

Когда Цезарь возвратился в Италию, на юге Апеннинского полуострова рабы подняли восстание против Рима. Возглавил это восстание Спартак, уроженец Фракии, выросший среди кочевников-скотоводов, которые пасли свои стада в предгорьях северных Балкан. Будучи схвачен римлянами, Спартак в числе прочих пленников был выставлен на торги, и Лентул Батиат, державший гладиаторскую школу вблизи Неаполя, купил его, привлеченный атлетическим обликом фракийца. Как и большинство гладиаторов, Спартак был рабом. Тех, кого готовили в гладиаторы, обучали в особых школах, разбросанных по всей Италии; среди этих школ наибольшей известностью пользовались расположенные в окрестностях Везувия. Учитывая опасность, которую представляли собой большие группы рабов, обученных сражаться, эти школы тщательно охранялись.

Если гладиатор доказывал свою пригодность, его выпускали биться в местных состязаниях для развлечения публики. Некоторые гладиаторы носили легкие доспехи и сражались трезубцем и сетью, а другие были вооружены щитами, мечами и кривыми саблями.

Гладиаторы стоили очень дорого, недешево было и их содержание, и потому выступление на арене редко заканчивалось их гибелью. Раненый гладиатор, упав на арену, подымал палец, взывая о милосердии. Судьбу побежденного гладиатора во многом решали зрители, подавая знак большим пальцем руки: поднятый кверху палец требовал смерти побежденного гладиатора, а опущенный вниз — просил его пощадить (в голливудских фильмах о гладиаторах эти знаки толкуются в противоположном значении). Бои гладиаторов широко афишировались, чтобы привлечь максимальное число зрителей.

Вот одна из афиш (первого века н. э.):

Помпеи 31 мая

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ГЛАДИАТОРОВ

ИЗ ТРУППЫ ЭДИЛА АВЛА СВЕТТИЯ ЦЕРТА,

А ТАКЖЕ ТРАВЛЯ ЗВЕРЕЙ

К услугам зрителей — тенты

Но восторга толпы Спартаку было недостаточно. В 73 году ему вместе с семьюдесятью соратниками удалось бежать из школы гладиаторов. Им повезло: за воротами школы стояли повозки с только что привезенным оружием. Вооружившись, гладиаторы отправились в близлежащие горы, где выбрали трех предводителей, включая Спартака и его друга Крикса. К беглецам присоединились окрестные рабы, и вскоре армия Спартака выросла до нескольких тысяч человек.

Сенат послал против восставших рабов одно за другим два войска общей численностью в семь тысяч солдат, рассчитывая быстро разбить неорганизованный сброд, но Спартак и его люди оказались серьезными противниками, обученными и дисциплинированными: они разгромили римлян и едва не захватили одного из легатов. После разгрома римских войск Спартаку подчинилась фактически вся сельская Италия. Ему достало сообразительности понять, что пусть римляне проиграли битву, победа в войне все равно останется за ними. Его план состоял в том, чтобы повести восставших через Альпы, дабы они могли вернуться в свои дома — в Галлию, Фракию и Германию, но его люди предпочли грабить Италию.

Сенат нуждался в энергичном, решительном военачальнике, который смог бы разбить восставших, и такой человек нашелся. Им стал представитель оптиматов Марк Красс, сторонник Суллы и один из богатейших римских патрициев. К нему примкнули и другие знатные люди и среди них — Катон Младший, в будущем — один из непримиримых противников Цезаря. Красс установил в армии жесткую дисциплину и ввел наказание для солдат, проявивших постыдную трусость и самовольно покинувших поле боя. Таких солдат он собирал в группу и на глазах армии каждого десятого предавал смерти.

Тем временем Спартак повернул на юг, чтобы переправиться на Сицилию, где надеялся на поддержку местных рабов, приняв в расчет то, что в недавнем прошлом сицилийские рабы и сами поднимали восстания против Рима, переросшие в войны. Однако переправа на Сицилию сорвалась. Спартака обманули пираты, обещавшие предоставить для переправы свои корабли. Получив деньги, пираты скрылись.

Воспользовавшись сложившимся положением, Красс перегородил путь к отступлению армии Спартака почти сорокамильной земляной стеной со рвом, но Спартак преодолел укрепления. Красс стал опасаться, что Спартак повернет на Рим, но в это время войско рабов охватили противоречия, и оно стало дробиться. В конце концов Красс разбил армию Спартака, а сам Спартак погиб во время решающего сражения. Все же в этом сражении нескольким тысячам соратников Спартака удалось уцелеть, и, спасаясь бегством, они последовали на север, но их перехватило войско Помпея, который провозгласил себя триумфатором, сумевшим разбить восставших, и тем самым присвоил славу Красса себе. Шесть тысяч оставшихся в живых сторонников Спартака были пленены римлянами и распяты на крестах вдоль Аппиевой дороги между Капуей и Римом.

Неизвестно, принимал ли Цезарь участие в подавлении восстания Спартака, но это вполне возможно, ибо, вернувшись в Рим, он был избран на должность военного трибуна, что послужило официальным началом его политической карьеры.

Форма правления Рима была res publica («управление народа»), или современным языком — республика. Управление осуществлялось магистратурой, избиравшейся всеми гражданами, и теоретически даже обычный земледелец мог достичь высот власти. Однако на практике все выборные должности доставались представителям римской элиты, которые ревностно следили за тем, чтобы исполнительная власть неизменно была в их руках.

Важным элементом политической жизни Рима также являлись народные собрания (комиции), выбиравшие магистратов и наделенные законотворческим правом. В работе комиций участвовали только мужчины, но для этого было необходимо присутствовать на собрании. Когда Рим был небольшим государством, проблем с явкой не возникало, но когда Рим расширил свои владения, жители провинций (те, кто являлись полноправными гражданами) по существу были исключены из обсуждения государственных дел. К тому же магистраты делали все возможное для того, чтобы направить то или иное собрание в нужное русло.

В Римской республике существовало три вида народных собраний. Центуриатные комиции, собиравшиеся за городской чертой Рима на Марсовом поле, занимались выбором высших магистратов, объявлением войны и заключением мира, а также судебными разбирательствами в случае апелляции. Трибутные комиции, организованные по трибам, занимались избранием низших магистратов, законотворчеством и судебным разбирательством мелких дел в случае апелляции. Трибы образовывались по территориальному признаку, и все они имели одинаковые права. Из тридцати пяти триб, существовавших во времена Цезаря, четыре были образованы в городе, остальные — в провинциях, и, казалось, провинциальные трибы могли доминировать на собраниях. Однако на практике бедные земледельцы из провинций присутствовали на трибутных комициях лишь от случая к случаю. Наконец, плебейские комиции принимали постановления (плебисциты), которые в 287 году были признаны законом для всех римлян и представляли собой нормальную форму законодательства до конца существования Республики.

Наиболее влиятельной политической силой в Римской республике являлся сенат. В Риме сенат существовал еще при царях, давая царю советы по различным аспектам управления государством. С установлением Республики, наряду с магистратами и народными собраниями, сенат стал существенной составной частью общественной и политической жизни. Сенат, состоявший из трехсот богатых патрициев и плебеев, подготавливал законы для обсуждения их в народном собрании, решал вопросы внешней политики и издавал декреты, которые, хотя и не носили законодательного характера, как правило, исполнялись. Высшие магистраты становились сенаторами пожизненно, если только они не впадали в бедность и не подрывали свою репутацию сомнительными делами.

Магистраты в Римской республике осуществляли высшую гражданскую и военную власть. Многие честолюбивые люди, подобные Цезарю, стремились показать себя на военной службе и подняться до высот исполнительной власти. В Римской республике существовала постепенная очередность продвижения должностных лиц по службе — cursus honorum, имевшая такой вид.

В армию набирались семнадцатилетние юноши, служившие десять лет в полевых условиях. К концу этого срока наиболее показавший себя солдат мог стать военным трибуном (офицером в легионе). Это была первая ступень на карьерной лестнице.

Затем человек с политическими амбициями старался стать квестором. Городские квесторы заведовали казной и отвечали за продовольственное снабжение Рима. Как и все магистраты, квесторы работали безвозмездно, что позволяло стать квестором только людям с достатком. Магистраты избирались, как правило, на один год, что не позволяло им стать настоящим специалистом в той сфере, в которой они работали, и на них то и дело сыпались указания и советы сенаторов.

ИЕРАРХИЯ ДОЛЖНОСТЕЙ

Побывав квестором, способный человек мог быть избран эдилом, в обязанности которого входили надзор за строительством и водоснабжением, а также проведение общественных игр. Такие игры проводились за счет государства, но эдилы, стремившиеся снискать общественное благорасположение и продвинуться по служебной лестнице дальше, добавляли к деньгам из казны свои. Эдилы, стесненные в средствах, могли взять в долг у людей, видевших в них перспективных государственных деятелей, но если эти эдилы не оправдывали ожиданий заимодавцев, да еще не могли вернуть долг, то они надолго попадали в долговую зависимость и лишались надежд на служебное продвижение.

Амбициозный плебей мог быть избран на плебейском собрании одним из десяти народных трибунов, защищавших права плебеев от посягательств патрициев. Важнейшими правами народных трибунов были право вето на любые решения магистратов или сената и право созыва народного собрания.

Следующей ступенью служебной лестницы была должность претора, который имел право командовать одним легионом, вел внешние дела государства и отправлял правосудие. Претор наделялся полнотой власти (империем) и мог выносить смертные приговоры. Магистраты, наделенные такой властью, сопровождались повсюду ликторами. Ликторы носили на левом плече фасции — связанные кожаными ремнями пучки прутьев с воткнутым в них топориком. Фасции служили знаком должностной и карающей власти высших римских магистратов (от фасции произошел термин «фашизм»).

Высшими должностными лицами Римской республики являлись два консула, избиравшиеся на центуриатных комициях сроком на один год. В их руках сосредоточивалась высшая военная и гражданская власть. Во время войны они командовали армиями. В обязанности консулов также входило отправление правосудия и внесение законов для их рассмотрения на народных собраниях. Если полномочия консула близились к завершению, а он вел войну, командуя армией, сенат при желании мог продлить его военные полномочия, наделив его званием проконсула. Хотя обычно консулы работали слаженно, всегда существовала опасность, что они вступят в противоречия, что могло привести к расстройству государственных дел. По окончании срока должности консулы возвращались в сенат, а также могли получить в свое управление какую-либо провинцию или стать цензором. Основным задачами цензоров были проведение ценза и ревизия прежнего списка всадников и сенаторов. Цензор имел право исключать из списка имена и включать в него новые.

При угрозе устоям Римского государства сенат назначал диктатора, должностное лицо с чрезвычайными полномочиями на срок, не превышающий шесть месяцев. Диктатор не мог быть привлечен к ответственности за свои действия после истечения срока своих полномочий. Легендарным римским диктатором был Цинциннат, патриций, склонный к патриархальному образу жизни и занимавшийся обработкой своих полей. В 458 году сенат призвал его принять обязанности диктатора, чтобы спасти от гибели окруженную эвками римскую армию. Цинциннат нехотя согласился, разбил за шестнадцать дней эвков и вернулся домой к своему излюбленному занятию.

Неизвестно, чем занимался Цезарь, став военным трибуном, но можно предположить, что он под началом Красса принимал участие в подавлении восстания Спартака и набрался необходимого военного опыта в борьбе с сильным противником. Это тем более вероятно, ибо Цезарь стал одним из главных сторонников честолюбивого Красса.

После подавления в 71 году восстания Спартака наметилось противостояние между Помпеем и Крассом, которое могло обернуться полномасштабной гражданской войной. Помпей, возвратившись со своей армией из Испании, выразил крайнее недовольство тем обстоятельством, что сенат не оказал ему должной помощи, и потребовал, чтобы его назначили консулом, хотя до этого не занимал никаких должностей, предусмотренных cursus honorum. Помпей также дал ясно понять сенату, что при необходимости он силой возьмет свое и отменит привилегии оптиматов, установленные при правлении Суллы. Оказавшись в затруднительном положении, сенат обратился за помощью к Крассу, имевшему не меньшую армию, чем Помпей. Красс мог одолеть Помпея и стать спасителем Рима, но мог и потерпеть поражение. Взвесив все «за» и «против», Красс пошел с Помпеем на соглашение, и в 70 году их обоих избрали консулами.

Два новых римских магистрата действовали на удивление согласованно, и оба распустили свои войска. Затем Помпей и Красс лишили сенаторов единоличного права судебного разбирательства громких дел, связанных с вымогательством. Теперь такого рода дела стали рассматриваться сенаторами совместно с всадниками, представителями второго сословия. Это нововведение не принесло изменений в судопроизводство провинций, но лишило сенаторов исключительных полномочий. Кроме того, Красс и Помпей восстановили права народных трибунов, урезанные в правление Суллы, им было возвращено право вето на любые решения магистратов или сената. Наконец Красс и Помпей заставили цензоров исключить из списка сенаторов шестьдесят «недостойных» лиц, на самом деле являвшихся их политическими противниками.

Цезарь поддерживал политику Помпея и Красса, тем самым отдав предпочтение популярам. В частности, Цезарь встал на сторону консулов, когда они предложили вернуть все права народным трибунам. Он также поддержал закон об амнистии тех людей, которые являлись сторонниками Лепида, выступившего в 78 году против Рима. При этом Цезарь руководствовался не только политической целесообразностью такого закона и личной заинтересованностью в нем (желанием вернуть в Рим Луция Цинну, брата своей жены), но и присущим ему милосердием, которое он неоднократно проявлял и в дальнейшем, даже по отношению к своим смертельным врагам.

В 69 году Цезарь был избран квестором и получил место в сенате. В должности квестора надлежало заниматься рутинной работой, отвечать за городское водоснабжение и продовольственные поставки. Но Цезарю удалось добиться лучшего назначения: стать пропретором Дальней Испании. Однако перед самым отъездом Цезаря умерла Юлия, его любимая тетка, вдова Мария.

При погребении старых женщин было принято держать надгробную речь. Муж и сын Юлии скончались раньше нее, и организацией похорон с непременной надгробной речью занялся Цезарь. В то время Марий (умерший около пятнадцати лет назад) все еще считался врагом государства, и, казалось, молодому сенатору следовало устроить вдове врага государства скромные похороны. Цезарь поступил по-другому. Утром в день похорон он последовал к месту захоронения Юлии в сопровождении нескольких человек, несших изображение Мария. Такого рода изображения хранились у римлян в атрии дома и использовались обычно при погребении знатных родственников и потомков покойного. Но демонстрировать изображения Мария было запрещено еще Суллой, объявившим его «персоной нон грата». Хотя римские оптиматы все еще считали Мария тираном, потому что этот человек, неоднократно избиравшийся консулом, лишил их существенных привилегий, простой народ хранил о Марии теплые чувства, помня о том, что он спас Рим от северных варваров. К похоронной процессии, возглавлявшейся Цезарем, примкнуло множество ветеранов, служивших в армии Мария. Казалось, сам Марий, восстав из мертвых, шагает в рядах процессии. Если раньше и были сомнения в приверженности Цезаря популярам, то теперь они в полной мере рассеялись. В заключение церемонии Цезарь произнес над покойной похвальную речь с ростральной трибуны, упомянув в этой речи о своих славных предках:

Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же к бессмертным богиням: ибо от Анка Марция происходят Марции-цари, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры — род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья. Вот почему наш род облечен неприкосновенностью, как цари, которые могуществом превыше всех людей, и благоговением, как боги, которым подвластны и самые цари [8] .

Дерзкая речь Цезаря произвела благоприятное впечатление, и он снискал любовь простого народа. Тому было объяснение: мало того что он вырос в Субуре среди плебеев и состоял в родстве с Марием, в свое время популярным в простонародье, так он, как оказалось, еще и потомок царей и самих богов и, надо думать, является человеком, держащим сторону плебса. Было ясно, что Цезарь — человек недюжинных дарований, способный подняться до высшей власти и противостоять оптиматам. Если он своего добьется, простые люди в нем обретут надежного и влиятельного защитника.

Едва Цезарь похоронил свою тетку Юлию, как неожиданно скончалась Корнелия. Он так сильно любил жену, что, рискуя жизнью, отказался по повелению Суллы с ней развестись. Корнелия умерла, оставив Цезарю Юлию, семилетнюю дочь. Цезарь знал, что его карьера зависит от службы в Испании, и ему пришлось оставить Юлию на попечение своей матери.

На похоронах жены Цезарь вновь совершил необычный поступок: он произнес и ей похвальную речь. Держать надгробные речи при погребении старых женщин у римлян было в обычае, в отношении же молодых такого обычая не было, и первым сделал это Цезарь, когда умерла его жена. Правда, на этот раз похоронная церемония была скромной, а вот речь Цезаря произвела на собравшихся яркое впечатление — это была речь человека, говорившего о своей горячо любимой жене, о своей первой любви. Речь Цезаря до наших дней не дошла, но, вероятно, ее содержание похоже на эпитафию, которую некий римлянин посвятил своей почившей жене:

Я состязался с тобой, моя дорогая,

в целомудрии, преданности, скромности и любви,

но неизменно проигрывал.

Желаю каждому такую судьбу.

Если в речи над теткой Юлией Цезарь показал себя человеком, полным чувства собственного достоинства, то в речи на похоронах Корнелии Цезарь проявил иные, более глубокие чувства — любви, нежности и подлинного страдания.

Похоронив Корнелию, Цезарь наконец оказался в Дальней Испании, римской провинции на побережье Атлантики. В обязанности Цезаря входили разъезды по общинам, где он занимался судебными разбирательствами, рассматривал тяжбы между местными жителями, выслушивал жалобы на сборщиков податей и прочие недовольства римской великодержавной политикой. Хотя работа была скучной и утомительной, она дала Цезарю неплохую возможность познакомиться с жизнью отдаленной римской провинции и заслужить репутацию честного и справедливого человека, отстаивающего интересы людей, страдавших от римского произвола. Даже на границе просвещенного мира римскому политику было полезно установить дружеские отношения с местными жителями. Жизненный опыт, приобретенный Цезарем в Дальней Испании, помог ему в будущем.

Однажды Цезарь, находясь по служебным делам в приморском городе Гадесе (бывшей финикийской колонии), отправился на близлежащую Котинуссу, остров, на котором находился храм Геркулеса. Для римлян, как и для греков, Финикия и Карфаген считались находившимися на краю известного мира, но Цезарь был образованным человеком, он знал, что Земля — это шар, и если плыть долго на запад, то в конце концов приплывешь в Китай.

Когда Цезарь вошел в храм Геркулеса, он увидел статую Александра Великого, умершего, когда ему было немногим более тридцати. Цезарю было примерно столько же, и он с неудовольствием подумал о том, что не совершил еще ничего примечательного, тогда как Александр в таком же возрасте уже покорил мир. Цезарь покинул храм в расстроенных чувствах, а ночью его еще более смутил сон — ему привиделось, будто он, как Эдип, сошелся с собственной матерью. Хотя Цезарь не страдал суеверием, он обратился за разъяснением к предсказателю, и тот его успокоил, пояснив, что сон предвещает ему власть над всем миром, как Александру Великому, ибо мать, которую он видел под собой, есть не что иное, как земля, почитаемая родительницей всего живого.

Цезарь уехал из Дальней Испании до истечения срока своих полномочий, ибо, по всей вероятности, осознал, что вдали от столицы он не сможет осуществить свои честолюбивые помыслы. Он отправился в Рим через Северную Италию, где на плодородной равнине По, заселенной четырьмя веками ранее кельтами, располагалось несколько римских колоний. За двадцать лет до появления в этих местах Юлия Цезаря людей, живших южнее По, Рим наделил гражданством, а население Цизальпинской Галлии, находившейся севернее этой реки, не считалось полноправными римлянами.

Ущемление в правах — ситуация для народного возмущения и даже восстания, что однажды привело к Итальянской войне. Цезарь, разумеется, знал об этом и, рассчитывая сделать себе карьеру в качестве популяра, всячески поддерживал недовольных. Путешествуя по Цизальпинской Галлии, Цезарь завязывал многочисленные знакомства, внимательно выслушивал жалобы как горожан, так и земледельцев. В Вероне он, возможно, встречался с Гаем Валерием Катуллом (тогда еще юношей), будущим известным итальянским поэтом. Если Цезарь бывал невдалеке от Мантуи, он вполне мог встретить на проезжей дороге направлявшуюся в город семью, а в ее составе — малолетнего Публия Вергилия Марона, ставшего величайшим римским поэтом-эпиком.

Несмотря на многочисленные контакты с местными жителями, маловероятно, что Цезарь подстрекал их к восстанию. Вооруженное выступление привело бы к вводу в провинцию римского войска и не пошло бы на пользу Цезарю. И все же знакомство с местными жителями ему помогло, когда он набирал армию для войны с Галлией.

В 67 году Цезарь вернулся в Рим и сразу же погрузился в социальную и политическую жизнь столицы. В том же году он женился на Помпее, внучке Луция Суллы, все родственники которой были связаны с оптиматами, его политическими противниками. Быть может, выбор этот был определен желанием Цезаря огородить себя от возможных неприятностей в будущем, а может, он просто влюбился в Помпею и счел странной случайностью жениться на родственнице человека, который пытался его убить.

В том же году Цезарь стал смотрителем Аппиевой дороги, тянувшейся из Рима в Капую и доходившей затем, пересекая Италию, до Брундизия, порта на Адриатике. Аппиева дорога соединяла Рим с богатой Кампанией, а также способствовала связям с Востоком. Когда римская армия направлялась в Египет, Грецию или Азию, она шла по Аппиевой дороге до Брундизия, где садилась на корабли. По этой же дороге армия возвращалась обратно в Рим.

Аппиева дорога была превосходным инженерным сооружением. Она лежала на каменном основании, покоившемся в глубокой канаве; на основании лежал толстый слой гравия, а на гравии — плиты, плотно прижатые друг к другу. Римляне были великими мастерами дорожного дела, неблагоприятные особенности рельефа (горы, болота) их не смущали, и римские дороги выходили прямыми, точно стрела. Эти дороги сохранились две тысячи лет спустя после их возведения от Сирии до Шотландии, где бы римляне их ни строили.

В должности смотрителя Аппиевой дороги Цезарь издержал немало собственных денег, но зато приобрел опыт в инженерном и строительном деле и завязал много полезных знакомств в общинах Южной Италии.

Должность смотрителя Аппиевой дороги не отвлекла Цезаря от участия в политической жизни Рима. В то время пираты хозяйничали почти во всем Средиземном море, что крайне затрудняло торговое судоходство и стало сказываться на недостаче продуктов питания. Римляне постоянно обвиняли сенат в неспособности покончить с морским разбоем, и наконец один из народных трибунов внес законопроект, предлагавший выбрать подходящего человека и наделить его чрезвычайными полномочиями, чтобы раз и навсегда покончить с пиратством. Эти чрезвычайные полномочия предоставляли избранному лицу власть во всем Средиземном море и повсюду на суше на расстоянии пятидесяти миль от берега моря, а также право выбрать из числа сенаторов пятнадцать легатов в качестве подчиненных ему начальников, брать сколько угодно денег из казначейства и снарядить флот из двухсот кораблей. Хотя в законе кандидат на открывавшуюся должность не назывался, было ясно, что его внесение инициировано Помпеем, надеявшимся, что именно ему поручат покончить с пиратами.

При прочтении закона народ принял его с восторгом, но сенаторы его принятию воспротивились, мотивируя тем, что предоставление одному человеку неограниченной власти крайне опасно. Амбициозный человек может этой властью воспользоваться и стать правителем всего Рима. Даже популяры выступали против закона. Исключение составил Цезарь, поддержавший закон. Возможно, он вспомнил о том, как сам побывал в плену у пиратов, но, скорее всего, он руководствовался политическими соображениями. Он полагал, что закон не примут — голос молодого сенатора большого значения не имел, — а вот Помпей и римский народ его заступничество запомнят.

Мнение Цезаря, действительно, не было учтено. Сенаторы дали отпор Помпею, а один из них заявил, что если Помпей желает подражать основателю Рима Ромулу, то ему не избежать его участи. Однако закон все-таки, был принят народным собранием. Один из народных трибунов наложил на него поначалу вето, но затем его быстро снял, когда вето исторгло у раздраженного народа крик такой силы, что пролетавший над Форумом ворон бездыханный упал в толпу.

После утверждения закона Помпей добился принятия нескольких других важных установлений и тем самым намного увеличил свои военные силы. Он выбрал двадцать четыре сенатора в качестве подчиненных себе начальников, снарядил пятьсот кораблей и набрал более ста тысяч солдат. Чтобы выполнить поставленную задачу, Помпей разделил все Средиземное море на тринадцать частей и в каждой части сосредоточил определенное число кораблей во главе с начальником. Корабли начали прочесывать Средиземное море и методично расправляться с пиратами. За сорок дней Помпей покончил с морским разбоем и возвратился в Рим триумфатором к досаде сената, который не мог справиться с этой задачей в течение многих лет.

Успехи Помпея в борьбе с пиратами распалили его честолюбие, и он возжелал большей славы. В 66 году один из народных трибунов, несомненно по инициативе Помпея, внес законопроект о передаче этому полководцу всех провинций и войск в Восточном Средиземноморье. Рим долгое время уделял недостаточное внимание опасности, исходившей от нестабильных режимов в Малой Азии и Сирии. Однако теперь Митридат снова выступил против Рима, а ближневосточные государства, как всегда, враждовали между собой. Риму, особенно всадническому сословию, занимавшемуся коммерцией, была необходима стабильность в этих районах, чтобы использовать их с наибольшей экономической выгодой.

И все же оптиматы в сенате выступили против закона, посчитав, что расширение полномочий является подчинением римской державы произволу одного человека. Однако закон поддержали плебеи и всадники, а также Цезарь и Цицерон, и его в конце концов приняли. После этого Помпей присоединил к своей армии войска, находившиеся под начальством Лукулла, который хотя и вел успешную борьбу с Митридатом, но не смог добиться стабильности в Малой Азии. Помпей окружил армию Митридата у армянской границы и разбил ее наголову. Потерпев поражение, Митридат бежал в Крым, где попытался найти убежище у своего сына Фарнака, а когда тот поднял против отца мятеж, покончил с собой.

Тем временем Помпей вторгся со своей армией на Кавказ, подчинил Риму Армению и горские племена, а затем повернул на юг, чтобы привести в полное повиновение Сирию, где еще сохранялось влияние Селевкидов, а затем присоединить к Риму Набатейское царство, бывшее важным центром караванной торговли, откуда вели пути в Йемен и на юг Аравийского полуострова. Помпей покорил Сирию, а вот до Петры, столицы Набатейского царства, дойти не успел — в Иудее вспыхнула гражданская война, развязанная боровшимися за власть братьями Гирканом и Аристобулом из рода Маккавеев. Помпею пришлось вмешаться в эту междоусобицу. Оба брата обратились к нему за помощью. Помпей взял сторону Гиркана, посчитав его более слабым и более управляемым. Аристобул неохотно согласился с Помпеем, но его сторонники возмутились решением Рима вмешаться во внутренние дела Иудеи, заняли Храмовую гору и три месяца удерживали ее. В конце концов Помпей в еврейскую субботу (священный день отдохновения иудеев) взял штурмом этот опорный пункт и перебил непокорных священнослужителей прямо у алтаря. Он даже взял на себя смелость ступить в Святая Святых Иерусалимского храма, но иудейские ценности оставил на месте.

За три года Помпей присоединил к Риму новые земли, перекроив политическую карту Ближнего Востока без утомительных согласований своих действий с сенатом. В Армении он оставил на царстве Тиграна II, наделив эту страну ролью своеобразного буфера между Римом и Парфией. Покорив Сирию, Помпей сделал ее римской провинцией. Иудея осталась номинально независимым государством, но Помпей урезал ее территорию, оставив в ее составе только Иерусалим, Галилею и несколько прилегающих к ним земель. Затратив лишь небольшие средства римского казначейства, Помпей установил мир в Восточном Средиземноморье (чего эти земли не знали много веков) и принес Риму огромные ценности, не забыв, разумеется, и себя.

Успехи Помпея послужили уроком Цезарю. Оказалось, что без одобрения сената способный и напористый полководец может добиться выдающихся достижений, прославиться на весь Рим и даже войти в историю, а заодно и безмерно обогатиться.

Пока Помпей воевал на Востоке, Цезарь тоже не терял времени даром. В 65 году его избрали эдилом, как и было положено, на один год. В обязанности эдилов входили надзор за строительством, состоянием улиц, храмов и рынков, судебные разбирательства, а также проведение общественных праздников. Эдилы ежегодно устраивали два праздника: семидневный в апреле в честь богини Сибилы и пятнадцатидневный в сентябре в честь Юпитера. На эти праздники отпускались деньги из казначейства, но эдил, стремившийся заслужить всеобщую похвалу и заручиться поддержкой народа в будущем, добавлял к отпущенным деньгам свои. Так поступал и Цезарь, хотя для этого ему приходилось брать в долг. В должности эдила он, не скупясь, украсил Форум и Капитолий. Игры и травлю зверей он устраивал, как совместно с другим эдилом Марком Бибулом (ставшим позднее источником постоянного раздражения Цезаря), так и самостоятельно, поэтому даже их общие траты приносили славу ему одному. Бибул открыто жаловался на то, что их совместную с Цезарем щедрость приписывают одному Цезарю. Вдобавок Цезарь устроил гладиаторские бои, в которых участвовали сто двадцать пар гладиаторов, что привело его политических противников в страх — те опасались, как бы эти бойцы не организовали новую смуту, наподобие восстания Спартака.

В то же время проявилась страсть Цезаря к изысканности и роскоши, которых он был лишен, когда жил в скромном доме в Субуре. Цезарь стал с увлечением собирать ювелирные изделия, статуи и картины старинной работы. За большие деньги он построил виллу близ озера Неми, но она ему не понравилась, и он повелел разрушить ее.

Своими ухищрениями, осуществленными им на посту эдила, Цезарь снискал расположение простого народа и, чтобы утвердить себя в этом признании, позволил себе смелую акцию. Четыре года назад во время похорон своей тетки Юлии он выставил на всеобщее обозрение, к неудовольствию оптиматов, изображения Мария, о котором простой народ хранил теплые чувства. Теперь Цезарь повторил свой ловкий ход, но с еще большим размахом. Вместе со своими соратниками он ночью принес на Капитолий и установил у строившегося храма Юпитера изображения Мария и богинь победы, несущих трофеи; надписи на изображениях повествовали о победах Мария над германцами. Слух об этом быстро распространился по городу, и на Капитолийском холме собралась толпа, чтобы не только посмотреть на необычное представление, но и подивиться смелости Цезаря, которому достались слезы радости и рукоплескания марианцев.

Сенат ответил внеочередным заседанием, на котором с обвинением против Цезаря выступил лидер оптиматов Лутаций Катул, бросив известную фразу: «Итак Цезарь покушается на государство уже не путем подкопа, но с осадными машинами».

Цезарь выступил в свою защиту, сказав, что не думал подрывать государственные устои. Речь Цезаря до нашего времени не дошла, но, вероятно, она была образцом красноречия, ибо даже оптиматы, его противники, убедились в его добрых намерениях. Сторонники Цезаря еще более осмелели и призвали его ни в чем не уступать оптиматам, а оптиматы, хотя Цезарь был всего лишь эдилом, стали считать его человеком, способным взойти на вершину власти.

И все же оптиматы, согласно некоторым источникам, не зря опасались Цезаря. Так, его биограф Светоний повествует о государственном заговоре, в котором участвовал Юлий Цезарь. По словам Светония, в 65 году Публий Автроний и Публий Сулла претендовали на должности консулов, но были уличены в подкупе избирателей, и вместо них консулами избрали Луция Торквата и кузена Цезаря Луция Котту. Тогда Автроний и Сулла решили убить Торквата и Котту во время торжеств по поводу вступления в должность, а власть передать Марку Крассу, который, как было намечено, станет диктатором, а им вернет консульство. Также предполагали, что Цезарь будет назначен начальником конницы. Однако, как добавляет Светоний, Красс то ли из раскаяния, то ли из страха на торжества не явился, а потому и Цезарь не выполнил своей роли — не подал заговорщикам условного знака, призывающего к началу резни (Цезарю надлежало спустить тогу с плеча).

Однако весьма сомнительно, что Цезарь участвовал в заговоре, если тот вообще замышлялся. Светоний, повествуя об этом сговоре, ссылается на историка Танузия Гемина (недоброжелателя Цезаря) и Марка Бибула (соперника Цезаря на политическом поприще). Да и Цицерон, не упускавший возможности нелестно отозваться о Цезаре, ничего не пишет о его участии в заговоре. Цезарь был способен на смелый поступок, но вряд ли он стал бы участвовать в плохо подготовленном предприятии, имевшем целью сместить законную власть, что привело бы к тому же к убийству его кузена. Придет время, и Цезарь выступит против сената и развяжет гражданскую войну, но все, что нам известно о нем, говорит против того, что он мог ввязаться в кровавый заговор. Цезарь в течение многих лет вел себя осмотрительно, постепенно укреплял свою репутацию искусного военного предводителя и здравомыслящего политика, стоящего на стороне популяров, и был не тем человеком, чтобы подвергнуть непредвиденному риску свою карьеру, приняв участие в смуте.

Красс и Цезарь могли подняться к вершинам власти другим путем, не связанным с заговором. В то время Красс, подавивший восстание Спартака, все еще испытывал неприязнь к Помпею, присвоившему себе его славу. Хотя в 70 году оба были избраны консулами, Красс следил с великим неудовольствием за все возрастающей славой Помпея, освободившего от пиратов Средиземное море, одержавшего победу над Митридатом и завоевавшего Ближний Восток. Несмотря на свое богатство, Красс понимал, что для того, чтобы в глазах сената и простого народа сравняться популярностью с Помпеем, следует совершить нечто великое. Такая возможность, по его мнению, предоставлялась в Египте, который Помпей не тронул. Египет в то время уже находился в сфере влияния Римского государства, однако долина Нила сохраняла самостоятельность.

Ко времени Цезаря Египет давно потерял свое былое могущество. Если третье тысячелетие ознаменовалось строительством исполненных величия пирамид, а второе тысячелетие — завоеванием сопредельных и несопредельных земель, в результате чего египетская империя стала простираться от Евфрата до Нубии, то в дальнейшем внутренние раздоры и вторжение иноземцев привели к упадку страны. В четвертом веке Египет завоевал Александр Великий. После смерти царя в Египте утвердилась династия Птолемеев, основанная одним из его полководцев, который сделал Александрию — город Александра — столицей своего царства. По завещанию Птолемея XI, умершего в 80 году, Египет перешел Риму, но сенат совершенно не мог решить, как этим правом воспользоваться. Египтяне сохраняли зыбкую независимость, но александрийцы в конце концов изгнали Птолемея XII Авлета, посчитав его другом и союзником Рима.

Красс решил, что пора сделать Египет римской провинцией, что сулило солидное пополнение римскому казначейству. На то было и основание: Птолемей XI завещал свое царство Риму. Командование в Египте Красс решил возложить на Цезаря, с чем тот с готовностью согласился: отличившись в Египте, он бы значительно повысил свою репутацию и расплатился с накопившимися долгами. Но план не удался из-за противодействия оптиматов, которые, побаиваясь Помпея, не в меньшей степени опасались возвышения Красса и Цезаря. Оптиматам содействовал Цицерон, защищавший всеми силами интересы своего патрона Помпея.

В 64 году, когда Помпей все еще вел военные действия на Востоке, Красс подсчитывал свои все возраставшие барыши, а Цезарь обдумывал путь своего дальнейшего возвышения, заметной фигурой в Риме стал Катон-младший. Получив должность квестора, он стал заведовать казначейством. Прежние квесторы, возглавлявшие казначейство, ограничивались номинальным контролем за работой этого учреждения, полагаясь на профессиональных служителей, но те, намного превосходя их познаниями, скорее сами становились их непосредственными начальниками.

Катон не был типичным квестором. Человек долга и приверженец стоического учения, он, прежде чем взяться за новое для себя дело, изучил все относящиеся к его деятельности законы и положения и расспросил осведомленных людей обо всех частностях и подробностях. Когда Катон появился в стенах казначейства, служители единодушно сочли, что получили в начальники еще одного молодого политика, который не станет вмешиваться в их деятельность, позволявшую им греть на ней руки. Однако они просчитались. Вступив в должность, Катон стал уличать виновных в злоупотреблениях и стяжательстве и учить заблуждающихся по недомыслию и неведению. Тогда служители попросили других квесторов обуздать дотошного и излишне старательного Катона, но те сделать этого не сумели.

Обнаружив, что многие знатные римляне взяли ссуду у казначейства, но и не думают ее возвращать, Катон привлек их к суду, невзирая на их положение в обществе. Также он, обвинив в убийстве, привлек к суду тех, кто во время проскрипций Суллы получал из государственной казны деньги за головы римских граждан. Подсудимых набралось больше количество, и поэтому для разбирательства этих дел пришлось привлечь дополнительных судей, набрав их из бывших эдилов, в число которых вошел и Цезарь. Римлян, нажившихся в правление Суллы на убийствах людей, как правило, презирали, но никто до Катона не решился привлечь их к суду. У Цезаря было мало причин питать к Катону расположение, но его деятельность на посту квестора он одобрил.

 

Глава третья

ЗАГОВОР

Добрые новости поступили на следующий год, когда племянница Цезаря Атия родила мальчика, названного Октавием (будущего императора Августа), но именно события вне семьи позволяют назвать 63 год самым важным и наполненным событиями в ранней политической карьере Цезаря. До этого в течение десяти лет он исполнял обязанности понтифика, члена верховной коллегии жрецов, которая хоть и занимала центральное место в римском государственном культе, имела небольшое политическое влияние. Коллегию эту возглавлял верховный понтифик (эта должность была пожизненной), гораздо более влиятельное лицо. Он осуществлял надзор за фламинами и весталками, издавал установления, касавшиеся религиозной жизни страны, имевшие силу закона, и представлял в сенате понтификов. В его распоряжении была своя резиденция, располагавшаяся на Форуме напротив дома весталок, в которой хранились сакральные раритеты и архив верховных понтификов.

В 63 году умер очередной верховный понтифик, престарелый Квинт Метелл Пий, один из бывших приверженцев Луция Суллы. Верховным понтификом мог стать только государственный человек с безукоризненной репутацией, и претенденты на эту должность нашлись — Квинт Лутаций Катул (поддержавший Цезаря, когда тот выставлял изображения Мария на Капитолийском холме) и Публий Сервилий Исаврийский (бывший римский военачальник в Малой Азии).

Им конкуренцию внезапно составил Цезарь. Казалось, что человеку, не поднявшемуся в своей карьере выше эдила, претендовать на столь высокую и почетную должность является подлинным безрассудством. Но Цезарь не был глупцом. Несомненно, он оценил политическую ситуацию в Риме, тщательно взвесил свои шансы и только после этого решился рискнуть. Уже имея большие долги, он их значительно увеличил — ему нужны были деньги для подкупа избирателей. Чтобы стать верховным понтификом, следовало заручиться поддержкой девяти триб из семнадцати, наделенных правом такого голосования. Получить поддержку городских триб Цезарю было не по карману, поэтому он сделал ставку на небольшие провинциальные трибы. Подкуп избирателей считался обычным делом, главным являлось не попасться на взяткодательстве. С помощью своих приверженцев и агентов Цезарь привлек на свою сторону необходимое число триб, и его соперник Лутаций Катул, опасаясь неясного исхода борьбы, предложил Цезарю крупную сумму денег, если он откажется от соперничества. Цезарь отверг предложение и взял еще большую сумму в долг.

Мать Цезаря хорошо понимала, в каком затруднительном положении он оказался. Если он проиграет выборы, его кредиторы не станут с ним церемониться, и его политическая карьера на этом закончится. В день выборов, прощаясь со своей матерью, которая прослезилась, провожая его до дверей, Цезарь поцеловал ее и сказал: «Сегодня, мать, ты увидишь своего сына либо верховным жрецом, либо изгнанником».

Цезарь выиграл выборы с большим преимуществом, победив даже в трибах, считавшихся оплотом его соперников, и в конце дня явился домой верховным понтификом. Вскоре он перевез всех своих домочадцев вместе с воспоминаниями о тридцатисемилетней жизни в Субуре в свою резиденцию в центре столицы. Риск оправдался — Цезарь стал влиятельным человеком в политической жизни Рима.

Должность верховного понтифика не помешала Юлию Цезарю участвовать в политической жизни Рима. Одним из его ближайших союзников по низвержению насаженной Суллой системы государственного устройства, защищавшей привилегии оптиматов, стал народный трибун Тит Лабиен. Как и Помпей, Лабиен был родом из Пицена, области, расположенной на восточном побережье Италии, и являлся ревностным сторонником полководца, все еще воевавшего на Ближнем Востоке. Пятнадцать лет назад Лабиен служил короткое время вместе с Цезарем в Киликии, когда они под началом Исаврика боролись с пиратами. Лабиен уже сотрудничал с Цезарем, они добились изменения порядка избрания верховного понтифика — если раньше он избирался коллегией понтификов, то теперь стал избираться народным голосованием. Теперь Цезарь и Лабиен стали вынашивать план ущемления власти римской аристократии. Столетием раньше такую попытку делали братья Гракхи, но встретили мощное сопротивление оптиматов и в конце концов были убиты. Такая же участь могла постигнуть и Цезаря. Не одни Цезарь и Лабиен старались урезать привилегии оптиматов. Красс внес закон об аграрной реформе, предусматривавшей новый порядок распределения общественного земельного фонда, но закон отклонили, чему способствовал Цицерон.

Тогда Цезарь и Лабиен избрали другой, необычный путь борьбы с оптиматами. Они обвинили в убийстве престарелого сенатора Гая Рабирия, сторонника оптиматов. В сотом году Рабирий участвовал в убийстве народного трибуна Сатурнина, возглавившего мятеж. Сенат тогда спешно издал декрет, которым поручил Марию покончить с мятежниками, и тот заключил Сатурнина вместе с его сторонниками в тюрьму на Капитолийском холме. Пока сенат решал, что делать с бунтовщиками, толпа, возглавлявшаяся Рабирием, вломилась в тюрьму, и Сатурнин был убит без суда. Сенат закрыл глаза на это бесчинство. И вот теперь спустя почти сорок лет Цезарь и Лабиен обвинили Рабирия в предумышленном убийстве народного трибуна. Разумеется, им не было особого дела до давнишнего преступления — Цезарь и Лабиен решили бросить вызов сенату, издававшему декреты, позволявшие расправляться с римскими гражданами без судебного разбирательства.

Чтобы избежать длительного процесса, который можно было и проиграть, Цезарь и Лабиен настояли на том, чтобы дело Рабирия рассматривал суд, состоящий всего из двух человек, один из которых по жребию выносил приговор. Такой суд существовал в Риме в давние времена, но римляне свято чтили традиции, какими бы древними они ни были, и редко отказывались от них. Цезарь стал на процессе одним из двух судей, ему же выпало и вынести приговор. Рабирий был признан виновным и приговорен к распятию на кресте на Марсовом поле. К счастью для осужденного, согласно той же давней форме судебного разбирательства, вынесенный вердикт можно было обжаловать в центуриатных комициях, что и случилось. Апелляция, по всей вероятности, была бы отклонена, ибо костяк этих комиций составляли плебеи, но Рабирия спас Метелл Целер, приверженец оптиматов. Он знал, что, согласно опять же вековому обычаю, во время сбора центуриатных комиций, формировавшихся из солдат, на Яникульском холме поднимают флаг, свидетельствующий о том, что на город не движется неприятель и собрание может спокойно работать. Так вот, Метелл Целер сорвал работу собрания, опустив флаг. Решив, что Риму угрожает опасность, собрание разошлось, не приняв решения. Дело Рабирия было пересмотрено в обычном суде, и, благодаря Цицерону, защищавшему подсудимого, его оправдали. Тем не менее Цезарь и Лабиен достигли поставленной цели. Сенат понял, как опасно издавать необдуманные декреты, в особенности если они ущемляют права римских граждан. Стоит добавить, что Цезарь вряд ли хотел смерти Рабирия. Даже возможно, что это он надоумил Метелла спустить флаг на Яникульском холме. Главным для Цезаря было завоевать популярность у простого народа.

В том же году Цезарь не раз защищал в суде жителей римских провинций от произвола римской администрации. Так, он выступил в суде обвинителем Марка Юнка, наместника провинции Азия, своего давнего недруга, собиравшегося однажды поживиться за его счет, продав на невольничьем рынке пиратов, плененных Цезарем. На Марка Юнка Цезарю пожаловались вифинийцы, попросившие его отстоять их права в суде. Цезарь не отказался, хотя участие в этом процессе позволяло развязать языки его недругам, не упустившим возможности вытащить на свет божий историю о его предосудительной связи с Никомедом, царем Вифинии. Защита в суде вифинийцев требовала от Цезаря известного мужества.

На суде он сказал: «Испытывая добрые чувства к царю Никомеду и к тем, кто возбудил дело против тебя, Марк Юнк, я не мог не взяться за этот процесс. Своих друзей нельзя оставлять в беде. Поэтому бесчестно отступиться от них, даже если им причинили вред наши семьи».

Цезарь также выступил в суде обвинителем Гая Кальпурния Пизона, который в бытность наместником североитальянской провинции осудил на смерть безвинного галла. Затем Цезарь защищал знатного нумидийца Масинту, пострадавшего от произвола царя Гиемпсала. Во время судебного заседания Цезарь так распалился, что схватил за бороду царского сына Юбу, представлявшего интересы отца. А когда Масинту все же признали царским данником, Цезарь укрыл его в своем доме, а затем тайно увез с собою в Испанию, нажив в Юбе смертельного врага.

В 63 году Цицерона, одного из главных политических противников Цезаря, избрали консулом. Он родился в небольшом городке неподалеку от Рима, происходил из всаднического сословия, а вершин власти достиг благодаря уму, образованности и непревзойденному красноречию. Цицерон не снискал себе славы на поле брани, подобно Марию и Помпею, не был знатного рода, подобно Сулле, и не был богат, как Красс, но когда он выступал на Форуме, послушать его стекалась толпа. Однако своего крупнейшего политического триумфа Цицерон добился во время своего консульства благодаря подавлению заговора Катилины.

Катилина, подобно Цезарю, происходил из древней патрицианской, но бедной семьи. Он вместе с Помпеем и Цицероном служил под началом отца Помпея во время Итальянской войны. Став верным приверженцем Суллы, Катилина составил себе состояние в период сулланских проскрипций. В 68 году после своего преторства был наместником в Африке. В 66 году попытался стать консулом, но потерпел неудачу на выборах — его обвинили во взяточничестве в бытность наместником. Затем его заподозрили в попытке устранить силой избранных консулов, но не нашли тому подтверждения. Поддержанный Крассом, Катилина в 63 году предпринял еще одну попытку стать консулом. Другим кандидатом на эту должность стал Цицерон, но хотя он слыл превосходным оратором и способным администратором, римский нобилитет посчитал неуместным избрание консулом «нового человека». Катилина добился поддержки многих сенаторов, включая Красса и Цезаря, посчитавших, что лучше избрать консулом знатного человека, хотя и не хватающего звезд с неба, но зато контролируемого. Тогда Цицерон начал клеветническую кампанию против своего конкурента, обвинив Катилину в желании ликвидировать республиканские устои Римского государства, что принесло результат: сенаторы поуняли свою кичливость и не стали мешать Цицерону выиграть выборы.

Катилина не сдался. Во время консульства Цицерона в 63 году он снова выдвинул себя в консулы, намереваясь добиться цели в следующем году. На этот раз, чтобы заинтересовать избирателей, он пообещал ликвидировать все задолженности, что привлекло на его сторону имевших большие долги патрициев, земледельцев и неимущие слои городского плебса. Однако против Катилины снова выступил Цицерон, охарактеризовав Катилину как ненадежного человека, представляющего угрозу традиционным устоям Римского государства, чем предопределил провал Катилины на выборах 62 года.

Тогда Катилина приступил к организации заговора, чтобы произвести государственный переворот и уничтожить своих противников во главе с Цицероном. Катилина намеревался собрать крупные силы из доведенных до отчаяния бедняков и недовольных властью членов нобилитета, после чего выступить против Рима в октябре 63 года, предать город огню, расправиться со своими политическими противниками и объявить себя правителем государства. Но Катилина не учел общественных настроений. Хотя недовольных властью было достаточно, мало кто хотел возвратиться в кровавые времена диктатора Суллы.

Платные информаторы Красса быстро узнали о заговоре и сообщили о нем Цицерону в анонимном письме. Цицерон поспешил в сенат и добился введения в городе чрезвычайного положения. На городских стенах появились стражники, следившие за возможным появлением неприятеля. Тем временем Катилина, ни от кого не скрываясь, свободно перемещался по городу и, как ни в чем не бывало, появлялся в сенате. Стали раздаваться недовольные голоса, обвинявшие Цицерона в преднамеренной клевете, — он, де, специально выставил Каталину в дурном свете, чтобы предстать самому защитником государства. Наконец Катилина тайно распорядился, чтобы его сторонники спешно организовали по всей Италии вооруженные выступления против власти. Катилина надеялся, что сенат займется подавлением выступлений, а ему представится выигрышная возможность двинуть свое войско на Рим.

О его планах узнал Цицерон и на очередном заседании сената использовал свое необыкновенное красноречие, чтобы заклеймить заговорщика и предотвратить развитие заговора.

В частности, он сказал: «О Катилина, на благо государству, на беду и на несчастье себе, на погибель тем, кого с тобой соединили всяческие братоубийственные преступления, отправляйся на нечестивую и преступную войну».

Катилина выслушал обвинительную речь Цицерона с полной невозмутимостью, и сенат, не имея прямых доказательств его вины, к великому неудовольствию Цицерона, отпустил Катилину с миром. Однако на следующий день Катилина исчез и вскоре объявился в Этрурии, в своем войске.

Тем временем римские сторонники Катилины, не проявившие его дальновидности, принимали делегации аллоброгов, кельтского племени, населявшего земли на юго-западе от Женевского озера, завоеванные шестьдесят лет назад Римом и ставшие частью Внутренней Галлии, римской провинции. Как и все жители римских провинций, аллоброги страдали от произвола властей и непомерных налогов. Заговорщики решили, что в лице аллоброгов они могут найти союзников и, обрисовав обстановку, предложили им выступить против Рима. Аллоброги пришли в растерянность. Предложение было заманчивым: если Катилина одержит верх и придет к власти, то их, как им обещали, освободят от налогов, к тому же в ходе войны можно и поживиться. Но Катилина может и проиграть. Это допущение перевесило, и галлы рассказали обо всем Цицерону. Консул арестовал заговорщиков и созвал сенат на чрезвычайное заседание. Наконец в декабре даже самые недальновидные сенаторы осознали, что Катилина вместе со своими сторонниками и в самом деле замыслил произвести государственный переворот. Арестованных заговорщиков передали сенаторам, чтобы те их охраняли у себя дома (один заговорщик достался Цезарю).

На следующем заседании сената, на котором рассматривался вопрос о судьбе арестованных заговорщиков, на Цицерона сыпались похвалы, вгонявшие его в краску. Воспользовавшись поднявшейся шумихой, оптиматы решили, что наступило самое время покончить с популярами, обвинив их в участии в заговоре. Нашлись даже свидетельства о контактах Красса и Цезаря с Катилиной, которые надеялись использовать свое влияние в обществе, чтобы помочь заговорщикам. Но Цезарь о перевороте даже не помышлял, а Красс, разумеется, не хотел, чтобы с его многочисленных должников списали долги. Цицерон, хотя и, вероятно, считал, что Цезарь принимал участие в заговоре, не собирался устраивать «охоту на ведьм». Ему нужен был быстрый успех. Заговорщики арестованы, и чем скорее они будут осуждены, тем скорее он сделает себе имя в римской истории и положит конец недовольству тех, кто считает, что «новому человеку» не место у кормила правления.

Цицерон добивался того, чтобы арестованных сторонников Катилины немедля казнили, но ситуация была достаточно щекотливой. Как показал недавний суд над Рабирием, римляне порицают правителей, которые закрывают глаза на то, как осуждают на смерть людей без весомых правовых доказательств их прегрешений. Заговорщиков арестовали, и они больше не представляют угрозы Риму, рассуждал Цицерон, так что могут найтись сердобольные люди, которые воспротивятся смертному приговору.

Цицерону следовало увериться в том, что сенат поддержит его. Впрочем, он в этой поддержке теперь нисколько не сомневался, но все же надумал, чтобы пресечь на корню упреки римлян в свой адрес, сделать краткую запись о заседании, на котором сенат решит участь арестованных заговорщиков, и распространить ее в городе.

На заседании сената Цицерон вкратце обрисовал положение дел, а затем попросил сенаторов высказать свое мнение о наказании заговорщиков. Все (пока очередь не дошла до Цезаря) высказались за самое суровое наказание (ultima poena), подразумевая смертную казнь. Цезарь высказал иное суждение. Выступив с заранее подготовленной речью, он напомнил сенаторам, что решения, которые принимаются во взвинченном состоянии, часто ошибочны. Он также напомнил, как в прошлом сенат принимал решения, руководствуясь благоразумием, а не сиюминутным негодованием, что лишь укрепляло к нему доверие и шло на пользу всему государству.

Далее он сказал: «Отцы сенаторы, никакая казнь не искупит преступления. Но большинство людей помнит только развязку и по отношению к нечестивцам, забыв об их злодеянии, подробно рассуждают только о постигшей их каре, если она была суровей обычной».

Затем Цезарь отдал должное магистратам, державшим речь перед ним, похвалив их за искреннее желание сурово наказать заговорщиков, но в то же время напомнил, что смерть сама по себе не есть наказание, а лишь конец страданиям человека. Кроме того, он заявил, что убивать без суда людей несправедливо и не в обычае римлян, если это не вызвано крайней необходимостью. Если допустить подобное беззаконие, то случай этот может стать чреватым опасностью прецедентом. Консулы, подобные Цицерону, не станут злоупотреблять властью, но в будущем может объявиться тиран, наподобие Суллы, который может использовать прецедент в своих личных бесчестных целях. Цезарь предложил конфисковать собственность заговорщиков, а их самих отправить в италийские города и содержать там под стражей до конца жизни.

Это предложение показалось настолько человеколюбивым и было так убедительно обосновано, что выступавшие после Цезаря стали присоединяться к нему. Они говорили, что если казнить заговорщиков без суда, то это может вызвать недовольство народа и даже бунт. Они также напомнили, что войско Катилины неподалеку от Рима, и если возмущенные несправедливым решением горожане присоединятся к нему, то войско это представит силу, способную помочь Катилине добиться цели.

Консул Силан, выступивший ранее Цезаря, вторично взял слово и поддержал его предложение. Стали отказываться от своего мнения и поддерживать Цезаря и другие высшие магистраты из числа ранее выступавших, включая брата Цезаря Квинта. Однако затем очередь дошла до Катона. Сначала он осудил Силана за непоследовательность, сравнив его с тростинкой, ветром колеблемой, а затем ополчился на Цезаря и даже высказал подозрение, что тот держит сторону заговорщиков. Наконец Катон подчеркнул, что жалость к заговорщикам неуместна.

Обращаясь к сенаторам, он сказал: «Чем непреклоннее будете вы действовать, тем больше они [заговорщики] будут падать духом. Если они усмотрят малейшую вашу слабость, то все, кто преисполнен наглости, немедленно окажутся здесь».

Во время речи Катона Цезарю передали записку. Катон заподозрил неладное и, желая очернить Цезаря, стал открыто обвинять его в тайных связях с заговорщиками и потребовал прочесть записку вслух. Тогда Цезарь передал ее прямо в руки Катону. Это была любовная записка от Сервилии, замужней женщины, с которой у Цезаря был бурный роман. В добавок Сервилия была сводной сестрой Катона, женой непостоянного Силана и матерью юного Брута, будущего убийцы Цезаря. Прочитав письмо, Катон с негодованием швырнул его Цезарю и вернулся к начатой речи.

Своей речью Катон изменил умонастроение сенаторов, и в конце концов было решено казнить заговорщиков. Когда Цезарь выходил из сената, на него неожиданно набросились люди, охранявшие здание, но их знаком удержал Цицерон, после чего проследил, чтобы Цезарь беспрепятственно удалился. Смерть Цезаря, да еще у него на глазах, Цицерону была не на руку.

Заговорщиков осудили на смерть без права обжалования вынесенного решения, и их повели немедля на казнь в Туллианум, находившийся на Форуме. Туллианум, вероятно, раньше служил колодцем, возведенным на роднике. Это было круглое здание с отверстием посредине, ведущим в небольшую темную подземную камеру. Приведя заговорщиков к Туллиануму, их одного за другим опустили в эту камеру смерти, где их ждал carnifex (палач). У Туллианума собралась большая толпа, и когда всех заговорщиков предали смерти, Цицерон крикнул собравшимся: «Они жили!»

После казни Цезарь не появлялся в сенате до конца года, чтобы не заниматься мелкими спорами с оптиматами и сохранить свое политическое лицо. В том же году он победил на выборах претора, готовился вступить в новую должность и подняться на следующую ступень cursus honorum.

Сенат наделил Цицерона титулом pater patriae («отец отечества»), которым он гордился всю жизнь. Однако, к неудовольствию Цицерона, когда очередные народные трибуны приступили к своим обязанностям, некоторые из них обвинили сенат, постановивший казнить заговорщиков, в неправомерных действиях. Да и простой народ выражал открытое недовольство сенаторами, и более всего — Цицероном, а постылого тому Цезаря восхвалял как защитника прав народа. Популяры решили отомстить Цицерону. Когда консул в последний день своих полномочий обратился к сенату с прощальной речью, народный трибун Метелл Непот наложил вето на его выступление. Цицерону пришлось ограничиться несколькими словами. Он успел лишь сказать, что с честью выполнял консульские обязанности и спас город от потрясений.

Вступив в должность претора, Цезарь сразу же занялся государственными делами. В 83 году от пожара пострадал храм Юпитера, но только в 78 году консул Лутаций Катул взялся за восстановление храма, однако работы к тому времени, когда Цезарь стал претором, так и не были доведены до конца. В первый же день своей претуры Цезарь созвал на Форуме народное собрание. В это время выше Форума, на Капитолийском холме, сенаторы праздновали вступление в должность новоизбранных консулов. С холма они увидели большую толпу, внимавшую Цезарю, который, стоя на ораторской трибуне, держал страстную речь. Цезарь горячо возмущался тем, что, несмотря на отпущенные из государственной казны деньги на восстановление храма Юпитера, основы римского благочестия и могущества, храм так и не был восстановлен за целых четырнадцать лет. Он также намекнул, что часть отпущенных денег осела в карманах Катула, после чего предложил передать работы по восстановлению храма Помпею, который вот-вот возвратится в Рим. Собрание восторженно выразило согласие. Но этому решению воспротивились оптиматы. Покинув новоизбранных консулов, они спустились с холма, смешались с толпой, и Лутаций Катул потребовал, чтобы ему немедленно дали слово. Цезарь не мог отказать старшему оптимату, но на трибуну его не пустил. Он не забыл, что Катул возмущался его поступком, когда он всенародно демонстрировал изображения Мария, а потом противоречил ему в сенате, когда рассматривалось дело арестованных заговорщиков. Из-за сопротивления оптиматов Цезарю не удалось утвердить свое предложение, однако он дал им ясно понять, что, вступив в должность претора и получив полноту власти, позволяющую при необходимости использовать силу, он стал человеком, с которым следует непременно считаться.

В том же году Цезарь продолжил свою борьбу с оптиматами, поддержав народного трибуна Метелла Непота, который на деньги Помпея подготавливал его возвращение в Рим. Тогда армия Катилины еще представляла собой существенную угрозу, и Непот подготовил закон, наделявший Помпея широкими полномочиями, позволявшими ему разбить армию заговорщиков и восстановить порядок в Италии. Сенат уже имел дело с амбициозными устремлениями Помпея и решил на этот раз его урезонить. Это было опасно — у Помпея была огромная армия, и при желании он мог двинуть ее на Рим. Но Катон и его сподвижники-оптиматы уже имели дело с Помпеем и хорошо его изучили. Помпей жаждал славы величайшего полководца в римской истории, но, в отличие от Суллы и Мария, не стремился установить кровавую тиранию.

Однако планам Непота не суждено было сбыться. На Форум, куда он созвал собрание для утверждения закона, неожиданно явился Катон со своим приятелем, народным трибуном Минуцием Термом. Перед входом в храм Кастора и Поллукса сидели Непот и Цезарь, окруженные гладиаторами, а передними толпились люди, пришедшие на собрание. Протиснувшись сквозь толпу, Катон насмешливо спросил Цезаря, не затем ли он привел сюда гладиаторов, чтобы не допустить его на собрание. Даже популяры симпатизировали Катону за смелость и криками попросили его остаться. Цезарь пришел в замешательство, что случалось с ним редко, и не помешал Катону сесть между ним и Непотом. Толпа с интересом ждала, что произойдет дальше.

Непот дал знак своему помощнику, чтобы тот зачитал законопроект, но тут поднялся Катон и твердо произнес: «Вето!» Помощник растерялся, и тогда Непот стал сам зачитывать подготовленный документ. Катон выхватил его и порвал. Непот стал читать текст по памяти, но ему зажал рот рукой Терм. По знаку Непота, гладиаторы обнажили мечи, откуда-то взялись люди с дубинками, поднялся шум, толпа стала спешно рассеиваться, удалился и Цезарь. Однако Катон не дрогнул, хотя его и побили, и все же Мурена, сенатор, которого Катон, было дело, обвинял в лихоимстве, накинул на него свою тогу и увел в храм.

Цезарь и Непот переоценили свои возможности. В городе начались беспорядки, и сенат наделил консулов властью любыми средствами положить им конец. Непот спешно покинул город, отправившись в стан Помпея, а Цезарь, осознав, что он позволил по недомыслию собранию популяров вылиться в беспорядки, снял преторскую тогу, распустил ликторов, его охранявших, и засел дома. Но Цезарь умел оборачивать даже незавидную ситуацию в свою пользу. Когда на следующий день у его дома собралась толпа популяров, предложивших ему свою помощь, чтобы восстановить его в должности, Цезарь отказался от их заступничества и попросил мирно разойтись по домам. Сенат оценил это благоразумие, покончившее с беспорядками в городе, спешно пригласил Цезаря в курию, выразил ему благодарность, отменил прежний указ и восстановил Цезаря в должности. Катон, у которого, верно, еще не прошли синяки, должно быть, признал, что Цезарь — единственный человек, который едва не вызвал в городе бунт, но тем не менее заслужил похвалу сената.

Вернув благорасположение сената, Цезарь успешно продолжил свою работу в должности претора. Однако вскоре он снова попал в неприятное положение. После разгрома в бою армии Катилины уцелевшие в сражении заговорщики были выслежены и переданы следователю Новию Нигру. Когда он приступил к расследованию, к нему явился Луций Веттий, доносчик сената, проникший в ряды заговорщиков, и поставил его в известность, что Цезарь является сообщником Катилины, и даже обещал представить собственноручное письмо Цезаря главе заговорщиков. Однако Цезарь сумел себя защитить. Он сообщил сенату, что не только не участвовал в заговорах, но и передал все сведения о нем, которые дошли до него, Цицерону, и консул подтвердил слова Цезаря. Сенат высказался за доверие Цезарю, и Цезарь, воспользовавшись своей властью, конфисковал имущество Веттия и бросил его в тюрьму вместе со следователем Новием, принявшим жалобу на старшего по должности.

Вскоре у Цезаря произошла неприятность и в личной жизни. В Риме ежегодно устраивалось торжество в честь Бона Деа (Доброй богини), сестры или жены Фавна, в котором участвовали лишь женщины. Торжество по традиции проводилось в доме высшего магистрата. В прошлом — 63 году — праздник устраивался в доме консула Цицерона, теперь — в доме Цезаря. Не только римляне, но и некоторые другие народы Средиземноморья практиковали подобное торжество. Мужчины объясняли такой обычай желанием женщин предаться разгулу, однако на самом деле этот праздник давал женщинам исключительную возможность собраться вместе и отдохнуть от утомительного надзора мужчин. В такой день женщины украшали дом виноградными лозами, пели и танцевали, а также пили вино, называя его «молоком», ибо древнеримский закон строго осуждал женщин, употреблявших хмельное. Жена Цезаря Помпея, конечно, присутствовала на празднестве вместе с другими римскими матронами.

В день праздника Аврелия еще утром обратилась к Цезарю с просьбой повелеть всем мужчинам покинуть дом, а затем выставила и его самого. Когда праздник был в самом разгаре, служанка Аврелии заметила незнакомую женщину, державшуюся в тени. Она стала приглашать ее принять участие в играх и, несмотря на сопротивление незнакомки, повлекла ее к остальным, спрашивая, кто она и откуда. Ей в конце концов ответили странным голосом, и служанка сообразила, что имеет дело с мужчиной, и подняла крик. Аврелия прекратила совершение таинств, приказала запереть двери и начала обходить со светильником весь дом в поисках святотатца. Наконец его обнаружили и вытолкали в три шеи.

Женщины, разойдясь по домам, рассказали своим мужьям о случившемся, и слух о невиданном святотатстве распространился по Риму. Святотатцем оказался Публий Клодий Пульхр, заносчивый и самонадеянный молодой человек из знатной семьи, то ли влюбленный в Помпею, жену Цезаря, то ли просто хотевший из честолюбия ее соблазнить. Так или иначе, он переоделся арфисткой и с помощью доверенной служанки Помпеи проник в ее дом. Римляне решили, что Клодий совершил неслыханное кощунство и повинен не только перед оскорбленными им, но и перед городом и богами. Клодию припомнили и прочие совершенные им беспутства и даже возможную преступную связь со своими сестрами. Однако Клодий пользовался известностью у городских популяров, ибо стоял на их стороне и вел непримиримую борьбу с оптиматами.

Цезарь тотчас же развелся с Помпеей, хотя ее вина не была доказана, а когда его спросили, почему он пошел на это, он ответил, что на его жену не должна падать даже тень подозрения. Даже если Цезарь любил Помпею, он не мог допустить, чтобы его политические противники потешались над ним как над обманутым мужем. Но он не стал сводить счеты и с Клодием, ибо не хотел лишиться поддержки городских популяров, считавших Клодия борцом с оптиматами. Цезарь счел, что несмотря на распутство, Клодий сможет ему пригодиться в будущем. Преторство Цезаря подходило к концу, он собирался стать наместником Дальней Испании и потому предоставил право привлечь к суду Клодия Цицерону и его соратникам по сенату.

В то время когда Цезарь готовился уехать в Испанию, Помпей, шесть лет проведя на полях сражений, триумфально завершил военные действия на Востоке, присоединив к Риму новые земли. К всеобщему удивлению и к немалому довольству сената, Помпей, закончив кампанию, распустил свою армию и направился в Рим в сопровождении только небольшой свиты, как будто возвращался из обычного путешествия. Он мог бы подобно Сулле ввести свое войско в Рим, стать диктатором и расправиться со своими политическими противниками. Красс, опасавшийся именно этого, когда Помпей только высадился в Брундизии, взял с собой детей, деньги и уехал из Рима. Однако Помпей о диктаторстве даже не помышлял. Он рассчитывал войти в Рим триумфатором, после чего заняться политической деятельностью и добиться руководящей роли в сенате. В случае неудачи Помпей сумел бы опять собрать войско из верных ему солдат, но такого намерения у него не было.

После того как Помпей прибыл в Рим, он предложил принять два закона — о присоединении к Риму завоеванных территорий и о предоставлении отличившимся в боях ветеранам земельных наделов. Сенат ответил бесконечными процедурными проволочками, и тогда Помпей внес законопроекты в народное собрание, но оптиматы с помощью своих сторонников их заблокировали. Помпей ответил презрительным безразличием и свои предложения отозвал, надеясь их провести, когда ситуация изменится к лучшему. Сулла никогда не смирился бы с поражением, а Помпей отступил, но только на время.

Когда Помпей направлялся из Брундизия в Рим, Цезарь спешил в Испанию. Перед отъездом, так как он не сумел прийти к соглашению со своими заимодавцами, ему пришлось обратиться за помощью к Крассу, самому богатому римлянину. Крассу нужна были сила и энергия Цезаря для возможной борьбы с Помпеем, поэтому он удовлетворил требования наиболее настойчивых кредиторов Цезаря и дал ему возможность уехать.

Рассказывают, что когда он перевалил через Альпы и проезжал мимо невзрачной деревушки с убогими домиками, один из спутников Цезаря со смехом спросил у него, неужели и в этих мрачных краях существует борьба за власть и влияние в обществе, на что Цезарь ответил (уподобившись Сатане из поэмы Мильтона «Потерянный рай»): «Я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме».

Деятельность Цезаря в Дальней Испании явилась прологом его будущего завоевания Галлии. Цезарь знал, что его политическая карьера зависит от успехов в Испании, и понимал, что его свершения помогут ему не только претендовать на пост консула, но и расплатиться с многочисленными долгами. Цезарь начал с того, что повелел лузитанцам, населявшим Герминианские горы, занимавшимся скотоводством и промышлявшим также разбоем, покинуть их горные поселения и отправиться на равнину, где и осесть. Цезарь знал, что лузитанцы не подчинятся, но отказ их даст ему повод для вооруженного выступления. Так и случилось, и Цезарь двинул свою армию в горы. Лузитанцы надеялись разбить армию Цезаря так же легко, как и предыдущие выступавшие против них войска римлян, возглавлявшиеся бездарными полководцами. Когда римляне приблизились к расположению лузитанцев, те пустили на римлян свои стада, рассчитывая, что римляне удовлетворятся легкой добычей, погонят стада в свой лагерь, и тогда их можно застать врасплох и разбить. Но Цезарь прибыл в Испанию не за овцами. Его легионы быстро сломили сопротивление лузитанцев, которым пришлось отступить к побережью Атлантики. Там оставшиеся в живых лузитанцы в спешке переправились на ближайший остров. Цезарь отправил по их следам небольшой отряд, предоставив солдатам несколько имевшихся у него лодок. Римляне стали высаживаться у мола, но они не учли важного обстоятельства: в Средиземном море во время прилива вода поднимается лишь на несколько дюймов, а в Атлантике — на несколько футов, да и прибывает стремительно. Римляне оказались в воде, и островитяне их без труда перебили. Тогда Цезарь послал в Гадес за кораблями, а когда те подошли, переправился со своим войском на остров и добил лузитанцев. Затем Цезарь повел свой флот к северо-западному побережью Испании, населенному каллаиками, ранее не подвластными римлянам. Когда флот Цезаря появился у Бригантия, города каллаиков, те сдались без боя.

Достигнув успехов в делах военных, Цезарь занялся делами гражданскими, и тоже небезуспешно. Он быстро установил согласие в городах и уладил бесконечные споры между римскими кредиторами и испанскими должниками. Цезарь не мог ущемить права римских всадников, ссужавших деньги испанцам, и потому не стал воплощать в жизнь план Катилины, обещавшего аннулировать все долги. Вместо этого он предписал, чтобы каждый должник отдавал из своих ежегодных доходов заимодавцам две трети, пока таким образом долг не будет погашен.

В Дальней Испании Цезарь наконец-то разбогател. Позднеклассические историки (правда, многие из которых относились к Цезарю негативно) писали, что он наложил огромную контрибуцию на испанские города, а некоторые просто разграбил. Так ли было в действительности, сказать затруднительно, но не вызывает сомнения, что Цезарь в Дальней Испании нажил немалые деньги и дал к тому же обогатиться своим солдатам, которые провозгласили его императором, то есть полководцем, одержавшим много славных побед. Стоит также отметить, что в Испании Цезарь познакомился со многими влиятельными людьми, включая Луция Корнелия Бальба, уроженца испанского Гадеса. Несколько лет до этого Бальб служил у Помпея и благодаря его помощи обрел статус римского гражданина; со временем Бальб станет весьма полезным Цезарю человеком.

Ранней весной следующего года Цезарь направился в Рим, где надеялся быть избранным консулом. Но Цезарь заслуживал и триумфа, торжества в честь победоносного полководца, которое считалось высшей честью военачальника. Триумф мог состояться только по инициативе сената, но там задавали тон оптиматы, которые Цезаря ненавидели. Они знали, что триумф лишь упрочит его известность среди простого народа. Но несмотря на враждебное отношение к Цезарю, оптиматы не могли не признать его военных заслуг и потому не решились отказать ему в торжестве.

Каждый триумф открывался шествием, которое начиналось на Марсовом поле и, пройдя через весь город к Форуму, заканчивалось у Капитолия. Шествие возглавляли высшие магистраты, за ними несли военные трофеи, и только потом следовал сам триумфатор в пурпурной тоге в сопровождении ликторов. Триумфатор стоял на богато украшенной колеснице, запряженной четырьмя лошадьми. За ним следовали воевавшие под его началом солдаты и захваченные в сражениях пленные. Во время торжества не забывали о верховенстве богов. Рядом с триумфатором в колеснице неизменно стоял слуга, который время от времени шептал ему на ухо: «Помни, ты смертен». Достигнув Капитолия, триумфатор приносил жертву Юпитеру.

Однако неожиданно оказалось, что добиться и триумфа, и консульства Цезарю нереально. Лицам, домогающимся триумфа, надлежало оставаться вне Рима, а ищущим консульства — присутствовать в городе. Цезарь вернулся как раз во время консульских выборов и, не желая поступиться триумфом, обратился с просьбой в сенат, чтобы для него сделали исключение и разрешили домогаться консульской должности, оставаясь за пределами города. Сенат склонялся к тому, чтобы удовлетворить просьбу Цезаря, однако Катон выступил против, настаивая на соблюдении закона, а чтобы затянуть рассмотрение просьбы Цезаря, произнес речь, которая продолжалась до конца заседания. На следующий день заседания не планировалось, и Катон, не желавший консульства Цезаря, посчитал, что он своего добился: теперь Цезарь сможет добиваться должности консула лишь на следующий год, а за год может случиться всякое.

Катон просчитался. На следующий день Цезарь, облачившись в белую тогу, вышел из своего лагеря, разбитого на Марсовом поле, и направился в город, вызвав всеобщее удивление. Никто не ожидал, что Цезарь откажется от триумфа, великой чести, но Цезарь в очередной раз показал и друзьям, и противникам, что он необычный, исключительный человек.

На должность второго консула 59 года претендовал оптимат Бибул, давний противник Цезаря, который вместе с ним избирался и эдилом, и претором. Еще одним соискателем консульства был Луций Лукцей, богатый, но менее влиятельный человек. Чтобы не иметь дела в будущем с оптиматом Бибулом, Цезарь предложил Луцию действовать сообща: Луций на свои деньги станет подкупать избирателей, заявляя при этом, что он добивается консульства вместе с Цезарем и деньги — от них двоих. Такое сотрудничество шло на пользу обоим: Цезарь склонял на свою сторону избирателей на деньги своего компаньона, а Луций использовал в своих целях имя популярного Цезаря.

Узнав о союзе Цезаря с Луцием, оптиматы приняли ответные меры. Они нисколько не сомневались, что Цезарь добьется консульства, но не могли допустить, чтобы напарником Цезаря стал человек, который будет его поддерживать. Им нужен был человек, который станет противодействовать Цезарю, блокируя его популистские предложения. Оптиматы поставили на Бибула и даже наделили его деньгами для широкого подкупа избирателей. Эту незаконную акцию удостоверил Катон, заявив, что подкуп совершается в интересах республики.

Оптиматы также подумывали о том, чем Цезарь займется после истечения срока своих консульских полномочий. Обычно отслужившего свой срок консула назначали наместником богатой провинции, но чтобы помешать Цезарю осуществить еще в большей мере свои политические амбиции, сенат принял закон, который предписал консулам 59 года после пребывания в этой должности заняться надзором за пастбищами и лесными угодьями. Для такой работы не требовались войска.

Консулами избрали Цезаря и Бибула. Став консулом, Цезарь болезненно осознал, что после истечения срока своих полномочий он может потерять политическое влияние в обществе — ведь оптиматы стремятся любой ценой расстроить его военную и политическую карьеру, недаром они провели закон, согласно которому его ждет жалкая участь: надзирать за состоянием пастбищ. Цезарю нужны были люди, которые смогли бы помочь ему одолеть оптиматов. Но кто начнет вместе с ним нелегкую изнурительную борьбу? Первым кандидатом в союзники стал Помпей. Когда он был легатом у Суллы, сенаторы за его спиной смеялись над выскочкой из Пицена, но не смогли ему помешать стать полководцем. Однако несмотря на свои многочисленные победы над неприятелем, Помпей, возвратившись в Рим, не смог провести в сенате свои предложения. Ему самому был нужен союзник, и Цезарь предложил свои услуги Помпею.

Еще одним союзником Цезарь решил сделать Красса, которого, как и Помпея, сенат считал выскочкой, недостойным власти. Однако привлечь на свою сторону Помпея и Красса вкупе было нелегким делом: те недолюбливали друг друга, а оптиматы делали все возможное для того, чтобы они оставались в натянутых отношениях. И все же Цезарь, благодаря своей проницательности и умению играть на человеческих слабостях, сумел сплотить для общего дела людей, долго осуждавших друг друга. Цезарь также сделал попытку заручиться содействием Цицерона, но бывший спаситель республики сначала взял время на размышления, а потом предложение отклонил. Он посчитал более важным соблюдать стратегический нейтралитет, чтобы не нарушать гармонического согласия различных политических группировок. Но это согласие было только в воображении Цицерона.

Однако и без содействия Цицерона Цезарь добился цели: три человека — прославленный полководец, самый богатый человек в Риме и искушенный политик — заключили триумвират (союз трех мужей), поставивший себе целью прийти к управлению государством. Они торжественно поклялись, что не станут соперничать друг с другом. Первый триумвират состоялся, а оптиматы даже ведать не ведали, с какой силой им придется столкнуться.

 

Глава четвертая

КОНСУЛ

Для римлянина Цезарь был необычно высок, а для южанина удивительно светлокож. Лучшим в его внешности были глаза — большие, черные, выразительные. Цезарь дотошно следил за своей наружностью и даже выщипывал волосы на теле. Портила его только лысина. Чтобы скрыть этот огорчительный недостаток, он зачесывал волосы с темени на лоб, а когда получил право носить лавровый венок, то неизменно им пользовался, но не по причине гордости и тщеславия, а для того, чтобы скрыть свой дефект. Лысина же не мешала ему одерживать многочисленные победы на бранном поле любви. Он был любовником многих прекрасных и знатных женщин, но больше всего он любил Сервилию, сводную сестру Катона и мать Брута. Некоторые историки задаются вопросом: не был ли Цезарь отцом своего убийцы? Но это весьма сомнительно: когда Брут родился, Цезарю было всего лишь пятнадцать лет.

Цезарь отличался слабым телосложением, страдал головными болями и эпилептическими припадками. В стародавние времена считалось, что падучая болезнь — своеобразное проявление божественной или даже дьявольской одержимости. В Евангелиях от Матфея и Марка рассказывается о том, как Иисус «изгнал беса» из человека, страдавшего падучей болезнью. До зрелого возраста Цезарь не страдал эпилептическими припадками, но они стали случаться во время военной службы.

Однако он не использовал свою болезненность как предлог для изнеженной жизни, но, сделав средством исцеления военную службу, старался беспрестанными переходами, скудным питанием, постоянным пребыванием под открытым небом и лишениями победить свою слабость и укрепить свое тело [19] .

Когда Цезарь боролся за право стать консулом, он на здоровье не жаловался. Заключив тайный союз с Помпеем и Крассом, Цезарь искал и других союзников среди членов сената и магистратов, которые помогли бы ему противостоять оптиматам. Более всего Цезарь нуждался в сотрудничестве с народным трибуном, который бы использовал вето, не допуская принятия нежелательных Цезарю решений его противников, и который бы ему помогал проводить законы, им подготовленные, в народном собрании. Цезарь не собирался отступать от традиции, согласно которой все нововведения сначала рассматривались сенатом, но он знал, что в сенате он своего не добьется. Если он хочет, чтобы его предложения обрели силу закона, то следует, минуя сенат, рассматривать их в народном собрании в присутствии преданного трибуна. И такой человек нашелся. Им стал народный трибун Публий Ватиний, но его преданность обошлась Цезарю очень дорого. Впоследствии Цицерон говорил: «Ватиний ничего не делает даром».

По вступлении в должность Цезарь, как и ранее Цицерон, повелел протоколировать сенатские заседания и ход народных собраний, после чего эти записи обнародовать. Теперь ни оптиматы, ни популяры не могли утаить своего отношения к злободневным вопросам и были принуждены высказываться и действовать, как если бы за ними наблюдал весь народ.

Римские консулы ежемесячно сменяли друг друга на посту главного должностного лица, и когда консул обретал этот пост, его сопровождали ликторы с фасциями, знаком высшей государственной власти. Цезарь восстановил древний обычай, чтобы в те месяцы, когда фасции находились не у него, перед ним всюду ходил посыльный, а ликторы (хотя и без фасций) шли сзади. Эту небольшую, но важную акцию римляне по достоинству оценили, но Цезарь вскоре уразумел, что оптиматы отнеслись к ней равнодушно и задеть их он не сумел.

Вступив в должность консула, Цезарь внес в сенат законопроект о земле, пустившись в тяжкое предприятие, которое до него оказывалось не по зубам многим политикам-реформистам. Но ни один из его предшественников не подготовил столь тщательно разработанного и безупречно обоснованного законопроекта. В те дни столица Римского государства была более чем когда-либо наводнена безземельными крестьянами и отставными солдатами, включая ветеранов Помпея, которые истощали государственную казну и создавали в городе опасную нестабильность.

Выступая в сенате, Цезарь рассудительно объяснил, что в Риме станет гораздо спокойнее, если этих нуждающихся людей вместе с их семьями переселить на земли, принадлежащие государству в пределах Италии. Цезарь особо оговорил, что его предложение не распространяется на общественные земли Кампании, приносящие солидный доход как казне, так и отдельным сенаторам. Далее он предложил создать из всех слоев римского населения земельный комитет, который станет претворять закон в жизнь. Цезарь также растолковал, что все нынешние землевладельцы будут признаны собственниками без необходимости утомительного и долгого оформления документов. Ни одного человека не лишат земли принудительно. Вся лишняя земля будет куплена государством только в том случае, если владелец захочет ее продать. Расходы на покупку земли государство покроет за счет налогов и податей с побежденных Помпеем средиземноморских народов. Проведение закона не будет стоить Риму ни одного денария.

Познакомив сенаторов с законопроектом, Цезарь попросил их высказать замечания, пообещав, что внесет в документ разумные изменения. Сенаторы не нашли серьезных изъянов в предложении Цезаря, но не спешили одобрить законопроект, хотя он и сулил немалые выгоды. Сенаторы понимали, что если они примут предложение Цезаря, то его популярность в народе еще более возрастет. Раздались голоса, предлагавшие голосование отложить. Их поддержал Катон, разразившийся длинной речью, и вскоре стало понятно, что он намеревается говорить до конца заседания. Поступок Катона вывел Цезаря из себя: нобилитет отвергает лучший земельный закон в римской истории только лишь для того, чтобы сохранить неразумное статус-кво. Разгневанный Цезарь повелел одному из ликторов силой препроводить Катона в тюрьму. Как консул он имел право так поступить, но он явно погорячился. Воспользовавшись оплошностью Цезаря, оптиматы из солидарности демонстративно направились вместе с Катоном в тюрьму. Даже умеренные сенаторы возмутились беспрецедентным нарушением протокола и покинули заседание. Когда Цезарь спросил Марка Петрея, почему он уходит, тот ответил: «Я лучше посижу с Катоном в тюрьме, чем останусь с тобой».

Осознав свой просчет, Цезарь приказал Катона освободить — сделать из него мученика он хотел меньше всего. И все же Цезарь извлек и пользу из неудачной попытки провести законопроект о земле в сенате. Он сообщил сенаторам, что раз они не хотят с ним сотрудничать, то теперь он станет обсуждать свое предложение напрямую с римским народом.

На народном собрании Цезарь рассказал о своем законопроекте, а потом попросил высказаться Бибула, но тот лишь скупо проговорил, что не намечает нововведений в текущем году. Тогда Цезарь обратился к собравшимся, чтобы те принудили Бибула одобрить законопроект. «Закон не принять, — крикнул Цезарь, — если Бибул его не одобрит». Собравшиеся Бибула не убедили. «Закон не пройдет, даже если вы все за его принятие», — в сердцах сказал он и покинул собрание.

Тогда Цезарь попросил Помпея и Красса высказать свое мнение о законе. Они поднялись на ораторскую трибуну и встали с Цезарем рядом. Помпей был особенно заинтересован в законе, предоставлявшем землю его заслуженным ветеранам, и потому объявил собравшимся, что он станет с мечом в руках защищать реформиста Цезаря от нападок обструкционистов-сенаторов. Толпа, в которой было немало людей, воевавших под началом знаменитого полководца, ответила восторженным ревом. Красс поддержал Цезаря и Помпея. На народном собрании присутствовал и Катон, который внезапно уразумел, что Цезарь под носом у оптиматов создал беспрецедентный союз, объединившись с двумя наиболее могущественными людьми, поддержка которых сведет на нет усилия изобразить Цезаря опасным и достойным порицания человеком, собравшимся подорвать устои Римского государства. Цезарь стал лидером влиятельной группы, которую поддерживает народ, и без того его отличавший.

Когда оптиматы пришли к тягостной мысли, что вопиющий триумвират, создание которого они непростительно проморгали, может провести любые законы, они предприняли ответные меры, возложив их осуществление на Бибула. Одной из обязанностей консула являлось установление праздничных дней, о чем население извещалось заранее. В такие дни народные собрания не проводились. Так вот, Бибул намеревался во всеуслышание объявить праздничными все дни до конца года и тем самым лишить триумвират легальной возможности проводить подготовленные законы в народном собрании.

Однако затея Бибула не удалась. Чтобы объявить о своем решении, он в сопровождении ликторов и нескольких оптиматов, возглавляемых неугомонным Катоном, явился на Форум, где Цезарь намеревался провести земельный закон в народном собрании. Собравшаяся толпа из уважения к консулу расступилась, но тот, еще не дойдя до трибуны, стал упрекать Цезаря в самоуправстве. Толпа возмутилась, на Бибула и его спутников посыпались оскорбления, вылившиеся в физическое насилие: на голову Бибула опрокинули корзину с навозом и сломали фасции его ликторов. Помятый и грязный, Бибул поспешно удалился вместе со своей свитой.

Бибул пожаловался сенату на неслыханные оскорбительные действия Цезаря, унизившие высшее должностное лицо. Однако сенат не стал сводить счеты с триумвиратом, чью сторону принял римский народ. Это привело Бибула в такое отчаяние, что он засел дома и не показывался на публике до конца своих консульских полномочий. С этого времени Цезарь стал единоличным правителем в государстве. Некоторые острословы, оформляя деловые бумаги, даже помечали их в шутку не консульством Цезаря и Бибула, а консульством Юлия и Цезаря, обозначая таким образом одного человека двумя именами. В то время в народе был популярен такой стишок:

В консульство Цезаря то, а не в консульство

Бибула было:

В консульство Бибула, друг, не было впрямь ничего [20] .

Когда закон, на принятие которого Цезарь потратил немало сил, стал использоваться на практике, оказалось, что для всех нуждающихся земли не хватает. Тогда Цезарь провел новый закон, согласно которому подлежали распределению между римскими гражданами общественные земли Кампании, до этого исключенные из такого процесса. Естественно, патриции были весьма недовольны тем, что земли, приносившие им немалый доход, передавались плебеям, но в целом для Римского государства закон был несомненно полезен — наделенные землей люди разъехались и стали вести собственные хозяйства, что не только повысило их жизненный уровень, но и способствовало стабилизации всего государства. Чтобы в дальнейшем его инициативы не отменили, Цезарь внес в последний закон о земле статью, обязавшую всех будущих кандидатов на должность консула клятвенно обещать, что они, в случае их избрания, не станут принимать законы, противоречащие уложениям Цезаря.

Пользуясь тем, что Бибул демонстративно отстранился от дел, а оптиматы притихли, Цезарь вместе со своими сподвижниками начал осуществлять намеченную программу. Правда, некоторые почины триумвирата преследовали своекорыстные цели, но все же многие законы, принятые в консульство Цезаря, давно дожидались своего часа.

Помпей возвратился в Рим два года тому назад, но до сих пор земли, завоеванные им на Востоке, официально не были включены в состав Римского государства. А такая необходимость была. Вблизи захваченных Помпеем земель находилось Парфянское царство. Простиравшееся от Месопотамии до Китая, это царство представляло собой грозную военную силу, способную одолеть римские легионы. Парфяне уже не раз вторгались в Армению, находившуюся невдалеке от римских земель. Не стоило забывать и о том, что четыре века назад парфяне завоевали Малую Азию, Сирию и Египет, после чего вторглись в Грецию. Оставлять восточносредиземноморские земли недостаточно защищенными перед лицом парфянской угрозы было крайне опасно.

Помпей принес мир в Малую Азию и заключил важное соглашение с Тиграном, царем Армении, наделив эту страну ролью своеобразного буфера между Римом и Парфией. Изгнав из Сирии Селевкидов, Помпей объявил эту страну римской провинцией. Теперь эти страны вместе с униженной Иудеей могли сформировать восточную границу Римского государства, простирающуюся от Черного моря до Аравийского полуострова, но для этого было необходимо официально включить земли, завоеванные Помпеем, в состав государства.

На заседании сената единственным противником этой акции явился престарелый Лукулл, бывший проконсул в Азии, успевший там нажить состояние. Когда он стал критиковать предложенный законопроект, Цезарь резко его оборвал, стал перечислять преступления, совершенные этим бывшим проконсулом на Востоке, а затем дал ясно понять, что если Лукулл не закроет рот, его отдадут под суд. Перепугавшийся Лукулл упал перед Цезарем на колени и стал молить о пощаде. Это неприятное зрелище привело Цезаря в замешательство: он всего лишь хотел, чтобы Лукулл прекратил свои злостные измышления, а о его раболепстве даже не помышлял. В конце концов закон приняли, а сцена низкопоклонства надолго запечатлелась в памяти ошеломленных сенаторов.

Когда греческий историк Геродот назвал Египет «подарком Нила», он подразумевал, что самая протяженная река в мире подарила бесплодной пустыне небывалое плодородие, о котором другие цивилизации могут только мечтать. Плодородный ил, приносившийся рекой из Центральной Африки и удобрявший египетскую равнину во время ежегодных разливов, приносил сказочные доходы местным правителям еще в те времена, когда прародители римлян ютились в убогих хижинах на берегах Тибра.

Римляне обладали достаточными силами для того, чтобы покорить Египет еще несколько десятилетий назад, но, должно быть, богатые подношения Птолемеев римской аристократии препятствовали этой экспансии. К тому же Египет, в представлении римлян, являл собою страну, непохожую на другие. Греция, Испания и Сицилия имели схожие с Римом климатические условия и обладали во многом сходной культурой, и, вероятно, сама возможность отправиться в страну таинственных пирамид и взирать на многовековые руины вызывала долгое время у римлян священный трепет.

Шесть лет назад Цезарь и Красс, видимо, не ощущая этого трепета, предлагали сенату присоединить к Риму Египет. Ту инициативу сенат отклонил, и теперь Цезарь, став консулом, счел необходимым снова вернуться к египетскому вопросу. Однако на этот раз он не стал предлагать сделать Египет римской провинцией, хотя юридически такая возможность была: египетский царь Птолемей XI, умерший в 80 году, завещал свое государство Риму. После него египетским царем стал Птолемей XII, непопулярный правитель, державшийся у власти благодаря тесным коммерческим связям с Римом и подкупу римских должностных лиц. Цезарь убедил сенат узаконить власть этого египетского царя. Такое решение Цезаря было частично вызвано тем, что он не хотел в деятельный период своей карьеры заниматься аннексией огромного государства, а частично и, видно, главным образом тем, что он вместе с Помпеем получал от Птолемея XII огромные взятки.

Цезарь также провел закон о налогах, собиравшихся в римской провинции Азия. Несколько лет назад римские откупные общества неосмотрительно переоценили сумму налоговых сборов, которую они надеялись получить в этой провинции. Когда они обнаружили, что не смогут внести в государственную казну то количество денег, которое обязались, они попросили сенат уменьшить эту сумму на одну треть. Красс, естественно, поддержал тогда эту просьбу, ибо вложил немалые капиталы в работу откупщиков. Однако оппозиция, возглавлявшаяся Катоном, прошение отклонила, и откупщики остались должны римскому казначейству большую сумму. Эта задолженность сохранилась до консульства Цезаря, и он, чтобы сгладить финансовые проблемы откупщиков, в законодательном порядке значительно уменьшил их долг. Конечно, этот закон не улучшил положение налогоплательщиков, изнывавших под бременем непосильных налогов, но зато позволил подняться на ноги откупным обществам и заинтересовать их инвесторов. Цезарь провел этот закон не случайно: он и сам вкладывал деньги в работу откупщиков, но более всего он стремился поддержать всадников, для которых откуп налогов с провинций был одним из главных занятий. Законы, проведенные Цезарем, принесли пользу Римскому государству, но оптиматы отнеслись к ним неприязненно. Цицерон в письме к Аттику, своему другу, писал: «Нам всем следует опасаться Цезаря. Он превращается в тирана».

К началу лета 59 года Помпей добился желанных целей — завоеванные им земли были официально присоединены к Римскому государству, а его ветеранов за верную службу наделили землей. Цезарь понял, что отныне Помпей, удовлетворивший свои желания, может оставить триумвират. Считая это вполне возможным, Цезарь решил привязать к себе Помпея путем, который в дальнейшем стал обычным в средневековой Европе. Он предложил в жены Помпею Юлию, свою двадцатилетнюю дочь, хотя полководец был старше ее едва не на тридцать лет. Мало того, Юлия была обручена с верным приверженцем Цезаря, Сервилием Цепионом, и собиралась выйти за него замуж через несколько дней. Цезарь ценил Цепиона, но Помпей был ему нужен гораздо больше. Чтобы унять негодование Цепиона, полководец предложил ему в жены свою дочь Помпею. Хотя Юлия вышла замуж скоропалительно, говорят, что она была счастлива в браке. Сам Цезарь вскоре женился на Кальпурнии, дочери Луция Пизона, которого провел в консулы на следующий год. Это вызвало гнев Катона, посчитавшего возмутительным, что люди добывают власть в государстве с помощью женщин.

Весной 59 года был отдан под суд Гай Антоний, обвиненный в должностных преступлениях, совершенных им несколько лет назад в бытность наместником Македонии. До этого, в 63 году, он в паре с Цицероном был консулом, и прославленный оратор взялся защищать своего бывшего партнера в суде. Цезарь, Помпей и Красс не воспротивились вмешательству Цицерона, но защитник, выступая в суде, отклонившись от сути разбиравшегося вопроса, неожиданно обрушился с критикой на проводившуюся триумвиратом политику. Речь Цицерона не сохранились, но, по свидетельству очевидцев, она была достаточно резкой. Будучи консулом, Цезарь старался не задевать Цицерона и относился к нему с уважением, которого заслуживал «спаситель отечества». Однако когда Цицерон, к удовольствию оптиматов, начал гневно упрекать Цезаря в якобы совершенных им промахах, консул почувствовал себя оскорбленным. Цезарь отличался мягким и незлопамятным нравом, но на удар мог ответить ударом. И он нашел способ досадить Цицерону, благо возможность для этого подвернулась.

Смертельным противником Цицерона был Публий Клодий, три года назад уличенный в неслыханном святотатстве во время праздника в честь Доброй богини. Цицерон привлек к суду своего противника, но Клодий вышел сухим из воды. В свою очередь Клодий старался при первой возможности навредить Цицерону, опускаясь до клеветы. Клодий, непримиримый враг оптиматов, стремился стать народным трибуном и для этого предпринял в прошлом году беспрецедентную попытку перевестись из патрициев в плебеи. Патриции гордились своим древним происхождением, но для Клодия, человека без предрассудков, происхождение значения не имело. Главным для него была политическая карьера. Однако попытка Клодия провалилась из-за противодействия оптиматов.

Но теперь положение изменилось — сторону Клодия принял Цезарь. Распалившись гневом на Цицерона, он решил ему досадить, осуществив желание Клодия, хотя оно было почти что невыполнимым. И все же вопрос можно было решить, но для этого следовало признать Клодия сыном плебея. Но и это было непросто, чтобы придать ему новый гражданский статус, надо было провести такое решение в двух инстанциях — на коллегии понтификов и в comitia curiata (куриатной комиции). Однако Цезарь как верховный понтифик быстро преодолел тупое недоумение подвластных ему жрецов, а затем в тот же день собрал всех своих ликторов в количестве тридцати человек на специально созванные куриатные комиции. В итоге Публий Клодий, которому было около сорока лет, был признан двадцатилетним плебеем по имени Публий Фонтий. Конечно, Цезарь пустился в аферу, шитую белыми нитками, но все же он преуспел и, вопреки римским установлениям, придал Клодию новый гражданский статус, потратив на это всего один день. Бывший патриций почти сразу начал избирательную кампанию, выдвинув себя в народные трибуны.

Хотя Цезарь и преподал урок Цицерону, он не хотел оскорбить человека, которого искренно уважал, а Помпей предостерег Клодия от использования трибунской власти для нападок на Цицерона, своего друга. Цезарь, Помпей и Красс полагали, что Клодий должен быть им благодарен и станет полезен в борьбе с оптиматами, но Клодий всегда слушал только себя.

Во времена консульства Цезаря жители римских провинций жестоко страдали от произвола римской администрации, эксплуатации и непомерных налогов. Дальновидные римляне понимали, что ни одна империя, имеющая огромную территорию и миллионное население, не может преуспевать, если ее ресурсы приносят пользу всего лишь небольшому числу людей. Цезарь решил покончить с таким положением, но не из сочувствия к угнетенным аборигенам провинции, а потому что отчетливо понимал, что государство придет в упадок, если не сможет использовать должным образом свой огромный потенциал.

В 59 году Цезарь провел закон lex Julia de repetundis — закон Юлия о злоупотреблениях римских магистратов в провинциях. Этот закон, тщательно разработанный, содержал больше сотни статей, установивших детальный порядок администрирования в провинциях и предусматривавших судебное преследование взяточников и бесчестных правителей. Полный текст закона не сохранился, но Цицерон назвал его justissima atque optima («лучшим и наиболее справедливым»), и даже Катон не нашел в нем изъянов. Однако питая к Цезарю антипатию, Катон, когда речь заходила об этом юридическом акте — законе Юлия, — никогда не прибавлял к нему имя Цезаря. Этот закон оказался столь эффективным и тщательно разработанным, что он использовался на всем протяжении существования Римского государства, а в дальнейшем — и в Византии.

Хотя Цезарь разработал прекрасный закон, да еще и на далекую перспективу, сам он не снискал расположения оптиматов и отчетливо понимал, что с прекращением консульских полномочий он лишится и неприкосновенности личности. С начала нового года Катон и его союзники могут перейти в наступление. Не исключена возможность того, что его отдадут под суд, обвинив в преступлениях, какие можно только придумать, чтобы наказать за недопустимую дерзость и расстроить его политическую карьеру. Да и Бибул может выйти из тени и заявить, что все законы Цезаря недействительны, ибо приняты в дни, провозглашенные праздниками, а в такие дни следует поклоняться богам, а не заниматься законотворчеством. Конечно, никто не поверит в то, что Цезарь совершил святотатство и нанес обиду богам, но если Бибул и впрямь выступит с таким заявлением, то суд, придерживаясь буквы закона, может признать все нововведения Цезаря незаконными.

Цезарь проводил законы минуя сенат, а в некоторых случаях даже использовал силу для достижения цели. Его сторонники такие действия одобряли, утверждая, что в ином случае в государстве возникнет хаос в угоду традициям. Рим Цинцинната и Сципиона больше не существует, и оптиматам пора это понять. Республика, учрежденная Ромулом, успешно существовала в те дни, когда римляне жили в убогих хижинах на берегах Тибра. С тех пор положение коренным образом изменилось. Теперь Рим — огромное государство, а сенат все еще пытается им управлять как феодальным поместьем, не считаясь с тем фактом, что главной силой в стране стали честолюбивые полководцы, возглавляющие профессиональную армию. Будущие вожди типа Суллы, Мария и Помпея вполне смогут обойтись без сената, если сенаторы не поймут, что для стабилизации государства необходимы реформы, удовлетворяющие современным реалиям. Цезарь уже издал ряд законов — порой болезненных, — но они явно необходимы и являются лишь началом реформ. Надо установить в Риме новый конституционный образ правления, иначе в государстве установится тирания во главе с жестокими полководцами.

Цезарь стал задумываться о том, как ему после прекращения консульских полномочий избежать судебных преследований и продолжить политическую карьеру. Лучшим вариантом сохранения неприкосновенности личности и возможности и дальше громко заявлять о себе, принося пользу стране, он счел должность наместника перспективной пограничной провинции (перспектива стать куратором лесных угодий и пастбищ, как ему предписал сенат, Цезаря не прельстила). Такая должность позволит ему расширить территорию государства, обрести военную славу и нажить деньги для дальнейшей политической деятельности. Современник Цезаря Саллюстий писал о нем: «Он беспредельно жаждал огромной власти, мечтал о предводительстве армией, о победоносных сражениях, в которых его таланты могли бы засверкать новыми гранями». Но чтобы начать войну, надо было определить, с кем воевать. Восточносредиземноморские страны уже покорил Помпей, далее на востоке лежала Парфия, но Цезарь рассудительно заключил, что война с этим царством для него станет последней. Завоевать Египет заманчиво, но Цезарь заключил с Птолемеем мир, а перспектива отправиться вверх по Нилу, чтобы покорить Нубию, а за ней Эфиопию, представлялась неясной. Испания уже была завоевана, непокоренными оставались лишь бедные горские племена. Наконец Цезарь пришел к суждению, что славы можно добиться только за Альпами.

Во времена Цезаря северная граница Римского государства простиралась от Пиренеев до Черного моря, проходя через Южную Галлию, Альпы, Македонию, Фракию. Севернее лежали земли галльских, дакских и германских племен, а еще севернее — легендарные Британские острова. Но Цезарь не мог без веской причины начать войну против какого-либо северного соседа и отправиться в военный поход от городских ворот Рима. Ему сначала было необходимо получить в наместничество провинцию, граничащую с землями галлов, даков или германцев, а затем подождать, когда пограничное племя совершит набег на римскую территорию, что случалось нередко. Вот тогда он будет обязан дать отпор неприятелю, а если он вторгнется в его земли, то такое случается на войне сплошь и рядом.

Цезарь решил, что лучше всего выбрать себе в управление Цизальпинскую Галлию. Эта провинция, находившаяся в плодородной долине По, своими ресурсами и благоприятным географическим положением сулила ему триумфы. Оттуда вели прямые пути и в Галлию, и в Дакию, и в Германию. Немаловажным было и то, что Цизальпинская Галлия располагалась неподалеку от Рима и являлась не только прекрасным плацдармом для нападения на заальпийские земли, но и местом, откуда можно следить за происходившими в Риме событиями. Эту провинцию Цезарь знал хорошо и имел немало друзей среди романизированных кельтов и римских колонистов в Милане и Вероне. Цизальпинская Галлия была густо населена, и Цезарь надеялся рекрутировать в свою армию немало людей, способных носить оружие.

Поздней весной 59 года народный трибун Ватиний, получивший изрядную мзду от Цезаря, представил народному собранию законопроект о предоставлении Цезарю в управление сроком на пять лет Цизальпинскую Галлию и Иллирию, провинцию на восточном побережье Адриатического моря. Помпей поддержал законопроект, и его провели минуя строптивый сенат. Вскоре стараниями Помпея Цезарю предоставили в управление еще и Трансальпийскую Галлию, расположенную на северном побережье Средиземного моря, известную как просто Провинция. К северу от Провинции лежала не побежденная Римом Косматая Галлия, и Цезарь решил первым делом напасть на нее.

Обширные галльские земли, простиравшиеся к северу от Провинции до Атлантики и Английского канала, были необычайно богаты и являлись местом постоянных междоусобиц. Одним из наиболее могущественных галльских племен были эдуи, долгое время находившиеся с Римом в дружеских отношениях. Эдуи вели ожесточенную борьбу за господство в Галлии с секванами, нанявшими на свою службу германцев во главе с царем Ариовистом. Однако, наняв германцев, секваны допустили явный просчет: Ариовист не только разбил эдуев, но и занял треть территории нанявших его секванов. Тогда эдуи послали в Рим делегацию во главе с друидом Дивитиаком просить о помощи. Но их опередили посланцы Ариовиста, которые с помощью Цезаря заручились поддержкой Рима. После этого Ариовист потребовал от секванов освободить еще одну треть земель для германских переселенцев. Германцы, перешедшие через Рейн, стали угрожать не только эдуям, но и всем галльским племенам в регионе. Гельветы, жившие к северу от Женевского озера, чтобы избежать германской угрозы, стали помышлять о переселении на римскую территорию. К удовлетворению Цезаря, сенат неожиданно осознал, что в Провинцию могут вторгнуться галлы, а вслед за ними — германцы. Цезарь понял, что ему подворачивается возможность продемонстрировать римлянам, что он может одерживать такие же блистательные победы, как и его дядя Марий. Римляне знали, что галльские и германские племена и раньше вторгались на территорию Римского государства. В 390 году Рим захватили галлы, а вторжение тевтонов и кимбров было еще на памяти современников Цезаря, и он старался поддерживать страх в народе перед новой угрозой вторжения неприятеля. Впрочем, угроза Риму и вправду существовала.

Получив должность наместника трех римских провинций, Цезарь перед отъездом из Рима не удержался и похвалился перед сенатом, что он достиг своей цели, несмотря на противодействие и недовольство противников, и что теперь-то он «их всех оседлает».

Вскоре был раскрыт заговор против Помпея, в котором заподозрили участие Цезаря, хотя его причастность к этому заговору представляется совершенно невероятной — Помпей был союзником Цезаря. Тем не менее оптиматы делали все возможное для того, чтобы очернить консула.

В декабре 59 года Клодий, избранный народным трибуном, провел закон о бесплатной раздаче хлеба городскому плебсу. Плебеи города Рима провозгласили его своим вождем и организатором, и их поддержка помогла Клодию добиться в следующем году изгнания своего главного противника — Цицерона. Цезарь недолюбливал Клодия, но, должно быть, он в душе его похвалил, когда 31 декабря после того, как он, оставляя пост консула, произнес свою прощальную речь, Клодий наложил «вето» на аналогичную речь Бибула. Однако политические интриги вскоре перестали Цезаря занимать: пришло известие, что гельветы подошли к границам Провинции, угрожая вторжением, и Цезарь, попрощавшись с семьей, уехал из Рима, чтобы пуститься в самое трудное предприятие в своей жизни.

 

Глава пятая

ГАЛЛИЯ

В стародавние времена в горах Центральной Европы жили люди, называвшие себя кельтами. Они говорили на языке, близком к греческому, латыни, санскриту, но вели своеобразную жизнь. У кельтов не было ни государства, ни городов, ни монументальных храмов, ни книг. Зато кельты были искусными бесстрашными воинами и славились превосходным оружием. Примерно в середине первого тысячелетия до нашей эры, когда Афины вели Персидские войны, а Рим избавлялся от владычества этрусских царей, кельты, оставив Альпы, устремились в иные европейские земли и даже в Азию. Одно из кельтских племен добралось до Испании, где смешалось с коренным населением, в результате чего произошли кельтиберы. Другие кельтские племена двинулись в Галлию, Британию и Ирландию, а иные — в Северную Италию, Богемию, Трансильванию и на север Балкан. Эти кельты-кочевники в 279 году разрушили святилище Аполлона в греческих Дельфах, и приблизительно в то же время еще тысяча кельтов перебрались в Малую Азию, где и осели и на протяжении столетий были известны как «несмысленные Галаты», по Новому Завету. Галатов и других наемников-кельтов часто заманивали на службу в армии Сирии и Египта.

Во времена Цезаря кельты, населявшие Испанию и Италию, находились под полным контролем Рима, а кельты, населявшие Галлию севернее Провинции и Британские острова, сохраняли самостоятельность. По словам Цезаря, Галлия состояла из трех частей, но фактически — из пяти. Первую часть составляла Цизальпинская Галлия, располагавшаяся в плодородной долине По. Населяли ее, главным образом, кельты. Эти галлы (так римляне звали кельтов) говорили на том же языке и поклонялись тем же богам, что и их родичи, жившие на берегах Луары и Сены. Итальянские галлы попали в подчинение Риму за столетие до времен Юлия Цезаря, и, хотя они приобщились к римской цивилизации, в душе оставались кельтами. Второй частью Галлии являлась Провинция. Она начиналась у Пиренеев и через Массалию, Альпы и Рону доходила до Женевского озера. Провинцию населяли тектосаги, воконтии и аллоброги, постепенно привыкавшие к зависимости от Рима и перенимавшие нравы и обычаи римлян.

Оставшиеся три части Галлии — где воины сражались, как было заведено исстари, и где друиды приносили человеческие жертвы богам — лежали за средиземноморским водоразделом, к северу и западу от него. Аквитания, местность к северу от Пиренеев и вдоль реки Гаронна до современного Бордо, представляла собой сравнительно небольшую, но весьма богатую область, населенную элусатами и тарусатами. Севернее Гаронны и Центрального массива (одного из горных массивов нынешней Франции) находилась четвертая и самая большая часть Галлии, занимавшая обширную территорию, доходившую на севере до Сены, на востоке до Рейна, а на западе до Атлантики. Ее населяли наиболее организованные галльские племена. Арверны, эдуи, секваны, гельветы жили на востоке и юге, карнуты — в районе Шартра, венеты — в Бретани, парисии — вокруг Лутеции (нынешнего Парижа).

В сотнях милях к северу от Провинции находилась легендарная земля бельгов — пятая и последняя часть Галлии, населенная наиболее неуступчивыми и суровыми племенами. Нервии, ремы и треверы жили в лесах и долинах Северной Франции, Рейнской земли, Люксембурга, Нидерландов и Бельгии. С севера на юг и с востока на запад непокоренные земли Галлии простирались более чем на пятьсот миль, вмещая в себя быстрые реки, непроходимые болота, густые леса и студеные горы.

В Риме издавна ходили рассказы о галлах, передававшиеся купцами, успешно торговавшими с ними. Центром этой торговли была Массалия. Кельтские товары — янтарь, олово, золото и рабы — поступали не только в Рим, но и в Германию, Францию, Британию и Ирландию. За несколько десятилетий до времен Цезаря римские купцы даже начали создавать постоянные торговые пункты на землях кельтских племен. Эти торговые пункты обычно размещались в укрепленных поселениях кельтов, известных как оппидумы. Из этих оппидумов, таких как Алесия у эдуев и Герговия у авернов, галльские вожди управляли своими народами.

Большинство галлов были обычными земледельцами, а вот верхи, элита галльских племен, представляли собою бесстрашных воинов, бившихся со своими врагами, пожалуй, в манере греческих героев под Троей. Для галльских воинов честь и бесстрашие были первостепенными. Они сражались с противником с напускной храбростью нередко обнаженными, чтобы устрашить неприятеля, и видели в войне притягательную возможность покрыть себя неувядаемой славой и украсить свои жилища головами врагов.

Большинство галлов жили в небольших деревнях, занимаясь скотоводством и земледелием. Их дома, построенные из дерева, были прямоугольными или круглыми. Для обогрева и приготовления пищи предназначался один и тот же очаг, дымоходом которому служило проделанное в крыше отверстие. Женщины, главным образом, занимались домашним хозяйством и воспитывали детей, но все же пользовались большей свободой, чем гречанки и римлянки. Галлы славились своим превосходным оружием, и римляне даже переняли их меч gladius, от которого произошло слово «гладиатор».

Галлы придерживались многобожия и поклонялись большому числу богов, как греки и римляне. Из богов они больше всего почитали Луга («Сияющего»), которого Цезарь в своем сочинении отождествляет с Меркурием. Лугу поклонялись не только в Галлии, но и в других населенных кельтами странах. В Ирландии Лугу был посвящен ежегодный праздник Лугназад. Галлы также поклонялись Беленосу (богу врачевания), Матроне (богине-матери), Цернунну («Рогатому») и Эпоне, богине, изображавшейся стоящей у лошади или сидящей на ней.

Галлы приносили жертвы богам, в храмах по всей Галии и в малых святилищах в деревнях и лесах. Жертвоприношениями занимались друиды, каста кельтских жрецов, известных также в Британии и Ирландии. Античные авторы, недружелюбно относившиеся к друидам, обвиняли их в приношении в жертву богам людей. Однако на самом деле археологические данные доказывают, что человеческие жертвоприношения случались на самом деле, но были, как и у римлян, крайне редки и вызывались чрезвычайными обстоятельствами. Друиды, по словам Цезаря, учились своему ремеслу до двадцати лет и истово верили в реинкарнацию (переселение души) и почитались во всем галльском мире. Бывало, на поле боя они вставали между противниками и одним словом могли отвратить намечавшееся сражение. Как и кельтские певцы и слагатели песен bardoi (барды), друиды служили делу объединения вечно враждовавших племен.

Галлы-гельветы долгое время жили в благодатной долине, окаймленной Женевским озером на западе, горами Юра — на севере, Рейном — на востоке и Альпами с Монбланом — на юге. Гельветы постоянно воевали с германскими племенами, вторгавшимися на их территорию, но, благодаря превосходству в численности и своему воинскому искусству, давали противнику полновесный отпор. Однако в шестидесятых годах терпение гельветов иссякло — беспрерывные стычки с германцами допекли даже самых бесстрашных воинов. Появились и трудности с продовольствием, численность населения постоянно росла, а долина не могла всех прокормить.

В 61 году Оргеториг, один из вождей гельветов, предложил своим соплеменникам переселиться на запад, к Атлантике. Правда, в тех краях жило другое галльское племя, сантоны, но Оргеториг уверил своих людей, что им, имеющим опыт борьбы с германскими варварами, не составит труда заставить сантонов уступить им часть своей территории. Гельветы дружно одобрили предложение Оргеторига, но переселение решили отложить на два года, чтобы за это время запастись продовольствием, необходимым для долгого путешествия. Они также решили пригласить отправиться вместе с ними к Атлантике соседние кельтские племена, включая бойев, вытесненных из Восточной Европы даками и германцами. Гельветы также намеревались за время подготовки к походу уладить отношения с жившими на западе эдуями и секванами, чтобы те беспрепятственно пропустили их через свою территорию.

Однако у Оргеторига были и личные планы, которые от соплеменников он утаил. Оргеториг пользовался у гельветов авторитетом, но мечтал о гораздо большем — о царском величии. Он надеялся заключить союз с эдуями и секванами и с их помощью подчинить себе все кельтские племена. Под предлогом переговоров о предоставлении гельветам беспрепятственного прохода на запад, Оргеториг встретился с вождями эдуев и секванов и сговорился с ними захватить всю Галлию.

Одним из вождей эдуев в те времена был Думнориг, брат друида Дивитиака, сторонника дружеских связей с Римом и посла своего народа в Вечном городе. Но, в отличие от своего брата, Думнориг презирал Рим, и когда Оргеториг предложил ему заключить союз, он не долго думая согласился, посчитал, что теперь он сумеет остановить римское проникновение в Галлию да еще подняться во власти. Эдуи вместе с гельветами и секванами смогут занять всю Галлию и образовать единое государство, простирающееся от Альп до Атлантики. Подобно Цезарю, Помпею и Крассу, Думнориг и Оргеториг заключили тайный союз, а чтобы его упрочить, Думнориг отдал в жены Оргеторигу свою дочь.

Однако все тайное становится явным. Другие вожди гельветов узнали о намерениях Оргеторига и заключили его в кандалы. Оргеториг предстал перед судом, но его сторонники устроили в суде беспорядки и освободили своего предводителя. Старейшины гельветов возмутились нарушением давней традиции и стали собирать воинов, чтобы захватить Оргеторига, но он внезапно ушел из жизни. Одни говорили, что он покончил с собой, но большинство посчитало, что Оргеториг стал жертвой коварного умысла.

Несмотря на смерть Оргеторига и тайные переговоры, которые он вел с вождем эдуев Думноригом, гельветы не изменили решения переселиться к Атлантике. Они запаслись продуктами и повозками, необходимыми для долгого путешествия, и положили перед походом сжечь все свои деревни и укрепленные пункты, чтобы ни у кого не возникло желания вернуться назад, если переход окажется трудным. Гельветы решили отправиться в путь 28 марта 58 года — к тому времени в долине должен был сойти снег.

К месту переселения вело два пути. Первый вел на северо-запад, пролегал по ущелью Юры, а затем — по земле секванов. Однако ущелье было предельно узким и позволяло повозкам двигаться по нему лишь цепочкой; кроме того, его могли перекрыть враги, сочетая эту угрозу с нападением сверху. Другой путь простирался на юго-запад и вел к земле аллоброгов, живших у Женевского озера. Старейшины посчитали этот путь предпочтительным, хотя, двигаясь по нему, предстояло переправиться через Рону и — что наиболее неприятно — ступить на римскую территорию, ведь аллоброги жили теперь в Провинции, земле, попавшей под владычество Рима. Гельветы надеялись, что они смогут уговорить аллоброгов разрешить им пройти к Атлантике по северному краю Провинции. Если аллоброги не согласятся, то — гельветы были уверены — они добьются желаемого силой оружия.

Во времена Цезаря война сводилась к кровавым поединкам, в которых мужчины рубили, кололи и в конце концов убивали своих противников. Также она была обычной, естественной частью жизни. Если какой-то город располагал прибыльными угодьями или иными материальными ценностями, всегда находился враг, желавший присвоить эти богатства. Если какой-то правитель ощущал слабость соседа, он стремился захватить его земли или заставить служить себе, сделав подначальным союзником. Если какой-то народ хотел сохранить независимость, ему следовало иметь сильную армию. В этом смысле римляне походили на греков, германцев, кельтов да и на другие народы древности, но, в отличие от них, они создали армию, способную покорить целый мир.

Истоки легендарных побед римской армии лежали в ее прекрасной организации и восприимчивости к прогрессивным нововведениям. Римляне соблюдали верность даже таким традициям и обычаям, истоки которых были давно забыты, но они быстро учились новым методам ведения боя и легко отказывались от устаревших правил и норм. Стоило парфянам в сражении с римлянами успешно использовать новый вид копья, и все римские кузницы получили заказ на изготовление такого оружия. Но то, что в итоге обеспечило римлянам непобедимость, было не оружие и не опытные полководцы (римские полководцы, как и политики, были, в сущности, любителями), а римскоий дух и умение биться единым целым. Гомер воспевал героев-индивидуалистов, бросавших друг другу вызов под стенами Трои, а римская армия представляла собой военную машину.

Во времена Республики римское войско было нерегулярным и набиралось из граждан, стремившихся защитить свои земли от неприятеля и воспользоваться военной добычей. Основой римского войска являлась пехота. Ее составляли люди, способные обеспечить себя оружием и доспехами. Каждый пехотинец поверх туники надевал металлический панцирь. Его особыми видами были кольчуга и чешуйчатый панцирь, но они стоили дорого и по карману были не всем. Голову воина покрывал подбитый мягкой подкладкой шлем с шеломником или без него, иногда украшенный плюмажем. Ноги от лодыжки до колен защищали поножи.

Каждый пехотинец был вооружен несколькими пилумами — копьями более шести футов длиной с зазубренным наконечником. Пилумы могли использоваться как метательное оружие, но чаще их применяли для нанесения удара по подвернувшемуся противнику. Если при ударе пилум не пробивал щит, то обычно ломался и в щите застревал, затрудняя свободу маневра, что позволяло нанести новый удар резервным пилумом. Пехотинцы также использовали в качестве наступательного оружия прямой или кривой обоюдоострый меч. Воины также применяли в бою надевавшийся на левую руку щит, весивший около двадцати фунтов. Он служил не только для обороны — им можно было нанести удар по противнику и свалить его наземь.

Основным подразделением римской армии был легион, насчитывавший от четырех до шести тысяч пехотинцев. Легион состоял из тридцати манипул, располагавшихся на поле боя в шахматном порядке. Просветы между манипулами давали римскому войску прекрасные возможности для маневра. Манипулы состояли из двух центурий (по сто человек в каждой) и являлись низшими тактическими единицами в легионе. Командовал манипулой центурион.

Боевой порядок легиона состоял из трех линий, по десять манипул в каждой. Первую линию составляли гастаты (копьеносцы), молодые солдаты, первыми вступавшие в бой. Вторую линию образовывали принципы (первоначально составлявшие первый боевой строй), люди зрелого возраста. Третью линию составляли триарии, наиболее опытные солдаты, зачастую решавшие исход боя. В состав легиона также входили конница и вспомогательные войска. Такая структура армии сохранялась до последних дней Римской республики.

В середине марта перед самым отъездом в Галлию Цезарь получил сведения о приближении гельветов к границам Провинции. В то время Клодий, погрузившись в политические интриги, занимался изгнанием Цицерона, но Цезарю было не до политики. Получив тревожные сведения, он двинулся скорым маршем в Провинцию. Проезжая через Трансальпийскую Галлию, он произвел усиленный набор в армию, ибо в Провинции стоял лишь один легион. Прибыв в Женеву, город на севере области аллоброгов, Цезарь повелел разрушить мост через Рону.

Цезарь жаждал побед на полях сражений, чтобы прославиться и упрочить свое влияние в политической жизни Рима. И вот возможность показать себя в деле представилась, да еще вполне правомерная. Двигаясь по Провинции, гельветы несомненно вызовут беспорядки и вряд ли удержатся от грабежа и насилия, а оказавшись в юго-западной Галлии, представят нескончаемую опасность для пограничных центров Провинции, таких как Толоса (нынешняя Тулуза). Кроме того, земли, с которых ушли гельветы, очевидно займут германские племена, а они гораздо опаснее. Кроме того, Цезарь помнил, что пятьдесят лет назад гельветы разбили римскую армию и провели ее под ярмо. Гельветы заслужили возмездия.

Как только гельветы узнали о прибытии Цезаря, они отправили к нему для переговоров двух высокородных людей. Послы заявили, что гельветы не собираются воевать с римлянами, а только просят соизволения пройти маршем через Провинцию. Цезарь ответил, что ему необходимо время, чтобы подумать, и предложил послам явиться за ответом 13 апреля. Разумеется, Цезарь уже принял решение, о котором он умолчал, но он хотел выиграть время, чтобы дождаться подхода к Женеве римского войска и возвести задуманный им оборонительный вал, который и был вскоре построен. Он простирался от Юры до Женевского озера, имея протяженность около девятнадцати миль и высоту около шестнадцати футов. Перед валом был вырыт ров, а сам вал снабжен опорными пунктами. В будущем римляне возведут подобный вал на рубежах Англии и Шотландии, который получит название Адрианова.

Когда в назначенный день гельветы явились на встречу с Цезарем, то замерли в изумлении при виде грозной стены высотой в три человеческих роста, протянувшейся через всю равнину. Лишь месяц назад путь казался простым и безопасным, а теперь этот римский выскочка посмел преградить дорогу десяткам тысяч галльских воинов. Цезарь сообщил то, что уже было ясно само собой — он отклоняет их просьбу, а если они все-таки попытаются проникнуть на римскую территорию, то остановит их силой. Но гельветы не собирались отказаться от своего замысла и стали искать в возведенной римлянами стене слабые пункты, однако таковых не нашлось. Римляне также пресекли все попытки гельветов переправиться через Рону на лодках.

Тогда гельветы решили идти к Атлантике через земли секванов. Но секваны могли преградить им путь — в ущелье Юры сделать это было нетрудно, — и потому гельветы посчитали необходимым сначала с ними договориться. Но и секваны отказали гельветам, опасаясь беспорядков и нежелательных столкновений. Тогда гельветы обратились к вождю эдуев Думноригу с просьбой посодействовать им и взять на себя переговоры с секванами. Думнориг, находившийся в дружеских отношениях с обоими племенами, с готовностью согласился, посчитав, что если выступит посредником между враждебными племенами, то этим укрепит свой престиж и влияние на народы Восточной Галлии. Думнориг добился у секванов разрешения для гельветов на проход через их страну, оговорив, что обе стороны предварительно, во избежание взаимных враждебных действий, обменяются несколькими заложниками, жизнь которых будет зависеть от соблюдения соглашения: гельветы обязуются мирно пройти по земле секванов, а секваны — не чинить им препятствий.

Цезарь вскоре узнал о новых планах гельветов и понял, что перед ним встала проблема, гораздо более сложная, чем отражение попыток противника преодолеть защитную стену. Если гельветы проникнут в Центральную Галлию, они могут устроить там крупные беспорядки, которые представят угрозу Провинции и дестабилизируют положение во всей Галлии, чем могут воспользоваться германские племена. Но для отражения возникшей угрозы у Цезаря недоставало войск, и он, оставив за себя руководить обороной легата Лабиена, своего старого товарища по оружию, отправился в Северную Италию. Там он вывел из зимнего лагеря три легиона и набрал еще два из местного населения. У Цезаря не было времени идти маршем вдоль средиземноморского побережья, а потом вверх по Роне до земли аллоброгов, поэтому он повел свои войска через Альпы, что не пришло бы в голову ни одному другому полководцу. В Альпах путь Цезарю попытались преградить дикие горские племена, но были разбиты наголову. Перевалив через Альпы, армия Цезаря спустилась в долину Роны. Трудный поход пошел солдатам на пользу, особенно молодым. Они поверили не только в своего командира, но и в свои силы.

Когда Цезарь вел свою армию из Италии в Галлию, гельветы, успевшие пройти через землю секванов, уже пребывали на территории, принадлежавшей эдуям. Как и предполагалось, гельветы не удержались от грабежей и насилия, что побудило вождей эдуев направить посольство к Цезарю с просьбой о помощи. Эдуи давно находились с Римом в дружеских отношениях и помогали римлянам в свое время в войне с аллоброгами и арвернами (племенем в Южной Галлии) и потому не без основания рассчитывали на помощь. Гельветы, как утверждали эдуи, опустошали их земли, уводили в рабство детей и чинили беспорядки на границе с Провинцией.

Такая информация, как и сама просьба эдуев, была Цезарю на руку. Появился прекрасный повод для вторжения в Галлию: официальная просьба о помощи союзнику Римского государства. И в самом деле, даже политические противники Цезаря не стали ему мешать. Более того, если бы он не начал наступательных действий, его бы обвинили в невыполнении обязанностей наместника римских провинций в Галлии. Даже эдуй Думнориг оказался доволен сложившейся обстановкой: римское вторжение в Галлию породит в стране хаос, из которого он постарается извлечь наибольшую выгоду для расширения своей власти.

Оставив долину Роны, войска Цезаря дошли до земли эдуев, а когда приблизились к Соне, Цезарь узнал от разведчиков, что воины гельветов вместе с семьями переправляются через эту реку по сооруженному ими мосту из связанных между собой плотов. Галлы отнюдь не славились своими инженерными навыками, а потому им понадобилось на сооружение этого моста двадцать дней упорных трудов. Цезарь наблюдал издалека, дожидаясь, пока три четверти сил противника переправятся через Сону, после чего римляне атаковали. Мост перекрыли, чтобы не допустить подмоги с берега, а затем легионы обрушились на галлов на восточном берегу и принялись убивать беспощадно. Многие гельветы были убиты на месте, некоторым, израненным и изможденным, удалось укрыться в лесах. Галлы, наблюдавшие за разгоревшимся боем с западного берега Соны, посчитали нападение трусливым и бесчестным, но Цезаря не интересовали взгляды противника на соблюдение кодекса чести на поле боя. Главным для него являлась победа любыми средствами. Он неизменно проявлял к своим противникам милосердие, но только к тем, кого одолел.

Убив и рассеяв около четверти гельветов, Цезарь устремился в погоню за остальными, которые уже ушли на северо-запад, в самое сердце владения эдуев. Гельветы, чтобы переправиться через Сону, построили мост за двадцать дней. Римляне же обошлись свего одним днем. Обескураженные такой изобретательностью противника, а также потерей части своего войска и опасаясь преследовавших их римлян, гельветы направили к Цезарю для мирных переговоров старейшину Дивикона, который пятьдесят лет назад участвовал в битве, закончившейся разгромом римского войска.

Встретившись с Цезарем, Дивикон сообщил ему, что если римляне прекратят военные действия и согласятся на мир, то гельветы готовы осесть в любой части Галлии, которую им предложат для проживания. Далее Дивикон сказал Цезарю, что если римляне продолжат войну, то Цезарь должен прежде всего понять, что он одолел часть войска гельветов лишь потому, что переправившиеся через реку гельветы не могли прийти на помощь своим. Дивикон кичливо добавил, что гельветы научились у своих предков тому, чтобы в сражениях полагаться только на храбрость и не прибегать к хитростям и уловкам. Они сокрушили римское войско пятьдесят лет назад, и им по силам повторить свой успех.

Внимательно выслушав Дивикона, Цезарь ответил ему, что знает о давнишней победе гельветов над римским войском, но с тех пор положение изменилось, и римляне способны поквитаться с гельветами. Далее Цезарь сказал, что не может удовлетворить просьбу гельветов, ибо соседству с ними не обрадуется ни одно галльское племя: своими грабежами в земле эдуев гельветы дискредитировали себя. Цезарь затем добавил, что он великодушный, незлопамятный человек и разрешит гельветам возвратиться на их исконные земли, если они оставят ему заложников, удостоверив тем самым свою готовность вести в дальнейшем мирную жизнь, а также возместят эдуям убытки, им нанесенные. Как и ожидал Цезарь, Дивикон пришел в ярость. Он процедил, что гельветы приучены брать заложников, а не жертвовать ими. С этими словами он покинул римский лагерь.

Получив отказ Цезаря, гельветы не утратили присутствия духа: хотя они и потеряли часть войска, они все еще значительно превосходили противника в численности. Принимая во внимание это важное обстоятельство, Цезарь не вступил с противником в бой, а лишь шел за гельветами по пятам, углубляясь следом за ними в земли эдуев. Римляне, ведя боевые действия, бывало, прибегали к помощи конницы, набиравшейся у союзников, и Цезарь, воспользовавшись этой полезной практикой, набрал в Провинции и в землях эдуев четыре тысячи конников. Командиром конницы Цезарь назначил Думнорига, ничего не зная о том, что тот некоторое время назад вел тайные переговоры с гельветами. Конница пошла впереди римского войска, и Думнориг, вопреки указаниям Цезаря, напал на арьергард неприятеля, да еще в невыгодной для себя диспозиции. В результате гельветы нанесли Думноригу поражение, располагая меньшими силами. Это сражение подняло боевой дух гельветов и вселило надежды на успех в будущем.

Тем временем у Цезаря возникли трудности с продовольствием. Он ежедневно требовал у эдуев поставок хлеба, ими обещанных. Однако дело не двигалось. Эдуи сначала ссылались на то, что из-за холодной погоды хлеб еще не созрел на полях, а затем стали изо дня в день обещать, что хлеб вот-вот подвезут. Наконец Цезарь понял, что его водят за нос, и созвал совещание, пригласив эдуйских вождей, включая своего друга Дивитиака и его брата Думнорига. Среди приглашенных был также Лиск, в то время избранный на год верховный правитель племени. Он сообщил Цезарю, что делает все возможное для того, чтобы поставить римлянам хлеб, но среди эдуев имеются люди, которые этому энергично препятствуют, утверждая, что если эдуи помогут Цезарю осилить гельветов, то римляне после этого завоюют всю Галлию.

Цезарь заподозрил в срыве поставок хлеба Думнорига. Закрыв совещание, Цезарь отпустил всех, кроме Дивитиака, и стал расспрашивать его о Думнориге. Дивитиак мялся — он не хотел предавать своего брата, — но из его слов все же можно было понять, что Думнориг враждебно настроен к римлянам и хочет стать единоличным властелином эдуев. Дивитиак добавил, что Думнориг весьма популярен в народе, который видит в нем своего защитника от произвола верхов. Цезарь вызвал к себе Думнорига и огорошил его, сказав, что знает все о его тайных намерениях. Любой другой полководец предал бы смерти Думнорига, но Цезарь из уважения к его брату ограничился тем, что приставил к заговорщику стражу, чтобы знать, что он делает и с кем разговаривает.

В связи с нехваткой продуктов питания положение римской армии с каждым днем ухудшалось, и потому Цезарь решил как можно скорее дать гельветам сражение, в котором он смог бы одолеть неприятеля не числом, а умением. И такая возможность вскоре представилась. Цезарю доложили, что гельветы остановились у подножия горы в восьми милях от его лагеря. Если бы часть армии Цезаря смогла бы занять эту гору, а остальная часть его армии — зайти в тыл противнику, то можно было бы разбить неприятеля в одном крупном сражении. План был хорош, но он требовал быстроты и секретности. Придерживаясь этого плана, Цезарь ночью передал Лабиену два легиона и приказал занять гору, подойдя к этой возвышенности с противоположной от лагеря противника стороны. Соблюдая полную тишину, восемь тысяч солдат поднялись на гору и увидали внизу костры неприятеля.

Тем временем к Лабиену, по распоряжению Цезаря, отправился ветеран Публий Консидий, чтобы узнать, готовы ли к бою занявшие гору римляне. Вскоре Консидий вернулся и, к великой досаде Цезаря, доложил, что на горе не римляне, а гельветы. Тогда Цезарь отвел свои главные силы на небольшую возвышенность, ожидая нападения неприятеля. Неожиданно от Лабиена прискакал нарочный, чтобы узнать, почему Цезарь не атакует противника, ибо Лабиен, согласно полученному приказу, ничего не предпринимал до наступления главных сил. Оказалось, что Консидий ошибся: принял римские легионы за войско противника. Однако время было потеряно — гельветы свернули лагерь и ушли далеко на север. К чести Цезаря, в «Галльской войне» он не умалчивает о допущенных им ошибках. Впрочем, промахи допускают даже лучшие полководцы.

Цезарь оказался в чрезвычайно тяжелой ситуации: припасов в войсках оставалось лишь на двое суток, вдобавок воины увидели, что их командир упустил прекрасную возможность одержать победу. Гордостью можно было пренебречь, однако провиант следовало отыскать как можно скорее. Единственно возможным выглядел набег на расположенный в двадцати милях севернее город Бибракте, столицу эдуев. Это огромная крепость господствовала над окрестными землями, а зерна в ней было запасено достаточно, чтобы прокормить римлян в течение многих недель. И потому Цезарь прекратил преследование гельветов и повел своих людей к Бибракте. Гельветы узнали об изменении плана Цезаря почти незамедлительно, от галльских дезертиров, которые решили, что дело римлян проиграно. Гельветам уже было известно о поражении Цезаря в предыдущую ночь, и потому они вообразили, что противник их устрашился и его можно разбить. Придя к этой мысли, гельветы повернули назад и начали нападать на арьергард римского войска, направлявшегося к Бибракте. Тогда Цезарь направил конницу, чтобы сдержать нападение неприятеля, а сам в это время занял ближайший холм, разместив четыре легиона на его склонах, а два вместе со вспомогательными отрядами и обозом — на вершине возвышенности. Гельветы, рассеяв римскую конницу, перешли в наступление. Они знали, что римляне измучены длительным переходом, страдают от голода, а также и то, что в их войске немало молодых, неопытных солдат, бывших земледельцев из Северной Италии и Провинции. Сами же гельветы, одержавшие ряд побед над германцами, считали себя грозной, могучей силой. Они презирали римлян и жаждали им отомстить за недавнее поражение.

Цезаря ожидало первое значительное сражение в его жизни. Большого боевого опыта в то время он еще не имел. В Дальней Испании он, правда, воевал с лузитанцами, а совсем недавно у Соны разбил часть войска гельветов. Но то были незначительные сражения, не требовавшие особого полководческого искусства. Теперь же ему предстояло сразиться с огромной неприятельской армией и на него давил груз ответственности за жизни тысяч своих солдат. Перед боем Цезарь, прежде всего, приказал увести своего коня, дав понять, что он разделит участь солдат вне зависимости от исхода сражения. У Цезаря была редкая лошадь — с копытами, расчлененными, как пальцы. Когда она родилась, гадатели предсказали ее хозяину власть над всем миром. Цезарь ее бережно выходил и объездил — других седоков лошадь не подпускала. Впоследствии Цезарь поставил ей статую перед храмом Венеры. Отослав своего коня, Цезарь произнес перед солдатами речь, воодушевив их на бой.

Гельветам не слишком хотелось сражаться с противником, обосновавшимся на холме, но они настолько превосходили римлян числом, что не сомневались в своей победе. Однако, к их удивлению, они увидали, что римляне движутся им навстречу, спускаясь с возвышенности. Когда до гельветов оставалось несколько ярдов, римляне с высоты метнули в них копья. Несколько гельветов упали, но большинство копий застряло в деревянных щитах. Римляне повторили удар. Копья застревали в щитах, а когда острие загибалось, то их нельзя было вытянуть, и многие гельветы, лишившись свободы маневра, побросали свои щиты, оставив тело незащищенным, что в ближайшем бою дало римлянам весомое преимущество.

Под натиском римлян гельветы начали отходить, отступая к находившемуся позади них другому холму. Римляне выиграли первую часть сражения, а затем их наступление замедлилось, ибо теперь им приходилось двигаться в гору. Затем положение римлян осложнилось еще больше: по их правому флангу внезапно ударили бойи и другие находившиеся в резерве союзники отступавших гельветов. Однако римляне не дрогнули и успешно повели бой на два фронта. В конце концов после долгого боя римляне прорвали оборону гельветов и овладели их лагерем. Римляне взяли в плен сына и нескольких дочерей Оргеторига, но половина армии гельветов сумела уйти, направившись на север к лингонам, надеясь найти пристанище у этого племени. Цезарь не стал их преследовать: римлянам предстояло похоронить погибших в бою и оказать помощь раненым, и потому он временно ограничился тем, что послал к лингонам гонцов с письменным повелением не оказывать гельветам никакой помощи, пригрозив, что тех, кто окажет им помощь, он будет рассматривать как врагов наравне с гельветами. Через три дня римляне возобновили преследование противника.

Гельветы наконец поняли, что им римлян не одолеть, и отправили к Цезарю делегацию просить мира. Встретившись с ним, гельветы упали к его ногам, взывая о милосердии и рассказывая о том, что у них кончилось продовольствие. Цезарь пошел им навстречу, сказав, что прекратит боевые действия и наделит гельветов продовольствием и зерном, если они вернутся на свои исконные земли и станут защищать Галлию от вторжения германских племен. Цезарь также потребовал у гельветов немедля сложить оружие и оставить ему заложников, удостоверив тем самым свою готовность вести в дальнейшем мирную жизнь. Гельветы приняли ультиматум и вернулись в свой лагерь. Однако ночью около шести тысяч гельветов тайно ушли из лагеря и направились к Рейну искать прибежище у германцев, опасаясь, что если они сложат оружие, римляне их немедленно перебьют. Однако римлянам удалось перехватить беглецов. К одним и тем же повинным людям Цезарь не проявлял милосердия дважды и приказал с пленными беглецами поступать как с врагами.

Среди трофеев, захваченных во вражеском лагере, оказались таблички, написанные греческими буквами. Друидам запрещалось записывать свои жреческие секреты, но простые галлы, употребляя этрусский, римский или греческий алфавит, широко использовали письмо для самых различных целей: от бытовых записей, заклинаний и любовных посланий до эпитафий. Особое внимание Цезаря привлекли таблички с переписью гельветов и их союзников, снявшихся со своих мест и отправившихся в поход. Таких оказалось более трехсот тысяч, включая детей, стариков и женщин. Цезарь приказал произвести новую перепись — домой, к Женевскому озеру, возвращалась лишь треть.

Цезарь одержал первую большую победу над неприятелем и мог сообщить сенату, что Северной Италии и Провинции гельветы больше не угрожают. По традиции, пленные, захваченные в бою, доставались одержавшему победу военачальнику, и Цезарь мог выручить немалые деньги, продав их работорговцам, сопровождавшим в походе армию. Но не одни римляне были довольны разгромом гельветов. Цезарь пишет, что после того как гельветы признали свое поражение, у него в лагере собрались представители большинства галльских племен, которые выразили ему свою благодарность за победу над безжалостными гельветами, жившими на своих землях в полном благополучии и покинувшими их со злодейской целью подчинить всю Галлию своей власти, а затем из множества доставшихся им земель выбрать себе для жительства самую плодородную, а все остальные галльские племена сделать своими данниками. В то же время вожди галльских племен считали, что Рим не заинтересован в захвате земель севернее Провинции, а римские войска вошли в Галлию лишь для того, чтобы покарать алчных гельветов, после чего они вернутся в свои лагеря.

Придя к убеждению, что римляне не стремятся к завоеванию их земель, собравшиеся в лагере Цезаря вожди галльских племен попросили у него дозволения поговорить об общем положении в Галлии. Поклявшись кельтским богам, что не разгласят содержание разговора, они поручили говорить от их имени эдую Дивитиаку. Он рассказал Цезарю, что два галльских племени, секваны и арверны, договорились с германцами установить власть над всей Галлией и попросили Ариовиста, вождя германцев, вторгнуться в земли эдуев и их союзников. Воспользовавшись этим потворством, примерно пятнадцать тысяч германцев перешли Рейн, но когда этим грубым варварам полюбились галльские земли, их число значительно увеличилось и теперь превышает сто тысяч. Ариовист принудил многие галльские племена предоставить ему заложников, которых он обещал предать лютой смерти в случае возмущения галлов. Теперь ежегодно в галльские земли переселяются все новые и новые варвары, и вскоре германцы могут занять всю Галлию. Многие галльские племена уже подумывают о том, чтобы последовать примеру гельветов и попытаться переселиться в Западную Европу, но это приведет к нестабильности в регионе, ведь поток беженцев может хлынуть и в римские земли. Сложившимся положением недовольны даже секваны, инициировавшие вторжение варваров. Единственная надежда на римлян, которым по силам изгнать германцев.

Выслушав Дивитиака, Цезарь задумался и решил, что ситуация крайне благоприятна. К нему, как к представителю Рима, обратились за помощью вожди не одного галльского племени, что случалось и раньше, а целого ряда галльских племен, что открывает перед ним превосходную перспективу. Теперь он сможет осуществить мечту своей жизни.

После беседы с вождями галльских племен Цезарь отправил в Рим донесение, в котором обосновал насущную надобность борьбы с германцами в Галлии, подчеркнув, что при рассмотрении вопроса об интервенции не стоит принимать во внимание то обстоятельство, что галльские земли, занятые германцами, находятся вдалеке от римских границ. Далее Цезарь назвал три причины, понуждающие начать военные действия против германских варваров. Во-первых, римлян о помощи попросили галльские племена, включая эдуев, давних союзников Римского государства. Во-вторых, германцы заполучили силой заложников из дружественных Риму галльских племен, жизни которых угрожает нешуточная опасность, что при величии Рима является позором для государства. Наконец, в-третьих — и что самое главное, — на галльские земли переселились около ста тысяч германцев, и недалек час, когда эти варвары — по примеру тевтонов и кимбров — начнут угрожать Провинции и даже Италии. Если германцам не помешать, они в скором времени могут оказаться у ворот Рима.

В своем донесении Цезарь благоразумно не коснулся того, что в его консульство вождь германцев Ариовист получил титул царя и друга Римского государства. Конечно, в этом послании Цезарь преследовал личные интересы, но в то же время он был абсолютно прав, говоря о германской угрозе Риму. Германские племена не раз вторгались в сопредельные земли, устремляясь на юг. Превосходя противника в численности и в военном искусстве, они изгнали кельтов из Южной Германии и теперь угрожали Галлии. Если бы они вознамерились вторгнуться в Северную Италию, им бы даже Альпы не стали помехой. Но если бы Цезарь сумел остановить их у Рейна, то Рим смог бы долгие годы чувствовать себя в безопасности.

Германские племена, населявшие Северную Европу, представляли для римлян загадку. Если не считать краткие сведения, которые время от времени предоставляли купцы и путешественники, первое описание германских племен дал Цезарь. Как и галлы, германцы не считали себя единым народом и жили отдельными племенами, нередко враждовавшими между собой. Германцы мало уделяли внимания земледелию, а больше промышляли охотой. Они были храбрыми свирепыми воинами, не употреблявшими вина, которое делает человека неспособным выносить трудности и лишения. Германцы с детства закаляли себя, купаясь в холодных реках. Они были замечательными наездниками, и, по их понятиям, не было ничего позорнее и трусливее, чем пользоваться седлом. Тех, кто предавал свой народ или выказывал трусость на поле боя, казнили по решению племенного совета — вешали на дереве или топили в болоте.

Германские племена возглавляли вожди, но реальная власть принадлежала военачальникам, таким как Ариовист, которые делились добычей с воинами. Германцы поклонялись многим богам и веровали в гадания, прерогативу жриц. Жрица брала ветку, срубленную с плодового дерева, очищала ее от коры, нарезала на плашки, наносила на них особые знаки и кидала затем на белоснежную ткань. После этого жрица трижды вынимала по одной плашке и толковала грядущее в соответствии с нанесенными на них знаками. Если гадание сулило удачу, германцы занимались намеченным предприятием, а если предсказание оказывалось плохим, то предприятие — и даже сражение — непременно откладывали.

Прежде чем начать военные действия против германских племен, Цезарь решил поговорить с Ариовистом и письменно предложил ему встретиться в каком-либо месте, одинаково удаленном от них обоих. Однако Ариовист ответил в послании, что если Цезарь хочет с ним встретиться, то он должен приехать в лагерь германцев. Ариовист также надменно добавил, что Цезарю не должно быть дела до той части галльских земель, которую германцы завоевали. Возмущенный ответом Ариовиста, Цезарь потребовал от него прекратить переселение германцев за Рейн, вернуть галлам заложников и впредь не воевать с галльскими племенами. Цезарь добавил, что в случае невыполнения этого ультиматума римляне будут вынуждены защитить интересы галлов силой оружия. Ариовист выполнить требования Цезаря категорически отказался. В своем очередном послании он заметил, что римляне, завоевав какую-либо новую землю, распоряжаются ею не по чужому наказу, а по своему усмотрению, и потому не имеют права вмешиваться в чужие дела. Дело Цезаря — управлять римской Провинцией, а если же он выступит в защиту покоренных германцами галльских племен, то он тогда убедится, что значит храбрость непобедимых германцев, и получит жестокий урок.

Когда Цезарь получил этот ответ, ему сообщили, что германское племя гарудов опустошает земли эдуев и треверов (еще одного галльского племени), а, кроме того, большое число германцев подошло к восточному берегу Рейна с намерением переправиться через реку. Второе сообщение особенно встревожило Цезаря: если новый поток германцев пополнит ряды противника, то справиться с войсками Ариовиста станет нелегким делом. Придя к этой мысли, Цезарь со всей поспешностью обеспечил свою армию продовольствием и двинулся к галльскому городу-крепости Весонтиону (современному Безонсону), лежавшему на половине пути до ставки Ариовиста. Весонтион считали богатым городом, а при сложившихся обстоятельствах он имел важное стратегическое значение, и Цезарь не без основания опасался, что Ариовист захватит город раньше его. Поэтому Цезарь двинулся к Весонтиону ускоренным маршем и, заняв город, поставил в нем гарнизон.

Из Весонтиона Цезарь двинулся дальше к Рейну, навстречу Ариовисту. Дорога пролегала через густые леса, куда солнце почти что не проникало. У походных костров разговоры вертелись вокруг германцев. Те немногие, которым случалось их видеть, с ужасом рассказывали о том, что германцы — высоченные люди, закаленные в боях варвары изумительной храбрости, да еще и настолько свирепые, что их взгляд невозможно выдержать. Наслушавшись этих рассказов, молодые люди из знатных римских семей, которых Цезарь взял с собой, стали просить у него дозволения уехать домой по неотложным делам. Вскоре и простые солдаты поддались страху, а за ними — даже центурионы и начальники конницы. Те, которые не хотели казаться трусливыми, говорили, что они опасаются не германцев, а труднопроходимых лесов, отделяющих римлян от неприятеля, а также сбоев в поступлении провианта. Среди солдат пошел даже ропот: не двигаться дальше, несмотря на приказ.

Цезарь оценил обстановку в армии как взрывоопасную. Если он потеряет контроль над войском, его карьера как полководца закончится, и оптиматы не упустят возможности поднять его на смех. Поразмышляв, Цезарь созвал военный совет, вызвав к себе только центурионов, составлявших костяк римской армии. Центурионы определяли порядок в лагере и на марше, а в бою — что самое главное — неизменно находились в первых рядах. Цезарь знал, что если он сумеет укрепить боевой дух командиров центурий, то и все войско воспрянет духом.

Открыв военный совет, Цезарь прежде всего сказал, что не дело солдат спрашивать и раздумывать, с какой целью и куда их ведут, а их дело — повиноваться и выполнять приказы своего полководца. Он напомнил центурионам, что они римские воины, солдаты величайшей армии в мире. Далее он сказал, что Ариовист, ранее усердно домогавшийся дружбы с Римом, как только удостоверится в справедливости предъявляемых ему требований, скорее всего, обуздает свои амбиции и пойдет на существенные уступки. Но даже если он начнет военные действия, с какой стати его бояться? Римлянам уже приходилось сражаться с германцами, и Марий в свое время разбил даже большую германскую армию. Далее Цезарь напомнил, что они и сами недавно наголову разбили гельветов, а гельветы не раз брали верх над германцами. Согласившись с тем, что германцы в конце концов одолели галлов, Цезарь растолковал, что они одержали победу над утомленным долгой войной противником, да и победили не столько храбростью, сколько хитрым расчетом. С римлянами германцам не справиться. В заключение Цезарь сказал, что он принял решение сняться с лагеря в ближайшую ночь и отправиться дальше навстречу Ариовисту. Те, в ком трусость сильнее чувства чести и долга, могут за ним не следовать. Цезарь добавил, что в крайнем случае он выступит с одним Десятым легионом, в храбрости которого нисколько не сомневается, и даже такими малыми силами одолеет германцев. Десятому легиону Цезарь особенно доверял.

Центурионы довели слова Цезаря до солдат, и настроение в войске коренным образом изменилось. Все, как один, принялись уверять, что их колебания были неправильно истолкованы и что сами они в действительности безраздельно доверяют своему полководцу. Приняв это нехитрое оправдание, Цезарь посчитал инцидент исчерпанным. В ту же ночь римляне снялись с лагеря и всем войском двинулись дальше. Все же Цезарь, чтобы избежать повторения неуместного волнения в войске, теперь повел армию не по лесу, а по открытой, не вызывающей страха местности, хотя этим и удлинил путь на пятьдесят миль.

На седьмой день пути римляне оказались невдалеке от расположения войск германцев. На этот раз Ариовист сам предложил Цезарю встретиться, но через своих посланцев оговорил обязательное условие: оба должны явиться на встречу только в сопровождении конницы, а если Цезарь возьмет с собой пехотинцев, то переговоры не состоятся. Требование Ариовиста было понятно, он знал, что в римской коннице служат галлы, а они не станут ложиться костьми за римского полководца. Цезарь не хотел сорвать встречу и вместе с тем не решался доверить свою жизнь галльской коннице, поэтому он посадил на лошадей галлов солдат Десятого легиона, чтобы иметь при себе самую преданную охрану.

Место встречи находилось на открытой равнине, почти на одинаковом расстоянии от лагерей германцев и римлян. Ариовист, прежде чем встретиться с Цезарем, через своих посланцев потребовал, чтобы они оба беседовали верхом и чтобы каждый взял с собой на переговоры не более десяти человек. Когда переговоры наконец начались, Цезарь повторил свои требования, ранее предъявленные Ариовисту в послании: прекратить переселение германцев за Рейн, вернуть галлам заложников и впредь не воевать с галльскими племенами. Ариовист высокомерно ответил, что он действует по законам войны и в той части Галлии, которую захватил, продолжит политику, сообразную его собственным планам и устремлениям, а если Цезарь станет ему препятствовать, то вопрос разрешится на поле боя. Ариовист с усмешкой добавил, что ему доподлинно известно о том, что римские оптиматы не станут расстраиваться, если армия Цезаря будет побеждена, а он сам погибнет в бою.

Если Ариовист своим неожиданным сообщением хотел смутить Цезаря, то ему это не удалось. Цезарь продолжал настаивать на выполнении своих требований, если германцы хотят остаться на галльской земле. В это время с края долины, где расположилась римская конница, сопровождавшая Цезаря, прискакал посыльный и доложил, что германцы то и дело бросают в римлян камни и копья. Цезарь отдал приказ не отвечать на провокацию неприятеля, после чего прервал переговоры с Ариовистом и вернулся в свой лагерь.

Два дня спустя Ариовист письменно предложил Цезарю встретиться еще раз или прислать в лагерь германцев для продолжения незавершенных переговоров своих доверенных лиц. Посчитав целесообразным продолжить переговоры, Цезарь направил к Ариовисту двух человек, поручив им отстаивать предъявленные противнику требования и узнать, что нового надумал Ариовист. Однако как только посланцы Цезаря прибыли во вражеский лагерь, Ариовист объявил их лазутчиками и приказал заковать.

Враждебные действия неприятеля приняли очевидный характер, и Цезарь удивлялся тому, что Ариовист, несмотря на то, что германцы значительно превосходят числом римскую армию, не отваживается на большое решительное сражение.

К тому времени германцы разбили свой лагерь в двух милях западнее расположения римлян и угрожали перерезать пути подвоза римлянам продовольствия, поставлявшегося галльскими племенами. Армия Цезаря оказалась между войском германцев и Рейном, занимая незавидное положение, которым бы Цезарь непременно воспользовался, будь он на месте Ариовиста. Однако Цезарь не боялся противника и ежедневно в течение пяти дней выводил из лагеря свою армию, чтобы дать Ариовисту сражение, но германцы завязывали только конные стычки. Нерешительность противника была непонятна.

На шестой день Цезарь решил обойти позиции неприятеля и разбить у него в тылу вспомогательный лагерь во избежание срыва поставок продуктов питания. Приняв такое решение, Цезарь двинулся к месту нового лагеря в боевом порядке тремя линиями. Как только римляне дошли до нужного места, их атаковала германская конница, но Цезарь не изменил своего намерения и приказал первой и второй линиям отражать атаки противника, а третьей — возводить лагерь. Построив вспомогательный лагерь, Цезарь оставил в нем два легиона, а остальные четыре отвел назад в главный лагерь. Операция, осуществленная Цезарем, принесла ему несомненную выгоду: германцы оказались между вражескими лагерями.

На следующий день германцы двинули часть своих сил на штурм нового лагеря, но все их атаки были отбиты, и после захода солнца Ариовист отвел свои войска назад в лагерь. Наконец Цезарь узнал, почему неприятель уклоняется от решительного сражения. По словам захваченных в бою пленных, по существующему у германцев обычаю, жрицы перед крупным сражением определяют гаданием, выгодно его дать или нет; и вот теперь жрицы определили, что германцам не суждено победить, если они дадут решительное сражение до новолуния. Выслушав это объяснение, Цезарь решил незамедлительно воспользоваться полученной информацией.

На следующий день он оставил достаточное прикрытие обоих своих лагерей, а все остальное войско построил в три линии и вплотную подошел к позициям неприятеля, намереваясь заставить германцев наконец принять бой, невзирая на плохое предвестие, распознанное их жрицами. Ариовист вывел свое войско из лагеря, но, вероятно, каждый германец испытывал немалое беспокойство, зная, что ему предстоит сражаться вопреки воле богов.

Трудно сказать, какие чувства обуревали германцев, но они бросились на противника так стремительно, что римляне не успели пустить в ход свои копья. И все-таки римляне их отбросили, обнажили мечи и повели рукопашный бой. Но вскоре германцы по своему обыкновению выстроились фалангой и, прикрываясь щитами, стали теснить противника. Однако среди римлян нашлись смельчаки, которые стали бросаться на германское построение, оттягивать руками щиты и наносить удары по противнику сверху. Бой шел с переменным успехом, но в это время молодой Публий Красс (сын товарища Цезаря по триумвирату) двинул в бой резервную линию и начал теснить германцев.

В конце концов германцы были разбиты и стали беспорядочно отступать к Рейну. Некоторым германцам, включая Ариовиста, удалось переправиться на другой берег реки, но большинство погибли под ударами римских конников или утонули, не в силах добраться до противоположного берега. Во время бегства погибли обе жены и одна из дочерей германского предводителя. Во главе конницы отступавших германцев преследовал Цезарь. На пути к Рейну он неожиданно увидал одного из своих посланцев (задержанного в лагере неприятеля), которого его сторожа тащили во время бегства на трех цепях. Эта встреча и освобождение пленника доставили Цезарю не меньшее удовольствие, чем одержанная победа. Освобожденный римлянин рассказал, что германцы собирались сжечь его на костре, но его от смерти спасло гадание, трижды повелевшее отложить казнь на более благоприятное время.

Когда известие о разгроме войска Ариовиста проникло за Рейн, германцы, жившие вдоль его восточного берега и давно питавшие ненависть к этому кичливому и самонадеянному вождю, стали добивать его воинов, уцелевших в сражении с римлянами.

Таким образом, Цезарь за одно лето одержал две блистательные победы, взяв верх над гельветами и германцами. Это было замечательным достижением, небывалым в римской истории, а для Цезаря — лишь началом свершения его грандиозных планов.

Галлы, союзники Цезаря, проникнувшись к нему благодарностью за спасение от нашествия чужеземцев, вознамерились проводить его армию до Провинции, оказывая ей всяческую поддержку, но Цезарь, к их удивлению, повел войско на зимние квартиры к секванам. Наконец галлы осознали невероятное: римский лагерь в глубине их территории мог служить лишь одному назначению — дальнейшему продвижению римлян в глубь Галлии.

 

Глава шестая

БЕЛЬГИ

Победив германцев и разместив легионы в зимних лагерях Центральной Галлии, Цезарь возвратился в свою провинцию в Северной Италии. Наместнику провинции, даже если он вел боевые действия за пределами Римского государства, полагалось хотя бы часть года проводить в местности, назначенной ему в управление. В провинции всегда находились государственные дела: контроль за общественными работами, рассмотрение всевозможных петиций, судебные разбирательства. Правда, Цезарь, и когда находился в Галлии, не забывал о своих обязанностях и решал многие безотлагательные дела с помощью своих секретарей и посланцев. Даже в походе, сидя на коне, Цезарь диктовал деловые письма писцу. Для доверительных сообщений своим друзьям и приверженцам Цезарь использовал тайнопись, переставляя определенным образом буквы. Но некоторые вопросы можно было решить лишь на месте.

В то время главным лицом на римской политической сцене стал бывший патриций, а теперь народный трибун Публий Клодий. Еще до отъезда Цезаря в Галлию Клодий провел закон о бесплатной раздаче хлеба городскому плебсу. Раньше при распределении хлеба учитывались интересы лишь самых бедных слоев римского населения — им хлеб продавался по низким ценам; теперь же, согласно закону Клодия, все городские плебеи, составлявшие большую часть местных жителей, обрели право получать хлеб бесплатно, в результате чего существенная доля городского бюджета пошла на покрытие непредусмотренных в нем расходов. Закон Клодия явился с его стороны очевидной уловкой завоевать популярность в народе, но тем не менее она удалась. Плебеи провозгласили его своим вождем и организатором, и, опираясь на поддержку простого народа, Клодий приступил к выполнению своих сумасбродных планов.

Первые месяцы своего трибуната Клодий придерживался линии популяров, а затем стал осуществлять свои личные планы, стремясь свести счеты со своими врагами. Сначала Клодий добился изгнания Цицерона, обвинив его в незаконной расправе с участниками заговора Катилины. Не ограничившись этим, он разрушил дом Цицерона, а на его месте выстроил храм Свободы. Затем Клодий с согласия Цезаря разработал искусный план удаления с римской политической сцены оптимата Катона. Когда Клодий был юношей, его, как и Цезаря, похитили сицилийские пираты, потребовав за него большой выкуп. Клодий в довольно непререкаемой форме попросил правителя Кипра заплатить за него пиратам, но тот отказался. Когда Клодий обрел наконец свободу, он поклялся отомстить несговорчивому правителю. И вот, став народным трибуном, Клодий провел в народном собрании закон об аннексии Кипра, оговорив в документе, что курировать захват Кипра станет Катон, наделяемый для этого чрезвычайными полномочиями. Это был удар в спину Катону, являвшемуся главным противником предоставления кому-либо неограниченной власти. Отказ Катона означал бы пренебрежение им волей народа, поэтому, скрепя сердце, он согласился с тягостным назначением и отбыл на Кипр.

Но вскоре Клодий лишился поддержки Цезаря, когда попытался организовать убийство Помпея. Дело кончилось тем, что Помпей, опасаясь за свою жизнь, перестал выходить из дома. Воспользовавшись сложившейся ситуацией, оптиматы попытались склонить Помпея разорвать свои взаимоотношения с Цезарем и даже посоветовали ему расторгнуть брак с Юлией, но Помпей отказался, ограничившись тем, что поддержал оптиматов, боровшихся за возвращение Цицерона, заклятого врага Клодия.

Однако Цезаря вскоре стало заботить не политическое противостояние в Риме, а положение в Галлии. Пока его армия находилась на зимних квартирах в Центральной Галлии, племена бельгов в Северной Франции, Нидерландах и Бельгии вынашивали дерзкие планы по разгрому римского войска. Бельги рассудительно заключили, что раз римляне завоевали Южную Галлию и недаром остановились в Центральной Галлии, то они в скором времени доберутся и до северных земель галлов. Лучше не теряя времени дать отпор римлянам, а не ждать, когда они завоюют все земли южнее Сены. Бельгов подстрекали к активным военным действиям бежавшие из Центральной Галлии знатные галлы, недовольные тем, что римляне помешали их планам возглавить местные племена. Многие из несостоявшихся, но возможных правителей обычно даже были довольны существовавшей веками затаенной борьбой между галльскими племенами и использовали любую возможность, чтобы столкнуть их между собой и на фоне этой борьбы добиться желанной власти. Но Рим путал все карты. Если римляне захватят власть в Галлии, то контроль за естественными богатствами и людскими ресурсами перейдет от вождей племен к римским наместникам. Однако некоторые галлы, такие как Дивитиак полагали, что, если галльские земли станут частью Римского государства, то их соплеменники смогут приобщиться к римской культуре, а сами они смогут извлечь для себя немалую выгоду. Конечно, придется пожертвовать независимостью, но римляне всегда вознаграждают именитых людей, которые с ними плодотворно сотрудничают. Однако бельги составляли группу племен, которым не было дела до римской цивилизации. За единственным исключением, бельгийские племена были готовы сразиться с римлянами.

Вести о бельгийских приготовлениях настигли Цезаря в Северной Италии ранней весной, и он, втайне и за собственный счет, начал набирать и обучать два новых легиона из галлов, проживавших в долине По. Галльская натура новобранцев проявлялась во всем, даже в языке. Одна группа из Северной Италии даже выбрала прозвище «алауда» («жаворонок») в качестве имени своего легиона. В начале лета Цезарь направил эти легионы в Центральную Галлию, где они присоединились к стоявшим там шести ветеранским легионам. Сам Цезарь вскоре последовал за солдатами и принял командование в пору, когда только-только начало созревать зерно. Никто из современников не заметил — а Цезарь об этом не упомянул, — что его войско из восьми легионов двое превышало численность, установленную сенатом для галльской армии. Поскольку Цезарь оплачивал половину содержания солдат из собственных средств, воины, конечно, были больше преданны лично Цезарю, чем Риму. Будучи кельтами по рождению и воспитанию, новобранцы из Северной Италии носили лучшее римское вооружение и усердно обучались римской тактике и дисциплине. Они с гордостью называли себя римлянами и рассчитывали, что однажды Цезарь вознаградит их, даровав им римское гражданство.

Прибыв в войско, Цезарь двинул свои легионы на север к границам Бельгии. От сенонов, живших с бельгами по соседству, он узнал, что бельги действительно готовятся к войне с римлянами. Раньше бельгийские племена если и воевали, то только между собой, а сейчас все говорило о том, что они решили объединиться, чтобы выступить против римлян единым фронтом. Такое положение не могло не тревожить Цезаря, и он весьма обрадовался, когда к нему явилась делегация ремов, могущественного бельгийского племени, проживавшего в районе современного Реймса. Вожди ремов, еще зимой посовещавшись между собой, пришли к заключению, что римляне являются грозной силой, с которой бельгам не справиться, и потому предложили Цезарю свою помощь в борьбе с другими бельгийскими племенами. Ремы пообещали римлянам предоставить вспомогательные отряды, постоянно снабжать их хлебом и другими продуктами, а чтобы уверить римлян в своей несомненной преданности, передать им заложников. Цезарь с радостью принял предложение ремов, иметь союзников в предстоящей трудной войне — великое дело.

От ремов Цезарь узнал, что бельги ранее жили на восточном берегу Рейна, но затем в поисках лучшей доли ушли из Германии и обосновались на новых, более тучных землях, а прежних обитателей — галлов изгнали. Бельги гордятся тем, что только они одни не дали вторгнуться в свою страну тевтонам и кимбрам. Среди бельгов первое место по численности, храбрости и влиянию в обществе принадлежит белловакам. Они могут выставить против римлян сто тысяч солдат, но при этом настаивают на верховном руководстве войной. Другие бельгийские племена их поддерживают. Нервии могут выставить пятьдесят тысяч солдат, морины, калеты и атребаты — по десять тысяч. Даже суессионы, соседи и друзья ремов, решили присоединиться к создающейся коалиции и выставить пятьдесят тысяч солдат.

Получив нужную информацию и отпустив ремов, Цезарь призвал к себе эдуя Дивитиака и, объяснив ему, насколько важно и для римлян и для эдуев разъединить неприятельские войска, повелел ему силами его войска вторгнуться в страну белловаков и опустошить их поля. Цезарь надеялся, что, понеся такие потери, белловаки выйдут из вражеской коалиции. В скором времени Цезарю доложили, что бельги стянули все войска в одно место и уже двигаются навстречу римскому войску. Тогда Цезарь спешно перевел свою армию через Эну, реку, протекавшую по самой границе ремов, и там на холме разбил лагерь. Этим самым Цезарь обезопасил свой тыл. На берегу реки, оставленном армией, он приказал возвести укрепление, чтобы прикрывать мост, по которому римлянам должны были подвозить продовольствие.

В лагере на берегу Эны римляне стали ждать неприятеля. Однако бельги решили сначала взять город ремов Бибракт, находившийся в восьми милях от расположения римлян. Подойдя к городу, они приступили к штурму. Бельги использовали следующий способ осады неприятельских городов. Приблизившись к городским стенам, они принимались забрасывать защитников города камнями и копьями, а когда те, не выдержав такого обстрела, покидали свои посты, бельги, прикрываясь щитами, высоко поднятыми над головой, приближались к стене и пытались ее подрыть, а городские ворота поджечь. И на этот раз бельги не отступили от сложившейся практики. Штурм Бибракта продолжался до вечера, но все же ремам удалось устоять. Однако комендант города известил Цезаря, что если ему не окажут помощь, то дольше он держаться не сможет.

Римляне по меньшей мере в пять раз уступали в численности противнику, и Цезарь счел невозможным дать сражение бельгам в неблагоприятных условиях. Поэтому он послал ремам состоявших у него в армии балеарских пращников и критских стрелков из лука, способных поражать цели с дальнего расстояния. Пращники и стрелки пришли в Бибракт ночью и одним своим появлением подняли дух защитников города, а на следующий день они блеснули своим искусством. Бельги, находившиеся, как они полагали, на безопасном расстоянии от противника, внезапно услышали странный свист и стали один за другим падать наземь. Пращники использовали в бою куски свинца и гладкие камни, невидимые в полете и способные свалить с ног человека, даже если попадали ему в защищенное место. Большой урон бельгам нанесли и стрелки из лука. Понеся значительные потери во время этой странной и смертоносной атаки, бельги оставили мысль о захвате города и двинулись по направлению к лагерю Цезаря, по пути опустошая поля и сжигая деревни ремов.

Бельги разбили лагерь на широкой возвышенности за узким болотом в двух милях от расположения римских войск. Глядя на костры бельгов, можно было понять, что лагерь их тянется на восемь с лишним миль в ширину. Бесчисленные костры приводили в смятение, к тому же было известно о бесстрашии и свирепости бельгов, и Цезарь засомневался, сможет ли он своими сравнительно малыми силами одолеть неприятеля в открытом бою.

Последующие несколько дней боевые действия между римлянами и бельгами ограничивались конными стычками, которые показали, что враг не так грозен, как римлянам представлялось. Цезарь не хотел подвергать излишнему риску своих людей, но он знал, что, находясь в лагере, бельгов не одолеть, поэтому он принял решение дать неприятелю решительное сражение, предварительно к нему подготовившись. По обоим склонам холма, на котором стоял его лагерь, Цезарь провел по фронту поперечные рвы, чтобы нивелировать при атаке противника его превосходство в численности. На концах этих рвов, чтобы прикрыть в бою фланги, Цезарь установил артиллерию — баллисты и скорпионы. Жуткие скорпионы были весьма эффективны и представляли собой, если упрощенно, большие луки, способные метать тяжелые стрелы на дальние расстояния с существенной пробивной силой. Что касается баллист, каменные снаряды которых легко обезглавливали человека, то их поставили у рвов, хотя обычно такие машины применялись при осаде городов. Подготовившись таким образом, Цезарь выстроил на холме свое войско.

Бельги также вышли из лагеря и приготовились к бою. Между войсками находилось небольшое болото, но никто не спешил его первым переходить. Римляне, готовые к бою, ждали, когда бельги начнут переправу через болото, чтобы, воспользовавшись их затруднениями, атаковать неприятеля. Однако бельги так и не двинулись с места, и Цезарь отвел свою армию назад в лагерь. Рисковать Цезарь не собирался, но его удручило то, что и бельги не стали лезть на рожон.

Однако как только Цезарь отвел армию в лагерь, бельги скрытно направились к реке Эна, намереваясь переправиться через реку, взять римское укрепление, возведенное на ее берегу, и напасть на римское войско с тыла. Получив это известие, Цезарь перевел по мосту всю свою конницу, стрелков из лука и пращников. К этому времени бельги начали переходить реку вброд, но их попытка застать римлян врасплох успехом не увенчалась. На бельгов, переправлявшихся через реку, стрелки из лука и пращники обрушили град стрел и камней, а тех, кто перешел через реку, перебила римская конница, успевавшая действовать на обоих берегах Эны.

Не сумев застать римлян врасплох и потерпев поражение у реки, бельги вернулись в свой лагерь. Там они созвали собрание и, исходя из того, что римлян не вовлечь в бой на открытом месте, где их можно было бы взять числом, постановили разойтись по домам и ждать, что предпримет противник. Бельги также решили вновь собрать армию, если римляне нападут на какое-либо бельгийское племя. К такому решению привело еще и то обстоятельство, что бельги узнали о приближении эдуев к земле белловаков. Ночью бельги свернули лагерь и с неимоверным шумом и криками выступили в поход, похожий на бегство. Цезарь не понимал причины этого отступления, опасался засады и потому держал свое войско в лагере. На рассвете Цезарю доложили, что бельги действительно отступают, и тогда он приказал коннице преследовать неприятеля. Бельгийский арьергард оказал яростное сопротивление, но большинство бельгов, прикрывавших отступление армии, пало на поле боя.

Находясь в войсках, Цезарь постоянно повышал боевую готовность своих солдат и поднимал их боевой дух. В римской армии не было полководца строже и требовательнее, но солдаты тем не менее следовали за ним с неизменным энтузиазмом и непрестанной верой в победу. Он никогда не принимал во внимание происхождение своих воинов, для него все были равны — и аристократы, и простолюдины. Цезарь ценил солдат только за мужество и неустрашимость в бою. На сходках он не прибегал к обращению milites («воины»), а употреблял слово соmmilitons («товарищи»). В мирное время он не держал солдат в строгости, закрывал глаза на незначительные проступки. Заботясь о внешнем виде солдат, он награждал их оружием, украшенным накладным серебром и золотом. Но когда армия находилась на марше, Цезарь требовал от солдат беспрекословного повиновения и порядка. Дезертиров и бунтовщиков он жестоко наказывал. Во время кампании Цезарь обычно не говорил о часе выступления армии и тем держал солдат в постоянной готовности, а иногда поднимал войско в поход без всякой сиюминутной военной надобности, а лишь для того, чтобы повысить выносливость и закаленность солдат. А вот после большой победы Цезарь отпускал солдат в город и обычно при этом хвастался, что его солдаты не промах и среди благовоний.

Впрочем, после отступления бельгов у римлян не было времени отдыхать. Противник все еще значительно превосходил их числом и мог застать их врасплох, если они потеряют бдительность. Оценив обстановку, Цезарь повел свою армию вниз по Эне к крепости суессионов Новиодуну (современному Суассону), предполагая быстро взять ее штурмом, ибо, как ему доложили, гарнизон крепости был весьма малочислен. Однако, подойдя к крепости, Цезарь, к своему удивлению, увидал, что она окружена высокой стеной и глубоким рвом. Тогда он разбил у крепости лагерь, а на следующий день послал солдат в лес заготовлять материал для постройки сооружений, необходимых для штурма крепости. Затем за дело принялись плотники. Они построили крытые подвижные галереи и подвижные башни для обстрела стен из метательных машин. Тем временем другие легионеры засыпали ров вокруг крепости. Осадные сооружения, доселе небывалые в Галлии, и быстрота, с которой их возвели, произвели на суессионов такое сильное впечатление, что они отправили к Цезарю делегацию, заявившую о капитуляции города, и, по ходатайству ремов, были помилованы. Впрочем, Цезарь и без ходатайства со стороны проявлял милосердие к людям, сдавшимся добровольно, и позволял им продолжать привычную жизнь. Но если Цезаря вынуждали захватить город силой, то он поступал с его жителями по законам войны.

Цезарь был крайне доволен тем, что не пришлось овладевать крепостью штурмом. Римская армия была достаточно сильна для того, чтобы взять любой город, но для этого порой требовались недели, а Цезарь не хотел терять время в летнюю пору, благоприятную для кампании. Кроме того, любая осада неизбежно сопровождалась и собственными потерями. Правда, после взятия города в результате сражения победители разживались максимально осуществимой добычей, включая большое число рабов, но и из мирной капитуляции Цезарь неизменно извлекал выгоду, обкладывая данью да и налогами местное население.

Далее Цезарь направился в страну белловаков, находившуюся по соседству с Английским каналом. Белловаки были наиболее многочисленным племенем из всех бельгийских племен и считались искусными воинами, но с римлянами, как оказалось, теперь сражаться не собирались. Когда Цезарь находился в пяти милях от Братуспантия, крепости белловаков, к нему из города вышли старцы. Они сообщили, что белловаки отдаются на волю Цезаря, и взывали к милосердию. Когда римляне подошли к крепостным стенам и стали разбивать лагерь, с просьбой о милосердии к ним также обратились белловакские женщины, вышедшие из города вместе с детьми.

За белловаков вступился Дивитиак. Он сообщил, что это бельгийское племя всегда было дружественно эдуям, а изменило им и выступило против римлян только по подстрекательству своих недальновидных вождей, которые, осознав, какую беду они навлекли на своих соплеменников, бежали в Британию, оставив на милосердие Цезаря старцев, детей и женщин. Цезарь принял капитуляцию города, повелев белловакам сложить оружие и предоставить ему заложников, удостоверив тем самым свою готовность вести мирную жизнь. Так Цезарь за один день, да еще без кровопролития, подчинил себе самое многочисленное бельгийское племя.

Покорив белловаков, Цезарь двинулся дальше, к стране нервиев, наиболее грозному из всех бельгийских племен. Подобно древним спартанцам, они вели аскетический образ жизни, соблюдали постоянную боевую готовность, а во время боевых действий — строжайшую дисциплину. Нервии не пускали к себе купцов, полагая, что ввозимые ими вино и предметы роскоши изнеживают душу и притупляют отвагу. Нервии осуждали эдуев, ремов и белловаков за бесславную сдачу на милость Цезаря и клялись, что сами на уступки римлянам не пойдут.

Как доложили Цезарю, войско нервиев в ожидании римской армии стояло лагерем, укрывшись в лесу, на южном берегу Самбры вместе со своими соседями атребатами и виромандуями, решившимися после длительных уговоров присоединиться к нервиям. Нервии и их союзники также ожидали подхода войска адуатуков, которые уже находились в пути. Старцы, дети и женщины всех этих племен укрылись в надежном месте среди болот, недоступном для неприятеля. Цезарь знал, что ему противостоит грозное войско, но не предвидел ловушки.

Цезаря сопровождали в походе многие из ранее сдавшихся ему бельгов. Как впоследствии выяснилось, некоторые из этих людей перебежали ночью к нервиям, рассказали им о порядке движения римских войск и, обратив внимание на то обстоятельство, что все римские легионы разобщены между собою обозом, предложили нервиям внезапно напасть на первый легион неприятеля, пока остальные легионы еще далеко, и разграбить обоз, что остановит наступление Цезаря.

Цезарь положил разбить лагерь на возвышении у реки, подальше от леса, но, приближаясь к реке, он изменил порядок следования на марше: теперь впереди шли шесть легионов, за ними следовал обоз всего войска, а замыкали колонну два недавно набранных легиона, прикрывавшие обоз с тыла. Нервии обманулись в своем ожидании, но это их не смутило. Как только римляне силами шести легионов, прибывших к реке первыми, стали разбивать лагерь, нервии под покровом деревьев приблизились к берегу и напали на римлян, застав их врасплох. Построиться в боевой порядок у римлян не было времени, и каждый принял бой там, где стоял.

Как пишет Цезарь в «Галльской войне», ему в создавшемся положении пришлось заняться несколькими делами одновременно: дать сигнал трубой, отозвать солдат от шанцевых работ, построить всех в боевой порядок, ободрить солдат и дать общий сигнал к контратаке. Нападение нервиев и их союзников было столь неожиданным и стремительным, что римская армия была бы непременно разбита, если бы не регулярная боевая подготовка солдат и не опыт, полученный ими в предыдущих боях. У Цезаря не было времени собирать офицеров и вырабатывать план сражения, поэтому каждый легат действовал по своему усмотрению, возглавив легионеров, оказавшихся рядом с ним. С неимоверным трудом римляне на своем левом фланге отбросили виромандуев и атребатов, но на правом фланге против них действовали нервии. Они прорвались к римскому лагерю и грозили окружить римское войско.

Тогда Цезарь направился к своему правому флангу, спешился и прошел в первые ряды.

Там он лично поздоровался с каждым центурионом и, ободрив солдат, приказал им идти в атаку, а манипулы раздвинуть, чтобы легче можно было действовать мечами. Его появление внушило солдатам надежду и вернуло мужество [25] .

Появление Цезаря в первых рядах сражавшихся воодушевило легионеров, и вскоре опасность окружения римлян была ликвидирована. Тем временем к месту сражения подошли два легиона, которые в арьергарде прикрывали обоз. Они немедля вступили в бой и овладели лагерем неприятеля. С появлением этих двух легионов положение изменилось, римляне перешли в наступление, в котором участвовали даже раненые солдаты. Инициатива перешла к римлянам, но нервии ожесточенно сопротивлялись: как только их первые ряды падали, на их месте возникали другие, чтобы тут же упасть и пополнить собой все возраставшее перед римлянами жуткое нагромождение из мертвых и раненых. Уцелевшие нервии, стоя на этом нагромождении, метали в римлян, словно с горы, копья своих погибших товарищей или перехватывали пущенные в них копья и пускали их назад в римлян.

Сражение завершилось полной победой армии Цезаря. Описывая его, Цезарь упоминает о беспримерной отваге своих солдат, попавших в начале боя в тяжелое положение, но и не умалчивает о собственных промахах, приведших к этому положению. После боя в лагерь Цезаря пришли старцы из числа тех, кто укрывался в болотах. Они сказали ему, что хорошо понимают, что нервии заслуживают лишь кары, и все же молят о милосердии. По их словам, из шестидесяти тысяч нервийских воинов в живых осталось только пятьсот, а из шестисот их вождей — только трое. Дальнейшие события показали, что нервиев в живых осталось намного больше, но все же не вызывает сомнения, что в сражении с римлянами они понесли значительные потери. По законам войны Цезарю следовало убить оставшихся в живых неприятельских воинов, а женщин и детей продать в рабство. Цезарь поступил по-другому — он проявил милосердие к побежденным нервиям и отпустил их домой, а их соседям повелел их не трогать, пригрозив по праву сильного наказать в случае ослушания.

Адуатуки, собиравшиеся выступить против римлян на стороне нервиев, узнав об их поражении, с полпути вернулись домой к западному берегу Рейна. Там, оставив все свои поселения, они собрались в хорошо защищенной крепости, окруженной с трех сторон неприступными скалами, а с четвертой — высокой двойной стеной. Адуатуки происходили от тевтонов и кимбров, которые пятьдесят лет назад после набега на северные римские земли, теснимые войском Мария, оставили на западном берегу Рейна награбленное имущество, которое не смогли унести в свои земли, а с ним — шеститысячный гарнизон для его охраны. Потомки этих людей и стали адуатуками. Приближаясь к крепости неприятеля, Цезарь, наверное, ощущал, что творит историю, продолжая дело своего знаменитого дяди Мария, разбившего тевтонов и кимбров. Теперь Цезарю предстояло покончить с адуатуками, посмевшими вслед за своими предками выступить против Рима.

Подойдя к крепости, Цезарь окружил ее валом, разместив в промежутках вала на небольшом расстоянии друг от друга несколько укреплений и отрезал тем самым адуатукам пути отхода от города. Затем римляне на безопасном расстоянии от крепости неприятеля стали строить подвижную башню. Наблюдая за ее постройкой, адуатуки, уверенные в том, что такую махину не подвести к крепостной стене, смеялись и издевались над римлянами. Но как только они увидели, что эта башня действительно движется и приближается к их стенам, это необычайное зрелище так поразило их, что они отправили к Цезарю делегацию, оповестившую о сдаче адуатуков.

Адуатуки попросили лишь об одном: не лишать их оружия, чтобы они могли защититься от враждебно настроенных к ним соседних племен. Цезарь ответил, что готов помиловать их народ, но только после сдачи всего оружия. Адуатуки в конце концов согласились выполнить это требование и сбросили оружие с крепостной стены в ров, находившийся перед городом. Однако, как вскоре выяснилось, они сдали не все оружие. Опасаясь, что римляне на следующий день их перебьют, адуатуки ранним утром открыли ворота и попытались скрыться из города, рассчитывая на то, что римляне, уверившись в капитуляции неприятеля, ослабили бдительность. Однако застать римлян врасплох адуатукам не удалось, и в завязавшемся сражении они потеряли убитыми почти четыре тысячи человек. Оставшиеся в живых скрылись в крепости. Но это адуатукам не помогло. Римляне тараном взломали ворота и взяли город. Пятьдесят три тысячи человек, включая детей и женщин, захваченных римлянами, Цезарь продал работорговцам, сопровождавшим в походе римскую армию. Теперь последним потомкам тевтонов и кимбров предстояло до конца своих дней работать в полях и каменоломнях средиземноморского мира. Цезарь не оказывал милосердия дважды.

После того как Цезарь разбил нервиев, он послал двенадцатый легион под командованием Сервия Гальбы в Альпы на перевал Сен-Бернар, чтобы очистить его от горцев, обложивших римских торговцев огромной пошлиной, а порой и угрожавших их жизни. Кроме того, Цезарь имел в виду, что перевал Сен-Бернар имеет стратегическое значение, и если взять его под контроль, то римляне получат короткий путь из Северной Италии в Центральную Галлию.

Гальба быстро преодолел сопротивление горцев, навязавших римлянам незначительные бои, после чего остался зимовать с войском в селении Октодуре поблизости от Монблана и Маттергорна. Селение это примерно на две равные части разделяла река. Одну его часть Гальба уступил галлам, а на другой разбил зимний лагерь, укрепив его валом и рвом. Через несколько дней Гальбе, к его великому удивлению, доложили, что все местные жители ушли из селения, а господствующие высоты заняты горцами, составлявшими огромное полчище. Оказалось, что эти люди — воины живших неподалеку галльских племен. Эти галлы решили, что римляне не удовлетворятся контролем над перевалом, а попытаются отторгнуть их земли и присоединить к соседней Провинции. Намного превосходя римлян числом, горцы сочли, что без труда справятся с неприятелем.

Римляне оказались в весьма затруднительном положении. Все высоты, окружавшие лагерь, были заняты вооруженными галлами, и не представлялось возможности ни получить подкрепление, ни подвезти провиант. Вскоре галлы перешли к решительным действиям, начали осыпать римский лагерь камнями и копьями, а затем всеми силами устремились в атаку. Римляне встретили противника на валу, но галлы значительно превосходили их в численности, и потому даже раненые защитники лагеря не выходили из боя, держась из последних сил. Вскоре положение римлян стало критическим — галлы начали ломать вал и засыпать ров.

Тогда центурион Секстий Бакул предложил Гальбе единственный выход из положения — перейти в неожиданную атаку и прорвать фронт противника, полагаясь, однако, исключительно на свою храбрость. Предложение было принято. Все солдаты вышли из боя и отошли на время за вал. Затем по сигналу Гальбы римляне открыли все имевшиеся ворота и бросились в стремительную атаку. Для галлов это стало такой неожиданностью, что они начали беспорядочно отступать, а затем обратились в бегство. Разбив неприятеля, потерявшего около десяти тысяч убитыми, римляне вернулись с победой в лагерь. Приняв во внимание собственные потери и трудности с подвозом продуктов питания, Гальба решил, что дальше искушать судьбу незачем. На следующий день он сжег селение галлов и отправился с войском на зимовку в Провинцию.

В «Галльской войне» Цезарь пишет, что после победы над бельгами (одержанной летом 57 года) он послал Публия Красса, одного из своих легатов, в Нормандию и Бретань покорить племена, жившие на побережье Атлантики. Вернувшись, Красс доложил, что венеты, осисмы и другие приморские племена признали власть Рима. Цезарь пишет об этом кратко, поскольку последующие события явственно показали, что победа Красса над приморскими племенами была вовсе не окончательной.

Тем не менее Цезарь уведомил сенат, что им покорены все галльские племена, и даже германцы, живущие по другую сторону Рейна, прислали к нему делегации с признанием власти Рима. Вскоре Цезарь отвел свои легионы на зимние квартиры в Западную и Центральную Галлию, а сам стал готовиться к поездке в Италию и Иллирию, уверенный в том, что завоевание Галлии в полной мере завершено. Даже политические противники Цезаря оценили его победы, и сенат постановил по этому случаю провести в Риме пятнадцатидневный молебен — отличие, которое до сих пор никому не выпадало на долю. Также составилось почти единодушное мнение, которое поддержал Цицерон, что Цезарь своими победами искупил свои прегрешения, когда в свое консульство предпринимал неправомерные действия.

Однако победы Цезаря в Риме приветствовали не все, в том числе и Помпей. Он постепенно дистанцировался от Цезаря, но хотя и не примкнул к оптиматам, стал прислушиваться к их политическим заявлениям. Катон и его сторонники делали все возможное для того, чтобы Помпей порвал с Цезарем. Главной причиной недовольства Помпея являлась обыкновенная зависть. Он отчетливо понимал, что из него не вышел политик, да он и никогда особенно не стремился к политическому влиянию в обществе, но зато неизменно гордился своими полководческими успехами, и сыпавшиеся на Цезаря похвалы его до крайности уязвляли, тем более что, как казалось Помпею, о его собственных ни с чем не сравнимых победах все позабыли. Помпей стал нелестно высказываться о Цезаре и даже склонять сенат не обнародовать его донесения о победах, намекая в то же время на то, что Цезаря в Галлии следует заменить, давая понять при этом, что эту ношу он готов взять на себя. Сенаторы благосклонно выслушивали Помпея и добавляли, что нужен противовес все возрастающей власти Цезаря.

В сентябре 57 года в Риме возникли большие трудности с поставками хлеба. Тогда сенат, по предложению Цицерона, возложил на Помпея организацию этих поставок, наделив его на пять лет чрезвычайными полномочиями. Как и десятилетием раньше, когда Помпей возглавил борьбу с пиратами, он снова получил полномочия, превышающие власть наместников римских провинций — на этот раз превосходящие и власть Цезаря. Многие сенаторы не любили Помпея, но они смирились с его назначением, ибо Цезаря не любили гораздо больше.

Однако через несколько месяцев Помпей, к своему неудовольствию, уяснил, что на поддержку сената ему рассчитывать особенно не приходится. Помпей попытался склонить сенат принять закон о предоставлении ему права вернуть на царство Птолемея XII, изгнанного из Александрии его политическими противниками. Птолемей, обосновавшийся в Риме, пытался богатыми подношениями склонить сенаторов на свою сторону и даже нанял людей, поручив им убить посланцев александрийских политиков, прибывших в Рим, чтобы изложить собственную позицию, понудившую их изгнать Птолемея. Египетский вопрос требовал разрешения, и сенат, его обсудив, решил отказать Помпею. Сенаторы положили, что если к его неограниченным полномочиям в деле обеспечения Рима хлебом придать командование войсками, необходимыми для возвращения Птолемея на египетский трон, то Помпей превратится в фактического владыку Средиземноморья. Помпей воспринял отказ с презрительным недовольством, а вскоре он обнаружил, что его жизни угрожает опасность, и стал выходить из дома только в сопровождении вооруженной охраны.

Цезарь, находившийся в Цизальпинской Галлии, не только был в курсе происходивших в Риме событий, но и влиял всеми силами на политическую жизнь государства. Благодаря захваченной в Галлии военной добыче и продаже рабов он нажил огромное состояние и теперь финансировал избирательные кампании потенциальных народных трибунов и других магистратов, обязавшихся поддерживать политику Цезаря. Он также сумел вдохнуть новую жизнь в созданной им, Помпеем и Крассом триумвират. Зимой 57 года он пригласил своих партнеров в Цизальпинскую Галлию и встретился сначала в Равенне с Крассом, а затем в Луке с Помпеем. Цезарь убедил и того и другого продолжить взаимовыгодное сотрудничество. Договорились, что Красс и Помпей станут консулами в 55 году и продолжат совместно с Цезарем борьбу с оптиматами и с теми, кто их поддерживает, включая Цицерона. Также договорились о том, что после своего консульства Красс и Помпей станут наместниками провинций, а Цезарь продолжит покорение Галлии, а в 48 году, когда это станет юридически правомочным, снова займет должность консула. Согласившись с таким решением, Помпей вскоре уведомил Цицерона, что тот, если хочет, может и дальше бороться с Цезарем, но только на свой страх и риск.

Цицерон хотя был гордым и независимым человеком, но не забывал о собственной безопасности, поэтому, выступая в сенате, он, подавив свою гордость, предложил для обеспечения безопасности Рима продлить полномочия Цезаря в Галлии до окончательного завершения боевых действий. Кроме того, на том же заседании было предложено выделить Цезарю необходимые деньги на содержание набранных им новых легионов. Оба предложения были приняты, несмотря на бурные возражения оптиматов.

Большую часть зимы Цезарь провел в Северной Италии, а затем переехал в Иллирию, которая была в его управлении помимо Цизальпинской Галлии и Провинции. Когда он воевал с галлами, в Иллирии стояли у власти назначенные им люди, но наместничество в Провинции требовало и его собственного присутствия. Иллирия, располагавшаяся на восточном берегу Адриатики, в свое время служила базой пиратам и своеобразным буфером между Римом и Македонией, но после присоединения ее к Риму в ней установилась мирная жизнь. Добиваясь наместничества в Иллирии, Цезарь считал, что эта провинция послужит ему удобным плацдармом для вторжения в Дакию, но пока о Дакии он не думал.

Ранней весной 56 года, когда Цезарь находился в Иллирии, он получил неприятное донесение. Публий Красс, ранее уверивший Цезаря, что он подчинил в Западной Галлии все приморские племена, теперь сообщал ему, что галлы из тех самых племен задержали его посланцев. Красс разбил зимний лагерь на северном берегу Луары, недалеко от впадения этой реки в Атлантический океан. Испытывая трудности с провиантом, он отправил своих легатов реквизировать продовольствие у соседних племен, включая венетов. Однако невзирая на то, что венеты представили Крассу своих заложников и уверили его в своей покорности Риму, теперь они внезапно сочли, что римское господство их не устраивает. Они отправили в римский лагерь своих посланцев, и те заявили, что вернут Крассу его людей, если он вернет венетам заложников. Венеты этим не ограничились. Они склонили на свою сторону другие приморские племена и стали готовиться к войне с Римом.

Венеты, в отличие от галльских племен, которых Цезарь одолел в короткое время, могли вести с римлянами длительную войну. Они были превосходными мореходами, вели торговлю с Британией и не опасались ходить по бурным водам Атлантики. В случае опасности они могли беспрепятственно перебраться из одного порта в другой. Венеты знали, что на суше им римлян не одолеть, а вот на море рассчитывали на заведомые победы.

Получив донесение молодого Красса, Цезарь приказал строить военные корабли на Луаре, а в Провинции набрать опытных моряков, лоцманов и гребцов. Быстро закончив дела в Иллирии, Цезарь в начале лета поспешил в войско.

Венеты узнали о скором подходе кораблей неприятеля и стали приводить в боевую готовность свой флот. Кроме того, они привлекли на свою сторону венеллов Нормандии, бельгийские племена моринов и менапиев и даже выходцев из Британии. Венеты знали о мощи римского войска, но были уверены, что на море одолеют противника, не знакомого с навигационными особенностями местного мореплавания, а также самонадеянно полагали, что по окончании лета, когда у римлян закончится продовольствие, те отправятся восвояси. Все крепости венетов располагались на обрывистых мысах, далеко уходивших в море; атаковать их с суши представлялось делом нелегким, а с моря — не зная режима приливо-отливного течения — и вовсе делом крайне тяжелым. Готовясь к войне, венеты стянули свои корабли к месту боевых действий, укрепили свои города и запаслись продовольствием.

В «Галльской войне» Цезарь, рассуждая о причинах вооруженных выступлений приморских племен против Рима, пишет: «Люди от природы стремятся к свободе и ненавидят рабство». Но римляне никогда не говорили о том, что они несут свободу или лучшую жизнь народам, чьи земли собираются присоединить к своему государству. Наоборот, они не скрывали, что новые земли им нужны для наращивания собственного могущества и богатства, для безопасности метрополии, а если они и несли классическую культуру порабощенным народам, то лишь для того, чтобы легче править провинциями. Цезарь признавал, что приморские племена сражаются с римлянами за свою независимость, но тем не менее без колебаний с ними боролся, чтобы подчинить Риму.

Узнав, что приморские племена готовятся к войне с Римом, Цезарь пришел к суждению, что и другие галльские племена могут их поддержать, подняв восстание против римлян. Чтобы не допустить широкого выступления галлов, Цезарь послал Лабиена к Рейну держать в повиновении бельгов и воспрепятствовать новому переходу германцев на левый берег этой реки. Затем он приказал Публию Крассу отправиться в Аквитанию, чтобы не допустить восстания местных племен, а легата Квинта Титурия Сабина с тремя легионами отправил в Нормандию, в земли венеллов, чтобы подавить их вооруженное выступление. Наконец руководителем строительства кораблей на Луаре Цезарь назначил Децима Брута (это не тот Брут, который в 44 году участвовал в убийстве Юлия Цезаря, хотя и Децим Брут, обязанный Цезарю своими отличиями, тоже был замешан в его убийстве).

Децим Брут энергично взялся за дело, и когда Цезарь пришел на Луару со своим войском, включавшим набранных в Провинции моряков, флот был построен. Двумя веками до этого, во время Первой Пунической войны, римлянам приходилось сражаться на море, но тогда их противники карфагеняне имели корабли, сходные с римскими, и применяли схожую тактику. Выступив против венетов, Цезарь столкнулся с весьма необычной тактикой неприятеля. Венеты, укрывшись в крепости, спокойно наблюдали за приготовлениями римского войска, собиравшегося ее штурмовать. Но когда к крепостной стене приближались осадные подвижные башни, венеты садились на свои корабли и шли к другой крепости. Не имея ни малейшего представления о прибрежных рифах и отмелях, римляне не могли их преследовать.

В отличие от римских судов, построенных для плавания в спокойных и глубоких водах Средиземного моря, корабли венетов имели горизонтальный киль, а с ним и небольшую осадку. Это позволяло венетам не бояться рифов и мелководья и легче переносить бурю. Кроме того, корабли венетов были высокими, и это вызывало большие трудности для зацепления их баграми при абордаже. Римляне строили на своих кораблях небольшие башни, но и они не достигали бортов неприятельских кораблей и к тому же уменьшали остойчивость. Корабли венетов, изготовленные из дуба, были настолько прочными, что римлянам не помогал и таран, который приводил к повреждению лишь собственных кораблей. На паруса венеты пускали не парусину, а тонкую дубленую кожу, на их взгляд, более пригодную для того, чтобы противостоять сильным ветрам. Но и у их кораблей был существенный недостаток: на них не было весел, и они в полной мере зависели от наличия ветра.

К концу лета Цезарь взял несколько неприятельских крепостей, но когда римляне в них вошли, там всякий раз не оказывалось ни одного человека. Наконец Цезарь решил дать морской бой венетам вблизи побережья. Навстречу римскому флоту, которым командовал Децим Брут, вышли более двухсот неприятельских кораблей. Условия боя благоприятствовали венетам, и они рассчитывали на решительную победу. Цезарь наблюдал за боем с утеса, уподобившись персидскому царю Ксерксу, наблюдавшему за сражением своих кораблей с греческим флотом при Саламине.

В начале боя венеты, пользуясь тем, что их корабли были намного выше, обрушили на противника град копий и стрел. Однако римляне вступили в бой с неприятелем, подготовившись. На каждом их корабле имелись диковинные приспособления — острые серпы на шестах. Сблизившись с неприятельским кораблем, римляне, вооружившись шестами, цепляли канаты, которыми реи крепились к мачтам, притягивали их к своему кораблю и начинали грести, отваливая от корабля неприятеля. Канаты рвались, реи падали, и корабли венетов, лишенные парусов, становились неуправляемыми. После этого римляне брали такой корабль на абордаж, пользуясь абордажными лестницами. Морской бой продолжался до вечера, и венеты в конце концов обратились в бегство. Но тут внезапно установилось безветрие. Корабли венетов лишились хода, и большинство из них были захвачены римлянами. Лишь немногим с наступлением ночи удалось скрыться.

Потеряв флот и не в силах бороться с римлянами на суше, венеты прекратили сопротивление и сдались Цезарю. Но если они рассчитывали на его милосердие, то явно просчитались. Исходя из того, что венеты и их союзники задержали посланцев Красса — людей, которые во все времена и у всех народов считались священными, — Цезарь решил покарать венетов. Он приказал их вождей предать смертной казни, а остальных продал в рабство.

В то время, когда Цезарь воевал в Бретани с венетами, его легат Тибурий Сабин противостоял венеллам в Нормандии. К венеллам присоединились соседние племена, после того как там перебили своих вождей, отказавшихся выступить против Рима. По словам Цезаря, часть этих людей отстаивала свою независимость, но основную массу составляли головорезы, которым представился случай поживиться чужим добром, да еще земледельцы, которым наскучила однообразная сельская жизнь.

Сабин разбил хорошо укрепленный лагерь на высоком длинном холме, но от боя с неприятелем уклонялся. Венеллы и их союзники стояли лагерем в двух милях от римлян, и вот они стали изо дня в день приближаться к римским позициям и язвительно насмехаться над трусостью неприятеля. В конце концов римляне стали выказывать явное недовольство нерешительностью Сабина, но легат действовал по разработанному им плану. Укрепив за собой репутацию труса, Сабин нашел в своем вспомогательном войске одного ловкого галла и, пообещав ему большое вознаграждение, склонил перейти к венеллам, проинструктировав, что им сообщить. Этот галл, оказавшись в стане врага и прикинувшись перебежчиком, охарактеризовал Сабина как труса и сообщил, что римляне собираются вот-вот сняться с лагеря и отправиться в Бретань к Цезарю, воюющему с венетами. Венеллы решили, что нельзя упустить такого благоприятного случая и следует разбить римлян, пока они не ушли. Утром, набрав хворосту, чтобы засыпать им римские рвы, венеллы и их союзники бегом направились к римскому лагерю, чтобы достать неподготовленных к бою римлян врасплох. Но к тому времени, когда они достигли римского лагеря, они изрядно устали, поднимаясь с ношей вверх по холму.

Когда противник подошел к самому лагерю, Сабин дал сигнал к бою, к которому легионеры неуклонно стремились, и римляне напали на неприятеля сразу с двух ворот. Эта атака застала врага врасплох. Уставшие противники римлян не выдержали даже первого натиска и позорно бежали. Венеллы и их союзники потерпели сокрушительное поражение и немедля признали власть Рима.

Цезарь заметил по этому поводу: «Насколько галлы бодро и решительно начинают войну, настолько же они слабохарактерны и нестойки в перенесении неудач».

Когда Тибурий Сабин и Цезарь воевали с галльскими племенами в Нормандии и Бретани, молодой Красс вел борьбу с галлами в Аквитании вблизи Пиренейских гор. Римляне уже не раз вторгались в Аквитанию из Провинции, но неизменно отступали под натиском неприятеля. На этот раз Красс решил добиться победы и дал бой коннице сотиатов, племени, жившему поблизости от нынешнего Бордо. Разбив конницу сотиатов, Красс приступил к осаде их города, используя подвижные галереи и башни. Сотиаты, среди которых имелось множество рудокопов, попытались сделать подкоп под вал римского лагеря, чтобы застать врасплох неприятеля. Но когда эта попытка не удалась, сотиаты сдались на милость противника.

Покорив сотиатов, Красс двинулся в сторону вокатов и тарусатов, набравших в свои войска искусных в военном деле наемников, служивших ранее под знаменами мятежного римлянина Сертория, укрепившегося в свое время в Испании и воевавшего с видными римскими полководцами. Однако наемники вокатам и тарусатам не помогли, и Красс завоевал всю Аквитанию.

Одолев венеллов и их союзников, Цезарь выступил против моринов и менапиев, живших на приморском побережье современной Голландии. Эти галльские племена, уразумев, что другие галлы в открытом бою с противником потерпели полное поражение, укрылись со всем своим достоянием в непроходимых лесах и болотах. Римляне пытались до них добраться, но всякий раз неудачно: они попадали в засаду, несли потери, а морины и менапии уходили все дальше в лес. Цезарь приказал вырубать леса, но на исходе лета погода резко испортилась, начались дожди, и работы были прекращены. Покорение моринов и менапиев Цезарь отложил до лучших времен, ограничившись уничтожением их селений и опустошением их полей. После этого Цезарь разместил все свои легионы на зимних квартирах, главным образом на завоеванных территориях, и обязал покоренные племена кормить их всю зиму.

За три летние кампании Цезарь завоевал обширные территории: на востоке от Женевского озера до Северного моря, на севере от Бельгии до Бретани, на юге от Луары до Пиренеев. Если кто из римлян или из галлов и сомневался в возможностях Цезаря, то он эти сомнения опроверг. Незавоеванной осталась лишь Центральная Галлия, но теперь она была опоясана покоренными землями, и Цезарь считал, что не завоеванные им земли добровольно признают власть Рима, а если этого не случится, то его легионы и там наведут порядок, угодный Римскому государству.

 

Глава седьмая

БРИТАНИЯ

Осенью 56 года Цезарь приехал в Цизальпинскую Галлию как для того, чтобы заняться наместническими делами, так и с целью быть в курсе происходящих в Риме событий. Катон, как и прежде, питал к Цезарю ненависть, но теперь, к своей досаде, не мог обличать человека, снискавшего славу в Галлии, и потому избрал другой путь. В сентябре 56 года Катон привлек к суду Луция Бальба, верного сторонника Цезаря, обвинив его в том, что он в свое время неправомерно, при пособничестве Помпея, обрел статус римского гражданина. Обвинение было вздорным, надуманным, но в римской политической практике привычно прибегали к нападкам на незначительное лицо, чтобы очернить его покровителя и своего заклятого недруга, которому приходилось тратить время и силы как для защиты своего приверженца, так и своего доброго имени. На этот раз Цезарю, Помпею и Крассу пришлось прибегнуть к помощи Цицерона. После длительных уговоров они уломали признанного оратора, и тот выиграл процесс, доказав невиновность Бальба.

Затем Красс и Помпей, заручившись поддержкой Цезаря, решили добиться совместного консульства на 55 год. Однако оптиматы снова продемонстрировали, что могут создать препоны планам триумвирата. Корнелий Марцеллин, один из консулов 56 года, объявил, что Помпей и Красс нарушают закон, вербуя себе сторонников до официального начала избирательной кампании, и потому не могут претендовать на избрание консулами. Если Помпей и Красс и преступили закон, то нарушение это было весьма незначительным, но Марцеллин, пользуясь своей властью, решил помешать планам триумвирата. Тогда Красс и Помпей, несомненно по тайному соглашению с Цезарем, подкупили одного из народных трибунов, и тот наложил вето на всю избирательную кампанию. На сей счет римская конституция устанавливала interregnum (промежуточное правление, междуцарствие), за которым следовали новые выборы; эти выборы состоялись в 55 году, после того как истекли консульские полномочия Корнелия Марцеллина. Триумвират получил несколько месяцев для того, чтобы выработать стратегию противодействия оптиматам.

В январе 55 года Катон попытался провести в консулы Луция Домиция Агенобарба (Рыжебородого), ярого оптимата и своего родственника. Однако накануне дня выборов, когда Домиций и его окружение занимались агитацией населения, Помпей подослал к ним вооруженных людей, которые убили факелоносца, нанесли рану Катону, а остальных обратили в бегство. На следующий день в Рим по приказу Цезаря вступили войска под предводительством молодого Публия Красса, и сотни солдат отдали свои голоса за сторонников Цезаря, обеспечив им победу на выборах. Получив должность консулов, Красс и Помпей стали оказывать существенное влияние на выборы других магистратов. Когда народ хотел выбрать Катона претором, Помпей распустил собрание под предлогом неблагоприятных знамений. Вместо Катона подкупленные центурии выбрали претором Публия Ватиния, сторонника Помпея.

Помпей и Красс и в дальнейшем стали пользоваться своим положением. По их указанию народный трибун Требоний провел закон, согласно которому Помпею и Крассу, по истечении их консульских полномочий, предоставлялись в управление на пять лет первому — Испания, а второму — Сирия. Катон, разумеется, пытался противодействовать, но подкупы нужных лиц, а то и угрозы решили вопрос в пользу членов триумвирата. Наместничество в Испании не предоставляло Помпею возможности для новых завоеваний, а вот Крассу, обретшему боевой опыт при подавлении восстания Спартака, но мечтавшему о воинской славе Цезаря и Помпея, наместничество в Сирии предоставляло возможность ведения войны против парфян. Красс и Помпей также провели закон о продлении полномочий Цезаря в Галлии еще на пять лет. Несмотря на успехи триумвирата, в 54 году одним из консулов был избран Домиций Агенобарб.

Эней и его сын Юл приходят в Италию (Британский музей)

Гай Марий, дядя Юлия Цезаря, избиравшийся семь раз консулом (Глиптотека, Мюнхен)

Руины Римского Форума

Храм Весты на Римском Форуме, святилище девственных весталок, служивших под началом Юлия Цезаря в бытность его великим понтификом

Бронзовая статуя пехотинца во времена Цезаря (Британский музей)

Бронзовая фигура ликтора, охранника высших магистратов (Британский музей)

Юлий Цезарь (Национальная галерея Каподимонте, Неаполь)

Помпей, зять Цезаря и его товарищ по триумвирату, ставший впоследствии его главным военным противником (Новая глиптотека Карлсберга, Копенгаген)

Красс, самый богатый человек в Риме и товарищ Цезаря и Помпея по триумвирату (Лувр, Париж)

Цицерон, самый известный римский оратор (музей Капитолино, Рим)