И в сердце нож. На игле. Белое золото, черная смерть

Хаймз Честер

Честер Хаймз — мастер детективной прозы, известный американский писатель. В сборник включены три романа о Гарлеме — преступном районе Нью-Йорка, где с обманом и насилием ведут жестокую борьбу два темнокожих полицейских — Могильщик и Гробовщик.

 

 

Предисловие

(

Сергей Белов)

Детективные романы в США и Англии сочиняются, как правило, людьми, достаточно далекими от криминальной действительности. Исключений сравнительно немного. И такие авторы были некогда связаны с органами юстиции или полиции или с частным сыском. Так, отец-основатель «крутого детектива» Дэшил Хеммет какое-то время работал в частном детективном агентстве Пинкертона, мастер полицейского романа Джозеф Уэмбо служил в полиции Лос-Анджелеса, а его коллега Дороти и по литературе и по охране общественного порядка Дороти Унак трудилась в полицейском управлении Нью-Йорка. Американский писатель Честер Хаймз, однако, резко выламывается из этой благопристойной традиции. В состязании между «полицейскими» и «ворами», что берет свое начало едва ли не от сотворения мира, вызывая повышенный интерес «болельщиков». Хаймз играл за команду уголовников со всеми вытекающими последствиями. Но обо всем по порядку.

Родился будущий мастер детективной прозы в 1909 году в Джефферсон-Сити, штат Миссури. С малых лет он проявлял обостренное чувство независимости и нежелание подчиняться чужой воле. Учился в школах Сент-Луиса, Миссури и Кливленда, штат Огайо. Быстро схватывал школьную премудрость и столь же быстро пускал в ход кулаки. По малейшему поводу и без оного. Не давал спуску ни чернокожим сверстникам, ни белым, напрасно ожидавшим от него смирения и повиновения. По окончании школы поступил в университет штата Огайо, откуда его, впрочем, быстро отчислили.

Академическая карьера кончилась, началась криминальная. Юный Честер зарабатывал на жизнь работой в отелях Кливленда, где главной его обязанностью было доставлять проституток гостям и следить, чтобы девицы не проникли в отель со стороны и исправно платили положенный процент боссам. Кроме того, Честер был завсегдатаем многих игорных заведений Кливленда и нередко выигрывал. Однако этим его несоблюдение правил поведения в респектабельном обществе не ограничивалось. Дважды его привлекают к уголовной ответственности — сначала за похищение партии оружия, которую, впрочем, продать так и не удалось, а второй раз за подделку чека. Оба раза, правда, он отделывается испугом — суд выносит условные приговоры, принимая во внимание среди прочего и юные лета правонарушителя, и сложную обстановку в его семье, где отсутствие денег сочеталось с постоянным выяснением отношений родителей правонарушителя. Однако в третий раз выйти сухим из воды Честеру не удается. В 1928 году он совершает дерзкое вооруженное ограбление, и на сей раз уже Фемида оказывается неумолима. Приговор гласил «от двадцати до двадцати пяти лет лишения свободы», причем условно-досрочное освобождение Хаймз получил, когда отсидел в тюрьме штата Огайо семь с половиной лет.

Собственно, в тюрьме-то и родился Хаймз-писатель. Вот как вспоминал он об этом в своей автобиографии «Качество боли»: «Когда передо мной уже забрезжил свет свободы, я приобрел пишущую машинку и стал учиться на ней печатать. Я читал рассказы Хеммета из журнала „Блек маек“, и мне показалось, что могу написать не хуже. Когда мои рассказы увидели свет, то другие заключенные пришли к тому же выводу. Все было очень просто. Я писал о том, как бывает на самом деле». Его рассказы стали появляться в американской периодике с 1934 года, и, по словам автора, это сильно помогло ему выжить — ни тюремщики, ни уголовники не смели дать волю своим садистским импульсам по отношению к человеку, который не просто что-то там пишет, но и печатается в журналах, которые читает вся Америка. Загадочное, почти мистическое благоговение перед теми, кто владеет искусством художественного слова, вообще присуще грубым и жестоким — от представителей криминального дна до просвещенных тиранов всех времен и народов, обожающих покровительствовать союзам писателей, строго, впрочем, спрашивая с последних.

После выхода на свободу в 1936 году Хаймз пытается отыскать свое место в американской реальности, но у него это плохо получается. Он покидает Огайо, переселяется в Лос-Анджелес, где снова и снова его третируют как представителя второсортной расы, хотя делается это достаточно корректно, с соблюдением всех правил социального ханжества. В 1944 году Хаймз с чемоданом рукописей переезжает в Нью-Йорк, но и в столице издательского бизнеса США чувствует себя не в своей тарелке. «Нью-Йорк меня не отверг, и от этого мне стало еще больней, — писал он в автобиографии. — Это может показаться парадоксом, но я не кривлю душой. Ото всех прежних обид мне было плохо, но в Нью-Йорке на меня впервые посмотрели как на нормального человека, и от этого стало еще больнее».

Шум и ярость, переполнявшие душу Хаймза, нашли свое выражение в его романах, посвященных драматической судьбе черного человека в Америке, где всем заправляют белые. «Если заорет, отпустим» (1945), «Война в одиночку» (1947), «Кто первым бросит камень» (1952) вызвали, как говорится, неоднозначную реакцию в прессе. Любопытно, что эстеты находили прозу Хаймза отменной, но люди политически ангажированные, напротив, встречали его книги в штыки. Романы Хаймза конца 40-х — начала 50-х полные горечи и обиды, населенные отчаявшимися, неистовыми персонажами раздражали коммунистов и консерваторов, вызывали недовольство белых южан и чернокожих собратьев. Тем, кто вроде бы должен был увидеть в книгах Хаймза свое, понятное, родное, отождествить себя с героями и ситуациями сюжетов, романы казались «грязными», «непристойными», «порочащими черную расу», «издевающимися над идеями добра и правды». Ситуация чужого среди своих и своего среди чужих (те, кто хвалили книги Хаймза, делали это по своим, не вызывавшим у него симпатий резонам) угнетала писателя. Постоянно напоминала о том, что он для всех «посторонний».

В конце концов Хаймз обращается за иностранным паспортом в госдепартамент, получает его — возможно, не в последнюю очередь потому, что его романы подвергались разносу в коммунистической прессе, и 3 апреля 1953 года покидает США на борту океанского лайнера, взявшего курс на Гавр. Как выяснилось, он покидал Америку навсегда. Он будет долго жить в Париже, потом переедет в Испанию, где и проживет до смерти, последовавшей в 1984 году, но в Америку не вернется, хотя в 60–80-е годы прославится как мастер детективной прозы, и эта слава, в свою очередь, повысит «продаваемость» его «серьезных» романов, рекламируя которые, издатели будут делать упор на их яростный мир секса и насилия, «покруче, чем у Спиллейна».

Детективным писателем Хаймз, впрочем, стал едва ли не случайно. В 1957 году к нему обратился Марсель Дюамель, который вел в издательстве «Галлимар» знаменитую криминальную «черную серию». В те годы французская публика буквально упивалась американскими гангстерскими фильмами и детективными романами, где бушевали роковые страсти, где было много крови и, конечно же, находилось место и для тайны. В известном смысле французские издатели не так уж и ошибались, помещая на титуле очередного криминального шедевра слова «перевод с американского», и мало кто из французских поклонников Чейза знал, что этот английский сочинитель, писавший исключительно об Америке, посетил эту страну, когда уже прославился своими жестокими мелодрамами с американским колоритом.

Честер Хаймз выполнил заказ Дюамеля за две недели. Обосновавшись во второразрядному парижском отеле, он сочинил роман «Из любви к Имабель», который в том же 1957 году был опубликован, а год спустя получил престижную «Гран при» за полицейский роман. В последующие два года Хаймз пишет и публикует еще четыре крутых детектива — кстати сказать, практически все его произведения криминального жанра, за исключением «Слепого с пистолетом», были первоначально опубликованы во Франции. Слава нового корифея детектива быстро доходит и до родины писателя, однако, несмотря на очень высокий рейтинг Хаймза у знатоков и теоретиков этого жанра, «Гран при» французов так и остается его единственной престижной наградой. Он так и не удостоился в США ни премии Эдгара По, ни Гроссмейстерского приза, хотя, безусловно, имел на это все основания. Что ж, американский литературно-детективный истеблишмент нанес писателю очередную обиду, словно подтверждая обоснованность его претензий к родине. Правда, и профессиональные читатели, и те, кто берется за книгу удовольствия ради, с интересом следили за детективным творчеством Хаймза, и уже в 70-е годы стал нарастать поток литературоведческих исследований о нем, от докторских диссертаций до монографий.

Честер Хаймз стал первооткрывателем новых детективных территорий. Он не просто познакомил читателей с криминальной жизнью нью-йоркского Гарлема, но сделал это так, что его «гарлемские истории» стали интересны неграм и белым, ими зачитывались в Америке, и в Старом Свете, в Африке, Азии и Австралии. Хаймза ценят и те, кто обожает детективные загадки, и те, кто убеждены, что в хорошем криминальном романе помимо напряженной интриги и традиционного «кто убил?» должно быть «кое-что еще».

Детективное творчество Хаймза (а всего он написал девять романов) вроде бы вполне укладывается в канон «крутого детектива», основы которого закладывали Хеммет и Чандлер, а в 50-е годы в нем работали такие популярные и не похожие друг на друга мастера, как Росс Макдональд и Микки Спиллейн, Бретт Холлидей и Ричард Пратер, Джонатан Крейг и Стивен Марло.

Гарлем Честера Хаймза выступает неплохим дополнением к Лос-Анджелесу Росса Макдональда и Реймонда Чандлера и Сан-Франциско Дэшила Хеммета. Впрочем, в детективной прозе Хаймза существует и иное измерение, выводящее его гарлемские романы за достаточно узкие рамки литературно-детективной игры.

Дело в том, что Честер Хаймз — как и его старший коллега по детективному цеху Реймонд Чандлер — был прежде всего отличным писателем, способным через описания и диалоги передать куда больше художественной информации, чем необходимо и достаточно для того, чтобы криминальный сюжет успешно развивался и любители острых ощущений не зевали над страницами. Гарлем Хаймза привлекает не просто красочностью описаний, надолго врезающихся в читательское сознание. Хаймз наделен даром двойного видения. Он зорко подмечает мельчайшие подробности быта, делает их рельефными и колоритными, и в то же самое время способен взирать на происходящее с вольтеровской иронией. Это проявляется и в том, как Хаймз выстраивает сюжетные коллизии и, конечно же, в том, как действуют его главные герои, детективы Джонс и Джонсон, более, впрочем, известные под кличками Могильщик и Гробовщик.

Герой-расследователь занимает, как правило, центральное место в детективе и то, что иные писатели систематически позволяли себе обходиться без него (Патриция Хайсмит, Джулиан Симонс, Дик Френсис) — воспринимается, скорее, как исключение, подтверждающее правило. В большинстве своем сочинители детективных историй стараются создать образ обаятельного, проницательного, победительного персонажа, которому нипочем все преграды, которые возникают между ним и ответом на вопрос «кто это сделал?». Добившись того, что их герой вызывает читательские симпатии, такие авторы чаще руководствуются принципом «от добра добра не ищут» и если уж придумывают нового героя, то скорее потому, что старый и так поработал на славу. Честер Хаймз, впрочем, сохранил верность тому дуэту, который появился в его первом романе «Из любви к Имабель». Однако создавая этот грозный дуэт, он не пошел по дорожке, проторенной его предшественниками.

Классический детектив в центр сюжета выдвигал фигуру «интеллектуала со странностями», гениального дилетанта, который обращал свой взор к криминальной реальности скорее из любопытства, и с помощью методов дедукции приводил мир в порядок. Именно так действовали Огюст Дюпен Эдгара По, лорд Питер Уимзи Дороти Сейерс, мисс Марпл и Эркюль Пуаро Агаты Кристи (и полицейское прошлое последнего было, конечно же, условностью). Крутой детектив выдвинул таких обаятельных «одиноких стрелков», как Филип Марло Чандлера, Лy Арчер Росса Макдональда, Тревис Макги Джона Макдональда, побеждавших и крутых злоумышленников, и очаровательных представительниц слабого пола.

Честер Хаймз, однако, не стремится угодить читателю, не собирается делать своих героев «приятными во всех отношениях». Эти парни внушают чувство безудержного страха гарлемским бандитам, но и читатели не могут отделаться от ощущения дискомфорта, необъяснимой тревога, когда те выходят на сцену. И дело не в их крутых поступках. В их облике нет и намека на привлекательность в добрых голливудских традициях. Вот как характеризуется в романе «Белое золото, черная смерть» Могильщик, провалявшийся три месяца на больничной койке после того, как в него стреляли бандиты, а затем столько же приходившего в себя дома и лишь теперь явившийся к своему шефу лейтенанту Андерсону для дальнейшего прохождения службы: «Если не считать шрамов от пуль, скрытых одеждой, и рубца с палец на затылке, где первая пуля опалила волосы, Могильщик выглядел как и прежде. То же темно-коричневое бугристое лицо, те же, тлеющие как угли, красно-коричневые глаза, та же крупная нескладная фигура чернорабочего на литейном заводе, та же темная мятая шляпа, с которой он не расставался ни зимой, ни летом, тот же черный шерстяной костюм, под которым угадывались очертания длинноствольного с никелированной рукояткой, отделанной медью, револьвера 38-го калибра…» Под стать ему и его напарник. Ниже читаем: «Насколько помнил лейтенант Андерсон, его асы-детективы с одинаковыми револьверами, способными и разить наповал, и разбивать непослушные головы, всегда выглядели как два фермера-свиновода, оказавшиеся в Большом Городе в выходной день».

Впрочем, нескладность, неуклюжесть, медлительность Могильщика и Гробовщика — это видимость, которая, как и положено видимости, больше скрывает, чем выявляет сущность. Когда надо, и тот, и другой действуют быстро, решительно и проявляют завидную смекалку.

В романах Хеммета и Чандлера полицейские изображались людьми жестокими, отвечавшими на насилие насилием и не очень-то соблюдавшими букву закона. В полицейских сериалах Эда Макбейна и Делл Шаннон труды и дни представителей органов охраны порядка изображаются с неподдельной симпатией, и та грязь и кровь, с которой приходится ежедневно иметь дело детективам, словно не пристает к главным героям. Честер Хаймз, которого, кстати сказать, трудно заподозрить в особых симпатиях к американской полиции и который отлично знал жизнь в ее криминальном аспекте, постоянно эпатирует читателей (которых тогда, в 50–60-е годы еще можно было чем-то удивить и возмутить!): он словно позволяет живой жизни заняться эстетическим самооправданием, и это, конечно же, дает впечатляющий художественный эффект.

Персонаж детективного романа, занимающийся расследованием, — безусловно, лицо героическое, ибо одерживает победы, несмотря на неблагоприятно складывающиеся обстоятельства. Честер Хаймз постоянно подчеркивает, что его персонажи — герои трагические, ибо вынуждены действовать и мире, сотканном из противоречий, примирить которые практически невозможно. Как чернокожие, они давным-давно успели понять, что являются чужими в Америке, где всем верховодят белые. Как полицейские, они должны поддерживать закон и порядок в Гарлеме, где нелюбовь к закону и презрение к порядку, что называется, вошли в плоть и кровь обитателей, где для слишком многих остро стоит проблема выживания, ради чего все средства хороши, а полицейский — всегда враг, даже если он лично к тебе не имеет никаких претензий. Могильщик и Гробовщик тем самым оказываются между двух огней — чтобы оберегать гарлемцев от бандитов, убийц, насильников, им приходится быть гораздо более крутыми, чем самый крутой из их оппонентов-уголовников, но именно это вызывает к ним боязливо-неприязненное отношение тех, кого они защищают. Разумеется, и на белое начальство надежды нет. Оно решает свои проблемы, и прежде всего старается поддерживать имидж безупречного служения обществу, что, учитывая разгул преступности, с одной стороны, и назойливость ищущих жареные факты газетчиков, с другой, сделать совсем не просто. Чтобы ловить бандитов, действующих «поверх законов», детективам приходится постоянно лавировать между правилами и инструкциями, свято соблюдая которые нельзя поймать и расколоть даже последнего карманника. Впрочем, им постоянно надо помнить и о самом главном враге — собственном темпераменте, который норовит выйти из-под контроля. Когда они сталкиваются с очередным проявлением наглости, беспредела, у Гробовщика начинают вздуваться жилы как веревки, а изуродованное лицо Гробовщика сотрясает тик. Некогда один подонок плеснул ему в лицо кислотой, и, несмотря на все пересадки, остались следы и на лице, и в душе. С тех пор Гробовщик особенно часто стал давать волю рукам, и его напарнику приходится следить, чтобы тот не наломал дров.

Лейтенант Андерсон, белый начальник Могильщика и Гробовщика, очень ценит своих сотрудников, но далеко не всегда оказывается в состоянии понять их установки. Для честного служаки Андерсона закон необходимо поддерживать всегда и везде, и его порядком задевает то равнодушие, которое Могильщик и Гробовщик выказывают к уличным проституткам и содержательницам публичных домов, если те хорошо, без обмана обслуживают клиентов. Андерсон не понимает, почему его подчиненные сквозь пальцы смотрят на деятельность подпольных лотерейщиков, которыми кишмя кишит Гарлем, несмотря на все усилия полиции закрыть этот рэкет. Но Могильщик и Гробовщик не проявляют халатности. Просто они успели понять, что жизнь слишком сложно устроенная штука, чтобы всерьез пытаться ее выправить по каким-то рецептам и правилам, навязанным извне. В конце концов, если люди хотят удовольствий, пусть развлекаются. Они видят свой долг в том, чтобы оберегать гостей и жителей Гарлема от насилия, и тут уже не ведают снисхождения к нарушителям закона.

Насилие они понимают достаточно широко. Они объявили священную войну не только бандитам и убийцам, но и мошенникам всех мастей, способным с помощью красивых речей, задевающих священные струны, выманить у людей те последние крохи, которые не под силу отобрать даже бандиту с ножом.

То, что воры, бандиты, насильники, убийцы плохи — самоочевидно. Но особую опасность в романах Хаймза представляют проповедники всех мастей, которые умело торгуют «опиумом для народа» и не только не подвергаются преследованиям, как наркодельцы, но даже напротив пользуются определенным благоволением властей. Этими людьми, однако, движут совершенно корыстные мотивы, и не случайно движение «назад в Африку» в романе «Белое золото, черная смерть» возглавляет только что отсидевший свое рецидивист Дик О’Хара, ставший преподобным О’Мэлли. С голого по нитке — умелому рубаха, сострил один из персонажей Салтыкова-Щедрина. Сладкий Пророк Браун из романа «Большой золотой сон» действует именно по этому принципу — и стал миллионером. А в романе «Слепой с пистолетом» воинствующие гуманисты всех мастей и вовсе ставят бурлящий Гарлем на грань катастрофы.

Детективное творчество Хаймза парадоксально. Казалось бы, автора волнуют совершенно конкретные вопросы, не дающие покоя совершенно конкретным представителям одного из национальных меньшинств большой и могучей страны, причем ситуация, о которой идет речь в его романах, за последние десятилетия заметно изменилась, и на первый план вышли проблемы иного плана. Тем не менее образ мира, созданный Хаймзом, обрел вневременные и вненациональные черты, не только не утратил свою злободневность, но приходится особенно ко двору к эпохе конца тысячелетия.

Национальный вопрос, как известно, — одна из самых болевых и взрывоопасных проблем, которая может только угрожать общественному спокойствию и процветанию, ибо одной логики и здравого смысла тут подчас недостаточно. Кроме того, этот самый пресловутый национальный вопрос нередко оказывается еще и дымовой завесой, ширмой, предлогом, позволяющим нефам обманывать негров, евреям наживаться на проблемах евреев, русским жестоко эксплуатировать русских, при этом твердя о своем неуемном патриотизме.

Хаймз строит свой опасный и неукротимый мир так, что читатель конца XX века отлично узнает себя и свою среду обитания, даже если он живет в России, Израиле или просвещенной и политически корректной Западной Европе. Возникает тут и поначалу кажущееся невозможным отождествление читателя с антигероическими детективами Гробовщиком и Могильщиком. Возможно, это случается не в последнюю очередь и потому, что победы даются им с невероятным трудом, но из этих отдельных побед складывается впечатление общего проигрыша. Вот характерная цитата из романа «Слепой с пистолетом». «Детективы переглянулись. Их черные волосы были подернуты сединой, и они заметно располнели в талии. Их лица были в шрамах и ссадинах, полученных во время службы в гарлемской полиции. С тех пор как двенадцать лет назад они стали детективами первого класса, их больше не повышали. Прибавки к зарплате не компенсировали роста цен. Они еще не выплатили пай за свои квартиры. Их машины были куплены в кредит. И тем не менее они не взяли ни у кого ни цента. Их долгая полицейская карьера была одним сплошным сражением. Когда они не получали синяков от бандитов, им доставались шишки от начальства. Теперь оно мешало им делать дело, причем не в первый раз».

Гробовщик и Могильщик в каком-то смысле продолжают традицию «грустного детектива», начатую Чандлером и продолженную Россом Макдональдом. Но если Филип Марло и Лy Арчер переживают драмы на личном фронте — семейная жизнь ни у того, ни у другого не сложилась, и драматизм их ситуации лишь подчеркивался чужими проблемами, к которым они оказались причастными в ходе своей профессиональной деятельности частных детективов, то Могильщик и Гробовщик уже обретают трагические измерения. Семейная жизнь у них вроде бы как раз в порядке — оба женаты, имеют дочерей, и никаких особых конфликтов дома не возникает. Но от романа к роману нарастает ощущение общей безысходности, неуклонно надвигающейся катастрофы, которую не предотвратить.

Честер Хаймз пробовал самые разные подходы, чтобы запечатлеть реальность в ее противоречивой полноте. Любопытно, однако, что именно в детективном жанре он по-настоящему обрел себя, заговорил во весь голос. Сочиняя гарлемские криминальные сказки, он избавился от той предвзятости и желания учить уму-разуму, что были характерны для его «серьезных романов». Когда исчезла «ангажированность», художник обрел полную свободу для самовыражения. Что же касается самого детективного жанра, то он задал верную тональность, которая помогла сработать «эффекту отчуждения», необходимому, чтобы люди, погрязшие в обыденном, сумели взглянуть на свою жизнь без предубеждений, словно впервые.

 

И в сердце нож

(пер. с англ. С. Белова)

 

Глава 1

14 июля, среда, четыре часа утра. Гарлем. США. Седьмая авеню своей пустотой и чернотой напоминала склеп, где если кто и бывает, то разве что привидения.

Цветной человек украл мешок с деньгами.

Это был небольшой белый парусиновый мешочек, перевязанный шнурком. Он лежал на переднем сиденье «плимута», стоявшего бок о бок с другой машиной недалеко от входа в бакалейный магазин «А&Р», расположенный в средней части квартала между 131-й и 132-й улицами. «Плимут» принадлежал управляющему бакалеей. В мешке была мелочь для сдачи. Вдоль всего тротуара стояли большие сверкающие машины, и управляющий был вынужден сделать двойную парковку — он хотел отпереть магазин и положить деньги в сейф. Он не собирался напрасно рисковать и идти по ночному Гарлему с мешком денег в руках.

Когда управляющий подъезжал к магазину, возле него обычно дежурил цветной полицейский. Полицейский и сейчас караулил коробки и ящики с консервами и прочими припасами. Их доставил к магазину фургон, и теперь они были свалены на тротуар.

Но управляющий был белым. Он не верил в безопасность в Гарлеме, даже когда рядом полицейский.

И правильно делал.

Пока он стоял у дверей и вынимал из кармана ключ, а полицейский находился в двух шагах от него, вор бесшумно подкрался к «плимуту», сунул свою длинную черную руку в окно и схватил мешок.

Управляющий оглянулся в тот самый момент, когда вор, сделав свое грязное дело, крадучись и согнувшись, проводил отступление.

— Держи вора! — крикнул управляющий, исходя из общего убеждения, что в это время только вор может ошиваться у машин.

Не успели эти слова сорваться с его губ, вор задал стрекача. На нем была потрепанная темно-зеленая тенниска, слинялые синие джинсы и заляпанные грязью парусиновые туфли. В сочетании с цветом кожи и темным асфальтом это делало его почти невидимым.

— Где он? — крикнул полицейский.

— Вон там! — раздался голос откуда-то сверху.

И полицейский и управляющий услышали эти слова, но вверх не посмотрели. Увидев, что темное пятно исчезло за углом 132-й улицы, они не сговариваясь одновременно ринулись в погоню.

Голос принадлежал человеку с третьего этажа. Он стоял у единственного освещенного окна во всем квартале, состоявшем из пяти- и шестиэтажных домов.

Из-за его спины, из невидимых глубин квартиры, слабо доносились звуки джаза. Саксофон охотно откликался на топот ног по мостовой, басы пианино поддакивали сухой барабанной дроби.

Силуэт в окне стал укорачиваться: человек все дальше и дальше высовывался, наблюдая за погоней. То, что сначала казалось фигурой высокой и худой, превратилось в приземистого коротышку. Силуэт все продолжал укорачиваться. Когда полицейский и управляющий свернули за угол, человек высунулся из окна по пояс.

А потом, словно две волны, в комнатном свете очертились его ягодицы, и ноги взмыли вверх. Какое-то мгновение в желтом прямоугольнике они чернели, а потом исчезли, когда их хозяин начал стремительное падение.

Человек и в полете продолжал «высовываться», отчего его тело медленно перевернулось в воздухе. Он пролетел мимо окна, на котором черным было выведено: «РАСПРЯМИСЬ И ЛЕТИ! ЯБЛОКИ ЛЮБВИ ПОЛЕЗНО СМАЗЫВАТЬ СНАДОБЬЕМ ПАПЫ КУПИДОНА.

МАЗЬ АДАМА — ПАНАЦЕЯ ОТО ВСЕХ ЛЮБОВНЫХ НЕДУГОВ».

Рядом с ящиками и коробками стояла длинная большая корзина со свежим хлебом. Большие мягкие ноздреватые батоны, завернутые в вощеную бумагу, были уложены аккуратными рядами, словно ватные тампоны. Человек упал спиной на матрас из мягкого хлеба. Батоны взлетели, словно брызги, а он погрузился в мягкую булочную пучину.

Наступила полнейшая тишина. Теплый предутренний воздух словно застыл.

В освещенном окне наверху никого не было. На улице ни души. Вор и его преследователи растаяли в гарлемской ночи.

Время шло.

Затем хлебная поверхность медленно зашевелилась, один батон встал торчком и вывалился через край корзины. За ним последовал второй, раздавленный. Казалось, хлебное варево стало закипать.

Человек выбирался из корзины, словно призрак из могилы. Сначала показалась голова, потом плечи. Он ухватился руками за края корзины, туловище приняло вертикальное положение. Затем он осторожно поставил ногу и пощупал носком тротуар. Тротуар выдержал. Тогда он переместил центр тяжести на эту ногу. Тротуар и на этот раз не подкачал. Человек перебросил через край корзины вторую ногу и встал.

Первым делом он поправил сползшие с носа очки в золотой оправе. Затем похлопал по карманам брюк, проверяя, не пропало ли чего. Все было на месте: ключи, бумажник, Библия, платок, нож с убирающимся лезвием, а также бутылочка настойки, которую он принимал от нервов и несварения желудка.

Он лихорадочно стал отряхивать одежду, словно батоны прилипли к брюкам и рубашке, а потом приложился к бутылочке. Лекарство было горько-сладким и отнюдь не безалкогольным. Он вытер губы тыльной стороной ладони.

Затем он глянул вверх. Окно было по-прежнему освещено, но оно показалось ему похожим на жемчужные врата.

 

Глава 2

Южанин орал хрипатым басом: «Давай, дружище, давай скорее к Иисусу-у-у!» Его мясистые черные пальцы летали по клавишам большого рояля с поразительной быстротой.

Сузи Окей лупил в барабан.

Поросенок дул в саксофон.

Большая шикарная гостиная квартиры на Седьмой авеню была набита битком родственниками и друзьями Большого Джо Пуллена, кончину которого они собрались оплакать.

Мейми Пуллен, вдова в черном, следила за подачей напитков.

Дульси, теперешняя жена приемного сына усопшего, Джонни Перри, бесцельно бродила по комнате, выполняя чисто декоративные функции, а его прежняя жена Аламена пыталась чем-то помочь.

Куколка, цыпочка из кордебалета, влюбленная в брата Дульси Вэла, пришла на людей посмотреть и себя показать.

Чарли Чинк Доусон, влюбленный в Дульси, вообще не должен был здесь находиться, но пришел.

Прочие оплакивали покойника по доброте душевной, по пьянке, а также потому, что царившая в комнате духота этому никак не мешала.

Сестрицы во Христе из Первой церкви Святого Экстаза всхлипывали, причитали и вытирали красные глаза платками с черной траурной каймой. Официанты вагонов-ресторанов превозносили добродетели скончавшегося шефа. Содержательницы публичных домов обменивались воспоминаниями о бывшем клиенте. Профессиональные игроки заключали пари, попадет он в рай с первой попытки или нет.

Кубики льда позвякивали в больших высоких стаканах с бурбоном, имбирным элем, кока-колой, ромом, джином с тоником. Все ели и пили. И еда и выпивка были бесплатными.

Воздух напоминал по густоте гороховый суп, от сизого табачного дымя, аромата дешевых духов, запаха потных тел, алкоголя, жаркого, гнилых зубов можно было рехнуться.

Между роялем и этажеркой с телевизором и радиолой стоял покрашенный бронзовой краской гроб. Подковообразный венок лилий украшал его, словно шею лошади, выигравшей Кентуккийское дерби и совершающей теперь круг почета. Мейми Пуллен сказала юной супруге Джонни Перри:

— Дульси, я хочу с тобой поговорить.

— Господи, — фыркнула Дульси. — Неужели, тетя Мейми, вы не можете оставить меня в покое?

Худая, длинная, изможденная годами тяжкого труда фигура Мейми в черном шелковом платье, шлейф которого волочился по полу, окаменела от решимости. У Мейми был такой вид, словно ее окатило всеми водами на земле и тем не менее не запачкало грязью.

Она решительно схватила Дульси за руку, отвела в ванную и закрыла дверь на задвижку.

Куколка внимательно следила за ними через комнату. Покинув Чарли Чинка, она подошла к Аламене и отвела ее в сторонку.

— Видала?

— Что видала? — не поняла Аламена.

— Мейми отвела Дульси в сортир и заперла дверь.

Аламена уставилась на нее с любопытством и спросила:

— Ну и что?

— Что это у них завелись за секреты?

— Откуда мне знать?

Куколка нахмурилась, из-за чего наивное выражение, обычно не сходившее с ее лица, исчезло. У нее была коричневая кожа, стройная фигура и неплохая смекалка, которую она скрывала за глуповатой миной. На ней было оранжевое шелковое платье в обтяжку, а бижутерия могла утянуть ее на дно, случись ей оказаться в воде. Она танцевала в кабаре отеля «Парадиз», и вид у нее был преуспевающий.

— Это просто смешно — в такой момент, — сказала она и лукаво осведомилась: — А Джонни что-нибудь получит по наследству?

Аламена воздела брови. Не имела ли Куколка виды на Джонни?

— Спроси у него сама, солнышко, — посоветовала Аламена.

— Зачем? Я лучше спрошу Вала.

Аламена зловредно улыбнулась:

— Осторожнее, подруга. Дульси очень следит за девочками своего брата.

— Эта стерва лучше пусть занимается своими делами. Она так виснет на Чарли, что это просто неприлично!

— Теперь, когда умер Большой Джо, у нее только прибавится прыти, — сказала Аламена, и на лицо ее упала тень.

Когда-то она была такой же, как Куколка, но десять лет сделали свое дело. Она по-прежнему выглядела очень неплохо в фиолетовом шелковом платье с высоким воротом, но глаза говорили, что их хозяйке уже на все наплевать.

— Вэл не годится против Джонни, а Чарли не дает Дульси покоя и рано или поздно доиграется.

— Вот этого-то я и не понимаю, — озадаченно проговорила Куколка. — Чего это он так выставляется? Разве что он хочет завести Джонни.

Аламена вздохнула, и пальцы ее затеребили воротник платья.

— Надо, чтобы кто-то сказал ему: у Джонни в черепе серебряная пластинка и она, похоже, сильно давит ему на мозги.

— Разве можно что-то втолковать этому желтому негру? — возразила Куколка. — Ты только посмотри на него.

Они проводили взглядом крупного желтокожего мужчину. Он пробирался к двери, расталкивая гостей так, словно его что-то разъярило. Потом он вышел и хлопнул дверью.

— Притворяется, что недоволен тем, что Дульси и Мейми заперлись в сортире, а на самом деле он просто хочет убраться от нее подальше, пока не пришел Джонни.

— Почему бы тебе не догнать его и не смерить ему температуру? — коварно предложила Аламена. — Ты весь вечер не выпускала его руки.

— Меня совершенно не интересует этот любимец пьяниц, — сказала Куколка.

Чинк работал барменом в Университетском клубе на Восточной 48-й улице. Он неплохо зарабатывал, общался с гарлемскими пижонами и мог иметь десятки таких, как Куколка.

— С каких это пор он тебя не, интересует? — саркастически осведомилась Аламена. — С тех пор как он ушел и хлопнул дверью?

— Так или иначе, мне надо найти Вала, — буркнула Куколка. Она отошла от Аламены и вскоре удалилась из квартиры.

Мейми Пуллен сидела на опущенной крышке унитаза и говорила:

— Дульси, детка, держись подальше от Чарли Чинка. Я очень за тебя волнуюсь.

Дульси скорчила рожицу своему собственному отражению в зеркале. Она стояла прижавшись к краю раковины, отчего ее облегающее платье соблазнительно натянулось на круглых ягодицах.

— Я стараюсь, тетя Мейми, — сказала она, похлопывая по своим желто-оранжевым кудряшкам, окаймлявшим ее оливковое личико, похожее на сердечко. — Но вы же знаете Чарли. Он постоянно маячит у меня перед глазами, хоть и знает, что мне до него нет дела.

Мейми скептически хмыкнула. Она не одобряла нынешнюю гарлемскую моду на чернокожих блондинок. Ее тревожные старческие глаза уставились на вызывающую пестроту Дульси: переливающиеся всеми цветами радуги туфли на высоченном каблуке, ожерелье из розового жемчуга, часики с брильянтами, браслет с изумрудом, еще один тяжелый браслет из золота, два брильянтовых кольца на левой руке и рубиновое кольцо на правой. Розовые жемчужины в серьгах походили на окаменевшие и увеличенные до невозможности икринки.

Окончив осмотр Дульси, Мейми изрекла:

— Могу сказать одно, милочка: зря ты так сегодня расфуфырилась…

Дульси яростно взметнула свои глаза с длинными ресницами, но, натолкнувшись на критический взгляд старухи, тут же их опустила, уставилась на простые мужские туфли Мейми, видневшиеся из-под черного длинного шелкового платья.

— Чем плох мой вид? — воинственно осведомилась Дульси.

— Твоя одежда ничего в тебе не скрывает, — сухо заметила Мейми и, прежде чем Дульси успела что-то ответить, спросила: — Что произошло между Джонни и Чинком у Дики Уэллса в прошлую субботу?

Над верхней губой Дульси показались капельки пота.

— Все одно и то же. Джонни так меня ревнует, что когда-нибудь он на этой почве рехнется.

— А зачем ты его подзуживаешь? Разве обязательно вертеть задом перед первым встречным мужчиной?

Дульси изобразила праведное негодование.

— Мы с Чинком дружили еще до того, как я познакомилась с Джонни. Я не понимаю, почему я не имею права с ним поздороваться. Джонни, между прочим, не забывает своих прежних пассий, а у нас с Чинком вообще ничего не было…

— Детка, ты же не хочешь сказать, что весь сыр-бор разгорелся только потому, что ты поздоровалась с Чинком?

— Хотите верьте, хотите нет, но это так. Я, Вэл и Джонни сидели за столом, а потом подошел Чинк и спросил меня: «Ну что, твоя золотая жила еще не иссякла?» Все в Гарлеме знают, что Чинк зовет Джонни «моей золотой жилой», и если у Джонни в башке было бы хоть две извилины, он бы только посмеялся. Но он вскочил, вынул ножик и стал орать, что научит сукина сына правилам хорошего тона. Тогда и Чинк вытащил ножик. Если бы их не разняли Вэл, Джо Тернер и Цезарь, Джонни бы наломал дров. А так ничего не случилось, если не считать поваленных столов-стульев. Никто ничего бы не заметил, но нашлись истерички, которые подняли жуткий крик: им показалось, что вот-вот начнется настоящее кровопролитие.

Вдруг она хихикнула. Мейми вскинула голову и строго заметила:

— Ничего смешного тут нет.

Дульси помрачнела.

— Я не смеюсь, — сказала она. — Я боюсь, Джонни его убьет.

Мейми окаменела. Прошло несколько десятков секунд, прежде чем она заговорила. В ее голосе был страх.

— Он сам тебе это сказал?

— Все и без слов ясно. Я это почувствовала.

Мейми встала и обняла Дульси за талию. Они обе дрожали.

— Надо обязательно его остановить, детка!

Дульси снова обернулась к зеркалу, словно вид себя в нем придавал ей силы. Она открыла свою розовую соломенную сумочку и начала поправлять грим. Рука с помадой дрожала, когда она подкрашивала себе рот. Закончив, она сказала:

— А как его остановишь? Как бы самой на тот свет не отправиться!

Рука Мейми соскользнула с талии Дульси.

— Господи, — сказала она, непроизвольно ломая руки, — скорее бы приехал Вэл.

— Уже четыре двадцать пять, — сказала Дульси, взглянув на свои часики. — Джонни сам будет с минуты на минуту. — И спустя мгновение добавила: — Ума не приложу, где Вэл.

 

Глава 3

Кто-то громко забарабанил в дверь.

В квартире был такой шум, что стука никто не услышал.

— Откройте дверь! — донесся крик.

Кричали так громко, что Мейми и Дульси услышали через закрытую дверь ванной.

— Кто это? — удивилась Мейми.

— По крайней мере, ни Джонни, ни Вэл, — ответила Дульси.

— Может, какой-то алкаш?

Кто-то из пьяных гостей сказал голосом комедианта с эстрады:

— Ричард, открой дверь!

Так называлась популярная в Гарлеме песня, название которой возникло из скетча двух черных артистов из театра «Аполло», где пьяный негр приходит домой и требует, чтобы слуга Ричард отворил ему дверь.

Другие пьяные гости захохотали.

Аламена пошла на кухню.

— Посмотри, кто там, — велела она Сестренке.

Та подняла голову от раковины, в которой мыла тарелки.

— От этих алкашей меня уже тошнит.

Аламена окаменела. Сестренка была нанята помогать по дому и не имела права критиковать гостей.

— Веди себя прилично, — осадила ее Аламена, — и не забывайся. Открой дверь, а потом убери эту грязь.

Сестренка окинула взглядом перевернутую вверх дном кухню, злодейски сверкнув своими раскосыми глазами. Стол, портки, а также весь пол были заставлены пустыми и полупустыми бутылками — из-под виски, джина, рома, кока-колы, приправ, а также сковородками, кастрюлями и тарелками с едой — в одной из кастрюль виднелись остатки картофельного салата, в другой полуразвалившиеся куски жареной рыбы, в третьей — жареной курятины, в четвертой — свиные отбивные. Были там и противни с бисквитами и остатками пирога, и таз, где в мутной воде плавали кусочки льда. Повсюду, на полу, на столе, на полках, валялись недоеденные куски пирога и бутерброды.

— Такое мне в жизнь не убрать, — пожаловалась Сестренка.

— Иди открывай, — резко сказала Аламена. Сестренка с трудом проталкивалась через галдящую пьяную толпу в гостиной.

— Кто-нибудь откроет или нет? — кричал голос из-за двери.

— Иду! — крикнула Сестренка. — Потерпи немного.

— Ну-ка пошевеливайся, — отозвался голос.

— Там за дверью, наверное, холодище, — пошутил кто-то из пьяных.

Сестренка подошла к двери и, не открывая ее, крикнула:

— Ну что ты так стучишь — хочешь дверь сломать, что ли? Кто там?

— Преподобный Шорт! — был ответ.

— А я царица Савская, — отозвалась Сестренка, согнувшись от смеха и колотя себя по бедрам. Она обернулась к гостям, чтобы и те посмеялись. — Говорит, что он преподобный Шорт.

Кое-кто из гостей дико заржал.

Сестренка повернулась к дверям и сказала:

— А ну-ка еще раз назовись, только не говори, что это сам святой Петр пожаловал за Большим Джо.

Три музыканта продолжали наяривать вовсю, безучастно глядя в пространство, словно видели землю обетованную за рекой Иордан.

— Повторяю: я преподобный Шорт, — сказал голос.

Сестренка внезапно перестала смеяться и осерчала:

— Хочешь, скажу, почему я сразу поняла, что ты не преподобный Шорт?

— Очень хочу, — сердито отозвался гость.

— Потому что преподобный Шорт уже здесь, — торжествующим голосом объявила Сестренка. — Стало быть, ты кто-то другой.

— Господи Боже, — отозвался ее собеседник. — Дай мне терпение! — и нетерпеливо забарабанил в дверь опять.

Мейми Пуллен открыла дверь ванной.

— Что происходит? — спросила она, высунув голову. Увидев перед входной дверью Сестренку, она осведомилась у нее: — Кто пришел?

— Какой-то алкаш. Говорит, нахал, что он преподобный Шорт, — доложила Сестренка.

— Я и есть преподобный Шорт! — взвизгнул человек за дверью.

— Этого не может быть! — отрезала Сестренка.

— Ты часом не напилась, дорогая? — спросила у нее Мейми, направившись в комнату.

Аламена крикнула из кухни:

— Это, наверное, Джонни решил пошутить.

Мейми подошла к двери, отпихнула Сестренку и открыла дверь.

Через порог переступил преподобный Шорт. Он шатался, словно собирался вот-вот упасть. Его худое лицо с пергаментной кожей искажала гримаса ярости.

За очками в золотой оправе полыхали огнем красноватые глаза.

— Батюшки святы! — ахнула Сестренка. Ее лицо посерело, глаза засверкали белками так, словно она увидела призрак. — Это и правда преподобный Шорт.

— А я что говорил! — прошипел тот.

Рот у него был как у зубатки. Заговорив, он обрызгал слюной Дульси, которая подошла и стала рядом с Мейми, положив ей руку на плечо.

Она сердито отпрянула и вытерла лицо маленьким черным кружевным платочком — то была единственная деталь ее туалета, указывавшая на траур.

— Хватит на меня плевать, — фыркнула Дульси.

— Он не нарочно, — примирительно сказала Мейми.

— Грешник, объятый дро-о-ожью! — выводил Южанин.

Преподобный Шорт вдруг дернулся так, словно у него начинался припадок. Собравшиеся смотрели на него с интересом.

— Стоит трепещет, дядя Джо-о! — вторил Южанину Окей.

— Мейми Пуллен, если вы не велите перестать им коверкать замечательный спиричуэл, клянусь Всевышним, я не произнесу проповедь на похоронах, — проскрежетал преподобный Шорт срывающимся от злости голосом.

— Они хотят выразить свою благодарность, — выкрикнула Мейми, пытаясь перекрыть и музыку, и общий гвалт. — Большой Джо вывел их на путь к успеху, когда они выпрашивали на чай, играя в притоне Эдди Прайса. А теперь они провожают его в путь на небеса.

— Так на небеса не провожают, — отозвался преподобный охрипшим от криков голосом. — От их воплей скорее мертвые восстанут из гробов.

— Ладно, сейчас я их остановлю, — пообещала Мейми и, подойдя к оркестру, положила свою черную морщинистую руку на мокрое плечо Южанина. — Все было отлично, мальчики, а теперь немного передохните.

Музыка прекратилась так внезапно, что в наступившей тишине явственно послышался шепот Дульси:

— Почему вы разрешаете этому грошовому проповеднику вмешиваться в ваши дела?

Преподобный Шорт посмотрел на нее с нескрываемой злобой.

— Прежде чем упрекать меня, сестрица Перри, стряхните грязь с ваших юбок, — проскрежетал он.

Молчание сделалось напряженным.

Сестренка воспользовалась тишиной и спросила громким пьяным голосом:

— Скажите, преподобный, как вы оказались за дверью?

Напряжение как рукой сняло. Все захохотали.

— Меня вытолкнули из окна спальни, — сообщил преподобный, еле скрывая злобу.

Сестренка схватилась за живот и принялась было хохотать, но, увидев лицо преподобного, осеклась.

Кое-кто тоже было рассмеялся, но тут же умолк. Гробовое молчание, словно саван, окутало пьяную компанию. Гости, выпучив глаза, таращились на преподобного. Их рты хотели смеяться и дальше, но сознание говорило: тпру! С одной стороны, лицо преподобного искажала ярость, понятная в человеке, которого выпихнули из окна, но с другой стороны, на его теле не было признаков падения с третьего этажа на бетонный тротуар.

— Это сделал Чарли Чинк, — проскрежетал преподобный.

— Кто-кто? — ахнула Мейми.

— Вы шутите? — резко спросила Аламена.

Первой опомнилась Сестренка. Она издала пробный смешок и одобрительно пихнула преподобного в бок.

— Ну, вы даете, — сказала она.

Преподобный ухватился за ее руку, чтобы не упасть.

На ее лице написалось идиотское восхищение одного шутника перед другим.

Мейми яростно обернулась к ней и влепила пощечину.

— Марш на кухню! — велела она. — И не смей больше брать в рот ни капли!

Лицо Сестренки сморщилось, словно черносливина, и она заплакала в голос. Это была крепкая, как лошадь, крупная молодая женщина, и ее плачущая физиономия придавала ей совершенно идиотский вид. Она ринулась было на кухню, но споткнулась о чью-то ногу и пьяно грохнулась на пол. На нее, впрочем, никто не обратил внимания, ибо преподобный Шорт, лишившись в ее лице опоры, тоже начал падать.

Мейми успела подхватить ёго и усадила в кресло, приговаривая:

— Посидите отдохните и расскажите, что с вами стряслось.

Он схватился за сердце, словно оно причиняло ему дикую боль, и сказал еле слышно:

— Я пошел в спальню, чтобы подышать свежим воздухом. А пока я стоял у окна и смотрел, как полицейский гонится за вором, сзади подкрался Чарли Чинк и вытолкнул меня из окна.

— Боже! — воскликнула Мейми. — Он пытался вас убить?

— Вот именно!

Аламена посмотрела на дергающееся от ярости лицо преподобного и уверенно сказала:

— Мейми, он просто пьян.

— Ничего подобного, — запротестовал преподобный. — Я в жизни не брал в рот ни капли пагубного зелья.

— А где Чинк? — спросила Мейми, озираясь по сторонам. — Чинк! Эй, кто-нибудь! Разыщите Чинка.

— Он ушел, — сообщила Аламена. — Он ушел, когда вы с Дульси заперлись в сортире.

— Этот проповедник все придумал, — сказала Дульси. — Потому что они с Чинком повздорили из-за гостей.

— А чем плохи мои гости? — спросила Мейми преподобного.

Она спрашивала Шорта, но за него ответила Дульси:

— Он сказал, что здесь не должно быть никого, кроме прихожан, а также собратьев Джо по ложе. А Чарли напомнил, что Джо был профессиональный игрок…

— Я не говорил, что Большой Джо никогда не грешил, — возвестил преподобный звучно, словно с кафедры, совсем забыв, что он жертва покушения. — Но он двадцать лет работал поваром на Пенсильванской железной дороге и являлся членом Первой церкви Святого Экстаза. Таким и видит его Господь.

— Но здесь все его друзья, — смущенно возразила Мейми, — те, кто работал с ним, кто был с ним все эти годы…

Преподобный Шорт поджал губы.

— Не в этом дело. Нельзя окружить его этим развратом и грехом и надеяться, что Господь призовет его к себе.

— Это в каком смысле? — вспыхнула Дульси.

— Оставь его, — посоветовала Мейми. — Только еще ссоры нам не хватало.

— Если он не перестанет делать грязные намеки, Джонни ему задаст, — пробурчала Дульси вроде бы только для ушей Мейми, но ее услышали все.

Преподобный Шорт посмотрел на нее со злобным ликованием.

— Угрожай сколько угодно, Иезавель, но от Всевышнего не утаить, что из-за твоей бесовщины Джо Пуллен раньше времени оставил сей мир.

— Ничего подобного, — возразила Мейми. — Ничего не раньше времени. Он уже много лет засыпал с сигарой во рту. Когда-то он должен был ею подавиться и задохнуться.

— Если вы готовы слушать этого горе-проповедника, то на здоровье, — сказала Дульси. — Но с меня хватит. Я пошла домой. Можете так и сказать Джонни, когда он придет и спросит, где я.

В наступившем молчании она вышла и хлопнула за собой дверью.

— Жаль, здесь нет Вэла, — вздохнула Мейми.

— Этот дом — притон убийц! — воскликнул преподобный.

— Не надо так говорить, даже если вам не по душе Чарли Чинк, — сказала Мейми.

— Господи! — вспылила Аламена. — Если бы он и правда выпал из окна, то лежал бы на тротуаре мертвый! Преподобный Шорт окинул ее невидящим взглядом. В уголках рта собралась пена.

— Я вижу нечто ужасное, — пробормотал он. — Ужасное видение.

— А вот это правда, — согласилась Аламена. — У вас одни сплошные видения.

— Я вижу человека с ножом в сердце, — упорствовал преподобный.

— Давайте-ка я дам вам рюмочку на сон грядущий и уложу в постельку, — предложила Мейми, — а ты, Аламена…

— Хватит ему пить, — оборвала та Мейми.

— Господи, да перестань же! Лучше позвони доктору Рэмси и попроси приехать.

— Он не болен, — отозвалась Аламена.

— Я не болен, — подал голос преподобный Шорт.

— Он просто пытается устроить скандал.

— Я ушибся, — сказал Шорт. — Вы бы тоже ушиблись, если бы вас выбросили из окна.

Мейми взяла Аламену за руку и попыталась увести.

— Пойди позвони доктору.

Но Аламена стояла на своем:

— Полно ребячиться, Мейми Пуллен! Если бы он выпал из окна, то разве смог бы подняться на третий этаж? Он еще скажет, что упал на колени Всевышнему.

— Я упал в корзину с хлебом, — сообщил преподобный Шорт.

Гости облегченно рассмеялись. Теперь им стало ясно: преподобный шутит. Даже Мейми не удержалась от улыбки.

— Ну, теперь вам все ясно? — спросила Аламена.

— Преподобный, как вам не совестно нас обманывать, — сказала Мейми негодующим тоном.

— Не верите — сходите посмотрите на корзину, — предложил преподобный.

— Какую корзину?

— Ту, в которую я упал. Она на тротуаре перед входом в бакалею. Господь поставил ее, чтобы избавить меня от гибели.

Мейми и Аламена переглянулись.

— Я пойду взгляну, а ты вызови доктора, — сказала Мейми.

— Я тоже хочу взглянуть.

Взглянуть захотели все.

Громко вздохнув, словно покоряясь воле безумца, Мейми пошла первой. Дверь спальни была закрыта. Открыв ее, Мейми воскликнула:

— А свет-то горит!

С нарастающим волнением она подошла к окну и глянула вниз. К ней подошла и Аламена. Остальные с трудом втиснулись в небольшую комнату. Немногим счастливчикам удалось просунуть голову над плечами Мейми и Аламены.

— Ну что, есть там корзина? — спросил кто-то сзади.

— Увидели, да?

— Какая-то корзина и правда стоит, — сказала Аламена.

— Но вроде хлеба в ней нет, — дополнил мужчина, выглядывая из-за ее плеча.

— Она не похожа на хлебную корзину, — сказала Мейми, близоруко вглядываясь в утренние сумерки. — Скорее, эта из тех корзин, в каких уносят покойников.

К тому времени острое зрение Аламены приспособилось к потемкам.

— Это действительно хлебная корзина. Но в ней лежит человек.

— Пьяный! — облегченно вздохнула Мейми. — Его-то и увидел преподобный и решил немного поморочить нам голову.

— Не похож он на пьяного, — возразил мужчина. — Он лежит прямо, а пьяный лежит скрючившись.

— Господи! — испуганно воскликнула Аламена. — Из него торчит нож!

Мейми испустила долгий протяжный стон.

— Господи, защити нас! Ты не видишь его лица, детка? А то я такая старая, что ничего не могу разобрать в потемках.

Аламена обняла Мейми за талию и медленно отвела ее от окна.

— Это не Чинк, — сказала она. — Это, кажется, Вэл.

 

Глава 4

Гости ринулись к двери, чтобы поскорее оказаться внизу. Но не успели Аламена и Мейми выйти, как зазвонил телефон.

— Кто это так поздно? — удивилась Аламена.

— Спускайся, я сниму трубку, — сказала Мейми.

Аламена молча вышла.

Мейми зашла в спальню и сняла трубку с телефона на ночном столике.

— Алло! — сказала она.

— Вы миссис Пуллен? — спросил мужской голос, причем такой неотчетливый, что она так и не разобрала, кто это.

— Да.

— Перед вашим домом лежит покойник.

Мейми была готова поклясться, что в голосе послышалась усмешка.

— Кто вы? — подозрительно спросила она.

— Никто.

— Ничего в этом смешного нет, это не повод для шуток.

— Я не шучу. Не верите — подойдите к окну и убедитесь.

— Почему, черт возьми, не позвать полицию?

— А может, вы бы не хотели, чтобы об этом узнала полиция?

Внезапно разговор утратил всякий смысл для Мейми. Она попыталась собраться с мыслями, но так устала, что у нее гудела голова. Сначала преподобный Шорт выкинул фортель, потом выяснилось, что Вэл лежит с ножом в груди. А Джо лежит в гробу. Этого ли не достаточно, чтобы рехнуться.

— Почему, черт возьми, я могу не хотеть, чтобы об этом узнала полиция? — свирепо спросила она.

— Потому что он из вашей квартиры.

— Откуда вам это известно? Я его у себя сегодня не видела.

— Зато я видел. Я видел, как он выпал из вашего окна.

— Что? А, так это преподобный Шорт. И вы видели, как он падал?

— Ну да. А теперь лежит в корзине у бакалеи. Он погиб.

— Ничего подобного. Он даже не ушибся. Преподобный Шорт поднялся обратно.

Собеседник промолчал, и она продолжала:

— Это не Шорт, это Вэл. Вэлентайн Хейнс. Его зарезали ножом.

Она подождала ответа, но в трубке было лишь молчание.

— Алло! — крикнула она. — Алло! Вы слушаете? Если вы такой приметливый, как же вы этого не заметили?

Она услышала тихий щелчок.

— Подлец повесил трубку, — пробормотала она себе под нос. — Странно все это — ни в какие ворота не лезет.

Мейми постояла некоторое время, пытаясь понять, что к чему, но мозги упорно отказывались работать. Затем она подошла к туалетному столику и взяла коробку с нюхательным табаком. Понюшка немного привела ее в порядок, и острое чувство паники прошло. Из уважения к гостям она не нюхала табак весь вечер, хотя обычно постоянно прибегала к этому средству.

«Господи, если бы был жив Джо, он бы знал, что делать», — подумала она, медленной шаркающей походкой двинувшись в гостиную.

Комната была заставлена грязными стаканами, тарелками с остатками еды, пепельницами, полными тлеющих окурков. На вишневом ковре была невообразимая грязь. Сигареты прожгли дырки в обивке стульев, оставили отметины на столешницах. На рояле лежала тлеющая сигарета. Это было похоже на ярмарку, когда уехал цирк. Пахло смертью, ландышами, едой, потом, и все это в совокупности создавало в душной комнате невообразимую атмосферу.

Мейми проковыляла через комнату и остановилась у бронзового гроба, где лежал ее супруг.

Большой Джо был одет в кремовый летний костюм, светло-зеленую крепдешиновую рубашку, шелковый коричневый галстук с ангелами и подковообразной заколкой с брильянтами.

Его крупное широкое коричневое лицо было чисто выбрито, от большого рта лучами разбегались морщины. Похоже, ему недавно был сделан массаж. Жесткая седоватая курчавая шевелюра Джо была после его смерти коротко острижена, и теперь он был тщательно причесан. Это сделала Мейми. Она же обрядила его в последний путь. Руки Джо были сложены на груди так, что виднелись алмазный перстень на левой руке и масонский с печаткой на правой.

Мейми сняла кольца, положила их в глубокий передний карман своего длинного черного шелкового платья, которое волочилось по полу. Затем закрыла гроб.

— Ну и поминки! — сказала она вслух.

— Он отошел в мир иной, — скрипучим голосом произнес преподобный Шорт.

Мейми вздрогнула. Она его не заметила.

Он сидел ссутулившись в пухлом кресле, уставясь в противоположную стену.

— А что вы думаете?! — вспыхнула она. Смерть Вэла заставила ее забыть всю светскость. — По-вашему, я бы похоронила его и живым?

— Я это видел, — произнес преподобный Шорт, не обращая внимания на ее слова.

Она удивленно уставилась на него.

— Это вы про Вэла? — догадалась она.

— Женщина, полная похоти и блуда, поднялась из геенны огненной и ударила его ножом в сердце.

Не сразу Мейми поняла смысл его фразы.

— Женщина?

— Вы это видели?

Мейми почувствовала, как комната накренилась.

— Да смилуется Господь, — сказала она.

Она вдруг увидела, как Большой Джо в гробу, рояль, а также телевизор с радиолой начали медленно возноситься к небесам. Темно-красный ковер тоже стал подниматься, он раскинулся перед ее взором словно бескрайний вишневый океан, куда она и рухнула лицом вниз.

— Грех, похоть, мерзость перед лицом Всевышнего, — прохрипел преподобный Шорт, а потом добавил уже шепотом: — Она всего-навсего шлюха, о Господи!

 

Глава 5

Автоматический лифт стоял на первом этаже, и большинство скорбящих гостей не стали дожидаться, пока он поднимется, а ринулись вниз по лестнице. Но их уже успели опередить.

По обе стороны корзинки с трупом стояли Дульси и Чинк и смотрели друг на друга. Чинк был крупным желтым мужчиной, несмотря на молодость уже сильно располневший. На нем был бежевый летний костюм. Он склонился над корзиной.

Первый из гостей услышал, как Дульси воскликнула:

— Тебе незачем было его убивать.

На что Чинк ответил страстно:

— Даже из-за тебя? — Но тут он осекся и процедил сквозь зубы: — Замолчи и оглохни.

Она больше не сказала ни слова, пока гости не окружили корзину, высказываясь насчет того, кто в ней находится:

— Это же Вэл!

— Если это не он, то тогда святой Петр.

Аламена протиснулась поближе, чтобы лучше разглядеть покойника. Официант вагона-ресторана сказал:

— Убили вроде бы одним ударом, причем прямо тут…

Голос за спиной Аламены отозвался:

— Не иначе. Больше крови нет нигде.

Покойник вытянулся во всю длину на матрасе из мягкого хлеба так, словно корзина была предназначена именно для него. Левая рука, на которой сверкало золотое кольцо, лежала ладонью вверх на груди, под ней виднелся черный вязаный шелковый галстук и песочного цвета шелковая летняя рубашка. Правая рука лежала ладонью вниз, прикрывая среднюю пуговицу оливкового габардинового пиджака. Ступни смотрели носками вверх и врозь, выставляя напоказ резиновые подошвы почти не ношенных легких английских туфель.

Нож вонзили чуть ниже левого нагрудного кармана пиджака, из которого высовывалась белая полоска носового платка. Нож был с костяной ручкой и кнопкой, выбрасывающей лезвие, — таким охотники свежуют дичь.

Рубашка, галстук и пиджак были в пятнах крови. Кровь попала и на вощеную бумагу, в которую были завернуты батоны, и на бок плетеной корзины. На тротуаре крови не было.

На лице застыло выражение крайнего удивления. Слегка выпученные глаза уставились куда-то чуть выше ног. Лицо было красивое, с гладкой коричневой кожей, и его черты слегка напоминали лицо Дульси. Голова была непокрытой, с курчавыми черными, обильно напомаженными волосами. После обмена репликами наступила гробовая тишина: всем стало ясно, что убийство было совершено прямо здесь.

— Какой у него удивленный вид! — сказала, глядя в пространство, Дульси.

— Ты бы тоже удивилась, если бы тебе в сердце всадили нож, — мрачно отозвалась Аламена.

Внезапно у Дульси началась истерика.

— Вэл! — закричала она. — Вэл, милый, я ему покажу…

Она бы упала на грудь покойнику, если б Аламена быстро не оттащила ее в сторону, а там уже гости занялись ею, не пуская к корзине.

Она отбивалась от них и кричала:

— Отпустите меня, сволочи! Это мой брат, и один гад за это ответит.

— Бога ради, замолчи! — прикрикнула на нее Аламена.

Чинк уставился на нее, лицо его было искажено гримасой ярости. Аламена замолчала и взяла себя в руки. Из дверей соседнего дома появился цветной полицейский.

Увидев толпу, он выпрямился и начал приводить в порядок свою форму.

— Что случилось? — спросил он громким, но неуверенным голосом. — Кто-то пострадал?

— Даже очень, — фыркнул остряк из толпы.

Полицейский протиснулся к корзине и уставился на труп. Воротник его синей форменной рубашки был расстегнут, и от него разило потом.

— Кто его зарезал? — спросил блюститель порядка.

— Какой ты любопытный! — высоким фальцетом отозвался Поросенок.

Полицейский поморгал, потом вдруг улыбнулся, обнажив ряд желтых зубов.

— Ты не с эстрады, дружище?

Все взгляды устремились на него. В сером рассветном полумраке лица превратились в темные пятна. Всем хотелось знать, что он будет делать.

Но полицейский стоял ухмыляясь и не делал ровным счетом ничего. Он не знал, что делать, и не очень из-за этого волновался.

Где-то вдалеке послышалась сирена. Толпа стала таять.

— Всем оставаться на месте, — скомандовал полицейский.

На Седьмой авеню замигал красный глаз патрульной машины. Она со скрежетом развернулась и сделала двойную парковку. С противоположной стороны выскочила вторая, а из-за угла, со 132-й улицы, и третья, чуть было не столкнувшись со второй. Четвертая вылетела на Седьмую со 129-й и, визжа сиреной, помчалась совсем в другую сторону.

В пятой патрульной прибыл белый сержант из участка.

— Никому не расходиться, — зычно распорядился он.

К этому времени из окон стали высовываться полуодетые жители окрестных домов. Кое-кто выбежал на улицу.

Сержант приметил белого человека в белой рубашке с короткими рукавами и брюках хаки, стоявшего чуть поодаль.

— Вы работаете в этой бакалее? — спросил его сержант.

— Я управляющий.

— Тогда откройте магазин. Мы соберем там подозреваемых.

— Я протестую, — заявил управляющий. — Меня сегодня обокрал черномазый прямо у меня на глазах, а полицейский его не смог задержать.

Сержант уставился на цветного полицейского.

— Это был его дружок, — донес управляющий.

— А где он сейчас? — спросил сержант.

— Понятия не имею. Мне пришлось вернуться, чтобы открыть магазин.

— Вот и открывайте, — буркнул цветной полицейский.

— Если что-то пропадет, отвечать буду я, — добавил сержант.

Управляющий молча пошел открывать.

К обочине в конце квартала незаметно подрулил черный седан, и из него тихо вышли двое высоких чернокожих в черных костюмах. У костюмов был такой вид, словно в них спали. Чернокожие вышли и зашагали к месту происшествия. Слева пиджаки у них оттопыривались. Сверкающие ремни портупеи пересекали перед синих рубашек.

Один из них с обожженным кислотой лицом задержался у дальнего края толпы, второй прошел вперед.

Внезапно кто-то громко крикнул:

— Смир-рно!

— Рассчитайсь! — добавил второй.

— Детективы Могильщик Джонс и Гробовщик Джонсон по вашему приказанию явились, генерал, — пробормотал Поросенок.

— Господи! — ахнул Чинк. — нам только не хватало этих головорезов.

Сержант сказал, подмигнув белому полицейскому:

— Ведите их в магазин, Джонс и Джонсон. Вы-то знаете, как с ними обращаться.

Могильщик мрачно на него покосился.

— Для нас они все одинаковые, комиссар, — буркнул он, — черные, белые, голубые, пегие. — И, обернувшись к толпе, добавил: — А ну вперед, братцы кролики.

Пока полицейские загоняли в стойло подозреваемых, к магазину подъехал и затормозил большой кремовый «кадиллак» с откидывающимся верхом. Сейчас, впрочем, верх был опущен. На каждой дверце было изображено по игральной карте. В уголках каждой из них были нарисованы соответственно пики, черви, трефы и бубны. Каждая дверца была величиной с дверь амбара.

Одна из дверец распахнулась и из «кадиллака» вылез человек. Он был высок Ростом, но его шесть футов не производили особого впечатления из-за покатых плеч и длинных рук. На нем был серо-голубой шелковый костюм, светло-желтая шелковая рубашка, на галстуке было вышито оранжевое солнце на синем утреннем небе. Туфли начищенные, темно-коричневые, на резиновой подошве, заколка для галстука в виде маленькой десятки червей — с опаловыми червами. Три кольца, в том числе массивный золотой масонский перстень, алмаз желтой воды в золотой оправе, а также большой пестрый камень неизвестной разновидности, также в золотой оправе. Запонки — золотые квадратики с брильянтовыми глазками. Столь большое количество золота он носил на себе не из тщеславия. Он был профессиональным игроком, и это был его портативный банк, которым можно было воспользоваться в случае крайней необходимости.

Голова его не была покрыта. Курчавые подернутые сединой волосы были коротко острижены. В рассветном сумраке его крупное узловатое лицо напоминало, что его хозяин повидал виды. Посредине лба виднелся сизый чуть вздутый шрам, от которого отходили ответвления, напоминавшие щупальца осьминога. Это придавало ему выражение постоянного неудовольствия, способного перейти в ярость. Это впечатление усиливали карие мутные глаза, в которых тлели угольки, готовые вспыхнуть настоящим пожаром.

У него был вид крепкого, крутого, уверенного в себе человека, которому сам черт не брат.

— Джонни Перри! — воскликнули, или пробормотали, или произнесли про себя все собравшиеся здесь гарлемцы. Его знали и потому побаивались.

Дульси помахала ему рукой из магазина.

Джонни подошел к полицейским, стоявшим у дверей. Походка у него была пружинистая, и ступал он на носки, словно боксер на ринге. Полицейские слегка занервничали.

— Что стряслось? — спросил он сержанта.

Наступила мимолетная пауза.

Затем сержант кивнул в сторону корзины на тротуаре:

— Человека убили. — Казалось, слова эти исторг из него огонь, загоревшийся в глазах вновь прибывшего.

Джонни посмотрел на корзину, подошел и пристально уставился на труп. Минуту-другую он стоял как вкопанный. Когда он вновь подошел к дверям, лицо его приобрело фиолетовый оттенок и щупальца осьминога, казалось, ожили. Глаза тлели, словно промокшая древесина, прежде чем загореться ярким пламенем. Но в голосе были те же ровные интонации игрока:

— Кто его убил?

Сержант посмотрел ему в глаза и ответил:

— Мы пока не знаем. А вы?

Джонни выбросил вперед левую руку, потом быстро убрал ее в карман. В другой карман пиджака он сунул правую руку. Он промолчал.

Дульси протиснулась к витрине и постучала по стеклу.

Джонни бросил на нее взгляд, затем сказал сержанту:

— Там моя жена. Выпустите ее.

— Она в числе подозреваемых, — безучастно отозвался тот.

— Убили ее брата, — пояснил Джонни.

— Вы можете увидеться с ней в участке. Сейчас подъедет машина, — все так же безучастно сообщил сержант.

В мутных глазах Джонни заплясали язычки пламени.

— Отпустите ее, — сказал Могильщик. — Он сам ее приведет.

— А его кто, черт возьми, приведет? — рявкнул сержант.

— Мы с Эдом, — сказал Могильщик.

На Седьмой авеню показался первый из полицейских фургонов. Сержант распахнул дверь бакалеи и сказал:

— Ну ладно, давайте их выводить.

Дульси оказалась третьей. Она стояла, а полицейские обыскивали двоих мужчин перед ней. Один из полицейских попросил ее сумочку, но она бросилась мимо него в объятья Джонни.

— Джонни, — повторяла она сквозь рыдания, пачкая его костюм помадой, краской для ресниц и орошая его слезами.

Он обнял ее с нежностью, неожиданной для человека его наружности.

— Не плачь, детка, — сказал он. — Я найду эту сволочь.

— Лучше залезайте в фургон, — сказал один из белых полицейских, подходя к Дульси. Могильщик жестом руки велел ему отойти. Джонни повел Дульси к своему «кадиллаку» так, словно она сделалась инвалидом.

Из магазина вышла Аламена и, пройдя к «кадиллаку», села рядом с Дульси. Никто не сказал ей ни слова.

Джонни завел мотор, но перед ним как раз остановилась машина от коронера. Из нее вышел помощник коронера с черным чемоданчиком и двинулся к трупу. Из подъезда вышли двое полицейских, а с ними Мейми Путчей и преподобный Шорт.

— Идите к нам! — крикнула им Аламена.

— Слава Богу! — произнесла Мейми и, медленно протиснувшись между машинами, села на заднее сиденье «кадиллака».

— Преподобный Шорт! — крикнула Аламена. — Вам тоже есть местечко!

— Я не поеду с убийцей, — проскрежетал он и заковылял к только что подъехавшему второму фургону.

Полицейские как по команде посмотрели сначала на него, затем на «кадиллак».

— Снимите с меня ваше проклятье! — пронзительно крикнула Дульси, снова впадая в истерику.

— Замолчи, — велела Аламена.

Джонни, не глядя по сторонам, двинул машину вперед, и сверкающий «кадиллак» поехал. Маленький черный седан с Гробовщиком и Могильщиком следовал за ним.

 

Глава 6

Предварительный допрос проводил другой сержант — детектив Броди из отдела по расследованию убийств, а помогали ему участковые детективы Гробовщик и Могильщик.

Допрос проводился в звуконепроницаемой камере без окон на первом этаже участка. Гарлемский преступный мир называл ее «Стукачиным гнездом». Поговаривали, что, каким бы крутым ни было яичко, стоило ему повариться в этой камере, из него вылуплялся стукач.

Трехсотваттовый прожектор был направлен на деревянную табуретку, наглухо приклепанную к доскам пола в центре комнаты.

Сиденье было до блеска отполировано брюками и юбками тех, кому пришлось отвечать здесь на вопросы детективов.

Сержант Броди сидел поставив локти на большой обшарпанный стол, стоявший у стены возле двери. Стол находился за пределами круга света, в котором поджаривались допрашиваемые.

У одного конца стола примостился полицейский стенографист с блокнотом в руке. Гробовщик маячил длинной призрачной тенью в углу. Могильщик стоял у другого конца стола, водрузив ногу на единственный пустой стул. Оба детектива были в шляпах. Главные действующие лица, родные и близкие Вэла — Джонни и Дульси Перри, Мейми Пуллен, Аламена, преподобный Шорт и Чинк Чарли, — находились в следственном отделе этажом выше.

Прочих загнали в «коровник» в подвале и выводили по четыре человека.

Вид покойника и поездка в полицейском фургоне выбили хмель из многих голов. Усталые разноцветные лица мужчин и женщин выглядели под прожектором зловеще, словно африканские военные маски.

После того как записывались их имена, фамилии и адреса, сержант Броди задавал обычные в таких случаях вопросы безучастным полицейским голосом:

— Не ссорился ли кто-то на поминках? Не дрался? Никто при вас не упоминал Вэлентайна Хейнса? Кто из вас видел, как уходил Чарли Чинк Доусон? Когда? Один или нет? Когда ушла Дульси? До него или после?

Кто из вас видел, как уходила Дульси Перри? До того или после того, как вернулся преподобный Шорт?

Сколько времени прошло между возвращением преподобного Шорта и тем, когда все пошли посмотреть на корзину? Минут пять? Больше? Меньше? Кто-нибудь уходил в этом промежутке? Были ли у Вэла враги? Никто не питал к нему злобы? Не было ли у него неприятностей?

Среди задержанных было семь человек, не присутствовавших на поминках. Броди поинтересовался, не видели ли они, как кто-то падал с третьего этажа, не проходил ли кто-то мимо этого дома, не проезжал ли на машине. Никто ничего не видел. Все клялись, что были дома в постелях и вышли на улицу, лишь когда приехали полицейские.

— Никто из вас не слышал никаких выкриков? — продолжал допрос Броди. — Не слышали ли шума машины? Или вообще каких-то подозрительных звуков.

Ответы на все эти вопросы были отрицательными.

— Ладно, — прорычал он. — Все вы крепко спали сном праведников, видели во сне ангелов небесных, ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаете. Отлично…

Каждому из допрашиваемых Броди предъявлял нож, извлеченный из тела убитого. Никто его не опознал.

В промежутках между вопросами и ответами было слышно, как скрипит перо стенографиста, изводящего лист за листом.

Когда вводили очередную группу, содержимое карманов каждого вываливали на стол. Сержанта интересовали только ножи. Если лезвие оказывалось длиннее двух дюймов, разрешенных законом, он вставлял их в ложбинку между крышкой стола и верхним ящиком и легким нажатием ломал их. По мере того как допрос продолжался, в ящике росла горка сломанных лезвий.

Покончив с последней группой, Броди взглянул на часы.

— Два часа семнадцать минут, — подвел он итог, — а выяснил я всего-навсего, что в Гарлеме живут столь респектабельные люди, что руки у них всегда чистые.

— А что вы ожидали? — спросил Гробовщик. — Что кто-то возьмет да расколется?

— Мне прочитать стенограмму? — спросил стенографист.

— Ну ее к черту. В отчете коронера сказано, что Хейнса убили там, где и был обнаружен его труп. Но никто не видел, как он туда прибыл. Никто точно не помнит, когда Чинк ушел из квартиры. Никто не знает, когда ушла Дульси. Никто точно не может сказать, выпадал преподобный Шорт из окна или нет. Ну, можно в это поверить?

— Почему бы нет, — сказал Гробовщик. — Это Гарлем, а в нем всякое бывает. Гарлемцы совершают нелепые поступки по самым невероятным причинам.

— Мы, гарлемцы, готовы поверить во что угодно, — сказал Гробовщик.

— Вы надо мной не смеетесь?

— Нет, просто пытаемся объяснить вам, что эти люди не такие простачки, — сказал Гробовщик. — Вы хотите найти убийцу? Отлично. Я верю, что это мог сделать любой из них, только вот надо найти улики.

— Ладно, — вздохнул Броди. — Давайте сюда Мейми Пуллен.

Гробовщик ввел в комнату Мейми Пуллен, поставил свободный стул у стола так, чтобы она могла опереться на него рукой, а также повернул прожектор, чтобы тот не бил в глаза.

Первое, что бросилось в глаза Броди, — это черное шелковое платье, шлейф которого волочился по полу, — форма хозяек публичных домов в двадцатые годы. Затем его взгляд упал на мужские ботинки, видневшиеся из-под платья, остановился на платиновом кольце с брильянтом в два карата на ее скрюченном коричневом пальце, потом задержался на белом яшмовом ожерелье, опускавшемся почти до пояса, с черным ониксовым крестиком. Затем сержант уставился на коричневое старое морщинистое лицо, на котором страх и горе оставили свой след, на стянутые в пучок прямые седоватые волосы.

— Это сержант Броди, тетушка Мейми, — пояснил Могильщик. — Он должен кое-что у вас спросить.

— Здравствуйте, мистер Броди, — сказала она, протягивая через стол свою узловатую правую руку без колец.

— Скверное дело, — отозвался сержант, пожимая руку.

— Смерть одна не ходит, — отозвалась Мейми. — Так было всегда. Умирает один, потом другой и так дальше. Похоже, так угодно Всевышнему. — Затем она подняла голову, чтобы взглянуть на полицейского, который был с ней так учтив, и воскликнула: — Господи, да это же маленький Джонс! Я помню, когда ты еще мальчишкой бегал по 116-й улице. Я не знала, что это тебя зовут Могильщиком.

Могильщик смущенно улыбался, словно мальчишка, которого застали, когда он воровал яблоки.

— С тех пор я маленько вырос, тетушка Мейми…

— Как бежит время! Как говорил Большой Джо, его не догонишь. Тебе сейчас лет тридцать пять.

— Тридцать шесть. А это Эд Джонсон, мой партнер.

Гробовщик вышел из укрытия. Мейми чуть не ахнула, увидев его лицо.

— Боже, что… — начала она и осеклась.

— Один подонок плеснул мне в лицо кислотой, — сказал Гробовщик, пожимая плечами. — Профессиональный риск, тетя Мейми. Я как-никак полицейский. Без этого нельзя…

— Я помню, читала об этом в газетах, только не знала, с кем именно это случилось. Я все больше сижу дома. Выходила только с Джо, но теперь вот его не стало… — Затем она добавила с чувством: — Надеюсь, того, кто это сделал, посадили в камеру, а ключ выбросили.

— Его давно похоронили, — буркнул Гробовщик.

— Эду пересаживают кожу с бедра, — пояснил Могильщик. — Но на это нужно время. Не меньше года, говорят.

— Ну а теперь, миссис Пуллен, — твердо сказал сержант, — я бы хотел услышать от вас, что же произошло в вашей квартире вчера вечером, а точнее, сегодня утром.

— Расскажу, что знаю, — вздохнула она.

Когда она закончила свой рассказ, сержант сказал:

— Ну что ж, по крайней мере, теперь хоть понятно, что произошло в вашем доме после возвращения преподобного Шорта и до того, как обнаружили труп. Кстати, как по-вашему, он действительно выпал из окна спальни?

— Ну да. А то зачем же ему было говорить, что он выпал, если бы он никуда не выпадал? Да и как он мог оказаться за дверью? Разве что выскользнул незамеченным.

— Но вам не кажется это странным? Выпал из окна третьего этажа…

— Ничего странного, сэр. Он человек болезненный, и у него еще бывают трансы…

— Он эпилептик?

— Нет, религиозные трансы. Его посещают видения…

— Какие?

— Да всякие! Он рассказывает о них в своих проповедях. Он вылитый пророк, Иоанн Богослов.

Сержант Броди, будучи католиком, ничего толком не понял, и Могильщик стал объяснять:

— Иоанн Богослов — пророк, который видел семь завес и четыре всадника Апокалипсиса. Гарлемцы очень уважают святого Иоанна. Это единственный пророк, который в своих видениях увидел выигрышные номера. Апокалипсис — это Библия гадалок и предсказателей, — добавил Могильщик.

— И не только это, — возразила Мейми. — Святой Иоанн видел, как прекрасен рай и как ужасен ад.

— Хорошо, но вернемся к убийству. У Чинка были какие-то основания пытаться убить преподобного Шорта, — спросил Броди, — кроме того, что тот был пророком?

— Нет, сэр, абсолютно никаких. Просто от падения у преподобного помутилось в голове и он не очень соображал, что говорит.

— Но до этого у них с Чинком, кажется, была ссора?

— Да никакая это не ссора. Просто преподобный и он не сошлись во взглядах на тех, кого я пригласила на поминки. Но это вообще-то не их дело!

— А что за раздоры были между Дульси и Шортом?

— Да ничего особенного. Просто преподобный считает, что Дульси надо беречься от греха, а она постоянно его осаживает. Но я-то думаю, что он тайно в нее влюблен и очень этого стесняется, ведь он как-никак проповедник, а она замужняя женщина.

— В каких отношениях преподобный был с Джонни и Вэлом?

— Они уважали намерения друг друга — вот и все.

— Сколько времени прошло между уходом Дульси и вашим заходом в спальню?

— Да нисколько! — уверенно отвечала Мейми. — Она еще не успела спуститься.

Броди задал еще несколько вопросов насчет гостей, но ситуация с Вэлом не прояснилась.

Тогда Броди зашел с другой стороны:

— Вы не узнали того, кто звонил вам, когда вы уже увидели покойника?

— Нет. Голос был далекий и невнятный.

— Но так или иначе звонивший знал, что в хлебной корзине лежит труп?

— Нет, все было не совсем так. Тот, кто звонил, и словом не обмолвился насчет Вэла. Он говорил о преподобном Шорте. Он видел, как выпал из окна преподобный, и решил, что он помер. Потому-то он и позвонил.

— Откуда он мог знать, что тот помер, если он не подходил к корзине?

— Не знаю, сэр. Он, похоже, просто решил, что раз человек упал с третьего этажа, так и помер. Особенно если лежит и не шевелится.

— Но, согласно показаниям потерпевшего, преподобный Шорт встал и поднялся в квартиру сам.

— Не знаю. Я рассказываю, как все было. Кто-то позвонил, сказал насчет покойника, а когда я сказала, что это Вэл, то человек тут же повесил трубку. Видать, удивился.

— Это не Джонни?

— Нет, сэр. Тут уж я могу сказать точно. Его голос я бы обязательно узнала.

— Он ваш крестный сын или пасынок?

— Ни то, ни другое. Но мы относились к нему, как к сыну. Когда он вышел из тюрьмы…

— Из какой?

— Из тюрьмы штата Джорджия. Он там отсидел…

— За что?

— Убил человека, который избивал его мать… Своего отчима. Они жили в гражданском браке. Его мать была беспутной особой, но Джонни вырос хорошим мальчиком. Ему дали год каторжных работ.

— Когда это случилось?

— Он вышел на свободу двадцать шесть лет назад. Пока он сидел, его мамаша уехала с другим мужчиной, а мы с Джо как раз собирались на север. Мы и захватили его с собой. Тогда ему было двадцать лет.

— Значит, сейчас ему сорок шесть.

— Ну да, а Джо нашел ему работу на железной дороге.

— Официантом?

— Нет, на кухне. Джонни не мог обслуживать клиентов из-за шрама.

— Из-за какого шрама?

— Из-за того, который он получил в драке, когда еще сидел. Он подрался с другим заключенным. Они играли в карты, и тот сказал, что Джонни обманом выиграл у него никель. А Джонни всегда был честный, как не знаю кто. Вот они и взялись за кирки…

— Когда он открыл здесь свой игорный клуб?

— Клуб «Тихуана»? Лет десять назад. Большой Джо дал ему денег. Но до этого у него было другое, маленькое игорное заведение.

— Он женился на Дульси, когда открыл клуб «Тихуана»?

— Нет-нет, он женился на ней всего полтора года назад. Это было второго января прошлого года. А до этого он был женат на Аламене.

— Он официально женат на Дульси или просто с ней жил? — Броди понимающе посмотрел на Мейми.

Она выпрямилась на стуле:

— Все совершенно законно. Мы с Большим Джо были свидетелями. Они поженились в Сити-Холле[1] Сити-Холл — здание муниципалитета.
.

— В Гарлеме тоже женятся, — мягко напомнил хмыкнувшему было сержанту Могильщик. Сержант почувствовал себя на тонком льду и сменил тему:

— Джонни обычно носил при себе много денег?

— Не знаю.

— А сколько у него в банке? Сколько вложено в недвижимость?

— Не знаю, сэр. Большой Джо, может, знал, но мне не говорил.

Сержанту пришлось оставить эту тему.

— Не могли бы вы тогда мне сказать, что за важный вопрос вы обсуждали с Дульси… с миссис Перри, до того важный, что вы для этого заперлись в ванной?

Мейми растерянно посмотрела на Могильщика. Тот сказал:

— Мы ничего не имеем против Джонни, тетя Мейми. Нас не интересует ни его клуб, ни его доходы, ни что-то другое в этом роде, это все заботы федерального правительства. Мы просто пытаемся понять, кто убил Вала.

— Господи, для меня это тайна тайн. У Вэла не было ни одного врага во всем мире.

Сержант оставил это без комментариев и спросил:

— Так вы с Дульси говорили не о Вэле?

— Нет, сэр. Я просто спросила у нее о размолвке, что произошла между Джонни и Чарли Чинком в клубе Дики Уэллса в субботу вечером.

— Из-за чего? Из-за денег? Из-за игорных долгов?

— Нет, сэр, Джонни страшно ревнует Дульси. Рано или поздно из-за нее он кого-нибудь убьет. А Чинк считает, что для женщин он — дар небес. Он постоянно вертится вокруг Дульси. Люди говорят, что просто так, но…

— Какие люди?

— Вэл, Аламена, да и сама Дульси. Но поди разбери, что на уме у мужчины, когда он вертится вокруг женщины. А Джонни такой горячий, такой необузданный, что я боюсь, не ровен час, будет кровопролитие.

— Какую роль во всем этом играл Вэл?

— Вэл всегда был миротворцем. И поддерживал Джонни. Большую часть времени он тратил, чтобы уберечь его от неприятностей. Но и он ничего не имел против Чинка.

— Значит, враги Джонни — это враги Вэла?

— Нет, сэр, я бы так не сказала. Вэл не из тех, у кого есть враги. Он и с Чинком всегда прекрасно ладил.

— Что за женщины у Вэла?

— Никакой постоянной женщины у него нет. По крайней мере я о такой не слыхала. Хотя бывали у него увлечения. Последней вроде была Куколка. Он говорил, что никому не даст себя захомутать.

— Скажите мне вот что, миссис Пустей. Вам не показалось ничего странного в позе убитого?

— Ну, я не знаю. — Она наморщила лоб. — Вроде нет. Близко я не подходила. Видела из окна. Но ничего такого…

Сержант пристально на нее посмотрел.

— А вам не показалось странным, что он лежал с ножом в сердце?

— Это вы в том смысле, что, мол, странно, что его зарезали? Ну да, это, конечно, странно. Кому могло взбрести в голову убить Вэла?!

— Если бы на его месте оказался Джонни, вас бы это не так удивило?

— Нет, сэр.

— И еще. Вам не показалось странным, что он лежит в той самой хлебной корзине, куда незадолго до этого упал из вашего окна преподобный Шорт?

Впервые за это время в ее глазах показался страх.

— Да, сэр, — прошептала она, схватившись рукой за стол. — Очень даже странно. Одному Господу известно, как он там оказался.

— И еще убийце.

— Да. Но имейте в виду одно, мистер Броди. Джонни, может, не пылал любовью к своему шурину, но терпел его из-за Дульси. И он бы не позволил никому его обидеть — и сам бы никогда на него не поднял руки.

Броди вынул из ящика орудие убийства и положил на стол.

— Вы когда-нибудь видели этот нож?

Она посмотрела на нож скорее с любопытством, чем со страхом.

— Нет, сэр.

Сержант оставил и эту тему.

— А когда у вас похороны?

— Сегодня в два часа.

— Ладно, можете идти. Вы нам очень помогли. Она медленно встала и протянула руку сержанту с чисто южной учтивостью.

Сержант к этому не привык. Он представлял собой закон. Люди по ту сторону стола обычно находились и по ту сторону закона. Он так смутился, что вскочил, повалил стул и начал трясти ее руку, покраснев, как свежесваренный рак.

— Надеюсь, ваши похороны пройдут как надо, миссис Пуллен… Я хотел сказать, похороны вашего мужа.

— Спасибо, сэр. Нам остается лишь опустить его гроб в могилу и надеяться на лучшее.

Гробовщик и Могильщик почтительно проводили ее до выхода, распахнув перед ней дверь. Шлейф длинного платья Мейми волочился по полу, подметая пыль.

Сержант Броди не вздохнул. Он гордился, что никогда не вздыхает. Но он поглядел на часы с таким видом, словно ему очень хотелось бы вздохнуть.

— Двадцать минут одиннадцатого. Думаете, к ленчу управимся?

— Давайте поскорее, — буркнул Гробовщик. — Я не спал ночь и помираю с голоду.

— Тогда тащите проповедника.

Увидев отполированное сиденье табуретки в кругу ослепляющего света, преподобный Шорт остановился на пороге и вздрогнул, как овца, в которую вонзили нож.

— Нет, — прохрипел он, пятясь в коридор. — Я туда не пойду.

Двое полицейских в форме, доставивших его из камеры для задержанных, схватили преподобного под руки и силком ввели в комнату.

Он сопротивлялся, делая такие движения, словно танцевал балетную партию. На его висках вздулись вены. Глаза за золотыми очками выпучились, как у жука под микроскопом, кадык прыгал, как поплавок на волнах.

— Нет-нет, здесь витают призраки христиан-мучеников! — вопил он.

— Давай, дружище, входи и кончай представление, — буркнул один из конвоиров, грубо толкая его. — Здесь христианами и не пахло.

— Да-да! — хрипел Шорт, — я слышу их стенания. Это застенок инквизиции. Я чую запах крови невинно убиенных мучеников.

— Это потому, что у тебя шла носом кровь, — сострил второй полицейский.

Его подняли под мышки в воздух, отчего его ноги задергались словно у марионетки, и, пронеся по комнате, усадили на стул.

Трое инквизиторов стояли не шелохнувшись и глядели на него. Стул, на котором сидела миссис Пуллен, снова превратился в подставку для ноги Могильщика. Гробовщик удалился в свой темный угол.

— Цезари! — хрипел преподобный.

Полицейские стояли справа и слева от него, положив руку на плечо.

— Кардиналы! — вопил тот. — Господь — мой пастырь! Я страшусь…

В его глазах появился безумный блеск.

На лице сержанта не дрогнул ни один мускул, он лишь сказал:

— Здесь только мы, цыплятки, преподобный.

Тот, подавшись вперед, стал-, вглядываться во тьму, пытаясь разглядеть темный силуэт.

— Если вы сотрудники полиции, то заявляю: Чарли Чинк умышленно вытолкнул меня из окна, чтобы я погиб, но Всевышний поместил Тело Христово, чтобы смягчить мое падение…

— Это была корзина с хлебом, — поправил сержант.

— Тело Христово, — упорствовал преподобный.

— Ладно, преподобный, хватит ломать комедию, — сказал Броди. — Если вы хотите сказать, что психически больны и не отвечаете за ваши поступки, так это ни к чему. Никто ни в чем вас не обвиняет.

— Его заколола Иезавель. Дульси Перри. Заколола ножом, который вручил ей Чарли Чинк.

Броди чуть наклонился вперед.

— Вы видели, как он передавал ей нож?

— Да.

— Когда?

— На следующий день после Рождества. Она сидела в машине, возле моей церкви. Она думала, что ее никто не видит. Он подошел, сел рядом, вынул нож и показал, как им пользоваться.

— А где находились вы?

— Смотрел в щелочку окна. Я понял, что она приехала в мою церковь совсем не за тем, чтобы отдать какую-то старую одежду на благотворительные цели.

— Она и Джонни были прихожанами вашей церкви?

— Они считали себя таковыми, потому что Большой Джо был членом секты, но они никогда не приходили. Им не нравилось пребывать в святом экстазе.

Могильщик понял, что Броди в замешательстве, и поспешил на выручку:

— В этой церкви прихожане, когда входят в экстаз, начинают кататься по полу.

— С чужими женами, — добавил Гробовщик.

Лицо Броди как-то обмякло, а стенографист разинул рот и перестал писать.

— Они не раздеваются, — пояснил Могильщик. — Просто катаются по полу в конвульсиях — поодиночке и парами.

Стенографист был явно разочарован.

— Кгм-кгм, — прокашлялся Броди. — Значит, когда вы выглянули из окна, то увидели, что в корзинке с хлебом лежит Вэл с ножом в груди. Вы поняли, что это тот самый нож, который Чарли Чинк вручил в свое время Дульси Перри, так?

— Хлеба там тогда не было, — заявил преподобный.

— Что же там было? — спросил, моргая, Броди.

— Белый человек и цветной полицейский. Они погнались за вором.

— А, это вы, значит, видели, — облегченно проговорил Броди, решив, что теперь ему есть за что ухватиться. — Значит, вы видели, как совершилось убийство?

— Я видел, как она его зарезала, — заявил преподобный.

— Вы не могли это видеть, потому что она еще была в квартире.

— Тогда я не видел, правильно. Меня вытолкнули из окна. Я увидел это, когда уже вернулся обратно в комнату.

— В какую?

— В ту, где стоял гроб.

Броди посмотрел на него, наливаясь краской.

— Слушайте, преподобный, мы собрались не шутки шутить. Мы расследуем убийство.

— Я не шучу, — сказал тот.

— Ладно, значит, вам все это пригрезилось?

Преподобный выпрямился и негодующе посмотрел на Броди.

— Мне было видение.

— И в нем вас вытолкнули из окна?

— Оно меня посетило уже после того.

— Видения бывают у вас часто?

— Постоянно, и они всегда говорят правду.

— Ладно, как же она его убила?

— Она спустилась на лифте, а когда вышла на улицу, там в корзине, куда я упал, лежал Вэлентайн Хайнс.

— Вы же сказали, там не было корзины.

— Сперва не было, но затем Тело Христово превратилось в корзину с хлебом. Он лежал в корзине, а она вытащила нож и вонзила в него.

— Что он там делал?

— Лежал и ждал, когда она выйдет.

— Чтобы она его зарезала?

— Он не ожидал, что она его ударит ножом. Он понятия не имел, что у нее есть нож.

— Нет, этот номер не пройдет. Лучше скажите, не уходил ли кто из квартиры — по-настоящему, не в видении, а пока вы были внизу?

— Мои глаза застилала пелена. Я понимал, что надвигается видение.

— Ладно, преподобный, я вас отпускаю, — сказал Броди, оглядывая содержимое карманов преподобного, лежащее на столе. — Но для человека, именующего себя проповедником Священного писания, вы не очень-то помогаете нам.

Преподобный Шорт не шелохнулся.

Броди толкнул Библию, бумажник, связку ключей и платок через стол по направлению к владельцу. Бутылка, однако, вызвала его интерес. Он открыл ее, понюхал, удивился, затем поднес к губам, попробовал и сплюнул на пол.

— Господи! — воскликнул он. — Персиковый бренди и настой опия. И вы это пьете?

— Успокаивает нервы, — пояснил преподобный Шорт.

— И вызывает видения? Если бы я хлебнул такого, у меня тоже появились бы видения. — Обернувшись к полицейским, Броди с отвращением сказал: — Уведите его.

Внезапно преподобный Шорт завопил:

— Не отпускайте ее! Арестуйте! Сожгите! Она ведьма. Она действует по научению дьявола. А Чинк ее сообщник.

— Мы ею займемся, — обещал один из полицейских, уводя Шорта. — У нас есть специальное местечко для ведьм и колдунов тоже, так что смотрите!..

Преподобный вырвался из их объятий и упал на пол. Он стал кататься по полу, молотить руками и ногами, на губах у него появилась пена.

— Теперь я понял, что такое святой экстаз, — сказал Броди.

Стенографист хихикнул.

— Похоже, у него сейчас появится видение, — скачал Могильщик с невозмутимым лицом.

Броди уставился на него, но тот замолчал.

Полицейские взяли Шорта за руки и за ноги и вынесли его из камеры. Вскоре один из них вернулся за собственностью преподобного.

— Он псих или притворяется? — спросил Броди.

— Похоже, и то, и другое, — сказал Могильщик. — Вообще-то, может, что-то в его бреднях и правда, — сказал Могильщик. — Я помню, что все пророки в Библии были либо эпилептики, либо психи.

— Кое-что из им сказанного я готов принять, — буркнул Броди. — Мне только не нравится, как он это выразил.

— Кто следующий? — спросил Могильщик.

— Давайте первую жену Джонни, — сказал Броди.

Аламена вошла кротко, нервно теребя высокий воротник платья, словно девочка, которая хорошо помнила, как ее здесь высекли за плохие отметки.

Она села на табурет в кругу света, положив руки на колени. Украшений на ней никаких не было.

— Как вас звать? — спросил Броди.

— Просто Аламена.

— Ладно. Быстро расскажите мне про Вэла и Дульси.

— Тут особенно нечего рассказывать. Пару лет назад она стала петь в кабаре Смолла, через полгода заарканила там Джонни. И накрепко. Вэл пришел на свадьбу сестры — и так в семье и остался.

— Кто были кавалеры Дульси до замужества?

— Она их быстро меняла, все выбирала… Искала золотую жилу.

— Как насчет Вэла? Он тоже искал золотую жилу?

— Зачем? Ему уже застолбили участок.

— Он помогал в клубе? — спросил Броди.

— Не то чтобы помогал… Короче, Джонни никогда не доверял ему свои деньги.

— Так что же произошло между Дульси, Бэлом, Джонни и Чинком?

— Вроде бы ничего.

— Так-так. У Вэла были враги?

— Не было. Он не так устроен.

Лицо Броди пошло пятнами.

— Черт, но не сам же он всадил себе нож в сердце?

— Такое тоже бывало, — заметила Аламена.

— Не тот случай. Это уже ясно. Он не был ни пьян, ни под действием наркотиков. Конечно, это пока предварительное заключение, все покажет вскрытие, но почему он оказался в корзине в это время суток?

— Может, его ударили ножом и он в нее упал?

— Нет, его зарезали, как раз когда он в ней лежал. По состоянию хлеба он явно понимал, что в корзине уже кто-то до него побывал. Может, он даже видел, как падал в нее из окна преподобный Шорт. Вот я и хочу задать один простой вопрос. Почему он спокойно там лежал, почему позволил кому-то наклониться и вонзить в него нож и не оказал ни малейшего сопротивления?

— Он не ожидал, что такое может сделать друг. Он, возможно, решил, что с ним хотят пошутить, — отозвалась Аламена.

Все три детектива внутренне напряглись.

— Думаете, это друг? — спросил Броди.

— А вы так не думаете? — отозвалась Аламена, пожимая плечами и слегка разводя руками.

Броди вынул из стола нож. Аламена спокойно посмотрела на него, словно видела сотни таких ножей.

— Это он?

— Похож.

— Вы его раньше видели?

— Вроде нет.

— Вы бы узнали его?

— В Гарлеме все ходят с ножами. Как их отличишь?

— Такие ножи в Гарлеме очень у немногих, — возразил Броди. — Это нож ручной работы, шеффилдской стали, сделанный в Англии. Его можно купить в Нью-Йорке лишь в одном месте — «Аберкромби и Фитч», Мэдисон-авеню. Он стоит двадцать долларов. Разве может обычный гарлемский бандит поехать в центр Нью-Йорка за импортным охотничьим ножом, выложить двадцатку и оставить его торчать в теле жертвы?

Лицо Аламены приобрело странный желтоватый оттенок, а в ее темных глазах появился страх.

— Почему бы нет? — прошептала она. — Как говорится, мы в свободной стране.

— Вы свободны, — отрезал Броди.

Они молча, не шелохнувшись, смотрели, как Аламена встала, оправила платье и странной напряженной походкой лунатика вышла из камеры.

Броди вынул из кармана трубку и пластиковый кисет. Он долго набивал ее, потом чиркнул кухонной спичкой о край стола и стал раскуривать трубку.

— Кто это полоснул ее по горлу? — спросил Броди сквозь клубы дыма, держа трубку во рту.

Гробовщик и Могильщик старались не смотреть друг другу в глаза. Вид у них внезапно сделался смущенный.

— Джонни, — наконец сказал Могильщик.

Броди напрягся, но тотчас же расслабился.

— Она подавала на него в суд?

— Нет, дело обставили как несчастный случай.

Стенографист перестал смотреть в свои бумаги и уставился на них.

— Она сказала, что он просто валял дурака. Шутил…

— Хорошие шутки, — заметил стенографист.

— Почему? — удивился Броди. — Почему он это сделал?

— Она слишком к нему прилепилась, — пояснил Могильщик. — Ему нравилась Дульси. А Аламена его не отпускала.

— Она все еще его не отпускает?

— Ну да. Он чуть не перерезал ей горло и теперь привязан к ней на всю жизнь.

— Странный способ привязать к себе человека.

— Наверное. Но это Гарлем. Здешние люди рады, что еще живут.

 

Глава 7

Затем вызвали Чинка.

Он заявил, что начал вечер с маленькой дружеской игры в покер у себя в квартире. В половине второго игра кончилась, и на поминки он приехал в два часа ночи. Он ушел без пяти четыре, ибо у него было назначено свидание с Куколкой в соседнем доме.

— Перед уходом вы не посмотрели на часы? — спросил Броди.

— Я сделал это в лифте.

— Где был преподобный Шорт, когда вы уходили?

— Преподобный? Черт, я не заметил. — Он немного помолчал, словно припоминая, потом сказал: — Кажется, стоял возле гроба, но я могу и ошибиться.

— Что происходило на улице, когда вы вышли?

— Да ничего. У бакалеи стоял цветной полицейский, охранял коробки и ящики. Может, он меня припомнит.

— С ним кто-нибудь был?

— Разве что призрак.

— Ладно, дружище, давайте-ка оставим комедию и перейдем к фактам, — раздраженно буркнул Броди.

Чинк доложил, что ждал Куколку в вестибюле, но, когда они поднялись на второй этаж, где была ее квартира, она что-то раскисла, и тогда он пошел за марихуаной к знакомому, который жил на той же улице.

— Где? — спросил Броди.

— Угадайте сами, — предложил Чинк.

Броди пропустил вызов мимо ушей.

— На улице были какие-то прохожие? — спросил он.

— Когда я вышел, то увидел, что из дома появилась Дульси. И тотчас же мы увидели тело Вэла в корзине.

— А до этого вы видели корзину?

— Да. В ней был самый обыкновенный хлеб.

— Когда вы встретили Дульси, вокруг не было никого?

— Нет.

— Как она себя повела, увидев труп брата?

— Закатила истерику.

— Что она сказала?

— Не помню.

Броди предъявил ему нож.

Чинк признал, что примерно так же выглядел нож, торчащий в груди Вэла, но сказал, что до этого его не видал.

— Преподобный Шорт показал, что на следующий день после Рождества вы передали этот нож Дульси возле его церкви и показали, как им пользоваться, — сказал Броди.

Потное желтое лицо Чинка побледнело так, что сделалось похожим на грязную простыню.

— Этот сукин сын напился допьяна своим чертовым зельем, — прорычал Чарли. — Я не давал Дульси никакого ножа, а этот вижу в первый раз.

— Но вы преследовали ее по пятам, как кобель, — сказал Броди. — Об этом говорят все.

— За это не вешают, — буркнул Чарли.

— Нет, но вы вполне могли убить ее брата, если он вам мешал, — сказал Броди.

— Вэл не мешал, — пробормотал Чарли Чинк. — Если бы он так не боялся Джонни, то помог бы мне.

Броди вызвал полицейских в форме.

— Задержите его, — распорядился он.

— Я хочу вызвать моего адвоката, — заявил Чарли. — Пусть вызывает, — разрешил Броди и спросил полицейских, задержали ли они Куколку Гривес.

— Давным-давно, — последовал ответ.

— Ведите сюда!

На Куколке было платье, выглядевшее как замаскированная ночная рубашка. Она села на табуретку под прожектором и закинула ногу на ногу так, словно ей нравилось быть в этой камере в обществе трех детективов.

Она подтвердила показания Чинка, только, по ее версии, он пошел не за марихуаной, а за бутербродами.

— Разве вас плохо покормили на поминках? — удивился Броди.

— Мы разговорились, а от этого у меня появляется аппетит.

Броди спросил, в каких она отношениях с Вэлом, на что Куколка сказала, что они помолвлены.

— И вы принимали у себя другого мужчину в такое время суток?

— Ну и что? Я ждала Вэла до четырех, а потом решила, что он бегает за юбками. — И, хихикнув, она добавила: — Что можно гусю, можно и гусыне.

— Теперь его нет — или вы это забыли? — спросил Броди.

Куколка вдруг сразу утратила беззаботность и сделалась, как положено, скорбящей.

Броди поинтересовался, не видела ли она кого-нибудь, когда ушла с поминок. Она припомнила цветного полицейского и белого управляющего бакалеей, который только-только приехал. Управляющего она узнала, потому что бывала в этом магазине, а с полицейским просто была знакома. Оба с ней поздоровались.

— Когда вы в последний раз видели Бэла? — спросил Броди.

— Он заходил ко мне примерно в половине одиннадцатого.

— А на поминках он был?

— Нет, он сказал, что поедет из дома. Я позвонила мистеру Смоллу и отпросилась на вечер, чтобы побывать на поминках. Я ведь обычно работаю с одиннадцати до четырех. Потом мы с Вэлом сидели и разговаривали до половины второго.

— Вы уверены насчет времени?

— Ну да. Он посмотрел на часы и сказал, что уже полвторого и ему надо идти. Он хотел до поминок побывать в клубе у Джонни, а я сказала, что съела бы жареного цыпленка…

— Вам не нравится, как готовит Мейми Пуллен?

— Очень даже нравится, просто я проголодалась.

— Вы всегда голодны?

Она хихикнула:

— От разговоров мне жутко хочется есть.

— Куда же вы поехали за цыплятами?

— Взяла такси и отправилась в «Колледж Инн», на углу 151-й и Бродвея. Мы провели там около часа, потом Вэл поглядел на часы и сказал, что уже полтретьего, ему надо к Джонни и мы увидимся через час на поминках. Мы взяли такси, он высадил меня у Мейми, а сам поехал дальше.

— Какой у него рэкет? — спросил Броди.

— Рэкет? Никакого. Он джентльмен.

— Враги?

— Не было. Разве что Джонни…

— Почему Джонни?

— Джонни могло надоесть, что Вэл все время рядом. Джонни странный. И страшно вспыльчивый.

— А как насчет Чинка? Вэла не раздражала фамильярность Чинка с его невестой?

— Он об этом не догадывался.

Броди показал ей нож. Она сказала, что видит его в первый раз.

Броди отпустил ее.

Следующей ввели Дульси. С ней был адвокат Джонни Бен Уильямс.

Бен был сорокалетний коричневый слегка располневший человек с аккуратно уложенной прической и большими усами. На нем был двубортный серый костюм, очки в роговой оправе и строгие черные туфли делового человека из Гарлема.

Броди опустил привычные вопросы и сразу спросил Дульси:

— Вы первой обнаружили тело?

— Вы не обязаны отвечать на этот вопрос, — быстро сказал ей адвокат.

— Это еще почему? — рявкнул Броди.

— Пятая поправка, — напомнил адвокат.

— Это не комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, — отозвался Броди. — Я могу задержать ее как главного свидетеля, и тогда ей придется отвечать большому жюри, если вы на это напрашиваетесь.

— Ладно, ответьте ему, — сказал адвокат после небольшой паузы, как бы поразмыслив, после чего он умолк, полагая, что честно отработал свои деньги.

Дульси сообщила, что, когда она вышла из дома, у корзины уже стоял Чинк.

— Вы уверены? — спросил Броди.

— Я не слепая. Я потому-то и подошла узнать, на что это он уставился, — и увидела Вэла.

Броди оставил на время эту тему и поинтересовался, как она начинала свою карьеру в Гарлеме. Ничего нового он не услышал.

— Ваш муж платил ему жалованье? — спросил Броди.

— Нет, он просто вынимал деньги из кармана и давал взаймы, когда Вэл просил. Иногда он давал ему выиграть. Ну и я помогала как могла…

— Давно он помолвлен с Куколкой?

— Помолвлен! — саркастически воскликнула Дульси. — Он просто давно бегает за этой стервой.

Броди оставил эту тему и стал задавать вопросы о рэкете Вэла, о его врагах и о том, были ли у него при себе в тот день большие деньги. Он также попросил ее описать, какие при нем были ценности. Она сказала про наручные часы, золотое кольцо и запонки. Это соответствовало тому, что было обнаружено на покойнике. Дульси сказала, что в бумажнике и правда могло быть только тридцать семь долларов.

Затем Броди взялся прорабатывать вопрос времени. Если верить Дульси, Вэл ушел излома часов в десять. По ее словам, Вэл хотел посмотреть шоу в театре «Аполло», где оркестр Билли Экстайна выступал вместе с братьями Николс. Он пригласил ее тоже, но у нее была назначена встреча с парикмахером. Поэтому он решил заехать в клуб, взять Джонни, а потом уже ехать на поминки.

Она же вернулась домой в двенадцать часов ночи с Аламеной, которая снимала комнату этажом ниже в том же доме.

— Сколько времени вы с Мейми провели в ванной? — спросил Броди.

— Полчаса. Может, больше, может, меньше. Когда я посмотрела на часы, было четыре двадцать пять. Тогда-то и начал колотить в дверь преподобный Шорт.

Броди показал ей нож и повторил, что сказал о нем преподобный Шорт.

— Этот нож вам дал Чарли Чинк? — спросил он.

Адвокат подал голос, сказав, что ей не стоит отвечать на этот вопрос.

Дульси вдруг разразилась истерическим смехом и лишь минут через пять настолько пришла в себя, что смогла произнести:

— Ему бы следовало жениться. А то смотрит на этих катунов каждую субботу и мечтает сам побарахтаться.

Броди покраснел.

Могильщик хмыкнул:

— А я-то думал, проповедник церкви Святого Экстаза просто обязан кататься по полу вместе с сестрицами во Христе.

— Большинство из них и катается, — призналась Дульси. — Но у преподобного Шорта так часто бывают видения, что он если и катается, то с призраками.

— Ладно, пока все, — сказал Броди. — Я вас отпускаю под залог в пять тысяч долларов.

— На этот счет не волнуйтесь, — поспешил успокоить Дульси адвокат.

— А я и не волнуюсь, — отозвалась Дульси.

Джонни опоздал на пятнадцать минут. Его адвокат стал улаживать вопрос об освобождении Дульси под залог, а Джонни отказался отвечать на вопросы без своего юрисконсульта.

Не успел Броди задать свой первый вопрос, как адвокат передал ему письменные показания двух помощников Джонни, Кида Никеля и Пони, согласно которым Джонни ушел один из своего клуба «Тихуана» на углу Мэдисон-авеню и 124-й улицы. Вэл, по их словам, на вечер в клубе так и не появился.

Не дожидаясь вопросов, Джонни сообщил, что последний раз видел Вэла в девять часов вечера накануне у него на квартире.

— Как вы относились к шурину, который брал деньги и ничего не делал? — спросил Броди.

— Мне было все равно, — отвечал Джонни. — Она так или иначе давала бы их ему. Мне хотелось, чтобы она к этому не имела отношения.

— Вас это не раздражало? — спросил Броди.

— Мне было все равно, я уже сказал, — повторил Джонни равнодушным голосом. — Он был ни то ни се — ни жулик, ни честный трудяга. Он не умел играть, не умел сводничать. У него не было своего рэкета. Но я не имел ничего против того, чтобы он был под рукой. Он всегда был готов пошутить, посмеяться.

Броди предъявил нож. Джонни взял его, открыл, закрыл, повертел в руках и вернул.

— Хорошая штучка, — сказал он.

— Вы раньше этот нож видали? — спросил Броди.

— Если бы видал, то купил бы себе такой же.

Броди передал ему слова Шорта насчет Дульси, Чарли Чинка и ножа. Когда он закончил, на лице Джонни не отразилось никаких чувств.

— Этот проповедник спятил, — сказал он все так же равнодушно.

Он и Броди обменялись холодными невозмутимыми взглядами.

— Ладно, дружище, можете идти, — сказал Броди.

— Хорошо, — сказал Джонни, вставая, — только не называйте меня «дружище».

— Как же прикажете вас называть, мистер Перри? — удивился сержант.

— Все вокруг зовут меня Джонни — чем плохо?

Броди встал, посмотрел на Могильщика, потом на Гробовщика. — Ну, кто у нас кандидат в убийцы?

— Можно попробовать выяснить, кто купил нож, — сказал Могильщик.

— Это мы уже сделали утром. «Аберкромби и Фитч» год назад закупили шесть таких ножей и пока не продали ни одного.

— Ну, это не единственный магазин в Нью-Йорке, где продаются охотничьи принадлежности, — возразил Могильщик.

— От этого все равно мало толку, — подал голос Гробовщик. — Пока мы не поймем, почему его убили, мы не найдем убийцу.

— Дело непростое, — сказал Могильщик. — Полные потемки.

— Я не согласен, — сказал Броди. — Уже одно нам понятно: убили его не из-за денег. Значит, дело в женщине. Шерше ля фам, как говорят французы. Но это не означает, что убила его не женщина.

Могильщик снял шляпу и почесал макушку.

— Мы в Гарлеме, — сказал он. — Другого такого места на всей земле не сыскать. Гарлемцы все делают не так, как остальные. Сам черт их не разберет. Вот, например, жили-были двое трудяг, двое отцов семейств, так они повздорили и порезали друг друга в баре на углу Пятой авеню, около 118-й улицы, — не могли решить, Париж ли во Франции или Франция в Париже.

— Это еще что! — рассмеялся Броди. — Двое ирландцев в Адовой кухне[2]Адова кухня — район Нью-Йорка.
поспорили и застрелили друг друга, потому как не сумели договориться, ирландцы произошли от богов или боги от ирландцев.

 

Глава 8

Аламена сидела на заднем сиденье «кадиллака», Джонни и Дульси спереди, а адвокат примостился рядом с Аламеной.

Проехав совсем немного, Джонни подрулил к обочине и обернулся, чтобы видеть одновременно и Дульси и Аламену.

— Слушайте, женщины, я хочу, чтобы вы помалкивали обо всем этом. Мы едем к Толстяку, и не вздумайте поднимать там волну. Мы понятия не имеем, кто это сделал. Ясно?

— Это Чинк, — решительно сказала Дульси.

— Ты этого не знаешь.

— Черта с два не знаю.

Джонни уставился на нее так пристально, что она заерзала на сиденье.

— Если ты знаешь, кто это сделал, то должна знать и почему он это сделал.

Она откусила кончик наманикюренного ногтя и сказала с угрюмым вызовом:

— Нет, не знаю!

— Тогда заткнись и помалкивай. Пусть этим занимаются легавые. Им за это платят.

Дульси заплакала.

— Тебе наплевать, что его убили, — сквозь слезы проговорила она.

— Ничего не наплевать, просто я не хочу, чтобы это повесили на того, кто ни в чем не виноват.

— Ты всегда изображаешь из себя Иисуса Христа, — прохныкала Дульси. — Почему мы все должны терпеть от этих полицейских, если я знаю: это сделал Чинк?

— Потому что это мог сделать совсем другой. Вэл всю свою жизнь на это напрашивался. Да и ты, видать, тоже.

Наступило молчание. Джонни по-прежнему смотрел в упор на Дульси. Она откусила еще кончик ногтя и отвернулась. Адвокат крутился на сиденье так, словно в брюки ему заползли муравьи. Аламена безучастно смотрела на профиль Джонни.

Джонни снова взялся за руль, включил мотор, и машина плавно поехала.

У «Домашнего ресторана» Толстяка был узкий фасад. Стеклянная витрина была занавешена шторами, неоновая вывеска изображала мужчину, похожего на гиппопотама.

Не успел большой «кадиллак» остановиться, как его уже окружила стайка полуголых тощих негритят. Они выкрикивали: «Джонни Четыре Туза! Джонни Перри Рыбий Хвост!»

Они дотрагивались до «кадиллака», до сверкающих фар с таким благоговением, словно это был не автомобиль, а алтарь.

Дульси выскочила из машины и, расталкивая детей, быстро направилась к стеклянным дверям, сердито стуча каблучками.

Аламена и адвокат двинулись куда медленней, но и они даже не подумали улыбнуться детям.

Джонни не торопясь выключил зажигание, положил в карман ключи, поглядел на ребятишек, поглаживающих машину. На лице его по-прежнему было написано бесстрастие, но в глазах засверкали довольные искорки. Он вышел из машины, оставив верх откинутым под палящими лучами солнца, и попал в окружение детворы. Озорники теребили его за пиджак, путались под ногами, мешая ему войти в ресторан.

Он похлопал по головкам девчонок и мальчишек и, прежде чем войти, порылся в кармане, вытащил гору мелочи и бросил на мостовую. Детвора устроила кутерьму, ловя и подбирая монеты.

В ресторане было прохладно и так темно, что Джонни снял черные очки. Его обдало неповторимым ароматом виски, духов и шлюх, отчего он сразу расслабился.

Настенные лампы мягкими пятнами высвечивали ряды бутылок на полках бара, где всем заправлял чернокожий гигант в белой спортивной рубашке. Увидев Джонни, он застыл, перестав вытирать полотенцем стакан.

Трое мужчин и двое женщин на высоких табуретах у стойки обернулись, чтобы поздороваться с Джонни. В них безошибочно угадывались профессиональные игроки и их подруги-проститутки.

— Смерть одна не ходит, — с сочувствием произнесла представительница гарлемского полусвета.

Джонни стоял полностью расслабившись.

— На повороте легко разбиться, — сказал он.

Они все говорили одинаковыми глухими монотонными голосами. Так было принято У людей их ремесла.

— Жаль Большого Джо, — сказал один из игроков. — Его нам будет не хватать.

— Это был настоящий мужчина, — заметила вторая проститутка.

— Это точно! Верно! — закивали другие.

Джонни через стойку обменялся рукопожатием с гигантом барменом.

— Как дела, Малыш?

— Вот стою и попискиваю, Папаша. — Он повел рукой со стаканом. — Что будем пить, Папаша? Заведение угощает.

— Принеси-ка нам кувшин лимонада. Джонни повернулся к арке, что вела в обеденный зал.

— Увидимся на похоронах, Папаша, — сказал бармен ему в спину.

Джонни не ответил, потому что уткнулся в живот загородившего путь субъекта, напоминавшего воздушный шар, который оказался в стратосфере и обнаружил, что она на несколько сотен градусов горячей, чем хотелось бы. На нем была старомодная белая шелковая рубашка без воротничка, застегнутая на пуговицу-запонку с брильянтами, и черные шерстяные брюки. Он был такой тучный, что ноги казались сросшимися воедино, а брюки напоминали юбку. Его круглая коричневая голова смахивала на буек и была чисто выбрита. Ни единого волоска не виднелось на его лице, шее, подбородке, ноздрях, ушах, бровях, веках. Создавалось впечатление, что его голову как следует ошпарили кипятком, словно свиную тушу при разделке.

— Ну что, все обыгрываешь нас, Папаша? — просипел он, протягивая большую влажную руку.

— Пока карты не розданы, грех роптать на судьбу, — сказал Джонни. — А потом уж поглядим, что у нас на руках.

— И начнем торговлю. — Субъект опустил голову, но его огромный живот заслонял от его взора ступни в фетровых башмаках. — Очень жаль, что не стало Большого Джо.

— Потеряли вашего лучшего клиента? — предположил Джонни.

— Знаешь, а ведь Большой Джо никогда здесь не обедал. Он приходил поглядеть на курочек, поговорить о еде. — Толстяк помолчал и добавил: — Но это был человек.

— Джонни, Бога ради, поскорей, — крикнула из зала Дульси. — Похороны начнутся в два, а теперь уже почти час. — Она не сняла темных очков и в своем розовом шелковом платье выглядела очень по-голливудски.

Зал был маленький, и восемь квадратных кухонных столиков, покрытых красно-белой клетчатой клеенкой, стояли на полу, густо усыпанном опилками.

Дульси уселась за столик в углу между Аламеной и адвокатом.

— Сейчас я вас покормлю, — сказал Толстяк. — Ты небось помираешь с голоду.

— Как всегда.

Джонни с удовольствием ощущал под подошвами туфель опилки и думал о том, как хорошо ему жилось в Джорджии, пока он не убил того человека.

В дверном проеме, что вел в кухню, показалась голова повара. Он крикнул:

— Привет, Папаша.

Джонни помахал ему рукой.

За тремя другими столиками сидели клиенты — сплошь игроки и проститутки высшего класса. Других сюда не пускали. Все прекрасно знали друг друга. Они говорили вслед проходившему Джонни:

— Жаль, что Большого Джо больше нет.

— Игра продолжается, хотя и нет банкомета.

О Вэле не было сказано ни слова. Было известно, что его убили, но неизвестно, кто это сделал. Это было дело Джонни, Дульси и полиции, и никто не собирался совать сюда свой нос.

Джонни сел. Официант подал меню, а Малыш принес и поставил на стол большой кувшин с лимонадом, в котором плавали куски лимона и кубики льда.

— Я хочу «Сингапур», — сказала Дульси, а когда Джонни на нее косо посмотрел, добавила: — Тогда бренди с содовой. От холодных напитков у меня расстраивается живот.

Официанты принесли тарелки, ножи, вилки, салфетки, стаканы, Аламена подала адвокату меню. Он с улыбкой стал его читать:

«Главные блюда:

Хвост аллигатора с рисом.

Запеченный окорок — сладкий картофель и суккоташ.

Потроха — капуста и окра.

Цыплята с клецками — рис или сладкий картофель.

Жаркое на ребрышках.

Свиные ножки.

Шейные хрящики с мамалыгой (горячие лепешки или кукурузный хлеб).

Гарниры:

Капуста — окра — черная фасоль — рис — кукуруза в початке „суккоташ“ — огурцы и помидоры.

Десерт:

Домашнее мороженое — сладкий пирог с картофелем — персиковый пирог — арбуз — пирог с черной смородиной.

Напитки:

Чай со льдом — пахта — шалфеевый чай — кофе».

Но, подняв голову, адвокат увидел мрачные лица своих спутников, и его улыбку как ветром сдуло.

— Я еще не завтракал, — сказал он официантке. — Я бы съел яичницу с мозгами и лепешки.

— Да, сэр.

— А мне жареных устриц, — сказала Дульси.

— Устриц сейчас нет, не сезон, — сказала официантка, бросив на Дульси слегка иронический взгляд.

— Тогда цыпленка с клецками. Но только ножки! — надменно сообщила Дульси.

— Да, мэм.

— А мне ветчины, — сказала Аламена.

— Да, мэм, — отозвалась официантка и, глядя на Джонни с телячьей преданностью, спросила: — А вам как обычно, мистер Джонни?

Он кивнул. Его завтрак неизменно состоял из большой тарелки риса и четырех кусков жареной свинины. Все это он обильно поливал сортовой черной патокой. Кроме того, ему всегда подавали тарелку с восемью домашними лепешками, каждая в полтора дюйма толщиной.

Он шумно и молча жевал. Дульси выпила три бренди с содовой и сказала, что есть не хочет.

Джонни перестал жевать, чтобы сказать:

— И все-таки ты поешь.

Она лениво клевала еду на своей тарелке, поглядывая на других обедающих, прислушиваясь к обрывкам их разговоров.

Из-за дальнего стола поднялись двое. Официантка стала убирать посуду. В зал вошел Чинк с Куколкой.

Она переоделась в розовое полотняное платье. На ней были большие черные очки в розовой оправе. Дульси уставилась на нее, источая ненависть. Джонни выпил подряд два стакана лимонада.

В зале воцарилось молчание.

Внезапно Дульси встала.

— Ты куда? — спросил Джонни.

— Хочу поставить пластинку. Что, нельзя?

— Сядь, — ровным голосом приказал он. — И не валяй дурака.

Дульси села и снова стала грызть ноготь.

Аламена теребила высокий ворот платья и смотрела в тарелку.

— Скажи официантке, — посоветовала она Дульси. — Она поставит.

— Я думала поставить песенку Ролла Мортона «Я хочу, чтобы маленькая девочка меня полюбила».

Джонни поднял голову и посмотрел на нее. В его глазах бушевала ярость.

Дульси подняла свой стакан, чтобы спрятать за ним лицо, но рука ее дрожала, и она пролила бренди себе на платье.

С другого конца зала Куколка громко сказала:

— В конце концов, Вэл был мой жених.

Дульси напряглась.

— Ты лживая дрянь! — крикнула она в бешенстве.

Джонни грозно на нее посмотрел.

— На самом-то деле его и убили, чтобы он на мне не женился, — сказала Куколка.

— Его от тебя тошнило, — сказала Дульси.

Джонни ударил ее по лицу так, что она полетела со стула и осела на пол у стены.

Куколка пронзительно расхохоталась.

Джонни откинулся на стуле так, что тот закачался на задних ножках.

— Пусть эта стерва — помолчит, — сказал он.

К столику подковылял Толстяк и положил свою пухлую руку Джонни на плечо.

Малыш вышел из-за стойки бара и застыл в проходе.

Дульси молча встала с пола и села обратно на стул.

— Пусть лучше твоя помолчит, — отозвался Чарли Чинк.

Джонни встал. Вокруг заскрипели стулья — все, кто сидел рядом со столиком Чарли, сочли за благо убраться подальше. Куколка вскочила и бросилась на кухню. Малыш подошел к Джонни.

— Тихо, Папаша, — сказал он.

Толстяк проковылял к столику Чинка и сказал:

— Бери ее, уходи и больше никогда сюда не показывайся. Ишь заявился на мою голову…

Чинк встал. Его желтое лицо потемнело и распухло.

Куколка вышла из кухни и присоединилась к нему. Уходя, он обернулся и бросил через плечо Джонни:

— Мы еще поговорим, дружок.

— Давай поговорим сейчас, — ровным голосом отозвался Джонни, двинувшись в его сторону. Шрам на его лбу ожил, заиграл щупальцами. Малыш заслонил ему дорогу:

— Об этого ниггера не стоит и руки марать, Папаша!

Толстяк пихнул Чинка в спину.

— Тебе повезло, гаденыш, ох как повезло, — просипел он. — Сматывайся, пока везение не кончилось.

Джонни посмотрел на часы, потеряв интерес к Чинку.

— Пора, похороны уже начались, — возвестил он.

— Мы все придем, — сказал Толстяк, — но ты давай вперед, ведь ты там второй человек.

 

Глава 9

Черный сияющий лаком катафалк испускал жар, как печка. Он стоял перед Первой церковью Святого Экстаза на углу 143-й и Восьмой авеню. Тощий черный мальчуган, сверкая белками глаз, дотронулся рукой до раскаленного крыла и тотчас же ее отдернул.

В закрашенных черной краской окнах церкви, ранее бывшей супермаркетом, отразились три черных «кадиллака»-лимузина и вереница роскошных машин, гуськом расположившихся за «кадиллаком», словно куры-несушки за петухом.

Люди всех цветов и оттенков кожи в пестрых одеждах запрудили улицу, чтобы поглазеть на сливки гарлемского преступного мира, почтившего своим присутствием похороны Большого Джо. Черные женщины защищались от палящего солнца яркими зонтиками и зелеными козырьками.

Эти люди угощались красными арбузами, выплевывали черные семечки и потели под вертикальными лучами июльского солнца. У многих в руках были большие винные и пивные бутылки и бутылки поменьше — с шипучкой или кока-колой, приобретенные в соседней засиженной мухами бакалее. Они лизали покрытые шоколадом брикеты мороженого, подававшиеся с тележки, уплетали сандвичи с жареной свининой и кидали обглоданные косточки на мостовую веселым кошкам и собакам, а крошки нахальным гарлемским воробьям.

Ветер гонял мусор по грязной улице, пускал пыль в глаза, пачкал лица. Громкие голоса, раскаты смеха, колокольчики уличных торговцев сливались со звуками заупокойной службы из открытых дверей церкви и гулким летним грохотом автомашин на улице.

Получился отменный пикник.

Потные полицейские на лошадях, пешие полицейские с расстегнутыми воротниками форменных рубашек, а также патрульные машины с опущенными стеклами управляли толпой.

Когда Джонни поставил свой длинный «кадиллак» на отведенное место и вылез вслед за Дульси и Аламеной, по толпе прокатился легкий гул. То здесь, то там вслух называли его имя.

В церкви было жарко, как в духовке. Грубые деревянные скамейки были до отказа заполнены друзьями Большого Джо — там собрались игроки, сутенеры, проститутки, официанты вагонов-ресторанов, поборники Святого Экстаза, масоны — они пришли проводить его в последний путь и теперь поджаривались на медленном огне.

Джонни со своими женщинами протиснулся вперед. Они уселись рядом с Мейми, Сестренкой и теми, кто должен был нести гроб, — были там белый стюард из вагона-ресторана, Великий Магистр ложи, к которой принадлежал Большой Джо, разодетый в роскошную красно-белую золоченую форму, седой плоскостопый официант, известный как дядя Джин, и два дьякона из церкви Святого Экстаза.

Гроб Большого Джо, уставленный корзинами с розами и ландышами, занимал почетное место перед кафедрой проповедника. Над гробом летали зеленые мухи.

За гробом, на кафедре метался преподобный Шорт, словно под его ногами был не пол, а раскаленная плита.

Его костлявое лицо горело религиозным жаром, и с него градом лил пот, стекавший за целлулоидный воротничок на черный шерстяной костюм. Очки в золотой оправе запотели. Пиджак и брюки были в пятнах пота.

— И сказал Господь, — верещал он, отмахиваясь от зеленых мух, что норовили сесть ему на лицо, и брызгая слюной, как садовая лейка. — «Тех, кого Я люблю, Я упрекаю и наказываю». Вы меня слышите?

— Слышим! — отвечали хором прихожане.

— Так проявите усердие и покайтесь…

— …покайтесь…

— Я обращаюсь к Книге Бытия…

— Бытия…

— Господь создал Адама по образу и подобию своему…

— По образу и подобию…

— Я ваш проповедник и хочу рассказать притчу…

— Проповедник расскажет притчу…

— Вот лежит в гробу Большой Джо Пуллен, такой же человек, как и Адам, так же созданный по образу и подобию Господа…

— Большой Джо… по образу и подобию Господа…

— Адам родил двух сыновей, Каина и Авеля.

— Каина и Авеля.

— Каин восстал против своего брата и вонзил ему нож в сердце и убил его.

— Иисус Спаситель… убил его…

— Я вижу, как Спаситель покидает небеса, одевается в одежды вашего проповедника, лицо Его становится черным, Он грозит перстом нераскаявшимся грешникам и говорит: «Кто с мечом придет, тот от меча погибнет».

— От меча погибнет. Спаситель…

— Я вижу, как Он грозит перстом и говорит: «Живи Адам сейчас, он бы ныне лежал в гробу и его звали бы Большой Джо Пуллен».

— Смилуйся, Господи…

— И был бы у него сын Авель…

— Сын Авель.

— И он женился бы на дочери Каина.

— На дочери Каина.

— И я вижу, как Он выходит и говорит…

— И говорит…

Брызжа слюной, разевая свой рыбий рот, он ткнул своим дрожащим пальцем в сторону Дульси:

— Я слышу, как Он вопрошает: «О сестра Каина, зачем убила ты своего брата?»

Гробовое молчание окутало, словно саваном, разгоряченное собрание. Все взоры устремились на Дульси. Она заерзала на скамье. Джонни быстро вскинул глаза на проповедника, и шрам у него на лбу снова ожил.

Мейми привстала с места и крикнула:

— Это не так, вы же знаете, это не так!

Тогда в углу вскочила сестрица, простерла руки к потолку, растопырила пальцы и завизжала:

— Господи, смилуйся над бедной грешницей!

В церкви начался бедлам. Поклонники Святого Экстаза повскакивали с мест и, повалившись на пол, стали кататься в конвульсиях.

— Убийца! — неистово визжал преподобный Шорт.

— Убийца! — хором вторили ему прихожане.

— Неправда! — кричала Мейми.

— Распутница! — визжал преподобный.

— Распутница! — вторил хор.

— Лживый подлец! — обрела наконец дар речи Дульси.

— Пусть покричит! — ровным голосом отозвался Джонни. Его лицо было непроницаемо.

— Прелюбодеяние! — верещал преподобный.

При упоминании прелюбодеяния собрание и вовсе обезумело.

Братья и сестры добавили жару: перекатываясь с боку на бок, они молотили руками и ногами и с пеной у рта вопили:

— Прелюбодеяние!

Мужчины и женщины катались по полу. Скамейки трещали. Церковь шаталась. Гроб ходил ходуном. Запахло потными телами. «Прелюбодеяние! Прелюбодеяние!» — взывали религиозные безумцы.

— Я ухожу! — объявила Дульси, вставая с места.

— Сядь, — приказал Джонни. — От этих святош можно ждать чего угодно.

Церковный органист заиграл «Роберту Ли», чтобы как-то восстановить порядок, а толстый официант запел высоким тенором «Дорога длинная лежит передо мною…».

Услыхав про длинную дорогу, фанатики стали подниматься с пола. Они отряхивали одежду, смущенно поправляли сдвинутые, а где и поломанные скамейки, а органист играл «Кати свои воды, Иордан».

Но преподобный Шорт уже не был властен над собой. Он сбежал с кафедры и, оказавшись перед гробом, стал тыкать пальцем в Дульси. Тогда два помощника хозяина похоронного бюро повалили его на пол и держали, придавив коленями, пока он не успокоился. Затем траурная служба пошла своим чередом.

При звуках гимна «К Тебе, Господь» собравшиеся встали с мест и вереницей двинулись мимо гроба, чтобы в последний раз взглянуть на бренные останки Большого Джо Пуллена. Последними подошли родственники, а когда гроб накрыли крышкой, Мейми Пуллен упала на него с криком:

— Не уходи, Джо, не оставляй меня одну!

Хозяин похоронного бюро с трудом оттащил ее от гроба, а Джонни обнял за талию и повел к выходу. Но владелец похоронной конторы потянул его за рукав:

— Не уходите, мистер Перри. Вы понесете гроб.

Джонни передал Мейми на попечение Дульси и Аламены.

— Будьте с нею, — распорядился он.

Затем он присоединился к остальным пятерым. Они подняли гроб, пронесли его по проходу мимо полицейского кордона и погрузили на катафалк.

Собратья Большого Джо по ложе стояли на улице в полном параде: алые мундиры с золотом, голубые брюки с золотыми лампасами. Впереди шел оркестр ложи.

Оркестр заиграл «Пришествие Иоанна», и люди на улице стали подпевать.

За марширующими братьями двинулась и похоронная процессия.

Дульси и Аламена сидели по обе стороны от Мейми в первом из трех черных лимузинов. Джонни ехал за третьим из них в своем огромном «кадиллаке» с открытым верхом.

Через две машины от него ехали в голубом «бьюике» Куколка и Чарли Чинк.

Оркестр играл старый похоронный марш в ритме свинга, трубач посылал в раскаленный гарлемский воздух высокие ясные аккорды. Толпа была наэлектризована до предела. Люди входили в экстаз, пританцовывая. Они двигались в самых разных направлениях — вперед, назад, кругами, зигзагами, покачиваясь под воздействием синкопов. Они шли по мостовой, по тротуарам, протискивались между стоявших машин. Порой начинали кружиться парочки, но чаще каждый танцевал сам по себе, иногда и не в такт, но, подчиняясь магии музыки, в конечном счете они двигались вместе с процессией.

Процессия прошла по Восьмой авеню до 125-й улицы, двинулась на восток к Седьмой авеню, свернула у отеля «Тереза» и пошла в северном направлении к мосту на 155-й улице в сторону Бронкса.

На мосту оркестр остановился, масоны тоже, процессия стала редеть. За мостом Гарлем кончался, и туда двинулись лишь главные участники. Они отправились в долгий путь по Бронкс-парк-роуд мимо зоопарка к кладбищу «Вудлоун».

Проигрыватель, встроенный в катафалк, начал играть пластинку с органной музыкой. Процессия прошла в арку и оказалась на огромном кладбище. Вскоре они окружили свежевырытую могилу с горой желтой глины. Шестеро мужчин выгрузили гроб из катафалка и поместили его на приспособление, с помощью которого гроб медленно опустился в могилу. Орган на пластинке заиграл «Опускается твоя колесница», и толпа скорбящих стала с завываниями подпевать. Преподобный Шорт, уже полностью овладев собой, стоял у могилы и хриплым речитативом читал молитву.

Когда гроб опустился на дно могилы, Мейми зарыдала и попыталась сама последовать за гробом. Внезапно Дульси зашаталась, стала оседать и чуть было не рухнула в могилу. Аламена обхватила ее за талию, но Чарли Чинк подошел сзади и, вовремя подхватив Дульси, уложил ее на траву. Джонни увидел это краем глаза, сдал Мейми на руки одному из дьяконов и двинулся в сторону Чинка. Лицо его пожелтело от злости, а шрам опять ожил, щупальца осьминога запрыгали.

Увидев Джонни, Чинк попятился и попытался выхватить нож. Но Джонни сделал выпад и левой ногой заехал Чинку по правой голени. Острая боль заставила Чинка согнуться пополам. Не давая ему опомниться, Джонни ударил Чинка правой рукой в ухо, а когда тот полетел на землю, попытался левой ногой ударить ему по голове, но промазал и попал по плечу.

Затем, увидев в руках могильщика лопату, Джонни выхватил ее и ударил, метя лезвием по шее Чинка. Крошка-Великан из ресторана Толстяка успел схватить Джонни за руку.

В результате удар пришелся плашмя по затылку, отчего Чинк полетел в могилу и упал на гроб.

Затем Крошка-Великан и с полдюжины помощников разоружили Джо и отвели его подальше от Чинка.

Там его взяли в кольцо темные личности, его дружки по клубу. Толстяк просипел:

— Черт побери, Джонни, хватит нам покойников. Зря ты так рассвирепел.

Джонни, отмахиваясь от их сдерживающих рук, стал оправлять растрепанную одежду.

— Я не хочу, чтобы этот ублюдок полукровка до нее дотрагивался, — сообщил он своим привычным ровным голосом.

— Господи, да она же грохнулась в обморок, — сказал Толстяк.

— Даже если бы отдала Богу душу, — отчеканил Джонни.

Друзья только покачали головами.

— На сегодня с него хватит, шеф, — заметил Кид Никель. Ему здорово досталось.

— Я больше его не трону, — пообещал Джонни. — Где там мои женщины? Я отвезу их домой.

Он двинулся к своей машине. Тут же прекратилась музыка. От могилы убрали лебедку. Могильщики стали закапывать гроб. Собравшиеся молча побрели к своим машинам.

Мейми, сопровождаемая Дульси и Аламеной, подошла к машине Джонни и села на заднее сиденье. За ней последовали Аламена и Сестренка.

— Господи, господи, — горестно произнесла Мейми. — Это не жизнь, а сплошные неприятности. Но ничего, я не долго задержусь в этом мире.

 

Глава 10

После похорон процессия распалась, каждый поехал своей дорогой. Машина Джонни, не доезжая до моста, за которым начинался Гарлем, угодила в пробку. Болельщики разъезжались с «Янки стэдиума» после бейсбола.

Он и Дульси, а также другие известные гарлемские сводники, игроки, проститутки жили в комплексе Роджер Моррис на шестом этаже. Дом стоял на углу 187-й улицы в Эджком-драйв, и из него открывался вид на стадион «Поло Граундс», реку Гарлем и улочки Бронкса за рекой.

В семь вечера роскошный «кадиллак» Джонни остановился у комплекса Роджер Моррис.

— Я слишком далеко ушел от сборщика хлопка в Алабаме, чтобы тащиться обратно на Юг, — сказал он.

Все в машине посмотрели на него, но только Дульси спросила:

— Это ты о чем?

Джонни промолчал.

Мейми стала подниматься, отчего ее суставы затрещали.

— Вылезай, Сестренка, — распорядилась она, — мы возьмем такси.

— Зайдите к нам поужинать, — сказал Джонни. — Сестренка с Аламеной приготовят поесть…

Но Мейми покачала головой:

— Мы с Сестренкой едем домой. Только меня еще тут не хватало.

— Мы будем только рады, — сказал Джонни.

— Я не хочу есть, — сказала Мейми. — Я хочу поехать домой и лечь спать. Я страшно устала.

— Сейчас не надо оставаться одной, — сказал Джонни. — Лучше побыть на людях.

— Со мной будет Сестренка, Джонни, и я страшно хочу спать.

— Ладно, я вас отвезу, — сказал Джонни. — Пока у меня есть машина, вам не придется ездить в такси.

Никто не пошевелился. Тогда Джонни сказал Дульси:

— Вы с Аламеной вылезайте. Я не сказал, что повезу еще и вас.

— Мне осточертели твои окрики, — надувшись, проговорила Дульси, вылезая из машины. — Я тебе не собачка.

Джонни грозно на нее посмотрел, но не сказал ни слова.

Аламена вылезла, а Мейми перебралась на переднее сиденье. Сев рядом с Джонни, она прикрыла рукой глаза, чтобы как-то забыться, — день выдался жуткий.

По дороге домой и Мейми и Джонни молчали.

Когда они подъехали и Сестренка вылезла из машины, Мейми подала голос:

— Джонни, ты очень уж суров с женщинами. Ты хочешь, чтобы они держались, как мужчины.

— Просто я хочу, чтобы они делали то, что им велено, и то, что надо.

— Так и поступают большинство женщин, — отвечала Мейми с протяжным и грустным вздохом, — только у каждой из них есть свои способы.

Некоторое время они сидели и молча глядели на прохожих, сновавших по тротуару в наступающих сумерках.

Это была улица контрастов: матери-одиночки, жившие одними молитвами, баюкали своих младенцев, жирные черные рэкетиры проезжали в разноцветных сверкающих автомобилях с откидным верхом, с кошельками, набитыми долларами, и с подружками в золоте и брильянтах, работяги стояли в подворотнях и рассуждали о том о сем громко, никого не боясь, — здесь их не услышат белые хозяева, — хулиганы-подростки готовились к большой драке и накачивались марихуаной для храбрости. Никому не сиделось в душных квартирах-клетушках, все искали спасения от жары на жарких улицах, где было больше выхлопных газов от машин, чем воздуха.

Наконец Мейми сказала:

— Не убивай его, Джонни. Послушай меня, старуху: это совершенно ни к чему.

Джонни ответил, глядя на поток машин:

— То ли он от нее не может отстать, то ли она сама его подзуживает. Во что прикажете мне верить?

— Все не так просто, Джонни, ты уж меня послушай. Все не так просто. Ты придираешься к пустякам. Он просто любит повыпендриваться, а ей нравится немного внимания…

— Он будет хорошо смотреться в гробу, — буркнул Джонни.

— Ты послушай меня, старуху, — повторила Мейми. — Уделяй ей побольше внимания. У тебя много дел — твой клуб и все такое прочее, а у нее нет ничегошеньки…

— Тетя Мейми, она точь-в-точь как моя мамаша. Пит работал не покладая рук, но она была недовольна и только и знала, что крутила романы с другими. Мне пришлось убить его, иначе он бы убил ее за все эти дела. Но я всегда знал, что не права-то она, моя мать…

— Я понимаю, Джонни, но Дульси не такая. Она ни с кем не крутит романы, и ты уж будь к ней снисходительней. Она совсем девочка. Ты же это знаешь.

— Не такая уж она девочка, — отозвался Джонни споим ровным голосом, по-прежнему не глядя на Мейми. — И если она не крутит с ним роман, тогда выходит, он крутит с ней роман. Третьего не дано.

— Прояви терпение, Джонни, — проговорила Мейми. — Поверь ей.

— Бог свидетель, как я хочу ей верить, — сказал Джонни. — Но ни ей, ни кому-то другому не сделать из меня посмешище. Уж это точно. Я не из тех, кто откармливает лягушек для змей.

— Джонни, хватит нам покойников, — жалобно проговорила Мейми, всхлипывая и утирая слезы черным кружевным платочком. — Не убивай его. Неужели тебе этого мало?..

Впервые Джонни обернулся и посмотрел на нее.

— Я понимаю, что тогда ты не мог удержаться, — сказала Мейми… — Когда убил того человека. Но больше не надо. — Она пыталась скрыть свой страх, но ее голос был слишком напряжен и говорила она чересчур быстро.

— Вы не об этом, — сказал Джонни. — Вы имели в виду Вэла.

— Я о нем ничего не говорила.

— Но подумали.

— Я о нем вовсе не думала, — поспешила возразить Мейми. — Просто мне кажется, слишком много уж пролито крови и…

— Можете не стесняться того, о чем вы думали, — ровным голосом сказал Джонни. — Можете назвать Вэла по имени. Да, его закололи ножом вот здесь, на тротуаре. Ну и что? Меня это не пугает.

— Ты знаешь, что я хотела сказать, — упрямо проговорила Мейми. — Я не хочу, чтобы из-за нее опять пролилась кровь, Джонни!

Он посмотрел ей в глаза, но она отвела взгляд.

— По-вашему, это я его убил? — спросил Джонни.

— Я этого не говорила.

— Но подумали?

— Ничего такого я не сказала, и ты это знаешь.

— Я не о том, что вы сказали. Я хочу понять другое: почему вы уверены, что это я его убил?

— Джонни, — плачущим  голосом проговорила Мейми. — Я и в мыслях не держала, что это сделал ты.

— Я не об этом, тетя Мейми. Скажите мне: из-за чего, по-вашему, я мог его убить? Меня не интересует, считаете вы меня виновным или нет, меня интересует другое: по какой причине я мог его убить?

Она посмотрела ему прямо в глаза и ответила:

— Я не вижу такой причины. И это святая правда.

Наступила пауза.

— Джонни, в этой нашей жизни надо давать людям столько, сколько ты от них просишь взамен, — сказала Мейми. — И тот, кто не рискует, не выигрывает.

— Знаю, — сказал Джонни. — Это старое правило игроков. Но я каждый день провожу по восемь часов у себя в клубе. Выходит, восемь часов меня нет дома. А это значит, у нее полно возможностей водить меня за нос.

Мейми протянула свою старческую сухую руку, чтобы взять ладонь Джонни, но тот убрал свою руку.

— Я не прошу снисхождения, — резко сказал он. — Но я и не хочу ни с кем воевать. Если она без него не может, пусть уходит. Я его за это не убью. Но если он ей ни к чему, пусть оставит ее в покое. Я готов проиграть. Все игроки время от времени проигрывают. Но я не потерплю, чтобы меня обманывали.

— Я тебя понимаю, Джонни, — сказала Мейми. — Но ты должен научиться доверять ей. Ревнивец не выигрывает никогда.

— Рабочий человек не может играть, а ревнивый не может выиграть, — произнес Джонни давнюю игроцкую поговорку, потом добавил: — Если все на самом деле так, как вы думаете, ни с кем не случится ничего плохого.

— Пойду лягу спать, — сказала Мейми, медленно выбираясь из машины. Затем, не закрывая дверцу, она спросила: — А кто произнесет проповедь на его похоронах? Ты не знаешь проповедника?

— Пригласите Шорта, — предложил Джонни. — Он обожает проповедовать на чужих похоронах…

— Может, ты с ним поговоришь?

— Ни за что. После всего, что он сегодня нес!..

— Пожалуйста! — попросила Мейми. — Хотя бы ради Дульси.

Джонни ничего не ответил, и Мейми тоже промолчала. Когда она скрылась в подъезде, Джонни завел мотор и медленно поехал к Первой церкви Святого Экстаза на Восьмой авеню.

Преподобный Шорт жил в задней части церкви, там, где раньше был склад. Парадная дверь не была заперта, Джонни вошел без стука и направился по проходу мимо сдвинутых и поломанных скамей. Дверь, что вела в спальню преподобного Шорта, была приоткрыта. Окна фасада были на три четверти закрашены изнутри черной краской, но в церковь проникало достаточно света, чтобы высветить золотые очки преподобного, смотревшего в щелку.

Затем очки исчезли, а дверь закрылась. Когда Джонни обогнул кафедру и подошел к двери, он услышал, как щелкнул замок.

Джонни постучал и стал ждать. Его окутывало гробовое молчание.

— Я Джонни Перри, преподобный, — сказал он. — Мне надо поговорить с вами.

Изнутри раздался такой шорох, словно там забегали крысы, затем послышался скрипучий голос преподобного Шорта:

— Не думайте, что я вас не ждал.

— Вот и хорошо, — сказал Джонни. — Я насчет похорон.

— Я знаю, зачем вы пришли, и я готов к этому, — проскрежетал преподобный.

День выдался для Джонни тяжким, и нервы его были на пределе. Он подергал за ручку: дверь была заперта.

— Откройте, — резко сказал он. — Как можно говорить о делах через закрытую дверь?

— Меня так не проведешь! — прохрипел преподобный, не собираясь отпирать дверь.

Джонни нетерпеливо стал дергать за ручку.

— Послушайте, проповедник, — сказал он, — меня прислала Мейми Пуллен. Я вам за это заплачу, так какого черта вы валяете дурака?

— Значит, я должен поверить, что набожная христианка Мейми Пуллен прислала вас… — начал было хрипеть преподобный, но Джонни, потеряв всякое терпение, стал пытаться выбить дверь.

Угадав его намерения, преподобный заговорил сипящим высоким голосом, в котором яду было больше, чем у гремучей змеи:

— Не вздумайте сломать дверь!

Джонни отдернул руку от дверной ручки, словно это и была гремучая змея.

— В чем дело, преподобный? У вас там женщина?

— Ах вот что вас интересует. Вы, значит, пришли за убийцей…

— Господи, вы что, рехнулись? — спросил Джонни, совершенно потеряв над собой контроль. — Неужели мне стоять весь вечер под дверью и слушать этот бред?

— Бросьте оружие, — крикнул Шорт.

— У меня нет никакого оружия. Вы совсем спятили? — Джонни услышал щелчок — похоже, преподобный готовился к бою.

— Предупреждаю! Бросьте оружие! — прохрипел Шорт.

— Ну и черт с вами, — рявкнул Джонни и повернулся, чтобы уйти. Но тут шестое чувство предупредило его об опасности, и он упал на пол, прежде чем выстрел из двустволки 12-го калибра проделал в верхней части двери дыру с тарелку.

Джонни упруго вскочил с пола, словно был резиновый, и ударил в дверь плечом с такой силой, что вышиб ее с грохотом, напоминавшим раскат от выстрела дробовика. Преподобный бросил двустволку и вытащил из кармана нож, причем так быстро, что лезвие заблестело в его руке еще до того, как ружье упало на пол.

Джонни же, продолжая двигаться по инерции, схватил левую руку с ножом преподобного, а правой ударил его в солнечное сплетение. Золотые очки слетели с лица Шорта, как птичка с ветки, а сам он рухнул навзничь на неубранную белую железную кровать. Джонни упал на него, как ягуар с дерева, и, отобрав нож, стал душить поверженного противника.

Обхватив колени и поясницу преподобного, Джонни всей тяжестью тела навалился на противника. Близорукие глаза преподобного полезли из орбит, словно бананы из кожуры. Он видел только багровый шрам на лбу у Джонни, который бешено водил щупальцами. Осьминог словно норовил схватить добычу. Но преподобный не выказывал никаких признаков страха. Джонни чуть было не сломал тощую шею поверженного супостата, но вовремя спохватился. Он глубоко вздохнул, и все его тело вздрогнул©, словно от удара током. Он отнял руки от горла преподобного, выпрямился и, не слезая с него, уставился на посиневшее лицо Шорта.

— Слушайте, — медленно проговорил он. — Неужели вы хотите, чтобы я вас прикончил?

Преподобный смотрел на него и ловил ртом воздух. Когда он наконец наладил дыхание, то сказал с вызовом:

— Меня убить нетрудно. Но ее это не спасет. Полиция все равно выведет ее на чистую воду.

Джонни слез с кровати, встал на ноги, наступив при этом на очки преподобного. Он сердито отпихнул йогой их останки и снова уставился на проповедника, лежавшего в том же положении.

— Я хочу задать вам один-единственный вопрос, — произнес он ровным голосом игрока. — Ну зачем ей убивать родного брата?

Преподобный злобно посмотрел на него и прошипел:

— Сами знаете зачем!

Джонни словно окаменел; он стоял и смотрел на преподобного. Наконец он сказал:

— Вы чуть было меня не ухлопали. Но я закрою на это глаза. Вы назвали ее убийцей. Я и это готов забыть. По-моему, вы все-таки не псих, а потому я вас спрашиваю последний раз: с какой стати ей было убивать?

В близоруких глазах преподобного была ничем не разбавленная злоба.

— Это могли сделать только двое, — прошелестел он тонким злобным голосом. — Она или вы. Если это не вы, стало быть, она. Если вы не можете понять, зачем она это сделала, пойдите и спросите у нее. А если вам кажется, что, убив меня, вы спасете ее, то давайте убивайте.

— Карты у меня скверные, — сказал Джонни. — Но игра есть игра.

Он повернулся и пошел, огибая скамейки, к выходу из церкви. Через верхнюю часть окон фасада пробивался свет уличных фонарей и освещал ему дорогу.

 

Глава 11

Было восемь часов вечера, но все еще светло.

— Поедем прокатимся, — сказал Могильщик Гробовщику, — посмотрим на пейзаж. Полюбуемся на коричневых курочек в розовых платьицах, подышим ароматом маков и марихуаны.

— И послушаем воркование наших голубков стукачей, — добавил Гробовщик.

Они ехали в южном направлении по Седьмой авеню в маленьком черном, видавшем виды седане. Могильщик, сидевший за рулем, пристроился за большим грузовиком, а Гробовщик внимательно следил за тротуаром.

Субъект, ошивавшийся у входа в парикмахерскую мадам Помадки, помахивал бумажками с выигравшими номерами подпольной лотереи. Увидев, что на него из машины в упор глядит Гробовщик, он сунул бумажки в рот и стал жевать их, словно это были тянучки. Двигаясь под прикрытием грузовика, они застали врасплох марихуанщиков, стоявших у бара на углу 126-й улицы. Восемь молодцов хулиганского вида, в черных брюках в обтяжку, соломенных шляпах с разноцветными лентами, остроносых туфлях, ярких рубашках и темных очках, очень напоминали стайку экзотических кузнечиков-переростков. Они уже выкурили одну самокрутку и собирались пустить по кругу вторую, как один из них крикнул:

— Атас! Кинг-Конг и Франкенштейн!

Тот, кто курил самокрутку, проглотил ее так быстро, что не успел потушить. Огонь опалил ему пищевод, и он согнулся пополам в приступе кашля.

Один из молодцов, по кличке Джиголо, крикнул:

— Спокойно, без паники. Главное, чтоб мы были чистыми!

Ребята поспешно побросали свои ножи на тротуар у бара, один из них проворно сунул две оставшиеся самокрутки в рот, готовый в случае необходимости проглотить их.

Могильщик мрачно ухмыльнулся, глядя на кашлявшего.

— Я бы мог врезать ему по животу, и он наблевал бы улик ровно на год тюряги.

— Как-нибудь в следующий раз мы покажем ему этот фокус, — сказал Гробовщик.

Два наркомана заколотили пострадавшего приятеля по спине, остальные стали преувеличенно громко обсуждать проблему проституции — исключительно с научной точки зрения. Джиголо с вызовом смотрел на детективов.

На нем была шоколадного цвета соломенная шляпа с желтой в голубой горошек лентой. Когда Гробовщик поднес к правому лацкану руку, тот сдвинул шляпу на затылок и сказал:

— Хрен им, ребята, мы с вами чистые, как стеклышки!

Могильщик медленно проехал дальше, не останавливаясь, и в зеркало увидел, как молодой человек вытащил из-за щеки мокрые самокрутки и стал дуть на них, чтобы поскорее высушить.

Они доехали до 119-й улицы, свернули в сторону Восьмой авеню, проехали по ней дальше и остановились у обшарпанного жилого дома между 126-й и 127-й улицами. Пожилые чернокожие расположились на стульях и табуретках у стены дома, прямо на тротуаре.

Детективы поднялись на четвертый этаж по темной лестнице. Гробовщик постучал четыре раза с десятисекундным интервалом между каждым стуком.

С минуту за дверью было тихо. Потом дверь вдруг приоткрылась внутрь на пять дюймов. Замок не щелкал, дверь удерживали снизу и сверху два железных стержня.

— Это мы, Мамаша! — сказал Могильщик.

Тогда дверь открылась полностью. За ней обнаружилась маленькая худая седая чернокожая женщина. На вид ей было лет девяносто. Одета она была в длинное черное платье до полу. Она отступила в сторону, а когда сыщики прошли в темный холл, снова закрыла за ними дверь.

Затем они молча проследовали за ней в конец холла. Она открыла дверь и сказала:

— Он там.

Гробовщик и Могильщик вошли в маленькую спальню и прикрыли за собой дверь.

На краю кровати сидел Джиголо. Его щегольская шляпа была сдвинута на затылок. Он сидел и кусал ногти. Коричневое лицо его лоснилось от пота, зрачки были расширены.

Гробовщик сел перед ним, оседлав единственный в комнате стул с прямой спинкой, а Могильщик посмотрел сверху вниз и сказал:

— Ну что, герой, нагероинился?

Джиголо пожал плечами. Под желтой рубашкой заходили худые плечи.

— Не волнуй его, — сказал Гробовщик. Но затем доверительно спросил у Джиголо: — Кто грабанул деньги вчера, дружок?

Джиголо задергался так, словно ему в штаны кто-то сунул раскаленную кочергу.

— У Бедняка вообще-то завелись деньжата, — быстро и еле слышно проговорил он.

— Какие деньги? — спросил Могильщик.

— Монеты.

— А бумажки?

— Бумажек я не видел.

— Где его сейчас можно найти?

— В бильярдной Туза-Валета. Он на бильярде помешан.

— Ты его знаешь? — спросил Могильщик Гробовщика.

— Гарлем полон таких Бедняков, — сказал тот и обратился к стукачу: — Какой он из себя?

— Худой, черный. Спокойный такой. Держится в тени. Выглядит примерно как Деревенщина, до того как его посадили.

— Как он одет? — спросил Могильщик.

— Как я сказал. Старается не светиться. Ходит в старых джинсах, в тенниске, в парусиновых туфлях. Вид у него обтрепанный.

— Партнер?

— Утюг. Вы его знаете?

Могильщик кивнул.

— Но он вроде ни при чем, — сказал Джиголо. — Сегодня его что-то не было видно.

— Ладно, приятель, — сказал Гробовщик, вставая. — Брось ты героин, пока не поздно.

Джиголо опять задергался.

— А что мне делать? Если кто-то узнает, что я для нас стучу, мне и на улицу-то высунуться будет страшно. Тут уж головой не покачаешь… — Джиголо имел в виду старую гарлемскую шутку про двоих чернокожих, устроивших драку с бритвами. Один из них сказал: «Нет, ты меня не порезал», на что второй ответил: «Если не веришь, то покачай головой — она у тебя отвалится».

— От героина у тебя башка скорей отвалится, — сказал Гробовщик.

Выходя, он сказал старушке:

— Хватит потчевать Джиголо, а то от героина он сыграет в ящик, и очень скоро.

— Господи, а что, я — доктор? — захныкала та. — Откуда мне знать, сколько им нужно. Я продаю им столько, за сколько они платят. Я же сама его не ем.

— Все равно хватит его кормить, — сказал Гробовщик. — Мы ведь почему тебя еще не прикрыли — потому что ты наших голубков обслуживаешь.

— Если бы не голубки стукачи, вы бы вообще оказались без работы, — возразила Мамаша. — Если вам чего не скажут, так вы сами в жизнь не догадаетесь.

— Ну хотя бы разбавляй героин содой, — посоветовал Могильщик. — И выпусти нас из этой дыры поскорей, нам некогда.

Она обиженно зашаркала по темному холлу, а потом беззвучно открыла три тяжелых замка на двери.

— Эта карга действует мне на нервы, — пожаловался Могильщик, усаживаясь за руль.

— Тебе нужен отпуск, — сказал Гробовщик. — Или слабительное.

На это Могильщик только хмыкнул.

Они доехали до пересечения 137-й улицы и Леннокс-авеню, вылезли из машины напротив «Савоя» и стали подниматься по узкой лестнице на второй этаж, где была бильярдная Туза-Валета над баром «Хлопковая коробочка».

Сперва был отгорожен закуток деревянной стойкой. За ней сидел лысый коричневый толстяк в зеленых очках, в шелковой рубашке без ворота и черной жилетке с дешевой золотой цепочкой. Он сидел на высоком табурете у кассы, оглядывая время от времени шесть бильярдных столов в длинном узком зале.

Когда Гробовщик и Могильщик поднялись на площадку второго этажа, он приветствовал их низким басом, каким обычно говорят владельцы похоронных бюро:

— Здравствуйте, джентльмены, как поживает полиция в этот прекрасный летний день?

— Отлично, Туз, — отвечал Гробовщик, оглядывая столы. — В эту жару грабежей, драк и убийств куда больше, чем в обычную погоду.

— От жары люди делаются нервными, — отозвался Туз.

— Сущая правда, — сказал Могильщик. — А что делает Валет?

— Отдыхает, как обычно, — сказал Туз. — По крайней мере, так говорят люди.

Валет был прежний хозяин бильярдной, и скончался он ровно двадцать один год назад.

Тем временем Могильщик обнаружил того, кто был им нужен, за четвертым столом и двинулся туда по узкому проходу. Он присел у одного края стола, а Гробовщик у другого.

Бедняк играл в пул по двадцать центов очко с ловким мулатом и уже проигрывал сорок долларов.

Они как раз устанавливали шары для новой партии. Разбивать должен был Бедняк, и он мелил свой кий. Он покосился сначала на одного детектива, потом на другого и снова принялся мелить кий. Он делал это так долго, что его партнер запальчиво сказал:

— Кончай тянуть, давай разбивай. У тебя на кие столько мела, что хватит на три партии.

Бедняк поставил шар-биток на место, долго водил кием взад-вперед по подставке из пальцев и ударил так неловко, что чуть не порвал концом кия бильярдное сукно, оставив на нем длинную белую полосу. Шар-биток еле-еле покатился вперед и слегка дотронулся до пирамиды.

— Мальчик нервничает, — заметил Гробовщик.

— Плохо спал, — отозвался Могильщик.

— Лично я не нервничаю, — сказал партнер Бедняка.

Он ударил так, что положил в лузы сразу три шара. Он набрал сто очков без перерыва, за один прием, и, когда это случилось, остальные игроки оставили свои партии и подошли посмотреть на это чудо.

Ас бильярда гордо поглядел на детективов и сообщил им:

— Ну что, видно теперь, что я не нервничаю?

— Ты, видать, новичок в Гарлеме, — ответил Гробовщик.

Когда маркер поставил мешочек со ставками на стол. Гробовщик встал со стула и взял его.

— Деньги мои, — сказал ас бильярда.

К компании подошел и Могильщик, а Бедняк и ас оказались между ним и Гробовщиком.

— Не бойся, друг, — сказал он асу. — Мы только поглядим, что это за денежки.

— Самые обыкновенные американские деньги, — фыркнул ас. — Вы что, никогда их не видали?

Гробовщик открыл мешок и высыпал его содержимое на стол. Монеты в десять, двадцать пять и пятьдесят центов образовали сверкающую гору на зеленом сукне. Был там и комок бумажных долларов.

— Ты в Гарлеме новичок, — повторил он асу.

— Он здесь долго не задержится, — уверил партнера Могильщик. Отделив бумажный комок от серебряной горки, он сказал: — Вот твои деньги, парень. Бери их и кати в другой город. Ты слишком ловкий для нас, гарлемских сыщиков-простофиль. — А когда ас открыл рот, чтобы возразить, Могильщик грубо добавил: — И помалкивай, а то проглотишь зубы.

Ас положил деньги в карман и мгновенно растаял. Бедняк помалкивал.

Гробовщик стал набирать пригоршни мелочи и класть обратно в мешок. Могильщик тронул за плечо Бедняка:

— Пошли, парень. Прокатишься с нами.

Гробовщик прошел вперед. Толпа расступилась.

Они посадили Бедняка в машину на переднее сиденье между собой, отъехали за угол, где Могильщик снова остановил машину.

— Выбирай, что хочешь, — предложил ему Гробовщик. — Год в федеральной тюрьме Оберн или месяц в местной каталажке.

Бедняк покосился на него своими грязноватыми глазами и спросил с интонациями уроженца Джорджии:

— Это как понимать?

— А так, что ведь это ты ограбил управляющего бакалеей на Седьмой?

— Нет, сэр, я и близко к этой бакалее не подходил. Я честно заработал эти деньги — чистил обувь у станции подземки на 125-й улице.

Могильщик взвесил на руке мешок.

— Да здесь добрая сотня долларов, — сказал он.

— Мне просто повезло. Давали четвертаки и полтинники, — сказал Бедняк. — Можете спросить людей.

— Пойми, парень, одну простую вещь, — сказал Могильщик. — Если ты украл больше тридцати пяти долларов, это считается крупной кражей, а стало быть, тяжким преступлением, и за это полагается от года до пяти федеральной тюрьмы. Но если ты готов нам помочь и признаешься в мелкой краже, судья тоже пойдет тебе навстречу: ведь ты экономишь государству расходы на процесс с присяжными, на назначение тебе адвоката и так далее. Тогда ты получишь месяц исправительных работ. Так что думай сам.

— Я ничего не крал, — упрямился Бедняк. — Я заработал деньги, чистил обувь…

— Боюсь, что патрульный Харрис и управляющий расскажут другую историю на завтрашнем опознании, — сказал Могильщик. — Лучше помоги нам.

Бедняк стал усиленно размышлять. На лбу, под глазами и на плоском носу появились капельки пота.

— А как я могу вам помочь? — наконец спросил он.

— Кто был в машине Джонни Перри, когда он проехал по Седьмой авеню за несколько минут до того, как ты украл мешок? — спросил Могильщик.

Бедняк фыркнул носом так, словно до этого сдерживал дыхание.

— Я вообще не видел машины Джонни Перри, — сказал он с явным облегчением.

Могильщик нагнулся, включил зажигание и завел мотор.

— Плохое у тебя зрение, парень, — сказал Гробовщик. — Это обойдется тебе в одиннадцать месяцев.

— Клянусь Господом, я два дня уже не видел «кадиллака» Джонни, — сказал Бедняк.

Могильщик вырулил на середину улицы и повел машину в сторону полицейского участка на 126-й улице.

— Я говорю правду, — хныкал Бедняк. — На всей Седьмой тогда не было ни души.

Гробовщик поглядывал на пешеходов, на тех, кто стоял на тротуаре или сидел на крылечках и ступеньках. Могильщик смотрел на дорогу.

— Честное слово, на Седьмой не было ни машин, ни людей, — скулил Бедняк. — Только подкатил тот тип из бакалеи, да еще стоял полицейский. Он там всегда стоит.

Могильщик подъехал к тротуару и притормозил перед самым поворотом на 126-ю.

— Кто был с тобой? — спросил он.

— Ей-богу, никого.

— Плохо твое дело, — изрек Могильщик, снова наклоняясь, чтобы включить мотор.

— Погодите, — сказал Бедняк. — Я правда отделаюсь месяцем?

— Это зависит от того, какое у тебя было зрение в четыре тридцать утра и насколько хорошая память сейчас.

— Я ничего не видел, — сказал Бедняк. — Я схватил мешок и дал деру. Где уж тут что увидеть. Но может, Утюг что-то углядел. Он прятался в подворотне на 132-й.

— А где ты был?

— На 131-й. Мы договорились, что, когда подъедет тот тип из бакалеи, Утюг станет кричать «караул», чтобы отвлечь полицейского. Но он не пикнул, и мне пришлось все сделать одному и бежать.

— Где сейчас Утюг? — спросил Гробовщик.

— Не знаю. Я его сегодня не видел.

— А где он обычно околачивается?

— В бильярдной у Туза. Или внизу, в «Коробочке».

— А где он живет?

— У него комната в отеле «Маяк» на углу 123-й и Третьей авеню. А если его там нет, значит, он на работе. Щипет цыплят у Голдстайна на 116-й улице — иногда они работают до двенадцати.

Когда они подъехали к участку, Бедняк спросил:

— Вы не обманете? Если я признаюсь, то получу только месяц, да?

— Все зависит от того, что увидел твой дружок, — сказал Могильщик.

 

Глава 12

— Не люблю я этих чертовых тайн, — сказал Джонни. Его мощные мускулы напряглись под желтой рубашкой, когда он с грохотом поставил на стол стакан с лимонадом. — Это уж точно, — добавил он. — Не люблю.

Он сидел подавшись вперед в самом центре зеленого плюшевого дивана, поставив ноги в шелковых носках на ярко-красный ковер. Вены на висках набухли, словно корни деревьев, а шрам на лбу напоминал клубок сердитых змей. Его темно-коричневое бугристое лицо было напряжено и покрыто испариной. Глаза в красных прожилках тлели недобрым огнем.

— Я уже тысячу раз тебе говорила: понятия не имею, почему этот черномазый проповедник распускает обо мне эти небылицы, — сердито повторила Дульси. Она посмотрела на его напряженное лицо и поспешила перевести взгляд на что-то менее мрачное.

Но в этой цветастой комнате ничто не успокаивало нервы. Светлая мягкая мебель с обивкой горохового цвета плохо гармонировала с ярко-красным ковром.

Это была большая комната. Два окна смотрели на Эджком-драйв и одно на 159-ю улицу.

— Мне надоели твои вопросы, а тебе, наверное, уже надоели мои ответы, — пробормотала Дульси.

Стакан с лимонадом треснул в руке Джонни. Он швырнул на пол битый стакан и налил лимонаду в новый.

Дульси сидела на желтой оттоманке лицом к комбайну. Телевизор и радиола — на этажерке перед закрытым камином.

— Ты чего дрожишь? — спросил Джонни.

— Здесь адский холод, — пожаловалась Дульси.

Она сидела в одной комбинации, с голыми руками и ногами. Ногти на руках и ногах были покрыты ярко-красным лаком. На ее гладкой коричневой коже показались мурашки, но над верхней губой скопились камельки пота, подчеркивая едва заметные усики. За ее спиной, в окне, вовсю работал большой кондиционер, а на батарее крутился вентилятор, обдавая ее волнами холодного воздуха.

Джонни осушил стакан и поставил его на стол с аккуратностью человека, который очень гордится тем, что ii любых обстоятельствах держит себя под контролем.

— Ничего странного, — заметил он. — Ты бы взяла да оделась.

— В одежде слишком жарко.

Джонни налил себе еще лимонаду и залпом осушил стакан. Он словно опасался, что у него перегреются мозги.

— Учти, детка, я не спятил, — сказал он. — Я хочу знать три простые вещи.

— Это для тебя они простые, — жалобно произнесла Дульси.

Его жаркий взгляд подействовал на нее, как пощечина.

— Я ума не приложу, почему преподобный Шорт так меня ненавидит.

— Послушай, детка, — ровным тоном продолжал Джонни. — Объясни, ради Бога, почему Мейми вдруг начинает тебя защищать, хотя я и в мыслях не держал подозревать тебя? Это мне непонятно.

— Откуда мне знать, что творится в голове у тети Мейми, — запальчиво сказала Дульси.

Увидев, как лицо его вновь потемнело от ярости, словно летнее небо от грозы, Дульси сделала большой глоток из стакана с бренди и поперхнулась.

Спуки, черный спаниель, лежавший у ее ног, попытался вскочить ей на колени.

— И перестань так много пить, — сказал Джонни. — Ты напиваешься и несешь что ни попадя.

Она стала озираться с виноватым видом, куда бы поставить стакан, двинулась к телевизору, поймала недовольный взгляд Джонни и поставила стакан на пол.

— И перестань держать эту псину на коленях, — не унимался Джонни. — Мне надоело, что ты вся в собачьей слюне.

— Брысь, Спуки, — сказала Дульси, сталкивая собачку с колен.

Спуки угодила лапой в стакан с бренди и опрокинула его.

Джонни посмотрел на расплывающееся на ковре пятно, и на лице его заиграли желваки.

— Все знают, что я человек разумный, — продолжал он. — И я хочу знать всего-навсего три простые вещи. Во-первых, почему проповедник рассказал в полиции историю о том, как Чинк дал тебе этот нож.

— Джонни! — воскликнула Дульси, закрывая лицо руками.

— Пойми меня правильно. Я не сказал, что поверил этому. Но даже если этот сукин сын тебя ненавидит…

В это время на телеэкране пошла реклама, и четыре хорошеньких блондиночки в свитерах и шортах запели рекламную песню.

— Убери этот чертов телевизор! — рявкнул Джонни.

Дульси встала и убрала звук, но квартет блондинок продолжал свою веселую пантомиму. На лбу Джонни стали набухать вены.

Внезапно Спуки залаяла, словно гончая, которая загнала на дерево енота.

— Перестань, Спуки, — крикнула Дульси, но было уже поздно.

Джонни вскочил с дивана как безумный, опрокинул столик и кувшин с лимонадом и ногой ударил собаку в бок. Та взлетела в воздух и задела красную стеклянную вазу с искусственными розами, стоявшую на зеленом полированном столике. Ваза ударилась о батарею, разлетелась вдребезги. Бумажные розы усыпали ковер, а нашкодившая собака, поджав хвост и громко тявкая, удрала на кухню. Стекло соскользнуло с покачнувшегося столика и разбилось о лежавший на боку кувшин. Осколки смешались с кубиками льда в большой лимонадной луже на ковре. Джонни повернулся и, стараясь не угодить в лужу, вернулся на диван с видом человека, который очень гордится тем, что в любых обстоятельствах держит себя под контролем.

— Слушай, детка, — сказал он Дульси. — У меня большое терпение, у меня здравый смысл, но я хочу знать…

— Три простые вещи, — тихо пробормотала Дульси.

Он глубоко вздохнул и пропустил ее слова мимо ушей…

— Я хочу знать, с какой стати этот чертов проповедник мог такое придумать.

— Ты готов верить всем, кроме меня, — буркнула Дульси.

— И почему он твердит, что это сделала ты, — продолжал Джонни, не отреагировав на ее реплику.

— Черт, ты действительно думаешь, что это я?

— Да не в этом дело, — отмахнулся Джонни. — Меня волнует другое: почему он убежден, что это ты? Какие у него причины думать, что ты тут замешана?

— Ты говоришь о тайнах, так вот и я тут вижу кое-какие тайны, — заговорила Дульси с истерическими нотками в голосе. — Как это случилось, что ты не видел Вэла вчера вечером? Он точно сказал мне, что обязательно заедет в клуб и вместе с тобой приедет на поминки. Если бы он туда не собирался, то не стал бы меня осуждать в обратном. Разве это не тайна?

Джонни задумчиво на нее посмотрел. После паузы сказал:

— Если ты будешь возникать с этой дурацкой идеей, нам всем будет плохо.

— Ну а зачем тогда ты лезешь ко мне с этим идиотским предположением, будто это я убила его? — перешла в атаку Дульси.

— Меня не волнует, кто его убил, — отозвался Джонни. — Его Нет — и дело с концом. Меня волнует другое: что это за страшные тайны вокруг тебя? Ты-то не умерла и пока что остаешься моей женой. И мне хочется знать, почему посторонние люди могут думать о тебе такое, что мне в голову не приходило, а ведь как-никак я твой муж…

Из кухни появилась Аламена. Она безучастно посмотрела на осколки и черепки. Она так и не переоделась, только надела красный моющийся фартук. Собака выглянула из-за ее ног, пытаясь угадать, не прошла ли гроза, но, решив, что пока что нет, сочла за благо не высовываться.

— Вы так и будете сидеть и препираться до утра или что-то съедите? — равнодушно осведомилась Аламена, словно ей было совершенно наплевать, будут они есть или нет.

Какое-то время они оба молча на нее смотрели. Затем Джонни встал.

Считая, что Джонни не видит, Дульси быстро взяла стакан, который опрокинула Спуки, и наполнила его до половины бренди из бутылки, стоявшей за телевизором.

Джонни шел уже на кухню, но внезапно обернулся и не останавливаясь выбил у нее из руки стакан. Бренди выплеснулся ей в лицо, а стакан, описав в воздухе дугу, упал на пол и разбился.

Быстрым движением, словно кошка, ловящая рыбу, она ударила его по лицу кулаком правой руки. Удар получился сильным, и у Джонни на глазах показались слезы.

Охваченный яростью, он обернулся к ней и, схватив за плечи, стал трясти так, что у нее застучали зубы.

— Женщина! — произнес он совсем другим голосом. Казалось, он исходил из самых его глубин и подействовал на нее возбуждающе. — Женщина!

Дульси вздрогнула и как-то обмякла. Глаза у нее сделались влажными, рот тоже, и внезапно она тесно прижалась к нему.

Джонни тоже вдруг стал мягким, как аптечная вата, и, прижав ее к себе, стал целовать ее нос, рот, шею, впадины возле ключиц.

Аламена повернулась и прошагала на кухню.

— Ну почему ты мне не веришь? — проворковала Дульси в его бицепсы.

— Я хочу верить, детка, — сказал Джонни. — Но это так непросто.

Ее руки упали по бокам, он разжал объятья, сунул руки в карманы, и они пошли на кухню.

С левой стороны холла были две спальни, разделенные ванной, справа — столовая и кухня. Дальше начинался коридор. В его конце был выход на черную лестницу. В кухне был также выход на служебный ход.

Втроем они уселись на пенопластовые крытые пластиком табуретки за стол, накрытый красно-белой клетчатой скатертью, и стали ужинать. На столе стояли дымящееся блюдо с окрой, капустой и свиными ножками, миска с черной фасолью и тарелка с кукурузным хлебом.

Была там и бутылка с бурбоном, но женщины к ней не проявили интереса, а Джонни осведомился, не осталось ли лимонаду.

Аламена вынула большую бутылку из холодильника и налила в стеклянный кувшин. Ели они молча.

Джонни поливал содержимое своей тарелки острым красным соусом из бутылочки, на этикетке которой два ярко-красных рогатых чертенка отплясывали в языках пламени. Он съел две полных тарелки, шесть кусков хлеба и выпил полкувшина лимонада.

— Здесь адова жарища, — пожаловался он, встал и включил большой вентилятор на потолке. Потом вынул зубочистку из баночки, стоявшей среди бутылок и бутылочек с приправами, и начал ковырять в зубах.

— Что толку от вентилятора, когда ты налопался этого соуса? — фыркнула Дульси. — Когда-нибудь ты сожжешь себе все кишки и никаким лимонадом не зальешь пожара в животе.

— Кто произнесет проповедь на похоронах Бэла? — спросила Аламена.

Джонни и Дульси молча на нее уставились.

— Если бы я не почуял, что этот сукин сын будет стрелять, — заговорил Джонни, — я бы сейчас с вами не сидел.

— Ты имеешь в виду преподобного Шорта? — спросила Аламена. — Он в тебя стрелял?

Джонни не обратил внимания на ее вопрос и снова взялся за Дульси:

— Но не это меня беспокоит, а другое. Почему он это сделал?

Дульси продолжала молча есть. На лбу у Джонни набухли вены.

— Слушай, девочка, — сказал он, — я хочу понять: почему?

— Господи! — взорвалась Дульси, — если мне придется отвечать еще и за этого психа, то лучше уж сразу отдать Богу душу.

В этот момент в дверь позвонили. Спуки залаяла.

— А ну перестань, Спуки, — велела Дульси.

Аламена встала и пошла к двери.

Затем вернулась и молча села за стол.

В дверях стояла Куколка.

— Не надо церемоний, — сказала она. — Я почти что член семьи.

— У тебе нервы как у бронзового истукана, — крикнула Дульси, вставая из-за стола. — Но ничего, я тебя сейчас заставлю заткнуться.

— А ну-ка сядь и замолчи, — прикрикнул Джонни.

Дульси на мгновение замялась, словно размышляя, не ослушаться ли его приказа, но затем решила не спорить и села. Но если бы взгляды убивали, Куколка упала бы замертво.

Джонни, слегка повернув голову к дверям, спросил:

— Что ты хочешь?

— То, что мне причитается, — ответила Куколка. — Мы с Вэлом были помолвлены, и я хочу часть его наследства.

Джонни уставился на нее. Дульси и Аламена тоже.

— А ну-ка повтори еще раз, — попросил Джонни. — Что-то я не уловил.

Куколка махнула рукой, отчего на руке ее сверкнул брильянт в золотой оправе.

— Если вам требуется доказательство, то вот кольцо. Он мне подарил его при помолвке.

Дульси громко и презрительно рассмеялась.

— Если это подарок Вэла, — сказала она, — то это не брильянт, а стекляшка, можешь быть уверена.

— Заткнись, — сказал ей Джонни, а затем обратился к Куколке: — Мне не нужно доказательств. Я тебе и так верю. Ну и что?

— А то, что как его невеста я имею право на часть наследства, — сказала Куколка.

— Он оставил нам только этот большой мир, — сказал Джонни.

Глуповатое личико Куколки нахмурилось.

— Он ведь оставил какую-то одежду, — сказала она.

Дульси снова расхохоталась, но, увидев выражение лица Джонни, замолчала. Аламена опустила голову, чтобы скрыть улыбку.

— А ценные вещи? Часы, кольца и все такое? — не унималась Куколка.

— Это не к нам, — сказал Джонни. — Все забрала полиция. Иди к ним. Расскажи, что к чему.

— Обязательно расскажу, — пообещала Куколка.

— Меня это не беспокоит, — отрезал Джонни.

— А как насчет десяти тысяч, которые ты хотел ему дать, чтобы он смог открыть винный магазин? — спросила Куколка.

Джонни замер. Его тело словно превратилось в мрамор. Он уставился на нее и смотрел, пока она не стала переминаться с ноги на ногу. Наконец он сказал:

— Ну так что?

— Я все-таки была его невеста. А он мне говорил, что ты обещал ему десять тысяч на магазин. Выходит, у меня как у вдовы есть кое-какие права…

Дульси и Аламена молча и с любопытством уставились на Куколку. Джонни тоже не спускал с нее глаз. Ей стало невмоготу под их изучающими взглядами.

— Когда же он тебе это сказал? — поинтересовался Джонни.

— На следующий день после смерти Большого Джо. Позавчера. Мы с ним обсуждали, какой у нас будет дом, и он сказал, что ты обещал ему десять тысяч.

— Ты в этом уверена? — осведомился Джонни. Интонации у него были все те же невозмутимые, но вид сделался озадаченный.

— Еще как! — сказала Куколка. — Готова поклясться на могиле моей матери.

— И ты ему поверила? — не отставал Джонни.

— Почему бы нет. Он сказал, что Дульси выбьет эти деньги из тебя.

— Ах ты сволочь, — крикнула Дульси, и не успел Джонни глазом моргнуть, как она вскочила со стула и бросилась на Куколку.

Тогда и он проворно вскочил из-за стола и растащил их, ухватив каждую за шиворот.

— Тебе это так не пройдет, — кричала Куколка, на что Дульси плюнула ей в лицо. Джонни толкнул ее так, что она полетела через всю кухню. Затем она схватила острый как бритва кухонный нож и ринулась в атаку. Джонни отпустил Куколку и обернулся навстречу Дульси. Он схватил ее за запястье левой рукой и, повернув кисть, заставил выронить нож.

— Если она не уберется, я ее прикончу, — бушевала Дульси.

Аламена спокойно встала, прошла к входной двери и закрыла ее, затем вернулась, села и равнодушно произнесла:

— Она уже ушла. Она прочитала твои мысли.

Джонни снова сел за стол. Из-за плиты вышла Спуки и стала лизать босые ступни Дульси.

— Отстань, Спуки, — сказала Дульси и тоже села.

Джонни налил себе стакан лимонаду.

Дульси налила полстакана бурбона и выпила залпом. Джонни молча за ней наблюдал. Он был настороже, но на лице его было удивленное выражение. Дульси поперхнулась, в глазах ее показались слезы. Аламена уставилась в свою тарелку.

Джонни поднес ко рту стакан с лимонадом, передумал, вылил лимонад обратно в кувшин и наполнил стакан на треть виски. Но пить не стал. Он лишь уставился на него. Никто не произнес ни слова.

Затем он встал, так и не выпив виски, сказал: «Ну вот, еще одна чертова тайна» — и вышел из кухни, мягко ступая ногами в носках.

 

Глава 13

В восьмом часу вечера Гробовщик и Могильщик подъехали на своей машине к магазину Голдстайна на 116-й улице, между Третьей и Лексингтон-авеню.

Фамилия хозяина была выведена тусклыми золотыми буквами над грязной витриной. Под прямым углом к ней торчала вывеска с изображением цыпленка, на которой значилось: КУРЫ.

На тротуаре у магазина стояли одна на другой, в шесть рядов, куриные клетки, связанные воедино цепочками. Те, в свою очередь, были прикреплены к специальному приспособлению на стене магазина. Почти все клетки были пустые.

— Голдстайн не доверяет своих курочек этим ребятам, — заметил Гробовщик, когда детективы вылезли из машины.

— Разве он не прав? — отозвался Могильщик.

В самом магазине также было полно клеток — уже с курами. Мистер и миссис Голдстайн, а также юные члены их семейства продавали кур запоздалым покупателям, в основном владельцам гриль-баров, ночных клубов и кафе.

К ним направился мистер Голдстайн, потирая руки, словно пытаясь отмыть их в скверно пахнущем воздухе.

— Чем могу быть полезен, джентльмены? — осведомился он. Голдстайн всегда вел дела честно, с законом неприятностей не имел и потому не знал детективов в лицо.

Могильщик вынул из кармана свой жетон и показал Голдстайну.

— Полиция, — сообщил он.

Мистер Голдстайн побледнел:

— Разве мы делаем что-нибудь не так?

— Нет-нет, вы оказываете обществу большую услугу, — успокоил его Могильщик. — Просто мы ищем парня по прозвищу Утюг. Он у вас работает. Вообще-то его фамилия Ибсен.

— Ах, Ибсен, — облегченно вздохнул мистер Голдстайн. — Он ощипывает кур в служебном помещении. — Тут его снова охватило беспокойство: — Вы не собираетесь его арестовать? А то у нас сегодня уйма заказов и…

— Мы только хотим задать ему несколько вопросов, — успокоил его Могильщик.

Но мистер Голдстайн не успокоился.

— Только, пожалуйста, не задавайте ему слишком много вопросов, — попросил он. — Ибсен, видите ли, не в состоянии думать о нескольких вещах сразу. К тому же, похоже, он выпил…

— Мы не будем его утомлять, — пообещал Гробовщик.

Детективы прошли через входную дверь в служебное помещение. Спиной к двери у разделочного стола стоял голый по пояс мускулистый широкоплечий парень. Пот градом катил с его черных-пречерных плеч. Его руки работали, как шатуны паровоза, мокрые куриные перья летели в большое ведро на полу.

Парень работал и напевал подвыпившим голосом.

На столе в ряд на спинках лежали куры, уткнув голову под крылышко, воздев лапки вверх. На ножке у каждой виднелась бирка.

От упаковочного стола к широкоплечему подошел молодой человек в очках. Он равнодушно покосился на детективов и спросил подозрительным тоном, ткнув в сторону большого плимутрока без бирки с краю:

— Что там делает вон тот цыпленок, Ибсен?

Ибсен повернулся к очкарику. В профиль его голова напоминала утюг — выдававшаяся вперед нижняя челюсть образовывала с плосконосым лицом и покатым лбом угол градусов в тридцать.

— Вон тот? — переспросил он. — Так это цыпленок мисс Клайн.

— Почему на нем нет бирки?

— Она еще не решила, будет брать заказ или нет. Она пока не пришла.

— Ладно, — сварливо отозвался очкарик. — Работайте, Ибсен, у нас заказов невпроворот, некогда разговаривать.

Парень повернулся к столу, и опять его руки заработали, как шатуны паровоза. Он снова запел. Детективов, стоявших у двери, Утюг не приметил.

Могильщик незаметно показал в сторону двери. Гробовщик ответил кивком согласия. Оба беззвучно удалились.

Когда они оказались в зале, мистер Голдстайн оставил клиента и подошел к ним.

— Я рад, что вы его не арестовали, — сообщил он, снова умывая руки воздухом. — Он хороший работник — и главное, очень честный.

— Да, мы уже обратили внимание, что вы ему доверяете, — сказал Гробовщик.

Они сели в машину, отъехали чуть дальше, остановились и стали ждать.

— Готов поспорить на пинту виски, он его прикарманит. — сказал Могильщик.

— Тоже мне пари! — фыркнул Гробовщик. — Этот парень спер столько кур, что сам на четверть превратился в цыпленка. Я готов поспорить, что он украдет цыпленка прямо из яйца и не повредит скорлупы.

— Скоро мы все увидим.

Они чуть было его не упустили. Утюг вышел через заднюю дверь и появился на улице из проулка перед машиной.

На нем была просторная оливкового цвета куртка армейского образца со шнурками снизу, а на голове армейский же картуз, надетый задом наперед, козырьком назад. От этого его сходство с утюгом сделалось еще более отчетливым. Собственно, у него был такой вид, словно он попытался проглотить утюг и тот застрял у него под нижней челюстью.

Он вышел на Лексингтон-авеню и пошел по ней слегка пошатываясь, стараясь не задевать прохожих. Он насвистывал «Рок круглые сутки».

Детективы двигались за ним в машине. Когда парень свернул на 119-ю улицу и пошел на восток, они объехали его, остановили машину, вылезли и загородили ему дорогу.

— Каким ветром тебя сюда занесло, Утюг? — спросил Могильщик. Тот попытался понять, кто это такой. Его большие мутные, слегка раскосые глаза никак не могли поймать Могильщика в фокус. Когда же наконец это случилось, обнаружилось, что Утюг сильно косит.

— Почему вы ко мне пристаете, ребята? — спросил он пьяным голосом и опять пошатнулся. — Я ничего такого не сделал.

Гробовщик протянул руку и быстрым движением расстегнул молнию на куртке Утюга до самого низу. Заблестела черная мускулистая грудь, но там, где полагалось быть животу, показались черные и белые перья.

В уютном гнездышке у живота лежала курочка, мирно скрестив желтые лапки, сунув голову под крылышко и очень напоминая покойника.

— Что ты делаешь с курицей? — спросил Гробовщик. — Нянчишь ее?

— Курица? — удивился Утюг. — Какая курица?

— Ладно, только не пудри мне мозги пудрой с доброго старого Юга, — предупредил его Гробовщик. — Я тебе не Голдстайн.

Могильщик чуть подался вперед и длинным пальцем приподнял куриную голову.

— Мы про этого цыпленка тебя спрашиваем, — пояснил он.

Курица нахохлилась и испуганно посмотрела на детективов сначала одним глазом, потом повернула голову и поглядела другим.

— Ну прямо как моя теща, когда я ее бужу, — признал Могильщик.

Внезапно курица заквохтала и стала бить крыльями, пытаясь освободиться из плена.

— Ну вылитая теща, — подтвердил Могильщик.

Курица оттолкнулась от живота Утюга и прыгнула в сторону Могильщика, неистово кудахтая и махая крыльями, словно обидевшись на сравнение.

Утюг повернулся и пустился наутек, выбежав на середину улицы. На нем были грязные парусиновые туфли, похожие на те, что носил Бедняк. Он летел, словно черная молния.

Не успел Утюг пуститься бежать, Гробовщик уже достал свой длинноствольный поблескивающий никелем револьвер, но его обуял такой приступ смеха, что он никак не мог крикнуть: «Стой». Наконец он обрел дар речи, крикнул: «Тпрру, дружок» — и трижды выстрелил в воздух.

Из-за курицы Могильщик вытащил свой револьвер — такой же, как у Гробовщика, — чуть позже, чем его партнер. Кроме того, ему пришлось огреть курицу по голове — она была нужна как вещественное доказательство. Когда же он поднял голову, то увидел, что Гробовщик выстрелил еще раз и попал Утюгу в правую туфлю. Пуля 38-го калибра оторвала подметку, а Утюг поскользнулся и проехался на заду. Оказалось, что, хоть подметка и отлетела, нога цела и невредима, хотя Утюг упал, решив, что его ранили.

— Убивают! — вопил он. — Полицейские убивают!

Стала собираться толпа.

Подошел, помахивая револьвером, Гробовщик. Он взглянул на ногу Утюга.

— Вставай, — сказал он, хватая его за шиворот. — На тебе нет ни царапинки.

Утюг осторожно поставил ногу на мостовую и обнаружил, что она и правда цела и невредима.

— Значит, меня ранили куда-то в другое место, — продолжал он упрямиться.

— Никуда тебя не ранили, — сказал Гробовщик, взяв его за руку и толкая по направлению к машине. — Поехали отсюда, — сказал он Могильщику. Тот поглядел на толпу зевак и сказал:

— Да, нам пора.

Они посадили Утюга на переднее сиденье между ними, курицу бросили на заднее и поехали по 119-й улице на восток, к заброшенному пирсу на Ист-ривер.

— Ты можешь получить тридцать дней в каталажке, — сказал Могильщик. — А можешь получить назад своего цыпленка и идти домой его жарить, — сказал Могильщик, — все будет зависеть от тебя.

Утюг посмотрел сначала на одного детектива, потом на другого и сказал:

— Я не знаю, о чем вы, начальник.

— А ну кончай прикидываться дядей Томом, — сказал Гробовщик. — Так будешь говорить с белыми. На нас это не действует. Мы знаем, ты человек темный, но не полный болван. Поэтому отвечай как есть, понятно?

— Да, начальник.

— Я разве тебя не предупреждал? — удивился Гробовщик.

— Кто был в машине с Джонни Перри, когда он рано утром ехал по 132-й перед тем, как Бедняк ограбил бакалейщика? — спросил Могильщик.

Утюг прищурился, подумал и ответил:

— Не понимаю, о чем вы, начальник. Я никого не видел. Я все утро крепко спал в своей постели, а потом пошел на работу.

— Ладно, парень, — сказал Могильщик, — раз так, то ты заработал свои тридцать дней…

— Начальник, клянусь… — начал было Утюг, но Гробовщик его перебил:

— Слушай, сука, мы уже взяли Бедняка, и завтра утром он пойдет в суд. Он показал, что ты стоял в подворотне на 132-й улице недалеко от Седьмой авеню. Так что мы все про тебя знаем. Мы знаем, что Джонни Перри проезжал как раз в это время по 132-й улице. Мы не хотим повесить на тебя эту кражу, нам только надо знать, кто был в машине с Джонни Перри.

На плоском лице Утюга выступили капли пота.

— Начальники, — сказал он, — я не хочу неприятностей с Перри. Лучше уж отсижу месяц.

— Не бойся, — успокоил его Могильщик. — Нас интересует не Джонни, а тот, кто с ним сидел в машине.

— Он ограбил Джонни — отобрал две тысячи и смылся, — солгал Могильщик. Обман подействовал.

Утюг присвистнул.

— Я так и понял, что там неладно, раз они остановились так, словно не хотели, чтобы их кто-то видел.

Гробовщик и Могильщик обменялись взглядами. Сидевший между ними Утюг тупо смотрел то на одного, то на другого.

— Тогда все встает на свои места, — сказал Могильщик. — Они с Вэлом остановились на 132-й незадолго до того, как Бедняк ограбил бакалейщика. — Он снова обратился к Утюгу: — Они вместе вышли из машины или только Вэл?

— Начальник, я видел только то, что рассказал. Клянусь… — забормотал Утюг. — Когда Бедняк дал деру, а бакалейщик и полицейский припустились за ним, из окна выглянул один тип, а когда они свернули за угол, он высунулся еще дальше, чтобы посмотреть, куда они делись. Тут-то он и вывалился из окна. Ну, я, понятно, стал уходить по Седьмой — не хватало мне только, чтобы набежали легавые и стали задавать всякие вопросы.

— Ты не заметил, сильно он ушибся? — спросил Могильщик.

— Нет, я решил, что он разбился насмерть, — сказал Утюг. — Ну и удрал от греха подальше. Я ведь не такая шишка, как Перри. Полиция запросто могла сказать, что это, мол, я вытолкнул его из окна, доказывай им потом…

— Ты меня огорчаешь, парень, — сказал без тени улыбки Могильщик. — Полицейские не такие мерзавцы.

— Мы бы с удовольствием отпустили тебя с твоим цыпленком домой, — сказал Гробовщик, — но штука в том, что сегодня утром зарезали Вэлентайна Хейнса, и мы вынуждены задержать тебя как главного свидетеля.

— Понятно, — смиренно сказал Утюг. — Этого-то я и боялся.

 

Глава 14

В четверть одиннадцатого вечера Гробовщик и Могильщик решили навестить Чарли Чинка.

Но сперва им пришлось посостязаться в беге наперегонки с молодым человеком, продававшим кошек за кроликов. Старушка покупательница посмотрела на лапку, заподозрила неладное и обратилась в полицию.

Потом им пришлось допрашивать двух пожилых школьных учительниц с Юга. Они приехали на летние курсы в Нью-Йоркский университет, остановились в отеле «Тереза» и отдали свои деньги человеку, представившемуся местным детективом и вызвавшемуся положить их сбережения в сейф.

Они оставили машину у бара на углу 146-й улицы и Сент-Николас-авеню.

Окно комнаты Чинка на четвертом этаже выходило на Сент-Николас-авеню. Он выбрал для комнаты черно-желтую гамму и обставил ее в ультрасовременном стиле. Ковер был черным, стулья желтыми, тахта покрыта желтым покрывалом, комбайн — телевизор плюс радиола — был черным снаружи и желтым изнутри. Шторы были полосатые, черно-желтые, а комод и туалетный столик черными.

У проигрывателя лежала стопка пластинок — джазовая классика. Проигрыватель работал: Кути Уильямс исполнял соло на трубе в «Садись на поезд» Дюка Эллингтона. На подоконнике открытого окна вовсю крутился большой вентилятор, втягивая в комнату выхлопные газы, пыль, жаркий воздух, а также громкие голоса проституток и пьяных, толпившихся перед баром внизу.

Чинк стоял у окна в свете настольной лампы. Его лоснящееся желтое тело было совсем обнажено, если не считать голубых боксерских трусов. Из-под трусов виднелся край большого красно-лилового шрама — след ожога кислотой.

Куколка стояла в центре комнаты и отрабатывала танцевальные па. На ней не было ничего, кроме черного лифчика, черных нейлоновых новых трусиков и красных туфель на высоком каблуке. Она стояла спиной к окну, глядела на свое отражение в зеркале на туалетном столике. Она там отражалась как раз до начала ляжек и на фоне тарелок с остатками обеда, принесенного из ресторана на первом этаже, — фасоль и тушеные потроха — выглядела так, словно ее тоже подали к столу в виде кушанья — только без ног. Под просвечивающими трусиками на ягодицах отчетливо виднелись три шрама.

Чинк рассеянно смотрел на ее покачивающиеся ягодицы и говорил:

— Не могу этого понять. Если Вэл и правда думал получить от Джонни десять тысяч и не вешал тебе на уши лапшу…

— Что с тобой? — вспылила Куколка. — По-твоему, я уже не в состоянии понять, когда мне говорят правду, а когда нет?

Чуть раньше она рассказала Чинку о своем разговоре с Джонни, и теперь они прикидывали, как бы лучше на него надавить.

— Сядешь ты наконец или нет? — прикрикнул на Куколку Чинк. — Не могу сосредоточиться…

Он замолчал и посмотрел на дверь. Куколка застыла на месте, не доделав пируэт.

Дверь тихо открылась, и в комнату вошел Могильщик. Пока Чинк и Куколка стояли и дивились, он подошел к окну и опустил жалюзи. Тут же в комнату вошел и Гробовщик, прикрыл дверь и оперся о нее.

Могильщик примостился на столике у окна, там, где стояла лампа.

— Продолжай, друг, — сказал он. — Так что ты там говорил?

— Почему вы вламываетесь ко мне без спроса? — взъярился Чинк. Его желтое лицо потемнело от злости.

Вентилятор бился о жалюзи и страшно шумел. Могильщик протянул руку и выключил его.

— Что ты сказал, парень? — спросил он. — Я не расслышал.

— Он недоволен, что мы не постучались, — пояснил Гробовщик.

Могильщик развел руками.

— Твоя хозяйка сказала, что у тебя гостья, но мы решили, что в такую жарищу вы вряд ли будете заниматься чем-то этаким…

— Послушайте, легавые, — завопил Чинк с перекошенным от ярости лицом. — Вы переступили мой порог без спросу, а это все равно, как если бы вломились ко мне грабители. Я имею право вынуть пистолет и продырявить вам головы.

— Не очень разумное желание для человека, которого первым обнаружили на месте убийства, — сказал Могильщик.

Гробовщик подошел к комоду, выдвинул верхний ящик и, порывшись под стопкой носовых платков, извлек «смит-вессон» 38-го калибра.

— У меня есть на него разрешение! — запальчиво выкрикнул Чинк.

— А то как же — твои белые дружки в клубе, где ты поишь их виски, охотно оказали тебе такую услугу.

— Да, а теперь я попрошу их заняться вами, черномазые легавые.

Гробовщик положил «смит-вессон» обратно и начал было: «Послушай, сволочь», но Могильщик его перебил:

— Ладно, Эд, не надо так сердиться. Ведь эти двое не какие-нибудь черные негритосы, как мы с тобой.

Но Гробовщик уже так разозлился, что не воспринял шутку. Он продолжал кричать Чинку:

— Ты выпущен под залог, но ты главный свидетель. Мы тебя можем упрятать в любой момент обратно за решетку. Мы пошли тебе навстречу, а за это ты нагло врешь. Не хочешь говорить здесь, так поговоришь у нас в «Стукачином гнезде».

— Значит, если я протестую против вашего хамства здесь, в моей комнате, вы можете отвести меня в участок и хамить там совершенно безнаказанно, — злобно проговорил Чинк. — Да после этого ты и есть чудовище Франкенштейна, которому на людей начхать.

Обожженное кислотой лицо Гробовщика исказила гримаса ярости. Не успел Чинк закрыть рот, как он сделал два шага в его сторону и врезал ему так, что тот полетел на тахту. Гробовщик двинулся к тахте, чтобы отлупить его револьвером, но Могильщик схватил его за руку.

— Это я, Могильщик, — сказал он примирительным голосом. — Не надо калечить парня. Послушай меня, Эд.

Потихоньку лицо Гробовщика обмякло, желание калечить и убивать оставило его.

— Он дерьмо и подонок, — продолжал Могильщик, — но не надо его убивать.

Гробовщик сунул револьвер в кобуру, молча вышел из комнаты и постоял в коридоре. По его лицу текли слезы. Когда он вернулся, Чинк сидел на тахте и мрачно курил. Могильщик ему втолковывал:

— Если ты соврал насчет ножа, то мы тебя распнем, парень.

Чинк молчал.

— Отвечай, гад! — крикнул Гробовщик.

— Я ничего не знаю ни о каком ноже, — буркнул Чинк. Могильщик не смотрел на своего партнера. Куколка забилась в угол кровати и сидела на краешке с таким видом, словно та в любой момент могла взлететь на воздух. Внезапно Гробовщик спросил ее:

— Какой рэкет вы замышляли с Вэлом?

Куколка подскочила так, словно кровать действительно взорвалась.

— Рэкет? — тупо переспросила она.

— Ты прекрасно знаешь, что такое рэкет, — не отпускал ее Гробовщик. — Тебе ли не знать!

— Это вы в том смысле, торговал он наркотиками или нет, да? Нет, он никогда ничего такого не позволял.

— На что же вы, птичка, собирались жить? На твое жалованье хористки иди ты собиралась еще немного подрабатывать на стороне, крутя зарницей?

Куколка была слишком напугана, чтобы изобразить возмущение. Она слабо возразила:

— Вэл был джентльменом. И еще Джонни обещал дать ему десять тысяч на винный магазин.

Чинк обернулся к ней, источая жгучую ненависть. Но детективы молча смотрели на нее, внезапно окаменев.

— Я сказала что-то не то? — испугалась она.

— Нет, это мы уже слышали, — сказал Могильщик, покосившись на Гробовщика.

— Она это все сочинила, — быстро сказал Чинк.

— Заткнись, — оборвал его Гробовщик.

— Мы все никак не можем взять в толк, с какой стати? Джонни настоящий игрок и на такой блеф не поддастся.

— Ну, во-первых, Вэл — брат Дульси, — гнула свое Куколка. — А кроме того, что плохого в винном магазине?

— А то, что Вэлу все равно не дали бы лицензии, — пояснил Могильщик. — Он отсидел год в тюрьме штата Иллинойс, а согласно закону штата Нью-Йорк лица с уголовным прошлым не имеют права на такие лицензии. Джонни и сам сидел, а значит, не мог открыть магазина на свое имя. Стало быть, им нужен был бы кто-то третий, на имя которого и был бы открыт магазин. Прибыль пришлось бы делить, и ни Вэлу, ни Джонни не удалось бы забирать все себе.

Могильщик объяснял, а глаза Куколки расширялись, пока не превратились в чайные блюдца.

— Он мне поклялся, что Дульси обещала достать ему деньги. А я знала, что он не врет. Он был у меня на крюке.

Следующие полчаса детективы допрашивали Куколку и Чинка о прошлом Дульси и Вэла, но ничего нового не обнаружили. Уже уходя, Могильщик сказал:

— Не знаю, в какую игру ты играешь, киска, но, по крайней мере, ты отвела все подозрения от Джонни. Он, конечно, парень крутой и может убить под горячую руку, но Вэла зарезали с холодным расчетом. К тому же раз известно, что он хотел вытрясти из Джонни десять тысяч, убивать его Джонни — все равно что оставить на месте преступления свою визитку. Джонни не такой простачок.

— Ничего себе! — воскликнула Куколка. — Я объясняю, почему Вэла мог убить Джонни, а вы переворачиваете все вверх тормашками и говорите, что именно поэтому он тут ни при чем!

— Лишнее свидетельство глупости всех легавых, — хмыкнул Могильщик.

Детективы вышли в холл, закрыв за собой дверь. Коротко переговорив с хозяйкой, они направились к двери и вышли.

Чинк и Куколка молчали, пока не услышали, как хозяйка запирает парадную дверь. Но детективы, выйдя из квартиры, тотчас же в нее вернулись. Пока хозяйка запирала дверь, они расположились у двери комнаты Чинка. Через тонкую деревянную перегородку им было прекрасно слышно все, что говорилось в комнате.

Чинк вскочил и стал кричать на Куколку:

— Какого хрена ты рассказала им о десяти тысячах! Идиотка!

— Да ну тебя! — отмахнулась от него Куколка. — По-твоему, я должна была выходить за нищего?

Чинк схватил ее за горло и приподнял с тахты. Услышав, как чье-то тело гулко ударилось об пол, детективы переглянулись. Гробовщик вопросительно поднял брови, но Могильщик покачал головой. Вскоре они услышали сдавленный голос Куколки:

— За что ты хочешь меня убить, мерзавец?

Чинк отпустил ее и подошел к холодильнику за бутылкой пива.

— Ты выпустила гада из ловушки, — упрекнул он Куколку.

— Если не он убивал, то кто же? — удивилась она, но, заметив выражение его лица, только и сказала: — Ой!

— Кто бы ни убил, роли сейчас не играет, — сказал Чинк. — Мне надо знать одно: что он знал про Джонни.

— Я тебе сказала все, что мне известно.

— Слушай, дрянь, если ты что-то скрываешь… — начал Чинк, но она его, перебила:

— Это ты от меня что-то скрываешь. Я рассказала все, что знаю.

— Свои подозрения лучше держи при себе, — угрожающе буркнул Чинк.

— Я буду молчать, — пообещала она и тут же пожаловалась: — Ну почему мы с тобой ссоримся? Нас же не волнует, кто убил Вэла, верно? Наше дело — придумать, как вытрясти из Джонни деньги. — В ее голосе появились доверительные и даже любящие нотки: — Милый, продолжай на него давить, он не выдержит и поддастся.

— В этом можешь не сомневаться, — пообещал Чинк. — Я буду давить на него, пока не выдавлю его нервы.

— Только не перетруждайся, милый, — сказала Куколка, — потому что с нервами у него как раз порядок.

— Этот мерзавец меня не пугает, — отозвался Чинк.

— Ой, ты посмотри, который час! — воскликнула Куколка. — Мне надо бежать. Я и так опаздываю.

Могильщик кивнул головой в сторону двери. Оба сыщика на цыпочках подошли к ней, а хозяйка тихо их выпустила.

— На днях мы получим ответ из Чикаго, — сказал Могильщик. — Интересно, что они там раскопали.

— Не опоздать бы, — вздохнул Гробовщик.

— В цепочке нет одного звена, — сказал Могильщик. — Что Вэл раскопал про Джонни и почему это стоило десять тысяч. Если бы мы знали, все бы стало на свои места.

— Да, но, пока цепочка не связана, собачка бегает на воле, — сказал Гробовщик.

— Что бы нам не помешало, так это как следует напиться, — сказал Могильщик другу, а тот потер свою обожженную кислотой щеку и сказал негромко:

— Это святая истина.

 

Глава 15

В 23.32 Джонни остановил свой сверкающий «кадиллак» на Мэдисон-авеню, вылез и, свернув за угол, направился по 124-й улице, а там прошел в дверь и поднялся по своей личной лестнице на второй этаж в клуб.

На черной стальной двери было выведено «Тихуана».

Он нажал кнопку справа от ручки, и тут же в отверстие в букве «у» появился глаз. Дверь отворилась, и Джонни вошел в кухню трехкомнатной квартиры.

Худой лысый коричневый человек с мягкими повадками, в штанах цвета хаки и линялой фиолетовой рубашке «поло» сказал:

— Плохи дела, Джонни. Две смерти одна за другой.

— М-да, — отозвался тот. — Как идет игра, Набби?

Набби ткнул культяшкой левой руки, ампутированной выше кисти, в ладонь правой и сказал:

— Нормально, Никель за всем приглядывает.

— Кто выигрывает?

— Я не смотрел. Я принимал ставки на сегодняшние бега в Йонкерсе.

Джонни принял ванну, побрился и переоделся в розовую рубашку и светло-зеленый шелковый костюм.

На стене зазвонил телефон. Набби хотел было снять трубку, но Джонни остановил его:

— Я отвечу.

Звонила Мейми Пуллен. Она хотела узнать, как чувствует себя Дульси.

— Допилась до бесчувствия, — сообщил Джонни. — Я оставил с ней Аламену.

— А ты как?

— Пока живой. Ложитесь спать и не беспокойтесь.

Когда Джонни повесил трубку, Набби сказал:

— Ты что-то не в форме, босс. Почему бы тебе не отправиться в свое гнездышко? А мы уж приглядим за делами.

Джонни молча двинулся к своему кабинету в первой из двух спален, слева от кухни. Там был старомодный письменный стол с убирающейся крышкой, маленький круглый столик, шесть стульев. Комната напротив содержала в себе большой стол и являлась запасным игорным залом.

Джонни аккуратно повесил свой пиджак на вешалку рядом со столом, открыл сейф и вынул пачку денег, перевязанную коричневой бумажной лентой, на которой было написано: «1 000 долларов».

За кухней была ванная, а затем холл заканчивался входом в большую гостиную с трехоконной лоджией, выходившей на Мэдисон-авеню. Окна были закрыты и шторы задернуты.

Вокруг большого обитого сукном круглого стола сидело девять человек. Они и играли в карточную игру под названием «скин».

Кид Никель тасовал только что распечатанную колоду. Это был приземистый коротыш с коротко стриженными волосами, красными глазами и лицом в оспинах. На нем была красная шелковая рубашка.

Джонни вошел в комнату, бросил на стол пачку и сказал:

— Я займусь сам, Кид.

Кид Никель встал и уступил ему свой стул.

Джонни похлопал рукой по пачке:

— Вот свежие денежки, никем не запачканные.

— Эх, мне бы они достались, — ухмыльнулся Дурной Глаз Льюис.

Джонни стасовал колоду. Сидевший справа от него Караул снял.

— Кто тянет? — осведомился Джонни. Трое игроков вытащили из колоды по карте, показали их друг другу во избежание совпадения, а потом выложили перед собой рубашкой вверх.

Джонни потребовал по десять долларов за участие в игре. Теперь нужно было сказать «да» или «пас». Все трое сказали «да».

В «скине» масти значения не имеют. Бубны, червы, трефы и пики равны между собой. Все дело в достоинстве карты. В колоде карты тринадцати достоинств — от туза до короля. Следовательно, в игре участвуют тринадцать карт. Каждый выбирает себе карту. Когда из колоды открывается карта того же достоинства, игрок проигрывает. Его карта отправляется на «свалку». Она «падает».

Смысл игры в том, чтобы твоя карта упала позже, чем карты твоих соперников. Если игрок, скажем, выбирает семерку, а карты прочих достоинств выйдут по два раза до того, как появится следующая семерка, игрок получает весь банк.

Джонни бросил на стол верхнюю карту из колоды лицом вверх. Она упала перед Доком, сидевшим напротив Джонки. Это была восьмерка.

— Моя беда, — сказал Дурной Глаз.

— Моя беда — только смерть одна, — отозвался Док. — Давайте ваши деньги.

Игроки передали ему ставки.

Джонни выровнял колоду и поместил ее в специальную коробочку, открытую с одной стороны, с отверстием для большого пальца, чтобы можно было выталкивать карты.

Себе он сдал тройку.

Зашелестели карты, они шлепались на стол лицом вверх в дымном освещении, и воздух то и дело оглашался тихими проклятьями. Всякий раз, когда карта падала, игрок платил проигрыш и выбирал новую карту из колоды.

Тройка Джонни так и не «упала» ни разу за всю сдачу. Он поставил двенадцать раз по десять долларов и заработал сто тридцать.

Вдруг в комнату, размахивая пачкой денег, ввалился Чарли Чинк.

— А ну-ка пропустите мастера! — сказал он пьяным голосом.

Сидевший спиной к двери Джонни и не подумал обернуться. Он перемешал колоду, выровнял ее и положил на стол.

— Сними-ка, — сказал он одному из партнеров.

Игроки поглядели на Чинка, потом на Джонни, потом вообще перестали глядеть по сторонам.

— Не понимаю, почему мне не дают поиграть? — удивился Чарли.

— Все, у кого есть деньги, имеют право на игру, — ответил Джонни, — Пони, уступи место игроку.

Пони встал, и на его стул плюхнулся Чинк.

— Сегодня мне должно повезти, — сказал Чинк, швыряя пачку денег на стол перед собой. — Я хочу выиграть десять тысяч. Что, друг Джонни, готов ты расстаться с такой суммой?

Снова игроки посмотрели сперва на Чинка, потом на Джонни, а потом уставились на свои карты.

На лице Джонни не дрогнул ни один мускул. Голос его тоже не изменился.

— Я играю только на выигрыш, парень, — сказал он. — Это знают все. В моем клубе ты можешь играть, пока у тебя есть деньги, а если выиграешь, все останется у тебя. Ну, кто тащит? — спросил он партнеров.

Никто не протянул руку к колоде.

— Не надо меня пугать, — сказал Чинк и вытащил карту из-под низу.

Джонни объявил, что ставка — сто долларов. Когда Чинк внес деньги, у него осталось лишь девятнадцать долларов.

Джонни открыл даму. Док сказал «да».

Чинк поставил десятку против дамы.

Выпала вторая дама.

— «Черный червяк гложет мне сердце», — пропел кто-то из игроков.

Чинк забрал десять долларов Дока.

Джонни сдал себе тройку пик.

— Молния не бьет дважды в одно место! — изрек Дурной Глаз Льюис.

— Не надо молнии, дружище, — сказал Караул. — Мы в самом центре грозы.

Джонни открыл двойку треф Доку, который, как проигравший, имел право выбирать карту.

Док, скривившись, уставился на двойку.

— Пусть лучше меня укусит в задницу боа-констриктор, чем я поставлю хоть цент на черномазую двойку, — наконец сообщил он партнерам.

— Пасуешь? — спросил его Джонни.

— Ни за что! — отозвался Док. — Ставь деньги, желтый, — сказал он Чинку.

— Это обойдется тебе в двадцать долларов, — сказал тот.

— Деньгам не больно, — сказал Док, отсчитав две десятки.

Джонни передал Доку пятнадцать долларов и начал метать карты. Игроки брали их в молчании. Напряжение нарастало. Джонни и Чинк выигрывали.

— Иду против тебя, игрочок! — сказал Джонни Чинку.

— Ставь деньги, — отвечал тот.

Джонни сказал «сто долларов». Чинк принял вызов. У него еще оставались деньги.

Джонни бросал на стол карту за картой. Вены набухли у него на лбу и висках, снова ожил шрам-осьминог. Чинк сидел бледный, лицо его превратилось в желтый воск.

— Продолжим, — сказал Джонни.

— Ставь деньги, — просипел, теряя голос, Чинк.

Джонни не сводил глаз с оставшихся у Чинка долларов. Он было вытащил карту из колоды, потом быстро загнал ее назад.

— Еще, игрочок? — спросил он.

— Заказывай, — отвечал тот.

Джонни предложил пятьдесят долларов.

Чинк взял двадцать девять, остальное вернул.

Джонни выбросил на стол карту. Семерка бубен сверкнула под лампой и упала рубашкой вверх.

— Покойники падают лицом вниз, — хмыкнул Дурной Глаз.

Кровь прилила к щекам Чинка, на лице заиграли желваки.

— Проиграл? — спросил Джонни.

— Откуда ты знаешь? У тебя что, карты меченые? — глухо спросил Чинк.

— Проиграл, конечно, — повторил Джонни. — Это и уже понятно.

Лицо Чинка сделалось пепельно-серым. Джонни перевернул карту, лежавшую перед Чинком. Это была семерка пик.

Джонни потянул к себе кучку денег.

— Ты передернул, — сказал Чинк. — Передернул. Ты увидел, что это семерка, когда вытащил ее из колоды.

— Скажи это еще разок, — попросил Джонни. — Только потом тебе придется доказать сказанное.

Чинк безмолвствовал.

— Играешь быстро — в кармане чисто, — сказал Док.

Чинк встал и молча удалился.

После этого Джонни стал проигрывать. Он проиграл весь свой выигрыш и еще семьсот долларов из банка. Затем он встал и сказал Никелю:

— Замени меня, Кид.

Он прошел к себе в кабинет, вынул из сейфа револьвер 38-го калибра и сунул за пояс, слева от пряжки, потом надел свой зеленый пиджак. Перед уходом он сказал Набби:

— Если я не вернусь, пусть Кид возьмет деньги с собой домой.

Пони зашел на кухню спросить, не нужен ли он, но Джонни уже и след простыл.

— Ох уж этот Чинк, — сказал Пони. — По нитке ходит.

 

Глава 16

Дверь открыла Аламена.

Чинк сказал:

— Мне надо с ней поговорить.

— Ты спятил, — сказала Аламена.

Черный спаниэль у ног Аламены яростно залаял.

— Что ты разлаялась, Спуки? — заплетающимся языком проговорила Дульси из кухни.

Спуки никак не могла уняться.

— Лучше не мешай мне, Аламена, — сказал Чинк, проталкиваясь мимо нее, — предупреждаю по-хорошему. Мне надо поговорить.

Но Аламена стояла не шелохнувшись и не пускала его.

— Дура, Джонни ведь дома, — сказала она.

— Ничего подобного, — возразил Чинк. — Я только что видел его в клубе.

— Ты у него был в клубе? — удивленно спросила Аламена, и зрачки ее расширились.

— А почему бы и нет? Я не боюсь Джонни.

— С кем это ты там разговариваешь, Мена? — поинтересовалась Дульси, с трудом ворочая языком.

— Ни с кем, — отрезала та.

— Это я, Чинк, — подал голос Чарли.

— Ах, это ты, — продолжала Дульси, с трудом выговаривая слова. — Тогда входи — или уходи. А то моя Спуки волнуется.

— Черт с ней, с твоей Спуки, — буркнул Чинк и, отпихнув Аламену, вошел в кухню.

Аламена закрыла входную дверь и тоже пришла на кухню.

— Если Джонни вернется и застанет тебя здесь, он тебя прикончит, — предупредила она Чинка.

— К черту Джонни, — вспыхнул Чинк. — У меня про него есть такое, что стоит мне рассказать — и он запросто может загреметь на электрический стул.

— Расскажешь, если доживешь, — уточнила Аламена.

Дульси пьяно хихикнула.

— Меня боится Джонни, — пояснила она Чинку.

И Аламена и Чинк уставились на нее. Она сидела на табуретке, закинув ноги на стол. На ней была только комбинация.

— И не стыдно подсматривать, — хихикнула она, поймав взгляд Чинка.

— Если бы ты не была пьяной, я бы тебе показала, — сказала Аламена.

Дульси сняла ноги со стола и попыталась сесть прямо.

— Ты просто злишься, что Джонни на мне женился, — с пьяным лукавством произнесла она.

Аламена сразу угасла, отвела глаза.

— Ты бы вышла и дала нам поговорить, — сказал ей Чинк. — У меня важное дело.

— Я пойду в гостиную, посмотрю, не подъедет ли Джонни, — сказала Аламена со вздохом.

Чинк пододвинул к себе табуретку, но не сел, а только поставил на нее ногу. Когда он услышал, что Аламена пошла в гостиную, то быстро подошел к двери кухни, закрыл ее и вернулся на место.

— Слушай меня внимательно, — сказал он. — Или ты достанешь мне десять тысяч, что обещала Вэлу, или я устрою скандал.

— Бах! — вдруг крикнула Дульси. Чинк вздрогнул. Дульси захохотала. — А ты напуга-ался! — пьяно проговорила она.

— Я пришел не шутки шутить, — с угрозой в голосе произнес Чинк. Его лицо пошло красными пятнами.

Вдруг, словно забыв об его присутствии, Дульси стала неистово чесать голову. Потом вскинула взгляд на Чинка и, увидев его негодующее лицо, пояснила:

— Это все блохи от Спуки. — Чинк заиграл желваками, но Дульси не заметила этого. — Спуки! — крикнула она. — Пойди посиди у мамочки на коленях! — Собака подошла к ней и стала лизать ее босую ступню. Дульси подобрала Спуки и усадила к себе на колени. — Это одна из твоих черных блошек, да? — спросила она, наклоняясь к собаке, чтобы та могла лизнуть ей лицо.

Резким движением Чинк скинул собаку на пол так, что она ударилась о ножку стола и забегала по кухне, жалобно тявкая и не зная, как убраться.

— Ты будешь меня слушать или нет? — сказал Чинк, задыхаясь от злости.

Лицо Дульси потемнело. Она попыталась встать, но Чинк положил руки ей на плечи и усадил обратно.

— Не смей бить мою собаку, — крикнула Дульси. — Я никому этого не разрешаю. Я тебя за это убью…

— Замолчи, — перебил ее Чинк. — И послушай меня.

Тут в кухню ворвалась Аламена и, увидев, что Чинк схватил Дульси за плечи, не давая ей встать, сказала:

— Оставь ее, ниггер, в покое. Разве ты не видишь, что она пьяна?

Чинк убрал руки и буркнул:

— Я просто хочу, чтобы она меня выслушала.

— Это твоя проблема, — сказала Аламена. — Ты же лучший друг пьяниц. Вот и сделай так, чтобы она протрезвела.

— Хочешь, чтобы тебе еще разок перерезали горло? — злобно осведомился Чинк.

Она спокойно выслушала это и сказала:

— Такому, как ты, это не удастся. И я больше пятнадцати минут караулить у окна не буду. Так что объясняйся поживей.

— Ты вообще можешь не караулить, — сказал Чинк. — Мне это не нужно.

— Не волнуйся, ниггер, я делаю это не ради тебя. Пойдем, Спуки, — позвала Аламена, вышла из кухни и отправилась на свой наблюдательный пост. Собака вышла за ней следом.

Чинк сел и вытер пот со лба.

— Слушай, киска, ты не так уж пьяна, — сказал он.

Дульси снова хихикнула, только на этот раз получилось у нее немного натянуто.

— Ты сам пьян, если считаешь, что Джонни даст тебе десять тысяч, — сказала она.

— Не он их мне даст, а ты, — поправил ее Чинк. — А ты возьмешь деньги у него. Хочешь, я объясню тебе, киска, почему ты это сделаешь?

— Погоди, сперва я сниму с себя сотенные бумажки, какие, по-твоему, на мне растут, — отозвалась Дульси, с каждой минутой все сильнее трезвея.

— Есть две причины, почему ты это сделаешь, — продолжал Чинк. — Во-первых, его зарезали твоим ножом. Тем, что я подарил тебе на Рождество. И не говори, что ты его потеряла. Я-то знаю, куда он делся. Ты не носила бы его с собой, если бы не собиралась пустить в ход. Ты боялась, что Джонни его увидит.

— Нет-нет, — отозвалась она. — Ничего у тебя не выйдет. Это твой нож. Ты забыл, как рассказывал, что человек из твоего клуба по фамилии Бернс привез из Лондона два таких ножа. Ты их мне показывал. И он еще сказал, что один нож для тебя, а другой для твоей подружки, если ты слишком заиграешься своим ножом. Я берегу тот, что ты мне подарил.

— Ну-ка дай взглянуть.

— Сначала дай взглянуть на твой.

— Ты же знаешь, что я не ношу его с собой. Слишком он большой.

— С каких это пор ты не носишь?

— Я никогда его не носил. Он у меня в клубе.

— Отлично. А мой на берегу морском.

— Я не шучу.

— Если ты думаешь, что я шучу, то ты сильно ошибаешься. Я могу достать нож в любой момент. А если ты от меня не отстанешь, то я могу тебя им зарезать. — Весь хмель выветрился из ее головы.

— Не угрожай мне, — сказал Чинк со злобной гримасой.

— Сам не угрожай.

— Если твой нож у тебя, почему же ты не рассказала легавым о моем ноже?

— Чтобы потом Джонни взял мой нож и перерезал горло сначала тебе, а потом и мне? — пылко осведомилась Дульси. 

— Если ты так боишься, почему же ты от него не избавишься? Почему ты ждешь, чтобы Джонни нашел его и начал резать им тебя?

— И чтобы ты потом настучал, что Вэла зарезали моим ножом, да? Нет, милый, я не такая дура.

Лицо Чинка потемнело, но он сдержал свою ярость.

— Ладно, предположим, нож был не твой, — сказал он. — Я-то знаю, что твой, но допустим, это не так.

— А ну-ка все хором, — перебила его она. — Вранье!

— Это не вранье. Вы с Вэлом хотели вытрясти из Джонни десять тысяч. Я это точно знаю.

— А я точно знаю, что пили мы с тобой не из одной бутылки, — сказала Дульси. — Ты, видно, пил золотистое пиво, что тебе всюду мерещится золото.

— Лучше послушай, что я тебе скажу, — продолжал Чинк.

— Слушаю, слушаю, — сказала она, — но ничего разумного пока не услышала.

— Я не утверждаю, что план придумала ты, — сказал Чинк. — Но ты была готова его выполнить. Это точно. А это означает лишь одно. Вы знали о Джонни кое-что такое, что и правда стоит десять тысяч. Иначе у вас не хватило бы духу заикаться о них.

Дульси рассмеялась театральным смехом. Получилось очень неестественно.

— Что же такое мы могли знать о Джонни?

— Сейчас расскажу. Я не знаю, что именно вы знали, но знали — а это главное. Ну а в сочетании с ножом, который якобы хранится у тебя, но ты его не хочешь показать, получается, что один из вас явно мог убить. Не знаю, кто именно. И знать не хочу. Если тебе это до лампочки, черт с тобой. Ты говоришь «пас», и я иду к Джонни. Если он будет грубить, я пойду к двум гарлемским детективам. Одного зовут Могильщик, другого Гробовщик. Понятно? Джонни — парень крутой, но они еще круче.

Дульси встала, пошатываясь, подошла к буфету, налила в стакан на два пальца бренди и выпила не разбавляя. Она пошатнулась и, чтобы не упасть, плюхнулась на другой стул.

— Слушай, Чинк, — сказала она. — У Джонни и без того проблем хватает. Если ты будешь на него давить, он взбеленится и убьет тебя, даже если за это ему придется гореть в аду.

Чинк попытался сделать вид, что его это не пугает.

— Джонни не дурак, дорогая. У него в голове серебряная пластинка, но это не значит, что он готов жариться в аду из-за меня или кого-то еще.

— Все равно у Джонни нет таких денег. Вы все думаете, у Джонни есть сад, а в нем деревья, на которых растут доллары. Он не лотерейщик. У него только клуб, где играют по маленькой.

— Не так уж по маленькой, — возразил Чинк. — А если у него таких денег нет, пусть их одалживает. И вообще ему мало помогут его деньги или связи, если я подниму вонь.

— Ладно, — сказала Дульси, обмякнув. — Дай мне два дня.

— Если ты готова достать деньги через два дня, то можешь достать их и завтра, — ответил Чинк.

— Ладно, завтра, — уступила Дульси.

— А половину сейчас.

— Ты прекрасно знаешь, что Джонни не станет держать дома пять тысяч.

— Ну а как насчет тебя? — не унимался Чинк. — Неужели ты столько не наворовала?

Она посмотрела на него с презрением.

— Я бы зарезала тебя за такие слова, если бы ты был настоящим мужчиной. Но о такого, как ты, и мараться не хочется.

— Не морочь мне голову, киска. У тебя кое-что явно припрятано. Ты не из тех, кто допустит, чтобы их в один прекрасный день прогнали в чем мать родила.

Дульси хотела было возразить, но передумала.

— У меня есть долларов семьсот, — призналась она.

— Ладно, я возьму семьсот, — согласился Чинк.

Она встала и, пошатываясь, пошла к двери. Он тоже встал, но Дульси предупредила его:

— Не ходи за мной, ниггер.

Он хотел было пойти за ней, но передумал и сел на табурет. Аламена услышала, как Дульси вышла из кухни, и пошла посмотреть, в чем дело, но Дульси крикнула:

— Не волнуйся, со мной все в порядке.

Вскоре Дульси вернулась в кухню с пачкой долларов. Она бросила их на стол и сказала:

— Вот, ниггер, все, что у меня есть.

Он начал было подбирать деньги, но от вида зеленого пятна на красно-белой скатерти Дульси охватил приступ тошноты, и, не успел Чарли Чинк забрать добычу, Дульси согнулась над столом, и ее стало рвать прямо на доллары.

Внезапно в кухню ворвалась собака и стала страшно лаять на дверь черного хода. Собака услышала, как в замочной скважине неслышно повернулся ключ.

Чарли схватил Дульси за руки и усадил на табурет, страшно ругаясь. Потом подобрал перепачканные в блевотине доллары и стал отмывать их под краном.

В кухню вбежала Аламена. Ее лицо сделалось серым.

— Это Джонни! — прошептала она, прижимая палец к губам.

Чинк пожелтел так, словно у него давно уже была желтуха. Он стал запихивать мокрые банкноты, с которых капала вода, в карманы, но руки его дрожали, и он никак не мог с ними совладать. Затем он стал испуганно озираться, словно был готов выпрыгнуть в окно.

Дульси расхохоталась.

— Ну, кто кого испугался? — проговорила она сквозь смех.

Аламена испуганно и сердито поглядела на нее, взяла Чарли Чинка за руку и повела к выходу.

— Ради Бога, заткнись, — прошептала она Дульси.

Собака продолжала неистово лаять.

Затем на черной лестнице послышались голоса.

Как только Джонни повернул ключ в замке, Гробовщик и Могильщик возникли буквально из ниоткуда. Те, кто был в кухне, услышали, как Гробовщик окликнул Джонни:

— Минуточку, не могли бы мы поговорить с вами и вашей супругой?.

— Не надо так кричать, — сказал Джонни. — Я не глухой.

— Это у нас профессиональное, — пояснил Могильщик. — Полицейские говорят гораздо громче, чем игроки.

— У вас есть ордер? — спросил Джонни.

— Зачем? Мы хотим задать несколько вопросов, но по-дружески, — пояснил Могильщик.

— Моя жена пьяна, а я не в настроении, — сказал Джонни.

— А ты не напрасно хорохоришься? — спросил его Гробовщик.

— Я не хорохорюсь и не поднимаю волну. Просто я устал, — сказал Джонни. — На меня давят со всех сторон. Я плачу деньги адвокату, чтобы он объяснялся за меня в суде. Если у вас есть ордер, забирайте нас, если нет, оставьте в покое.

— Ладно, Джонни, — сказал Гробовщик. — День сегодня у многих трудный.

— Пушка у тебя при себе? — спросил Могильщик.

— Да. Лицензию показать?

— Нет, я знаю, она у тебя есть, — отозвался Могильщик. — Просто я хотел тебе сказать: не волнуйся.

— Ладно, — буркнул Джонни.

Тем временем Аламена вывела Чинка из квартиры и закрыла за ним дверь. Джонни вошел в кухню.

Аламена мыла клеенку. Собака лаяла. Дульси истерически хохотала.

— Оказывается, это папочка, — заплетающимся языком проговорила Дульси. — А я-то думала, это мусорщик.

— Она пьяна, — быстро сказала Аламена.

— Почему ты не уложила ее спать? — спросил он.

— Она отказалась.

— Если Дульси не хочет баиньки, ее никому не загнать в постельку, — сообщила Дульси.

Собака лаяла.

— Ее стошнило на клеенку, — объяснила Аламена.

— Поезжай домой, — сказал Джонни. — И забери с собой эту шавку.

— Пошли, Спуки, — сказала Аламена.

Джонни взял Дульси на руки и отнес в спальню.

У лифта к Чинку подошли Гробовщик и Могильщик.

— Дрожишь, — заметил Могильщик.

— И вспотел, — добавил Гробовщик.

— Простудился, — пояснил Чинк.

— Это точно, — согласился Могильщик. — Самый верный способ простудиться — это валять дурака с чужой женой, да к тому же в доме ее мужа.

— Я занимался своими делами, — сообщил Чинк. — Почему бы и вам, полицейским, так не поступить?

— И это благодарность за то, что мы тебя спасли? — удивился Могильщик. — Мы же задержали его и дали тебе удрать.

— Хватит толковать с этим гадом, — жарко произнес Гробовщик. — Если он скажет хоть слово, я выбью ему все зубы.

— Только пусть сначала все-таки поговорит, — сказал Могильщик. — А то без зубов он будет шамкать и нам его не понять.

На этаже остановился лифт. В него вошли все трое.

— Это нападение? — спросил Чинк.

Гробовщик ударил его в солнечное сплетение. Могильщику пришлось вмешаться, чтобы его партнер не наломал дров. Когда Чинк вышел из лифта между двоих детективов, он держался за живот так, словно боялся, что тот выпадет.

 

Глава 17

Чинк сидел на табуретке под прожектором в «Стукачином гнезде», где детектив Броди из отдела по расследованию убийств допрашивал его накануне утром.

Но теперь его допрашивали гарлемские детективы Могильщик Джонс и Гробовщик Джонсон, и это было не одно и то же.

Пот градом катил по его восковому лицу, а его бежевый костюм можно было хоть выжимать. Он глядел на кучку мокрых банкнотов на столе больными, красными глазами.

— Я имею право на адвоката, — сказал Чинк.

Могильщик сидел на краешке стола перед ним, а Гробовщик таился в тени.

— Уже пять минут третьего, и пора бы нам получить ответы на наши вопросы.

— Но я имею право на адвоката, — умоляющим тоном произнес Чинк. — Сегодня утром сержант Броди сказал, что при допросе может присутствовать адвокат.

— Послушай, парень, — сказал Гробовщик. — Броди — из центрального управления и расследует убийства, как предписывает закон. Если за это время еще кого-то ухлопают, тем хуже для жертвы. Но мы с Могильщиком — деревенские сыщики из Гарлема, и нам не нравится, когда в нашей деревне кого-то убивают. Глядишь, укокошат кого-то из наших. Поэтому мы стараемся сделать так, чтобы людей поменьше убивали.

— А времени у нас в обрез, — добавил Могильщик.

Чинк вытер лицо платком.

— Если вы думаете, кто-то может убить меня… — начал он, но Гробовщик его перебил:

— Если бы тебя убили, я бы и пальцем не пошевельнул…

— Спокойно, Эд, — подал голос Могильщик, а затем обратился к Чинку: — У нас к тебе всего один вопрос, но нам нужен честный ответ. Ты действительно дал Дульси нож, которым зарезали Вэла? Преподобный сказал правду?

Чинк выдавил из себя усмешку:

— Говорят вам, я впервые слышу об этом ноже.

— Потому что, если ты действительно дал ей нож, — мягко продолжал Могильщик, — а Джонни нашел его и убил Бэла, он и ее убьет, если мы не вмешаемся. Это ясно, как Божий день. А потом, глядишь, он и до тебя доберется.

— Вы, полицейские, думаете, что Вэл был черным Дилинджером или Аль Капоне, — сказал Чинк с ухмылкой, но его зубы стучали изо всех сил.

Могильщик перебил его опять, продолжая говорить мягко, вкрадчиво:

— Мы знаем, у тебя есть кое-что на Дульси, иначе она бы тебя и на порог не пустила в дом Джонни и не рискнула бы толковать с тобой тридцать три минуты по часам. И она бы не дала тебе семьсот двадцать долларов, чтобы ты помалкивал. — Он потрогал мокрую кучку долларов, потом убрал руку и вытер ее платком. — Грязные денежки-то! Кто из вас их облевал?

Чинк попытался ответить взглядом на взгляд, но не выдержал и отвел глаза, уставившись на большие плоские ступни Могильщика.

— Есть две возможности, — продолжал тот. — Либо ты дал ей нож, либо узнают, что Вэл знал о ней такое, что позволило ему требовать десять тысяч с Джонни. Вряд ли ты узнал это после нашей с тобой беседы: мы следили за тобой и знаем, что от себя ты поехал в клуб Джонни, а потом сюда, к нему домой, чтобы увидеть Дульси. Поэтому ты, скорее всего, знаешь о ноже.

Могильщик замолчал и стал ждать ответа Чинка.

Чинк безмолвствовал.

Внезапно без слов Гробовщик выступил из темноты и ударил Чинка по затылку ребром ладони. Удар оглушил Чинка, заставив его податься вперед, и Гробовщик подхватил его под мышки, чтобы тот не упал.

Могильщик проворно выскочил из-за стола и надел наручники на лодыжки Чинка, еле-еле застегнув их. А Гробовщик закинул руки Чинка за спину и тоже надел на них наручники.

Молча они открыли дверь, подняли Чинка со стула и подвесили его на двери за скованные наручниками лодыжки, спиной к двери, так что засов вонзился ему в позвоночник.

Затем Могильщик наступил носком на левую подмышку Чинка, Гробовщик на правую и они одновременно нажали.

Чинка не оставляла мысль о десяти тысячах, которые он получит от Дульси, он исполнился решимости вытерпеть пытку. Он попытался закричать, но явно опоздал. Язык вывалился наружу, и он никак не мог его убрать. Глаза полезли из орбит. Он стал задыхаться.

— Можно снимать, — сказал Могильщик.

Чинка сняли, поставили на ноги, но стоять он не мог. Он покачнулся и стал падать лицом вперед, но Могильщик вовремя подхватил его и усадил на табуретку.

— Ну, говори, — сказал Гробовщик. — Выкладывай все начистоту.

— Ладно, — сказал Чинк, делая судорожное глотательное движение. — Нож ей дал я.

Обожженное лицо Гробовщика исказила судорога. Чинк машинально отпрянул, но Гробовщик только сжал и разжал кулаки.

— Когда ты дал ей нож? — спросил Могильщик.

— Тогда, когда сказал преподобный, — признался Чинк. — Один из членов нашего клуба, мистер Бернс, привез его из Лондона и подарил мне на Рождество, а я подарил ей.

— Зачем? — удивился Гробовщик.

— Ради хохмы. Она так боится Джонни, что я решил: это будет неплохая шутка.

— Шутка неплохая, — согласился Могильщик. — Ты бы это понял, когда нож оказался бы у тебя меж лопаток.

— Я думал, она сумеет утаить его от Джонни, — буркнул Чинк.

— Откуда ты знаешь, что он его нашел? — спросил Гробовщик.

— Учти, мы не в угадайку тут играем, — напомнил Могильщик.

Они сняли с рук и ног Чинка кандалы и оформили арест по подозрению в убийстве.

Затем они попытались найти мистера Бернса, чтобы тот подтвердил историю с ножом. Но дежурный в Университетском клубе, куда они позвонили, сообщил, что сейчас мистер Бернс где-то в Европе.

Они поехали на дом к Джонни и долго звонили в дверь. Никто не открыл. Они зашли с черного хода. Могильщик слушал, прижавшись к двери ухом.

— Тишина, как в могиле, — сообщил он.

— Что же случилось с собакой? — осведомился Гробовщик.

Сыщики переглянулись.

— Входить без ордера на обыск опасно, — сказал Могильщик. — Если он убил ее, нам придется прикончить его. Ну а если они там оба в добром здоровье, а мы вломимся, будет жуткий скандал. Он подаст жалобу, и нас, чего доброго, переведут в патрульные.

— Очень бы не хотелось, чтобы Джонни убил свою старушку и попал на электрический стул из-за такой мрази, как Чарли Чинк, — сказал Гробовщик. — Она вполне могла убить Вэла, но если к тому же Джонни узнает, что нож ей дал Чинк, за жизнь ее я не дал бы и ломаного гроша.

— Чинк мог наврать, — предположил Могильщик.

— Если он наврал, тогда лучше бы ему исчезнуть с земного шара, — прорычал Гробовщик.

— Давай лучше зайдем с парадного хода, — предложил Могильщик. — Если Джонни залег в засаде, то нам проще действовать оттуда. Там прямой коридор.

Дверь была обшита с низа, верха и боков стальными полосами, и выбить ее было невозможно. Кроме того, на ней было три замка.

Гробовщик затратил семь минут, работая тремя отмычками, прежде чем ему удалось открыть ее.

Они встали по обе стороны двери с взведенными револьверами, а Могильщик отворил ее ногой. В темном холле было тихо.

— Цепочка снята, — сказал Могильщик. — Значит, его нет дома.

— Не надо рисковать, — сказал Гробовщик.

— Что за глупости! Джонни не псих, — сказал Могильщик и вошел в холл. — Джонни, ты где? Это Могильщик и Гробовщик, — негромко сказал он и, нащупав выключатель, щелкнул им.

В глаза им бросился большой висячий замок на главной спальне. Гробовщик закрыл входную дверь, они тихо подошли к спальне и, прижавшись к двери, стали слушать. Из спальни доносились звуки музыки. По радио шла ночная джазовая программа.

— По крайней мере они живы, — сказал Могильщик. — Джонни не стал бы запирать труп.

— Значит, он что-то вынюхал — или просто распсиховался, — сказал Гробовщик.

— Давай осмотрим квартиру, — предложил Могильщик.

Они обошли комнаты, перешли в кухню. Комнаты были не убраны. Ковер в гостиной был по-прежнему усеян осколками стекла.

— Похоже, они тут повоевали, — хмыкнул Гробовщик.

— Ей, видать, досталось, — отозвался Могильщик.

Спальни на другой стороне холла были разделены ванной, из нее в каждую из них вели двери. Та, что вела в маленькую спальню, которую обычно занимал Вэл, была приоткрыта, вторая заперта на задвижку. Могильщик отодвинул засов, и они вошли.

Шторы были опущены, и в комнате было темно. Только горела шкала радиоприемника.

Гробовщик включил свет.

Дульси лежала на боку, подтянув колени, спрятав руки между ног. Она сбросила простыню, и ее голое темное тело поблескивало, словно было из металла. Она беззвучно дышала, но лицо было покрыто потом, а в уголках рта скопилась слюна.

— Спит, как младенец, — сказал Могильщик.

— Пьяненький младенец, — поправил Гробовщик.

— Ну и перегар, — повел носом Могильщик.

На ковре у кровати лежала пустая бутылка из-под бренди, а рядом опрокинутый стакан в мокром пятне.

Гробовщик подошел к окну, за которым находилась пожарная лестница, и распахнул шторы. Железная решетка за окном была тоже на замке.

Гробовщик вернулся к кровати.

— Как, по-твоему, спящая красавица знает, что ее заперли? — спросил он.

— Трудно сказать, — отозвался Могильщик. — А ты что думаешь?

— Мне сдается, Джонни что-то задумал, причем он толком сам не знает, что именно. Он рыщет где-то, что-то ищет, а ее запер на всякий случай, вдруг найдет что-то такое…

— Думаешь, ему известно про нож?

— Если да, то тогда он ищет Чинка, — сказал Гробовщик.

— Ладно, посмотрим, что она нам скажет, — буркнул Могильщик, тряся Дульси за плечо.

Она проснулась и стала сонно тереть лицо рукой.

— Проснись, сестренка, — сказал Могильщик.

— Уходи, — пробормотала она не открывая глаз. — Я же отдала тебе все, что у меня было. Почти все. — Тут она хихикнула: — А этого тебе не получить, ниггер. Это только для Джонни.

Гробовщик и Могильщик переглянулись.

— Ничего не понимаю, — сказал Могильщик.

— Может, нам ее забрать? — предложил Гробовщик.

— Можно, конечно, только если выяснится, что мы ошиблись и у Джонни против нее нет ничего, кроме ревности…

— Что, по-твоему, обычная ревность? — перебил его Гробовщик. — Запирать жену на замок — это, выходит, обычная ревность?

— Для Джонни — обычная, — подтвердил Могильщик. — А если он заявится домой и увидит, что мы вломились в его квартиру и арестовали его жену…

— По подозрению в убийстве, — опять перебил друга Гробовщик.

— И даже это не спасет нас. Отстранят от службы как пить дать. Мы же не подобрали ее на улице. Мы вломились в ее дом, причем в этом доме нет признаков совершенного преступления. Даже если речь идет об убийстве, нам все равно нужен ордер.

— Значит, нам надо найти Джонни. Пока он не нашел то, что ищет, — сказал Гробовщик.

— Да, и причем побыстрей, потому как время не ждет, — отозвался Могильщик.

Сначала они посетили гараж на 155-й улице, где Джонни держал свой «кадиллак», но Джонни там не оказалось. Затем они проехали мимо его клуба. Окна были темные, дверь заперта.

Они прочесали кабаре, игральные заведения, ночные кафе. Они говорили, что ищут Чарли Чинка.

Бармен отеля «Парадиз» сказал:

— Я сегодня вообще Чинка не видел. По-моему, он в тюрьме. Вы там его не искали?

— Черт! Заглянуть в тюрьму никогда не приходит в голову полицейским, — усмехнулся Могильщик.

— Может, он поехал домой? — предположил наконец Гробовщик.

Они снова оказались в доме Джонни, позвонили в дверь. Когда им никто не открыл, они вошли тем же способом. Все было, как и в тот раз.

Дульси спала в той же позе. Все так же играло радио.

— Четыре часа, — сказал Гробовщик, взглянув на часы. — Ничего не попишешь, пора закругляться.

Они поехали в участок, подали отчет. Дежурный лейтенант попросил их не уходить, пока не прочитает их донесение.

— А может, надо было все-таки задержать жену Перри? — сказал он.

— Без ордера никак нельзя, — ответил Могильщик. — Мы не можем проверить историю с ножом, что рассказал Чарли Чинк. И если он солгал, она может подать на нас в суд за необоснованный арест.

— Подумаешь, — фыркнул лейтенант. — Она что, миссис Вандербильт?

— Может, она и не миссис Вандербильт, но Джонни Перри в Гарлеме кое-что да значит, — сказал Могильщик. — Да и к тому же они живут не в нашем участке.

— Ладно, я позвоню в их участок и попрошу, чтобы послали двух ребят, — сказал лейтенант. — Пусть арестуют Джонни, когда он вернется. А вы отправляйтесь спать. Вы заслужили отдых.

— Есть какие-нибудь новости из Чикаго насчет Вэла Хейнса? — спросил Могильщик.

— Пока никаких, — ответил лейтенант.

Когда они вышли из участка, небо было в тучах. На улице было жарко и душно.

— Похоже, будет ливень, — сказал Могильщик.

— Пускай, — отозвался Гробовщик.

 

Глава 18

Когда зазвонил телефон, Мейми Пуллен завтракала. Перед ней стояла тарелка, полная вареного риса и жареной рыбы, и она макала домашнюю лепешку в смесь растопленного масла и патоки.

Сестренка позавтракала часом раньше. Она наливала Мейми кофе из кофейника, кипевшего на плите.

— Пойди сними трубку, — распорядилась Мейми. — Не стой как столб.

— Что-то я сегодня никак не могу прийти в себя, — проворчала Сестренка, направляясь из кухни в спальню.

Когда она вернулась, Мейми отхлебывала из чашки черный кипяток, которым было впору ошпаривать кур.

— Это Джонни, — сказала Сестренка.

Мейми встала из-за стола. У нее перехватило дыхание.

Она была одета в красный полинявший фланелевый халат и ботинки Большого Джо. На голове у нее был черный чулок, завязанный узлом и‘свешивавшийся на затылок.

— Что ты так рано? — удивилась Мейми. — Или ты не ложился?

— Я в Чикаго, — пояснил Джонни. — Я вылетел туда рано утром.

Мейми задрожала всем своим старческим тощим телом, телефон в ее руках заходил ходуном.

— Верь ей, сынок, — пробормотала она в трубку. — Верь ей. Она тебя любит.

— Я и так верю, — ровным голосом отозвался Джонни. — Больше, чем я, верить нельзя.

— Оставь ее в покое, — пробормотала Мейми. — Она твоя, чего же тебе еще надо?

— Вот этого я и не знаю. Вот это я как раз и хочу выяснить.

— Не стоит копаться в прошлом, — отозвалась Мейми.

— Скажите, в чем дело, и я перестану копаться.

— Что тебе сказать, сынок?

— То, в чем вся загвоздка. Если бы я знал, то не полетел бы в Чикаго.

— Что ты хочешь узнать?

— Я хочу узнать, за что, она думает, я готов заплатить десять тысяч долларов.

— Ты напрасно, Джонни, — простонала в трубку Мейми. — Это все выдумала Куколка. Если бы Вэл был жив, он бы сказал тебе, что она все выдумывает.

— Может быть, но он умер. А значит, мне самому придется разбираться, врет она или нет.

— Но Вэл, наверное, что-то тебе говорил. — Сухая грудь Мейми содрогалась от еле сдерживаемых рыданий. — Он тебе что-то должен был сказать, иначе… — Тут она поперхнулась, словно проглотила слова, которые могли вот-вот вылететь наружу.

— Что иначе? — ровным голосом осведомился Джонни.

Она судорожно глотала воздух, но наконец сказала:

— Наверное, ты поехал в Чикаго вовсе не потому, что Куколка что-то там наплела.

— Ну а вы? — спросил Джонни. — Вы-то не выдумываете. Так почему вы все время заступаетесь за Дульси?

— Просто мне хочется, чтобы все жили мирно, — отвечала Мейми. — Мне не хочется, чтобы опять лилась кровь. Что было, то быльем поросло, теперь она принадлежит только тебе, ты уж мне поверь.

— Вы мне только добавили загадок, — отозвался Джонни.

— Никаких загадок не было и нет. По крайней мере с ее стороны.

— Ладно, пусть это я напустил туману, — уступил Джонни. — Оставим это. Я звоню по другому поводу. Я запер ее в спальне.

— Господи! Это еще зачем? — воскликнула Мейми.

— Слушайте меня внимательно, — ответил Джонни. — Спальня заперта на замок. Ключ от него на кухонной полке. Поезжайте к ней, дайте ей что-нибудь поесть, а потом опять заприте.

— Господи, твоя власть, — охнула Мейми. — И сколько же ты намерен держать ее под замком?

— Пока не разгадаю все загадки. Надеюсь сделать это сегодня.

— Имей в виду одно, сынок. Она тебя любит.

— Угу, — буркнул Джонни, и связь прекратилась.

Мейми быстро надела свое черное длинное платье, свои собственные мужские туфли, положила за нижнюю губу добрую порцию нюхательного табака и взяла с собой табакерку.

Небо было черным-пречерным, словно при солнечном затмении, горели фонари. Ни пылинки, ни бумажки не пролетало по улице — воздух словно застыл. Люди шествовали медленно и безмолвно, словно призраки. Да и кошки с собаками перебегали от мусорного бака к мусорному баку чуть не на цыпочках, словно опасаясь, что их услышат. Пока Мейми не поймала такси, она чуть было не задохнулась от выхлопных газов, стелившихся по улице.

— Скоро польет как из ведра, — сообщил ей цветной таксист.

— Дай-то Бог, — отозвалась Мейми.

У Мейми были свои ключи, но она долго провозилась с замками, потому что Гробовщик с Могильщиком так и оставили дверь незапертой, и Мейми впопыхах сначала заперла дверь, думая, что открывает ее, и лишь потом исправила ошибку.

Когда наконец она проникла в квартиру, то решила немного посидеть на кухне и унять дрожь в руках. Затем взяла с полки ключ и открыла дверь в спальню со стороны холла. Она машинально зафиксировала в сознании тот факт, что дверь из ванной в спальню открыта, но и не подумала воспользоваться этим.

Дульси все еще спала.

Мейми накрыла ее простыней, убрала бутылку и стакан. Чтобы немного отвлечься от мрачных мыслей, она стала убирать квартиру.

Без десяти двенадцать, когда она мыла пол в кухне, началась гроза. Мейми закрыла шторы, убрала швабру и ведро, села за стол и, наклонив голову, начала молиться.

Раскаты грома разбудили Дульси. Она встала, вышла из спальни и побрела на кухню, испуганно зовя собаку:

— Спуки! Где ты? Ко мне!

— Спуки здесь нет, — подала голос Мейми, поднимая голову.

Увидев ее, Дульси вздрогнула:

— Это вы?! А где Джонни?

— Разве он тебе не сказал?

— Чего?

— Что он летит в Чикаго.

Ужас отразился в глазах Дульси, и лицо ее стало бледно-желтым. Она упала на табурет, но тут же встала, вынула из шкафа бутылку бренди и стакан и выпила не разбавляя, чтобы унять дрожь. Но она по-прежнему дрожала. Тогда она встала, взяла бутылку опять и налила себе еще полстакана. Она уже пригубила бренди, но, поймав взгляд Мейми, снова поставила стакан на стол. Рука ее так дрожала, что стакан застучал об эмалированную поверхность стола.

— Оденься, детка, ты вся дрожишь, — сочувственно проговорила Мейми.

— Мне не холодно, тетя Мейми. Мне страшно, — призналась Дульси.

— Мне тоже, но все равно оденься. Так ходить неприлично.

Дульси молча встала, пошла в ванную, где надела желтый фланелевый халат и в тон ему шлепанцы.

Затем она взяла стакан и осушила его, задохнулась и долго не могла прийти в себя.

Мейми снова взялась за табакерку.

Они молча сидели, не глядя друг на друга.

Дульси налила себе еще.

— Не надо, детка, — проговорила Мейми. — Это никогда и никому не помогает.

— А ты нюхаешь табак, — напомнила Дульси.

— Это не одно и то же, — возразила Мейми. — Табак очищает кровь.

— Похоже, ее забрала Аламена. Я имею в виду Спуки, — добавила Дульси.

— Неужели Джонни тебе ничего не сказал? — удивилась Мейми, а когда новый раскат грома заставил ее вздрогнуть, простонала: — Господи, это прямо конец света!

— Я не помню, что он говорил, — призналась Дульси. — Последнее, что я помню, — это как он прокрался на кухню с черного хода.

— Ты была одна? — спросила Мейми.

— С Аламеной. Она, наверное, и забрала к себе Спуки. — Затем внезапно смысл вопроса Мейми дошел до Дульси: — Господи, тетя Мейми, вы думаете, я шлюха? — воскликнула она.

— Просто я пытаюсь понять, почему ни с того ни с сего Джонни полетел в Чикаго.

— Чтобы проверить насчет меня, — с вызовом проговорила Дульси, осушая стакан. — Зачем же еще? Он всегда за мной следил. Других дел у него нет — только следить за мной. — От раската грома затряслись стекла в рамах. — Боже, не могу слушать этот гром, — сказала она, вставая. — Пойду лягу.

Взяв бутылку и стакан, Дульси удалилась в спальню. Она приподняла крышку телерадиокомбайна и поставила пластинку, затем легла в постель и укрылась с головой.

Мейми последовала за ней и уселась на стул возле кровати.

Заглушая шум дождя, колотившего в окна, в комнату ворвался голос Бесси Смит:

Когда пять дней подряд гремит гроза, Когда пять дней подряд гремит гроза, То, значит, надвигается, То, значит, надвигается, То, значит, надвигается беда.

— Почему он все-таки тебя запер? — спросила Мейми.

Дульси протянула руку и приглушила звук радиолы.

— Что-что? — переспросила она.

— Джонни запер тебя на замок. А потом позвонил мне из Чикаго и попросил выпустить тебя.

— Ничего странного. Он меня и к кровати привязывал, — отозвалась Дульси.

Мейми тихо заплакала.

— Детка, что происходит? — спросила она. — Почему он вдруг ни с того ни с сего полетел в Чикаго?

— Ничего не происходит, — угрюмо буркнула Дульси. Потом добавила: — А вы знаете про нож?

— Про какой нож?

— Про тот, которым зарезали Вэла, — прошептала Дульси.

Снова грянул гром, и Мейми опять вздрогнула. Дождь лупил в окно изо всей силы.

— Чарли Чинк подарил мне такой же, — сообщила Дульси.

Затаив дыхание, Мейми выслушала рассказ Дульси о двух ножах, из которых Чинк один подарил ей, а второй оставил себе. Затем она так глубоко вздохнула, что вздох очень напомнил стон.

— Слава Богу, теперь ясно, что это сделал Чинк, — пробормотала Мейми.

— Я это все время говорила, — отозвалась Дульси, — но никто мне не верил.

— Но ты можешь это легко доказать, — сказала Мейми. — Покажи свой нож полиции, и тогда станет ясно, что Вэла зарезали ножом Чинка.

— Но у меня его нет, — призналась Дульси. — Потому-то мне так страшно. Я всегда держала его у себя под бельем, а недели две назад гляжу — его нет. А спросить, куда делся нож, я побоялась.

Лицо Мейми сделалось пепельно-серым и как-то съежилось. Взгляд стал измученным и больным.

— Его мог взять и не Джонни, — сказала она.

— Вот именно. Но кто — Аламена? Не знаю, зачем ей могло это понадобиться. Может, она просто не хотела, чтобы Джонни его нашел. А может, чтобы иметь кое-что против меня.

— К вам еще ходит уборщица, — напомнила Мейми.

— Она тоже могла взять нож…

— На Аламену не похоже, — проговорила Мейми. — Ты мне скажи, детка, кто у вас убирает, и я заставлю ее вернуть нож…

Обе женщины обменялись испуганными взглядами.

— Нет, тетя Мейми, мы просто обманываем сами себя, — сказала Дульси. — Это сделал Джонни.

Мейми посмотрела на нее, и по ее дряблым морщинистым щекам покатились слезы.

— Детка, неужели Джонни мог убить Вэла? — спросила она. — Из-за чего?

— В том-то вся и штука. Я не знаю.

Дульси почти вся ушла под простыню, но и теперь она не могла заставить себя взглянуть Мейми в глаза. Она отвела взгляд.

— У него не было причин ненавидеть Вэла, — сказала она. — Джонни его любил.

— Скажи мне правду, детка.

— Если он что-то и узнал про Вэла, — прошептала Дульси, — то не от меня.

Пластинка кончилась, и Дульси снова ее поставила.

— Ты не просила у Джонни десять тысяч, чтобы избавиться от Вэла? — спросила Мейми.

— Господи, нет, конечно! — крикнула Дульси. — Эта шлюха нагло врет.

— Ты от меня ничего не скрываешь? — спросила Мейми.

— Я могу спросить то же самое у вас.

— То есть?

— Как мог Джонни что-то узнать, если вы ему ничего не говорили?

— Я правда ничего не говорила, — сказала Мейми. — И Большой Джон тоже. Он узнал об этом перед самой смертью — он просто не успел бы никому рассказать.

— Но кто-то же ему сообщил…

— Может, Чинк?.

— Нет. Чинк тоже не знал, — Сказала Дульси. — Чинку известно только про нож, потому он и хотел содрать с меня десять тысяч, сказал, что если он не получит денег, то все сообщит Джонни. — Дульси разразилась истерическим смехом. — Какая разница! Если Джонни узнает о том самом…

— Перестань смеяться, — крикнула Мейми и залепила ей пощечину. — Джонни его убьет, — добавила она.

— И на здоровье, — злобно отозвалась Дульси. — Если он не узнает о том самом, тогда все не так страшно.

— Но ведь должен быть какой-то выход, — сказала Мейми. — Неужели Господь не покажет нам свет? Убийством ничего не решишь…

— А вдруг он уже все знает? — пробормотала Дульси.

Снова кончилась пластинка, и снова Дульси поставила ее.

— Господи, неужели ты не можешь поставить что-нибудь другое? — простонала Мейми. — От этой песни мне делается не по себе.

— А мне она нравится, возразила Дульси. — Как раз по настроению.

Они сидели и слушали завывание певицы и раскаты грома за окном.

Время шло, Дульси то и дело прикладывалась к бутылке, и уровень бренди в ней стремительно понижался. Мейми нюхала табак. Время от времени кто-то что-то спрашивал и кто-то безучастно отвечал.

Никто не звонил ни в дверь, ни по телефону.

Дульси снова и снова ставила одну и ту же пластинку.

— Господи, скорее он вернулся бы и убил меня, раз уж у него так чешутся руки, — тоскливо проговорила она.

Загремел замок парадной двери, и вошел Джонни.

Он показался в спальне в том же самом зеленом шелковом костюме и розовой рубашке, в которой был накануне в клубе. Только рубашка была несвежей и мятой. Правый карман пиджака бугрился от пистолета 38-го калибра. В руках у него ничего не было. Глаза горели как угли, но взгляд был усталым, на седеющих висках, словно корни деревьев, выступали вены. Шрам на лбу набух, но осьминог пока дремал. Джонни был небрит, и седые волоски в щетине выделялись на темной коже. Лицо было непроницаемо.

Увидев Дульси и Мейми, он хмыкнул, но ничего не сказал. Обе женщины с испугом наблюдали за его движениями. Он выключил проигрыватель, затем подошел к окну, распахнул шторы, поднял раму. Дождь кончился, и дневное солнце отражалось в окнах противоположного дома.

Наконец он подошел к кровати, поцеловал Мейми в лоб и сказал ровным голосом:

— Спасибо, тетя Мейми, можете ехать домой.

Мейми не шелохнулась. Она с испугом посмотрела на него своими старческими глазами с голубоватыми белками, но его лицо оставалось непроницаемым.

— Нет, — сказала она. — Раз уж я здесь, давай поговорим.

— О чем? — удивился Джонни.

Мейми посмотрела на него в упор.

— Ты разве меня не поцелуешь? — с вызовом спросила Дульси.

Джонни поглядел на нее изучающим взглядом, словно в микроскоп, и сказал ровным тоном:

— Сначала протрезвей.

— Не надо делать ничего такого, Джонни, — сказала Мейми. — Умоляю тебя на коленях!

— Чего не делать? — спросил Джонни, не отводя глаз от Дульси.

— Не надо смотреть на меня так, словно я распяла Иисуса Христа, — плачущим голосом сказала Дульси. — Делай, что задумал, только не смотри так.

— Я не хочу, чтобы ты считала, что я воспользовался твоим пьяным состоянием, — сказал Джонни. — Протрезвеешь, тогда разберемся.

— Сынок, послушай… — начала было Мейми, но он ее перебил:

— Сейчас я хочу спать. Вы думаете, человек может жить без сна? Напрасно…

Он вынул пистолет, положил его у подушки и начал снимать пиджак. Мейми встала со стула.

— Отнесите на кухню, — попросил он, передавая ей почти совсем пустую бутылку и стакан.

Она молча взяла их и вышла. Джонни складывал одежду на стул, на котором сидела Мейми. Его тяжелое мускулистое тело было покрыто шрамами. Раздевшись догола, он поставил будильник на десять и улегся рядом с Дульси. Она погладила его, но он ее отпихнул.

— Во внутреннем кармане пиджака десять тысяч сотенными, — сказал он ей. — Если это то, что тебе так необходимо, бери и уматывай, пока я не проснулся.

Мейми еще не успела уйти, а Джонни уже крепко спал.

 

Глава 19

Когда Чинк вошел в квартиру, где снимал комнату, зазвонил телефон. Чинк был грязный, небритый, а у его бежевого костюма был такой вид, будто в нем спали.

Желтая кожа лица Чинка была как пергамент.

Под его мутными глазами виднелись большие синяки.

Чтобы добиться освобождения под залог, его адвокат внес все деньги, что Чинк получил от Дульси. Теперь он чувствовал себя, словно побитая, обиженная собака. Его отпустили, но он не мог понять, не лучше ли ему было вообще остаться в тюрьме. Если полицейские не задержали Джонни, ему лучше было бы куда-нибудь смыться, но нигде в Гарлеме он не мог почувствовать себя в безопасности. Теперь, когда он раскололся, все будут настроены против него.

— Тебя к телефону, Чинк, — крикнула хозяйка.

Он вошел в спальню, где она держала телефон с замочком на диске.

— Алло, — сказал он недовольным голосом и сделал гримасу, чтобы хозяйка не стояла рядом и не подслушивала.

— Это я, Дульси, — услышал он голос в трубке.

— Ох! — только и сказал он, и его руки задрожали.

— Я достала деньги.

— Что? — сказал Чинк таким голосом, будто кто-то сунул ему в живот пистолет и предложил поспорить, заряжен он или нет. — Его арестовали? — непроизвольно вырвалось у Чинка, прежде чем он успел спохватиться.

— Арестовали? — В ее голосе зазвучало подозрение. — Это еще почему? Разве что ты настучал про нож.

— Ты прекрасно знаешь, что я не стучал, — крикнул он в трубку. — Я не такой дурак, чтобы лишиться десяти тысяч. Просто я его весь день не видел.

— Он летал в Чикаго, проверить насчет нас с Вэлом.

— Откуда же у тебя десять тысяч? — поинтересовался Чинк.

— Не твое дело.

Он заподозрил ловушку, но мысль о десяти тысячах заглушила чувство предосторожности. Надо было держать себя в руках. Его так и распирало ликование. Всю жизнь он мечтал стать большим человеком, и вот до счастья было рукой подать. Надо только правильно разыграть хорошие карты.

— Ладно, — сказал Чинк. — Мне плевать, как ты их добыла — украла или зарезала его, главное, деньги у тебя.

— У меня, — подтвердила она. — Но если хочешь получить их, покажи мне нож.

— За кого ты меня принимаешь? — вспылил он. — Приноси деньги — и потолкуем о ноже.

— Нет, приезжай ко мне — получишь деньги, если покажешь нож.

— Я еще не совсем спятил, — крикнул Чинк. — Я не боюсь Джонни, но зачем же самому нарываться на неприятности? Это твой хвост в капкане, так что изворачивайся сама.

— Слушай, у меня все спокойно, — сказала Дульси. — Его нет, и раньше чем завтра вечером он не вернется. У него уйдет весь завтрашний день, чтобы выяснить все, что он хочет. А когда он вернется, меня уже не будет.

— Я ничего не понимаю, — буркнул Чинк.

— Значит, ты не такой смышленый, как я думала. Когда он наведет все справки, то поймет, почему Вэла не стало…

Внезапно Чинк стал соображать, что к чему.

— Выходит, это ты…

— Какая разница, — перебила его Дульси. — Когда он вернется, меня не будет. Только’ я оставлю ему сувенир…

Чинк вдруг просиял:

— А, так ты хочешь, чтобы я в его доме…

— В его собственной постели, — подтвердила Дульси. — Сукин сын ревновал меня, и совершенно напрасно. А теперь вот я ему за это отплачу.

— Мы ему вместе отплатим, — злобно усмехнулся Чинк.

— Ну так поторапливайся.

— Буду через полчаса.

Дульси отключила телефон в спальне и говорила с телефона на кухне. Повесив трубку, она пробормотала:

— Ну что ж, ты сам напросился, солнышко.

Когда Чинк вышел из лифта, Дульси уже смотрела в глазок и открыла, прежде чем он успел позвонить. Под халатом у нее ничего не было.

— Входи, солнышко, — сказала она. — Теперь мы тут хозяева.

— Я знал, что рано или поздно до тебя доберусь, — хохотнул Чинк и попытался ее ухватить, но она извернулась и сказала:

— Отлично, но не надо мешкать.

Чинк заглянул на кухню.

— Если ты боишься, можешь обыскать всю квартиру. — усмехнулась Дульси.

— Кто боится? — окрысился он.

Маленькая спальня, в которой жил Вэл, была рядом с кухней, а затем через ванну была большая спальня, за которой располагалась гостиная.

Дульси повела было Чинка в комнату Вэла, но он прошел дальше, заглянул в гостиную, затем замешкался у двери в большую спальню. Дульси заперла ее на тот самый висячий замок, каким недавно воспользовался Джонни.

— Что там? — спросил Чинк.

— Там жил Вэл.

— А почему замок?

— Полицейские заперли. Если хочешь, можешь сломать дверь и посмотреть.

Он засмеялся и вошел в ванную. Ванна наполнялась водой.

— Сначала я приму ванну, — пояснила Дульси. — Если, конечно, ты не против.

— Ты баба первый сорт, — сказал он, беря ее за руку и толкая по направлению спальни Вэла, а там укладывая на кровать. — Я знал, что ты настоящая баба, но не подозревал, что такая…

Он начал ее целовать, но она сказала:

— Дай сперва вымыться. А то я вся потная.

Чинк расхохотался, словно только что удачно пошутил.

— Настоящая стопроцентная баба, — сказал он и вдруг спохватился: — А где деньги?

— А где нож?

Чинк вынул из кармана нож. Дульси показала на конверт на стойке.

Он взял его одной рукой, по-прежнему держа в другой нож, и вытряс на покрывало кровати банкноты. Она тихонько вынула нож из его ладони и сунула в карман халата. Чинк не обратил на это внимания. Он уткнулся носом в деньги, словно свинья в помои.

— Убери их и раздевайся, — сказала Дульси.

— Пусть лежат — приятно посмотреть, — отозвался Чинк.

Она присела за туалетный столик и массировала лицо, пока он не разделся.

Вместо того чтобы забраться под покрывало, Чинк остался лежать на нем, время от времени осыпая себя долларами, будто падающими листьями.

— Приятного времяпрепровождения, — сказала Дульси и вышла в ванную, прикрыв за собой дверь. Ей было слышно, как Чинк то и дело разражался приступами хохота.

Она же быстро перелезла через ванну и вошла в большую спальню. Джонни спал на спине, закинув одну руку на одеяло, а другую спрятав на животе. Он тихо похрапывал.

Дульси затворила дверь в ванную, быстро прошла к радиоприемнику и поставила его так, чтобы он включился через пять минут. Затем она быстро оделась в красный брючный костюм — прямо на голое тело, накинула поверх него халат и вернулась в ванную. Ванна уже наполнилась чуть не до краев. Дульси выдернула затычку, закрыла кран и пустила душ.

Затем она вышла в холл, прошла на кухню, взяла с полки кожаную сумочку и вышла через черный ход.

Спускаясь по лестнице, она плакала и не заметила, как столкнулась с двумя полицейскими в форме. Те расступились, давая ей пройти.

 

Глава 20

В комнате заорало радио. Оркестр играл рок-н-ролл. Джонни проснулся так, словно его укусила змея, выскочил из постели и схватил пистолет.

Затем он понял, что это радио. Он смущенно хмыкнул и заметил, что Дульси уже встала. Он пощупал внутренний карман пиджака левой рукой, не выпуская пистолет из правой, и обнаружил, что конверт с десятью тысячами исчез.

Он машинально похлопывал рукой по пиджаку на стуле, но глаза его были устремлены на пустую кровать. Он часто дышал, но лицо оставалось непроницаемым.

— Ушла, — пробормотал он. — Выходит, проиграл.

Радио так орало, что он не услышал, как открылась дверь в ванную. Джонни поймал какое-то мелькание краем глаза и резко обернулся.

В дверях стоял Чинк в чем мать родила. Глаза его были как блюдца, рот широко открыт.

Они уставились друг на друга в оцепенении.

Затем на висках Джонни вены набухли так, что казалось, еще немного — и они лопнут. Осьминог ожил на лбу, и щупальца устроили такую пляску, словно собирались спрыгнуть со лба. В мозгу взорвалась бомба.

Дальше Джонни уже ничего не помнил.

Он стал стрелять в грудь, живот, голову Чинка и нажимал на спуск, пока не расстрелял всю обойму. Затем он подбежал к распростертому телу и стал его топтать, пока два зуба не вонзились ему в пятку. Тогда он нагнулся и стал лупить по лицу Чинка рукояткой пистолета, превращая его в кровавое месиво.

Он не ведал, что творил.

Первое, что он осознал после всего этого, — это то, что его держат за руки двое полицейских в форме, что труп Чинка лежит на полу, частично в спальне, частично в ванной, и что душ поливает пустую ванну.

— Пустите, я оденусь, — ровным голосом сказал Джонни. — Вы же не потащите меня в тюрьму нагишом.

Полицейские отпустили его, и Джонни стал одеваться.

— Мы позвонили в участок, и они вызвали ребят из «убийств», — сообщил один из них. — Никому звонить не будете, пока они еще не подоспели?

— А зачем? — ровным голосом спросил Джонни.

— Мы услышали выстрелы, а задняя дверь была открыта, вот мы и вошли, — сказал второй полицейский извиняющимся тоном. — Мы думали, вы стреляете в нее.

Джонни промолчал. Когда он полностью оделся, приехали сотрудники отдела по расследованию убийств. Они оставались с ним до приезда сержанта Броди.

— Вы его убили, — сказал Броди.

— Похоже, убил, — отозвался Джонни.

Для допроса его отвезли в участок на 116-й улице: этим делом занимались Гробовщик и Могильщик, а они работали в этом участке.

Как и тогда, Броди сидел за столом в «Стукачином гнезде». Могильщик примостился на краешке стола, а Гробовщик затаился в тени.

На часах было 20.37, на улице еще не стемнело, но в камере все равно окон не было.

Джонни сидел на табуретке под прожектором в центре комнаты, лицом к Броди. Вертикально падающий свет причудливо очерчивал шрам на лбу и вены на висках. Но большое мускулистое тело Джонни было расслаблено, а на лице ничего не отражалось. У Джонни был вид человека, сбросившего с плеч тяжкую ношу.

— Почему вы не хотите, чтобы я рассказал то, что мне известно? — ровным тоном осведомился он. — Если вам этого не будет достаточно, можете продолжать допрос.

— Ладно, говорите, — разрешил Броди.

— Начнем с ножа, — сказал Джонни. — Я нашел нож у нее в ящике недели две назад. Во вторник. Я решил, что она купила его, чтобы в случае чего защититься от меня. Я положил его в карман и взял с собой в клуб. Затем я стал думать, как поступить, и решил было вернуть на место, но он попался на глаза Большому Джо. Если она так меня боялась, что держала в ящике под бельем охотничий нож, каким свежуют добычу, на здоровье, думал я. Но Большому Джо нож приглянулся. Он сказал, что хотел бы иметь такой, и я ему его отдал. С тех пор ножа я больше не видел. Потом вы выложили его на этот вот стол и сказали, что этим ножом убили Вэла и что преподобный видел, как Чинк давал этот нож Дульси.

— Вам не известно, что делал с ножом Большой Джо? — спросил Броди.

— Нет. Он только сказал, что боится носить его с собой. Не дай Бог, говорит, выйду из себя, выхвачу его и зарежу кого-нибудь. Он говорил, что этим ножом можно запросто отсечь человеку голову, даже если захочешь только легонько пометить его.

— Вы когда-нибудь такие ножи видели? — спросил Броди.

— Точно такие — нет. Похожие видал. Но вот точно такие — не приходилось.

Как и в тот раз, Броди вынул из ящика стола нож и подтолкнул его через стол к Джонни.

— Это и есть тот самый нож?

Джонни наклонился вперед и взял его.

— Да, но я понятия не имею, как им могли убить Вэла.

— Это не тот нож, которым убили Вэла, — сказал Броди. — Этот нож обнаружили в вашем кухонном шкафу с полчаса назад. — Он выложил на стол второй нож. — Вэла зарезали вот этим.

Джонни смотрел то на один нож, то на другой и молчал.

— Что вы можете сказать по этому поводу? — спросил Броди.

— Ничего, — ровным голосом произнес Джонни.

— Не могло так случиться, что Большой Джо когда-нибудь забыл его у вас в доме, а кто-то нашел и положил на полку?

— Если и забыл, то я про это слышу впервые.

— Ладно, нам все понятно, — сказал Броди. — Теперь вернемся к Вэлу. Когда вы видели его в последний раз?

— Без десяти четыре, когда я вышел из клуба. Я выигрывал, и партнеры никак меня не отпускали, вот я и припозднился. Вэл сидел в машине и ждал меня.

Броди удивленно посмотрел на него.

— Почему он не зашел в клуб?

— Ничего странного в этом нет, — ответил Джонни. — Он любил вот так сидеть в моем «кадиллаке» и слушать радио. И у него, и у нее были запасные ключи. Так, на всякий пожарный случай. Я никогда не пускал его за руль. Он сидел в машине часами. Он вроде как чувствовал себя большим человеком. Уж не знаю, сколько он тогда просидел. Я не спрашивал. Он сказал, что был у преподобного Шорта и хочет мне кое-что передать. Но было уже поздно, и я боялся, что поминки вот-вот закончатся…

— Он сказал, что говорил с преподобным Шортом? — переспросил Броди. — В такое время ночи — или даже утра?

— Да, но меня тогда это не удивило, — ответил Джонни. — Я велел ему погодить и рассказать мне позже, но не успели мы доехать до Седьмой авеню, Вэл сказал, что ему не хочется ехать на поминки. Он сказал, что уезжает утренним поездом в Чикаго, а там, мол, видно будет. Поэтому он попросил, чтобы я его выслушал, потому что это важно. Я притормозил и остановил машину возле дома Большого Джо. Вэл сказал, что был у преподобного в церкви, если это можно, конечно, назвать церковью. Это было в два часа ночи, и у них вышел долгий разговор. Но не успел Вэл продолжить, как я заметил типа, который пробирался по улице, прячась за машинами. Я понял, что он задумал ограбить бакалейщика. Я сказал Вэлу: погоди, сейчас будет комедия.

Рядом с бакалейщиком стоял цветной полицейский, Харрис, а из окна спальни Большого Джо кто-то высовывался — тоже, видать, решил поглядеть на комедию. Тип вытащил мешок из машины бакалейщика, но тот увидел и вместе с патрульным побежал его догонять.

— Это нам известно, — перебил его Броди. — Что произошло после того, как преподобный Шорт вернулся в квартиру?

— Я понял, что это преподобный, только когда он вылез из корзины, — пояснил Джонни. — Потеха, и только. Он вылез и стал отряхиваться, как кошка, которая угодила в навозную кучу. Когда я понял, кто это, я сообразил, что он перебрал своего зелья — смесь бренди и опиума. Потом он еще разочек приложился к бутылке и пошел обратно. Он ступал осторожно и то и дело отряхивался — кошка, да и только.

Вэл тоже посмеялся. Сказал, что пьяных ангелы носят. Тогда я решил, что можно неплохо схохмить. Я велел Вэлу лечь в корзину, а сам отправился в ночное кафе Окорока, откуда позвонил Мейми и сказал, что в хлебной корзине под ее окнами покойник. Кафе Окорока на углу 135-й и Леннокс-авеню, и на звонок у меня ушло бы никак не больше пяти минут. Но какая-то цыпочка говорила по телефону, и я боялся, что, когда я дозвонюсь, кто-нибудь уже обнаружит Вэла и шутка пропадет.

— Как вы добрались до кафе? — спросил Броди.

— На своей машине. Доехал до 135-й и развернулся. А когда позвонил Мейми, то оказалось, что Вэла убили. Мейми сама сказала мне по телефону.

— Когда вы ехали по Седьмой, выходил ли кто-нибудь из дома? Никто не попался вам на улице?

— Ни души.

— Вы назвались, когда звонили Мейми?

— Нет, я попытался изменить голос. Если бы она меня узнала, шутка пропала бы.

— Но вы уверены, что она вас не узнала?

— По-моему, не узнала, — сказал Джонни. — Хотя, конечно, не поручусь.

— Ладно, с этим все ясно, — сказал Броди. — А зачем вы ездили в Чикаго?

— Пытался понять, что хотел мне рассказать Вэл перед смертью, — сказал Джонни. — После того как Куколка заявилась ко мне и сообщила, что Вэл собирался получить с меня десять тысяч и открыть винный магазин, я решил узнать, что же такое было ему известно, за что я выложил бы десять тысяч. Он не успел мне сказать, а стало быть, мне пришлось разбираться самому.

— Ну и что, выяснили? — спросил Броди, чуть подаваясь вперед.

Могильщик тоже подался вперед, а Гробовщик шагнул из темноты.

— Да, — ровным голосом ответил Джонни, и лицо его не изменилось. — Вэл был ее мужем. Он, похоже, хотел десять тысяч, чтобы уехать. С Куколкой…

Трое детективов слушали в таком напряжении, словно пытались уловить сигнал тревоги.

— Вы собирались дать ему деньги? — спросил Джонни.

— Как видите, нет, — ответил Джонни.

— Это была его идея или ее?

— Понятия не имею. Я не Господь Бог.

— Она могла бы достать деньги для него, если бы он попросил или заставил? — не отставал Броди.

— Не знаю.

— Она могла его убить?

— Не знаю.

— Что делал в вашем доме Чарли Чинк? Он пришел шантажировать из-за ножа?

— Не знаю.

— По всей маленькой спальне были разбросаны сотенные бумажки — всего на десять тысяч долларов, — сказал Броди. — Он пришел, чтобы их получить?

— Вы знаете, что он получил, — отозвался Джонни.

— Но это ваши деньги? — продолжал свое Броди.

— Нет, ее, — возразил Джонни. — Я привез их ей, когда вернулся из Чикаго. Если от меня ей были нужны только они, что ж, пожалуйста. Мне легче было одолжить для нее десять тысяч, чем убить ее.

— Куда, по-вашему, она могла податься?

— Понятия не имею. У нее есть своя машина. «Шевроле» с откидным верхом. Я подарил ей его на Рождество. Она могла поехать куда угодно.

— Ладно, Джонни, на сегодня все, — сказал Броди. — Мы вынуждены арестовать вас по обвинению и непредумышленном убийстве и по подозрению в убийстве умышленном. Можете позвонить адвокату. Вдруг ему удастся добиться вашего освобождения под залог.

— Зачем? — спросил Джонни. — Сейчас я хочу одного: немного поспать.

— Спать лучше дома, — сказал Броди. — Или по крайней мере в отеле.

— Мне и в тюрьме будет спаться неплохо, — сказал Джонни. — Не то что тогда, в первый раз.

Когда Джонни увели. Броди сказал:

— Похоже, она главная героиня. Неужели она убила своего законного мужа, чтобы он не мешал ей жить припеваючи? А затем, выходит, она устроила ловушку для незаконного мужа, чтобы он убил Чарли Чинка и тем самым сел на электрический стул вместо нее.

— А нож? — напомнил Гробовщик.

— Либо у нее были оба ножа, либо этот она получила от Чинка и перед уходом нарочно оставила на кухне, — сказал Броди.

— Но зачем ей оставлять нож там, где его найдут? — удивился Гробовщик. — Если она и правда заполучила второй нож, проще от него избавиться. Тогда на Джонни точно повесили бы убийство Вэла. Ему было бы невозможно доказать, что он подарил нож Большому Джо, — тот ведь уже умер. Если бы не второй нож, дело Джонни было бы совсем скверно.

— Может, Джонни нашел второй нож и сам его выложил? — предположил Могильщик. — Джонни из них самый сообразительный.

— Надо было сделать, как я предлагал, и арестовать ее вчера, — сказал Гробовщик.

— Что толку гадать, надо брать ее сейчас, — сказал Могильщик.

— Ладно, — сказал Броди, — а я пока прочитаю ваши отчеты.

— Пусть только вас не пугают плохие слова. Их там полным-полно, — сказал Гробовщик с серьезным видом.

— Да, — столь же серьезно заметил Могильщик, — и поосторожнее с действующими лицами, а то они в любой момент готовы ожить и пырнуть вас ножом, стоит только отвернуться.

— А! — отмахнулся покрасневший Броди. — Вы, ребята, будете гоняться за самой сексапильной курочкой в Гарлеме. Я вам очень завидую.

 

Глава 21

Когда они пришли, Мейми гладила одежду, выстиранную с утра Сестренкой. В кухне стоял пар от двух больших утюгов, накалявшихся на электрической плите.

Они рассказали Мейми, что Дульси исчезла, а Джонни убил Чарли Чинка и теперь находится в тюрьме.

Мейми села и заплакала.

— Господи, я так и знала, что будет еще кровь, — проговорила она.

— Куда она может поехать теперь, когда Вэла и Чинка нет в живых, а Джонни за решеткой? — спросил Могильщик.

— Одному Богу известно куда, — простонала Мейми.

— Может, к преподобному?

— К преподобному Шорту? — испуганно переспросил Могильщик. — Это еще зачем?

Мейми удивленно посмотрела на него:

— Как зачем? С ней случилась беда, а он служитель Господа Бога, Дульси в глубине души очень религиозна. Она вполне могла обратиться к нашему Создателю в горькую минуту.

— Если это так, то остается надеяться, что преподобный не спятил окончательно, — буркнул Гробовщик.

Пять минут спустя они уже крались на цыпочках по темной церкви. Дыра от выстрела в двери, что вела в комнату преподобного, была заделана куском картона, загораживая свет. Из комнаты доносился скрипучий голос Шорта. Сыщики бесшумно подкрались к двери и стали слушать.

— Но, Господи, зачем вы его убили? — раздался приглушенный женский голос.

— Ты блудница, — проскрипел преподобный Шорт. — Я должен спасти твою душу. Я убил твоего мужа. Теперь я предам тебя в руки Господа.

— Чистый псих, — громко сказал Могильщик.

Внезапно в комнате раздался шорох.

— Кто там? — по-змеиному просвистел преподобный Шорт.

— Полиция! — крикнул Могильщик, прижимаясь к стене возле двери. — Детективы Джонс и Джонсон. Выходите с поднятыми руками.

Не успел он договорить, как Гробовщик кинулся к выходу, чтобы зайти сзади и блокировать окна комнаты Шорта.

— Вам ее не получить, — проскрипел Шорт. — Отныне она принадлежит Господу.

— Нам нужна не она, — сказал Могильщик. — Нам нужны вы.

— Я орудие Всевышнего, — пояснил преподобный.

— Я в этом и не сомневаюсь, — ответил Могильщик, он отвлекал преподобного, давая время Гробовщику добежать до окон. — Наше дело доставить орудие Господа целым и невредимым в руки правосудия.

Грянул выстрел из дробовика — внезапно, без предупреждающего клацания затвора, и в центре двери образовалась дыра.

— Мимо! — прокомментировал Могильщик. — А ну-ка еще разок из другого ствола!

В комнате опять послышался шорох, и Дульси взвизгнула. Тут же со двора грянули два выстрела из револьвера 38-го калибра.

Могильщик развернулся и ударил в дверь левым плечом. Дверь распахнулась, и он влетел в комнату, размахивая рукой со своим револьвером 38-го калибра. Преподобный Шорт перегнулся через стул, пытаясь поднять с пола дробовик, нашаривая его левой рукой. Правая безжизненно свисала вдоль тела.

Могильщик подался вперед и ударил преподобного по затылку рукояткой длинноствольного поблескивающего никелем револьвера с такой силой, чтобы оглушить его, не повредив мозга. Когда же преподобный упал со стула на пол, Могильщик переключился на Дульси. Она лежала на кровати на спине, привязанная за руки и за ноги к изголовью и изножью. На ней были только брюки от красного костюма. Из впадины между грудей торчал нож. Она глядела на Могильщика огромными перепуганными насмерть глазами.

— Плохо мое дело? — спросила она шепотом.

— Не думаю, — сказал Могильщик и, приглядевшись к ней, заметил: — Ты слишком хороша собой. Плохо дело уродливых и старых.

Гробовщик сдирал проволочную решетку с окна. Могильщик подошел к окну и поднял раму. Гробовщик залез в комнату.

— Ну что, надо отправлять голубков в больницу, — сказал Могильщик.

Преподобного Шорта отправили в психиатрическое отделение больницы «Бельвю» на углу Первой авеню и 29-й улицы. Ему сделали укол, и, когда детективы пришли к нему подводить итоги расследования, он вел себя тихо и вполне вменяемо.

Вместе с Гробовщиком и Могильщиком приехал и сержант Броди. Он сел у кровати и начал допрос. Рядом с ним сидел стенографист.

С другой стороны кровати сидел Гробовщик, уставившись в табличку на кровати. Могильщик примостился на подоконнике и смотрел на снующие по Ист-ривер буксиры.

— Несколько мелких вопросов, преподобный, — жизнерадостно начал Броди. — Во-первых, почему вы его убили?

— Господь повелел мне это сделать, — тихо и спокойно отозвался Шорт.

Броди посмотрел на Гробовщика, но тот не заметил его взгляда. Могильщик проявлял живой интерес к буксирам.

— Большой Джо Пуллен выяснил, что Вэл ее муж и они живут в грехе, хотя ей положено было жить уже с Джонни Перри, — начал преподобный.

— Когда он это выяснил? — спросил Броди.

— Во время последнего рейса, — спокойно отвечал преподобный. — Он собирался поговорить с Вэлом — велеть ему убираться в Чикаго, там тихо оформить развод и исчезнуть. Но Джо Пуллен не успел поговорить: он скоропостижно скончался. Когда я пришел помочь Мейми с похоронами, она мне все это и рассказала. Она спросила у меня совета. Я сказал, что сам этим займусь, поскольку я как-никак был духовным наставником ее, Большого Джо, а также Дульси и Джонни Перри, хотя они не ходили в мою церковь. Я позвонил Вэлу, сказал, что хочу с ним поговорить. Он ответил, что ему некогда разговаривать с разными там проповедниками. Мне пришлось объяснить, о чем у нас будет разговор. Тогда он сказал, что приедет ко мне в церковь вечером по время поминок. Мы договорились на два часа ночи. Похоже, он собирался что-то со мной сделать, но я был начеку и сразу его предупредил. Я дал ему двадцать четыре часа, чтобы убраться из города. В противном случае я обещал все рассказать Джонни. Он согласился. Я был рад, что все так получилось, и поехал к Мейми скрасить ее последние часы с бренными останками ее супруга. Там-то Господь и повелел мне его убить.

— Как это случилось? — мягко поинтересовался Броди.

Преподобный Шорт снял очки, отложил их в сторону, провел рукой по худому лицу, затем снова надел.

— Я нередко получаю повеления от Всевышнего и никогда не оспариваю их. Я был в гостиной, где стоял гроб с останками Большого Джо, и вдруг почувствовал, что меня тянет в спальню. Я понял, что Господь пожелал, чтобы я исполнил Его волю, Я пошел туда, закрыл дверь. Тогда я почувствовал желание посмотреть вещи Большого Джо.

Гробовщик медленно обернулся в его сторону. Могильщик забыл про буксиры на Ист-ривер и тоже посмотрел на него. Стенографист оторвал взгляд от блокнота и снова опустил его.

— Мне попадались безопасные бритвы, потом попался нож. Господь повелел мне взять его. Я взял, а затем Он приказал мне подойти к окну и выглянуть на улицу. Я подчинился. Затем Господь повелел мне упасть из окна…

— Помнится, вы раньше говорили, что вас вытолкнул из окна Чарли Чинк, — сказал Броди.

— Так мне тогда показалось, — тихим, спокойным голосом отозвался преподобный Шорт. — Но позже я осознал: это сам Господь послал меня… Я испытывал желание ринуться вниз, но что-то меня удерживало, вот Господь и решил меня подтолкнуть. Он же поставил эту хлебную корзину, чтобы смягчить удар.

— Раньше вы говорили, это было Тело Христово, — снова напомнил Броди.

— Верно, — признал Шорт, но с тех пор я пообщался со Всевышним и понял: то был хлеб. Когда я очутился в корзине и понял, что цел и невредим, мне стало ясно: Господь уберег меня от гибели, ибо, по Его замыслу, я должен совершить нечто — я не знал, что именно. Я спрятался в вестибюле внизу и ждал, когда же Господь надоумит меня, что делать. Я стоял сокрытый от посторонних взоров.

— Вы небось решили чуток отлить, верно? — спросил Гробовщик.

— И это тоже было, — признал Шорт. — У меня слабый пузырь.

— Не удивительно, — буркнул Могильщик.

— Пусть продолжает, — сказал Броди.

— Пока я ждал, что Господь меня надоумит, я увидел, как по улице идет Вэлентайн Хейнс. Я понял, что Господь хочет, чтобы я что-то сделал с ним. Я стоял и смотрел. Вдруг он подошел к корзине и лег в нее, словно решил поспать. Он лежал, словно покойник в гробу. Тут-то мне все стало ясно. Я открыл нож, спрятал его в рукав и вышел на улицу. Вэл увидел меня и сказал: «Я думал, вы там, на поминках». Я ответил: «Нет, я ждал тебя». «Зачем?» — удивился он. «Чтобы убить тебя во имя Господа», — сказал я, нагнулся и ударил его ножом прямо в сердце.

Броди обменялся взглядами с Гробовщиком и Могильщиком.

— Ну что ж, теперь все понятно, — заметил сержант и, повернувшись к Шорту спиной, цинично заметил: — Понятное дело — уцепиться за свое безумие.

— Я не безумен, а свят, — отозвался преподобный.

— Ясно, — сказал Броди и, обратясь к стенографисту, распорядился: — Подготовьте экземпляр его показаний, чтобы он расписался.

— Будет сделано, — отозвался тот. Закрыл блокнот и быстро удалился.

Броди позвонил конвоиру и вышел из камеры с Гробовщиком и Могильщиком. В коридоре он обернулся к Могильщику и сказал:

— Вы правы: в Гарлеме люди совершают невероятные поступки по невероятным мотивам.

Могильщик только хмыкнул.

— Он действительно псих? — спросил Броди.

— Бог его знает, — отозвался Могильщик.

— Это зависит от того, что, по-вашему, означает быть психом, — уточнил Гробовщик.

— Он был сексуально озабочен и хотел замужнюю женщину, — сказал Могильщик. — Когда смешивается воедино секс и религия, получается безумие.

— Если он будет придерживаться этой версии, то выйдет сухим из воды, — сказал Броди.

— Да уж, — с горечью произнес Гробовщик. — Если бы карты легли чуть иначе, Джонни Перри загремел бы на электрический стул.

Дульси попала в гарлемскую больницу. Рана оказалась неглубокой, нож застрял в грудине. Но она была готова платить, и ее оставили полежать.

Она позвонила Мейми, и та немедленно к ней приехала. Дульси рассказала все и вдосталь выплакалась у нее на плече.

— Но почему ты раньше не избавилась от Вэла, детка? — спросила Мейми. — Почему ты его не прогнала?

— Я не спала с ним, — сказала Дульси.

— Ну и что! Он был твоим мужем и жил в одном доме с тобой.

— Мне его было жалко, — призналась Дульси. — Он был такой никчемный, но мне все равно было его жалко…

— Господи, — простонала Мейми, — ну почему ты не рассказала полиции, что у Чинка второй нож? Почему ты подстроила, чтобы Джонни его убил?

— Наверное, надо было рассказать, — согласилась Дульси. — Но тогда я совсем запуталась.

— Ну а почему ты не пошла и не призналась во всем Джонни? Почему не спросила у него совета? Он ведь твой единственный заступник.

— Пойти к Джонни? — рассмеялась Дульси, и в ее голосе послышались истерические нотки. — Ну как мне было рассказывать такое Джонни? Я-то думала, это он убил Вэла.

— Он бы тебя выслушал, — сказала Мейми. — Ты просто плохо его знаешь, детка.

— Не в этом дело, — проговорила Дульси сквозь слезы. — Выслушать он, может, и выслушал бы. Но уж возненавидел бы меня — это точно.

— Не плачь, — сказала Мейми, поглаживая ее волосы. — Все уже позади.

— Вот именно — все позади, — горько сказала Дульси. Она закрыла лицо руками и горько зарыдала. — Я люблю этого негодяя. Но как мне это доказать?

Утро выдалось жаркое. Дети играли на улице.

Адвокат Бен Уильямс добился освобождения Джонни под залог. Из гаража прислали его «кадиллак» прямо к тюрьме. Джонни вышел, сел за руль, рядом с ним сел его адвокат, а водитель, пригнавший машину, устроился сзади.

— Мы добьемся отмены обвинения в непредумышленном убийстве, — сказал адвокат. — Тут не о чем беспокоиться.

Джонни завел мотор, и огромный «кадиллак» медленно тронулся.

— Я беспокоюсь совсем о другом, — сказал Джонни.

— О чем же? — спросил Бен Уильямс.

— Тебе не понять.

Чернокожие дети бежали за «кадиллаком», любовно-благоговейно касались его и кричали:

— Джонни Четыре Туза! Джонни Перри Рыбий Хвост!

Джонни приветственно вскинул левую руку.

— Попробуй мне втолковать, — сказал адвокат. — Я как-никак твой мозг.

— Как может выиграть ревнивец? — спросил Джонни.

— Доверившись своему счастью. Ты прекрасно это знаешь. Ты же игрок.

— Что ж, дружище, — сказал Джонни, — дай Бог, чтобы ты оказался прав.

 

На игле

(пер. с англ. А. Ливерганта)

 

Глава 1

— Ведь ты мне друг, а? — спросил великан.

Его плаксивый голос завывал, точно пила, которой пилили сучковатое сосновое полено.

— Кому нужен друг ростом с небоскреб? — пошутил карлик.

— Говори, друг или нет? — не отставал великан, исполинского роста негр-альбинос с розовыми глазками, потрескавшимися губами, изуродованными ушами и густыми, курчавыми, кремового цвета волосами. Он был в белой майке, засаленных черных брюках, подвязанных веревкой на поясе, и в синих холщовых туфлях на резиновой подошве.

Карлик изобразил на лице крайнюю озабоченность, оттянул рукав и посмотрел на светящийся циферблат ручных часов. Двадцать две минуты второго ночи. Время еще есть.

У карлика было сморщенное, крысиное личико грязно-желтого цвета, темнее, чем у альбиноса, и маленькие бегающие глазки-бусинки. В отличие от великана, он был одет в синюю льняную рубашку, шерстяной костюм, до блеска начищенные штиблеты, а на голове у него красовалась черная шляпа с бледно-оранжевой лентой.

Его бегающий взгляд на мгновение остановился на веревке, которой был подпоясан великан и которая находилась на уровне его глаз. При желании великан мог стереть его в порошок, но карлик его не боялся. Ростом-то он с небоскреб, а мозгов — кот наплакал.

— Ты же знаешь, старый Джейк тебе друг. Закадычный друг. — Карлик говорил низким, хриплым голосом, почти всегда из осторожности шепотом.

Белое, в шрамах лицо великана помрачнело, и он, насупившись, оглядел тускло освещенный квартал Риверсайд-драйв. Справа за стеной тянулись большие погруженные во мрак здания — ни одного освещенного окна; слева чернел парк: в темноте проступали очертания деревьев и скамеек, пахло цветами и недавно политой травой. Вдалеке вырисовывался массивный памятник Гранту Но ни парк, ни памятник не интересовали великана.

Внизу, за парком, проходило Западное шоссе, по которому в сторону Уэстчестерского округа проезжали, поблескивая фарами, редкие машины, а за шоссе мерцал Гудзон, на противоположном берегу которого, примерно в миле отсюда, начинался уже другой штат — Нью-Джерси. Но великана не интересовало и это: Нью-Джерси, Древний Рим — какая разница!

Он положил свою огромную, величиной с окорок ладонь на худенькое плечико приятеля, и карлик под ее весом согнулся в три погибели.

— Брось мне голову дурить, — сказал великан. — Тебя послушаешь, так ты всем «закадычный друг». Мне-то ты друг, настоящий друг? Говори!

Карлик с раздражением повел плечами, и его глаза-бусинки, пробежав по могучей белой руке, остановились на бычьей шее великана. Тут только он сообразил, что, кроме него и этого громадного придурка альбиноса, на темной улице нет ни души.

— Послушай, Мизинец, разве Джейк тебя хоть раз подвел? — с чувством спросил он. Великан тупо заморгал, словно ему что-то привиделось. Изрезанные шрамами желваки задвигались, словно копошащиеся под землей черви, изуродованные уши навострились, а из-под толстых, разъехавшихся в гримасе, потрескавшихся губ сверкнул, словно маяк в ночи, ряд золотых зубов.

— При чем тут «подвел — не подвел», — огрызнулся он и совершенно машинально сдавил плечо карлика еще сильнее.

Карлик взвыл от боли, метнул было взгляд на встревоженное лицо великана, но тут же поднял глаза еще выше — на уходящий в небо купол Риверсайдской церкви с двадцатиэтажный дом. В его глазах