Грешница

Хаммесфар Петра

Размеренная, спокойная жизнь Коры Бендер закончилась после Рождества: каждую пятницу и субботу, когда муж приходит к ней в постель, в голове Коры грохочет одна и та же песня, которая сводит ее с ума… Однажды, не сумев сдержать свое безумие, она едва не сломала мужу шею. Чтобы как-то наладить отношения, семья едет отдохнуть на озеро. Кора замыслила самоубийство, но перед этим хочет еще немного побыть с маленьким сыном. Однако и там Кора потеряла контроль над собой. Ножом она убила мужчину, оказавшегося рядом с ней на пляже… Всему виной злосчастная песня…

 

Переведено по изданию:

Hammesfahr Р. Die Sünderin: Roman / Petra Hammesfahr. – Reinbek: Rowohlt Taschenbuch Verlag, 2011.

Перевод с немецкого Екатерины Бучиной

© Rowohlt Verlag GmbH, Reinbek bei Hamburg, 1999

© USA Network Media LLC, обложка, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

* * *

 

Глава первая

Жарким днем в самом начале июля Кора Бендер решила умереть. Прошлой ночью она занималась любовью с Гереоном. Они делали это регулярно, вечером в пятницу и субботу. Кора не могла ему отказать, ведь она прекрасно знала, как сильно он в этом нуждается. Кроме того, она любила его. Это была не просто любовь, а еще и благодарность и безусловная преданность – нечто всеобъемлющее.

Благодаря Гереону Кора смогла стать нормальной женщиной и поэтому хотела, чтобы он был счастлив. Раньше она наслаждалась его нежностью, однако за последние полгода все изменилось.

Именно в сочельник Гереону пришла в голову идея поставить в спальне радио. Ночь накануне Рождества должна была стать особенной. В этот день исполнялось два с половиной года с тех пор, как они поженились. Их сыну было уже восемнадцать месяцев.

Гереону было двадцать семь лет, Коре – двадцать четыре. Он был почти метр восемьдесят ростом, стройный, подтянутый, несмотря на то, что не занимался спортом – ему не хватало на это времени. В детстве волосы у него были белокурыми и только с возрастом немного потемнели. Лицо Гереона нельзя было назвать ни красивым, ни уродливым, оно было самым заурядным, да и сам он был вполне обычным человеком.

Во внешности Коры Бендер тоже не было ничего примечательного, если не считать шрамов на лбу и локтевых сгибах. Отметина на голове была следствием несчастного случая, а узловатые рубцы на руках – результатом серьезного воспаления, развившегося после того, как во время лечения в больнице ей сделали укол инфицированной иглой. Так Кора сказала Гереону. Еще она сказала, что подробностей не помнит. И это было правдой. Врач тогда заметил, что при тяжелых черепно-мозговых травмах часто случается потеря памяти.

В ее жизни была дыра. Грязная, темная глава. Кора знала об этом, хоть у нее и не было собственных воспоминаний. Несколько лет тому назад она каждую ночь проваливалась в темноту. Последний раз это случилось четыре года назад. (В то время Кора была еще не знакома с Гереоном.) Тогда ей каким-то образом удалось заткнуть эту дыру. Но потом случилось это – и именно в сочельник. С тех самых пор, как Кора вышла замуж, она не думала, что может снова туда провалиться.

Поначалу все было хорошо: негромкие рождественские мелодии и ласки Гереона, постепенно становившиеся все более настойчивыми. Затем он медленно скользнул вниз, и Коре стало неприятно. А когда Гереон зарылся лицом у нее между ног и она почувствовала прикосновение его языка, музыка зазвучала громче. Кора услышала перестук барабанов, бас-гитару и пронзительные звуки орга́на – лишь на долю секунды, в следующее мгновение все стихло. Но этого оказалось достаточно.

Что-то внутри нее сломалось – или взломалось, словно надежно закрытый сейф, который кто-то решил обработать сварочной горелкой. Ощущение было нереальным, как будто она уже не лежала в своей постели. Кора чувствовала спиной твердую поверхность и что-то во рту, словно очень толстый палец прижал ее язык, вызывая совершенно нестерпимую тошноту.

Она машинально приподнялась, стиснув шею Гереона коленями. Еще чуть-чуть, и она сломала бы ему позвонки и задушила бы его. Однако Кора даже не заметила этого – так далеко она была в тот миг. И только когда муж, хрипя, ущипнул ее за бок, впившись пальцами в мягкую плоть, боль заставила ее очнуться.

Гереон с трудом переводил дух.

– Ты что, с ума сошла? Что ты делаешь? – Кашляя и ощупывая горло, он смотрел на Кору.

Ее реакция была ему непонятна. Да она и сама не знала, что ее так испугало. Но Коре стало жутко. На секунду ей показалось, будто она ощущает дыхание смерти.

– Просто мне это не нравится, – отозвалась Кора, раздумывая о том, что же именно она услышала.

Музыка продолжала звучать, негромкая, нежная. Детский хор пел: «Тихая ночь, дивная ночь! Глас с небес возвестил: радуйтесь, ныне родился Христос». А что еще могло звучать в такой вечер?

Из-за столь неожиданной реакции жены у Гереона пропало желание. Он выключил радио, затем свет и натянул на плечи одеяло. И даже не пожелал Коре спокойной ночи, лишь проворчал:

– Ну что ж, нет так нет!

Он быстро уснул. Позже Кора не могла сказать, уснула ли вместе с ним. В какой-то момент она вдруг осознала, что сидит на постели, размахивает кулаками и кричит:

– Прекратите! Отпустите! Отпустите меня! Перестаньте, свиньи!

При этом у нее в ушах грохотали барабаны, повизгивала бас-гитара и надрывно стонал орга́н.

Гереон проснулся, схватил ее за руки, встряхнул и тоже закричал:

– Кора, успокойся! Что с тобой?

Но она никак не могла очнуться. Кора сидела в темноте и отчаянно боролась с чем-то, что медленно приближалось к ней, с чем-то, что, как она знала, должно было лишить ее рассудка.

Она пришла в себя лишь после того, как Гереон несколько раз ударил ее по щекам. Он хотел знать, что с ней происходит. Не причинил ли он ей вреда? В голове у Коры все еще не прояснилось, и она не могла ему ответить, а лишь сидела на постели и таращилась на мужа. Через несколько секунд Гереон снова лег. Кора последовала его примеру, повернулась на бок и попыталась убедить себя в том, что ей приснился кошмар.

Однако следующей ночью, когда Гереон решил наверстать упущенное, это случилось снова, несмотря на то что теперь в спальне не было радио и он даже не пытался доставить ей «особенное удовольствие». Сначала в ушах у Коры зазвучала музыка, чуть громче и дольше – достаточно долго, чтобы она смогла понять: эту мелодию она никогда прежде не слышала. А затем Кора провалилась в черную дыру, из которой выбралась, крича и отбиваясь от чего-то невидимого. Ей удалось очнуться только тогда, когда Гереон встряхнул ее и стал бить по щекам, называя по имени.

В первую неделю января это произошло дважды, во вторую – один раз. Тогда, в пятницу, Гереон слишком устал. А в субботу он заявил:

– Мне начинает надоедать эта комедия.

Возможно, именно этим объяснялась его усталость в пятницу.

В марте Гереон настоял на том, чтобы Кора пошла к врачу.

– Ты должна признать, что это ненормально. Пора наконец что-то сделать. Или теперь так будет всегда? Тогда я лучше переберусь на диван.

К врачу Кора не пошла. Он наверняка спросил бы, нет ли у нее объяснения этому странному кошмару и почему это происходит именно тогда, когда Гереон с ней спит. Врач, наверное, попытался бы заглянуть в черную дыру и принялся бы убеждать Кору в том, что она должна что-то осознать. Он не понял бы, что бывают вещи, которые страшно осознавать. Кора решила попытать счастья в аптеке. Ей порекомендовали слабое снотворное. Как бы там ни было, с его помощью ей удалось добиться того, что крики и размахивания руками прекратились. Гереон решил, что все наладилось. Однако это было не так.

Ситуация ухудшалась. В мае дошло до того, что вечером в пятницу страх медленно разрывал Кору изнутри. В начале июля вторая половина пятницы превратилась в ад.

Кора сидела в кабинете, представлявшем собой не что иное, как отгороженный от остального склада уголок. Над письменным столом горела лампа, рядом стоял факс, на котором отображались дата и время.

Четвертое июля, шестнадцать пятьдесят! Десять минут до завершения рабочего дня. И примерно пять часов до того момента, как Гереон протянет к ней руки. Больше всего на свете Коре хотелось бы остаться здесь до понедельника. Пока она сидит за столом, она старательная и умная, она – душа и сердце фирмы свекра.

Это было семейное предприятие: она, Гереон, его отец и один наемный работник, Манни Вебер. Монтажная фирма, отопление и вода. Без Коры уже нельзя было обойтись. Она гордилась достигнутым положением, однако ей нелегко было отвоевать это место в служебной иерархии.

На следующий день после свадьбы свекор потребовал, чтобы Кора взяла на себя делопроизводство. И даже слушать ничего не захотел.

– Что значит «не умею»? Глаза ведь у тебя есть? Полистай книги – и научишься. Или ты думала, что будешь бездельничать?

Бездельничать было не в правилах Коры, и она сказала об этом старику. Он кивнул.

– Значит, тут и говорить не о чем.

Прежде свекру приходилось после завершения рабочего дня самому заниматься бумагами: его жена могла лишь отвечать на телефонные звонки. Да и Кора поначалу мало что умела.

Старик не давал ей советов, не объяснял, как нужно поступить в той или иной ситуации. А для того, чтобы она могла разобраться в книгах, их нужно было вести как следует! Иногда Коре казалось, что свекор наслаждается ее беспомощностью. Вот только она недолго чувствовала себя беспомощной.

Кора быстро поняла, что к чему, стала осваиваться. Манна не посыпалась на нее с небес; даже за дощатые стены, отгораживавшие ее кабинет от склада, пришлось бороться.

Первый год она сидела в углу, в большом неотапливаемом и грязном помещении у всех на виду, за старым кухонным столом, за которым она чувствовала себя так же, как в родительском доме. Кора не решалась роптать, хотя старик даже не платил ей зарплату. Гереон получал деньги лишь на карманные расходы. За жилье и еду они не платили, автомобиль мужа был зарегистрирован как транспорт фирмы. Если им требовалось что-то еще, Гереон должен был спрашивать разрешения у отца.

Послаблений не было даже во время беременности. Кора сидела в своем уголке до самой последней минуты. Когда начались схватки, она как раз составляла смету для установки центрального отопления; она уже не могла сидеть и стояла у стола, испытывая тянущую боль в спине. Из-за скорости, с которой все произошло, у свекрови началась истерика. Несколько сильных схваток, затем плодный пузырь лопнул, и Кора почувствовала давление внизу живота.

Сначала она не хотела ехать в больницу, но потом не выдержала и закричала:

– Мне нужна «скорая»! Вызовите «скорую»!

А свекровь стояла и тыкала пальцем в заваленный бумагами стол:

– Ты еще не закончила. Сначала разберись с этим! Не может быть, чтобы тебе было так плохо. Нельзя произвести на свет ребенка за десять минут! Я рожала Гереона целый день. Отец будет в ярости, если ты не закончишь все это сегодня вечером. Ты же знаешь, какой он у нас.

Да, Кора прекрасно это знала, ведь они с Гереоном со дня свадьбы жили под одной крышей с его родителями. Старик был тираном, никому не давал спуска. Свекровь пресмыкалась перед ним и с презрением относилась к остальным. Гереон безропотно выполнял приказы, а Кора была рабыней, купленной на большом рынке задешево – всего-то за иллюзию пристойной жизни, почти даром.

И тогда, стоя за старым кухонным столом и глядя на растекающуюся под ногами лужу, она поняла, что с нее довольно. Сначала разберись с этим? Нет!

В больнице у нее появилось время спокойно подумать о своей жизни и понять, что в так называемых благопристойных отношениях есть подводные камни, что о надеждах на то, что мечты сбудутся сами собой, можно забыть. Вопрос заключался в том, сколь многим Кора готова была пожертвовать. Но с ребенком на руках ей было проще; как ни крути, эти семь фунтов веса были способны подкрепить любое ее требование.

Вернувшись через несколько дней из больницы, Кора начала воплощать планы в жизнь. В то время стали поговаривать, что она бестактная и даже наглая. «Дерзкая бабенка», – часто повторял старик. Она не была такой, но при необходимости могла меняться. Ясно ведь, что просить его без толку.

Кора оборудовала себе кабинет – настоящий, с письменным столом, шкафом для документов и отоплением. Отвоевала и другие привилегии: ей и Гереону стали платить зарплату. У старика случилась истерика: он кричал о ее бесстыдстве и жадности.

– Кто тебя научил запускать руку в чужую кассу?

Сердце у Коры едва не выскочило из груди, однако она не отступила.

– Либо нам с Гереоном будут платить, либо мы уйдем в другое место. Выбирайте. Можете разузнать, сколько получают служащие в конторах. И тогда поймете, что еще дешево отделались. И не смейте говорить, что я запускаю руку в чужую кассу! Я эти деньги зарабатываю!

Отвоевать причитающееся им у старика было непросто. Но Коре это удалось, и около года назад у них с Гереоном появился собственный дом. Даже после рождения ребенка она все время боялась, что свекор укажет ей на дверь. «Иди туда, откуда пришла», – скажет он, а Гереон будет стоять рядом с огорченной миной. Он ни разу не поддержал Кору, ни разу не выступил в ее защиту.

Вскоре после рождения сына она с горечью поняла, что не дождется помощи от мужа. Однако теперь это уже не имело значения. Он такой: выполняет то, что от него требуется, а в остальном хочет, чтобы его оставили в покое. А по пятницам и субботам ему нужно немного любви… Против этого Кора не могла возражать, ведь любовь – это прекрасно, а еще совершенно естественно.

Четвертое июля, шестнадцать пятьдесят две! Нужно выписать еще один счет. Кора все время откладывала это, чтобы отвлечься в самый последний момент. Новый отопительный котел… Гереон вместе с Манни Вебером установили его в среду. На следующую неделю было запланировано еще два таких же. Новое постановление о содержании вредных веществ в атмосфере заставляло людей утилизировать старые отопительные системы. Оно вступило в силу еще несколько лет тому назад, но многие избегали связанных с этим расходов, пока районный чистильщик дымоходов не начинал угрожать отключением старого котла.

Странная позиция. Люди прекрасно знали, что их ожидает. И ничего не делали! Выжидали. Словно старый отопительный котел мог внезапно, по собственному почину, начать соответствовать ужесточенным нормам выброса вредных веществ. Как будто дыра внутри тебя может вдруг взять и затянуться…

Четыре года назад это случилось. Не вдруг, на это потребовалось несколько месяцев. Тогда рядом с Корой еще не было Гереона, который одним движением руки разрушил кропотливый труд…

Четвертое июля, шестнадцать пятьдесят семь! Больше работы не было. В прошлую пятницу Кора могла бы еще заняться начислением зарплаты. Это была всего лишь уловка, однако она помогала ей сдерживать панику. Это было не похоже на обычный страх, на ощущение внутреннего дискомфорта. Красно-серый туман заполнял мозг Коры, проникая в каждый уголок и блокируя нервные окончания.

Все, рабочий день закончен! Негнущимися пальцами Кора извлекла счет из пишущей машинки и тщательно проверила отдельные позиции. Ничего исправлять было не нужно, оставалось только убрать на письменном столе. Кора перевернула листок календаря. Понедельник! До тех пор была еще целая вечность – все равно что маленькая смерть. А ведь она была уже наполовину мертва.

Ноги не слушались Кору. Словно на ходулях она пересекла крохотный кабинет и склад и вышла во двор. На улице было очень тепло. С безоблачного неба смеялось солнце, напоминавшее детское личико. Его лучи были очень яркими, и у Коры начали слезиться глаза. Вот только вряд ли это было как-то связано со светом.

Дальше по улице находился дом родителей мужа. Их собственный дом стоял на том месте, где раньше был сад. Большое здание с современной мебелью, кухня-мечта из беленого дуба. Прежде Кора всем этим очень гордилась. Но в данный момент таких чувств, как гордость или самодовольство, не было. Был только страх сойти с ума. Лучше быть мертвой, чем сумасшедшей.

Почти до семи часов вечера Кора занималась домашними делами. Гереон еще не пришел. По пятницам он обычно отправлялся с Манни Вебером в кабак, выпивал пару бокалов пива. За ужином ровно в семь Кора и ее муж встречались в доме свекра и свекрови.

В восемь они с Гереоном уходили к себе. Кора укладывала сына спать. Его нужно было просто положить в кроватку – свекровь уже позаботилась о подгузнике и пижаме.

Гереон усаживался перед телевизором, сначала смотрел новости, затем – художественный фильм. В десять у него начинали бегать глаза. Он выкуривал сигарету. Прежде чем зажечь ее, объявлял:

– Я покурю.

Он выглядел напряженным и неуверенным в себе. Уже несколько недель Гереон не знал, как вести себя с женой. Через несколько минут он тушил сигарету и говорил:

– Я пошел наверх.

С таким же успехом он мог бы щелкнуть плетью или сделать еще что-нибудь в этом роде.

Едва Кора поднялась с кресла, как он позвал ее:

– Кора, ты идешь? Я готов.

Гереон принял душ и почистил зубы. Еще раз прошелся бритвой по щекам и шее, капнул на кожу немного лосьона после бритья и теперь стоял в дверях ванной чистый, приятно пахнущий и милый. Из одежды на нем были лишь трусы. Сквозь тонкую ткань отчетливо просматривался возбужденный орган. Смущенно улыбаясь, Гереон провел рукой по затылку (волосы там намокли, когда он принимал душ) и нерешительно поинтересовался:

– Или ты не хочешь?

Как просто было бы сказать «нет»! Какое-то время Кора даже подумывала об этом. Вот только проблему таким образом не решить. Отложить что-то еще не значит отказаться от этого навсегда.

В ванной она пробыла недолго. На полочке над умывальником лежала упаковка со снотворным. Оно было более сильным, чем то, что она принимала вначале, и упаковка была почти полной. Кора приняла две таблетки, запив их водой. Затем, немного помедлив, проглотила оставшиеся шестнадцать – в надежде на то, что их хватит, чтобы покончить с этим кошмаром. После она направилась в спальню, легла рядом с Гереоном и заставила себя улыбнуться.

Он возился недолго, стараясь как можно скорее с этим покончить. Поднес руку к ее промежности, чтобы проверить, готова ли она. Там было сухо. С тех пор как он попытался доставить жене «особенное удовольствие», так было всегда. Постепенно Гереон привык к этому. Он купил крем-смазку и втирал его нежными движениями, прежде чем лечь сверху и войти в нее.

И в этот момент начиналось безумие. В комнате было совершенно тихо, если не считать дыхания Гереона, которое сначала было ровным, затем учащалось и становилось все более шумным. И тем не менее Коре казалось, будто где-то играет невидимое радио. Спустя полгода этот ритм стал для нее таким же привычным, как собственное сердцебиение: шуршащие, частые звуки ударных, сопровождаемые аккордами бас-гитары и свистом орга́на. Когда Гереон ускорял темп, звуки становились громче, пока Коре наконец не начинало казаться, что у нее вот-вот разорвется сердце. А потом все заканчивалось – обрывалось именно в ту секунду, когда муж падал на кровать рядом с ней.

Повернувшись на бок, он быстро засыпал. А Кора смотрела в темноту и ждала, когда подействуют таблетки.

Казалось, ее живот наполнен жидким свинцом, там жгло и гудело, словно в печке. Затем горячий сгусток подступил к горлу. Кора с трудом добежала до ванной. Ее стошнило. Она расплакалась и наконец уснула. Кора плакала во сне, разорвавшем ее ночь на тысячу кусков, и продолжала плакать, когда Гереон тряхнул ее за плечо, удивленно вглядываясь в лицо:

– Что с тобой?

– Я больше не могу, – ответила Кора. – Я просто больше не могу.

За завтраком ей все еще было плохо, голова раскалывалась от боли. По выходным это часто с ней бывало. Гереон ни словом не упомянул о том, что случилось ночью, лишь смотрел на жену с недоверием и сомнением.

Он заварил кофе. Напиток получился слишком крепким, отчего измученный желудок Коры взбунтовался еще сильнее. Гереон вынул ребенка из кроватки и, держа на руках, стал кормить куском белого хлеба, который намазал толстым слоем масла и варенья. Он был хорошим отцом и, когда позволяло время, возился с сыном.

В течение недели за малышом присматривала свекровь и ночевал он тоже у бабушки и дедушки, в комнате, которая раньше принадлежала Гереону. А по выходным отправлялся с родителями в собственный дом. Глядя на сына, сидящего на коленях у Гереона, Кора подумала, что это лучшее, чего она добилась в жизни.

Гереон вытер варенье с подбородка сына, с уголков его губ.

– Одену-ка я его. Ты наверняка захочешь отправиться за продуктами вместе с ним.

– Сегодня я выйду из дому позже, – ответила Кора. – И, наверное, в такую жару малыша лучше с собой не брать.

Было всего девять часов утра, а столбик термометра уже взлетел до двадцати пяти градусов. От головной боли глаза Коры едва не вываливались из орбит. Она почти не могла думать, а ее замысел нужно было спланировать как можно тщательнее. Спонтанное решение, принятое сегодня ночью, – это плохо, слишком многое остается неучтенным.

Пока Гереон стриг газон, Кора зашла к свекрови и взяла у нее одно из самых сильных обезболивающих, которые продавали только по рецепту. Затем очень старательно, как никогда прежде, вымыла кухню, ванную, лестницу и прихожую. Везде должна царить идеальная чистота.

В одиннадцать она отнесла сына к свекрови и, держа в руке две пустые сумки, направилась к автомобилю. Кора решила, что автомобильная авария – это проще всего. Однако выехав со двора, она отбросила эту мысль. Гереону нужна машина. Как иначе он поедет в понедельник к клиентам? Да и не в ее правилах было разбивать что-то, стоившее кучу денег.

Кора поехала в супермаркет. Наполняя корзину продуктами, она размышляла о других вариантах. Но в голову ничего не приходило. У колбасной витрины стояло несколько женщин. И Кора спросила себя, кто из них испытывает то же самое, что и она. Ни одна! Кора была в этом уверена.

Она являлась исключением. И так было всегда, Кора всю жизнь была аутсайдером с клеймом на лбу. Кора Бендер, двадцати пяти лет от роду, миниатюрная, хрупкая, три года замужем, мать мальчика, которому скоро исполнится два года. Она родила его стоя, сразу же, как только оказалась в «скорой».

«Стремительные роды», – сказали врачи. Ее свекровь считала иначе.

– Женщина должна очень много распутничать, чтобы так быстро родить ребенка. Кто знает, чем она занималась раньше? Наверняка ничем хорошим, если родители ее больше знать не хотят. Даже на свадьбу не явились. Интересно почему?

Кора Бендер. Рыжевато-каштановые волосы, спадающие на лоб так, чтобы скрыть глубокий зигзагообразный шрам. Красивое узкое личико с ищущим, беспомощным выражением, словно она забыла положить в корзину какой-то товар. Маленькие ладони, так крепко сжимавшие ручки корзины, что побелели костяшки пальцев. Карие глаза, встревожено скользившие по товарам: стаканчики с йогуртом, картонная упаковка с яблоками… Шесть плодов, больших, сочных, с желтоватой шкуркой. Голден делишес. Кора очень любила этот сорт. И свою жизнь. Но жизни больше не было. Строго говоря, ее не было никогда. И тут Кора придумала, как можно со всем этим покончить.

Во второй половине дня, когда жара уже начала спадать, супруги Бендер поехали к озеру Отто-Майглер-Зе. Гереон сидел за рулем. Он был не в восторге от предложения жены, но спорить не стал. Свое недовольство Гереон проявлял иначе, не догадываясь, что Кора лишь утверждается в своем решении. Он целую четверть часа кружил по парковке у входа.

Свободные места были с другой стороны. Кора несколько раз указала ему на это.

– Я не хочу тащить вещи так далеко, – отозвался Гереон.

В машине было жарко – во время поездки Кора не разрешила опустить стекла, ведь ребенок мог простудиться на сквозняке. Когда они выехали из дому, она была спокойна, но это кружение на месте ее раздражало.

– Хватит, – потребовала Кора наконец. – Иначе не будет смысла выходить из машины.

– Куда ты торопишься? Пару минут ничего не изменят. Может быть, кто-то уедет…

– Чушь. В это время никто отсюда не уезжает. Припаркуйся или позволь мне выйти и пойти вперед. А ты можешь ездить по парковке хоть до вечера.

Было четыре часа. Гереон скривился, но промолчал, сдал немного назад, хотя и знал, что жена терпеть этого не может, а потом наконец припарковался, так близко к соседнему автомобилю, что дверца с ее стороны не открылась до конца.

Кора выбралась на свободу, радуясь слабому дуновению ветерка, гладившему ее лоб. Затем заглянула в душный салон, взяла сумку, повесила ее на плечо, достала ребенка из установленного в машине автокресла. Поставила сына рядом с машиной и направилась к багажнику, чтобы помочь Гереону выгрузить вещи.

Она захватила все необходимое, чтобы провести вечер у озера. Чтобы потом никто ничего не заподозрил. Покрывало и зонт Кора сунула под мышку. Оба складных кресла взяла в другую руку, и Гереону остались лишь полотенца, сумка-холодильник и ребенок.

Кора заморгала, глядя на свет. На площадке почти не было деревьев, только кусты по краю, скорее серые от пыли, чем зеленые. Солнцезащитные очки лежали на самом дне сумки. В машине Кора не стала их надевать, лишь опустила козырек. При ходьбе сумка била ее по ногам. Металлическая ножка кресла царапала голую кожу, оставляя красный след.

Гереон дошел до шлагбаума и остановился, ожидая жену. Одной рукой он показывал на металлическую сетку и что-то объяснял ребенку. На Гереоне были только шорты и сандалии. Обнаженный торс, кожа гладкая и загорелая. У него была хорошая фигура – широкие плечи, мускулистые руки и тонкая талия. Глядя на него, Кора подумала, что он быстро найдет себе другую. При ее приближении Гереон не сдвинулся с места, не сделал ни единой попытки взять у нее хоть что-нибудь.

Вход и парковка были платные, квитанция лежала в сумке. Поставив складное кресло, Кора принялась искать кошелек. Сунув руку в сумку с подгузниками и чистым бельем, двумя яблоками, одним бананом и коробочкой с печеньем, она нащупала пластиковую ложку для йогурта, а затем между пальцами скользнуло лезвие маленького ножа для очистки овощей и фруктов. Кора чуть не порезалась. Наконец она нащупала кожаный кошелек, открыла его, извлекла квитанцию и протянула ее женщине у шлагбаума. Потом снова подхватила складные кресла и пробралась за ограду вслед за Гереоном.

Им пришлось долго идти по вытоптанной траве, лавируя между многочисленными покрывалами, на которых расположились отдыхающие. Ремень сумки больно впивался в плечо. Рука, которой Кора прижимала к себе покрывало и зонт, постепенно начинала неметь. А в том месте, где металлические ножки кресла поцарапали кожу, она чувствовала боль. Но все это были лишь внешние ощущения, они ее уже не тревожили. Жизнь была закончена, и Кора сосредоточилась на том, чтобы вести себя как можно естественнее, не делать ничего такого, что могло бы удивить Гереона. Впрочем, вряд ли он сумел бы правильно интерпретировать ее жесты и фразы.

Наконец ее муж остановился в том месте, где было хоть какое-то подобие тени – чахлое деревце с прозрачной кроной. Листья безвольно свисали, словно перед зимним сном, ствол был не толще руки.

Положив вещи на траву, Кора открыла зонт, воткнула его в землю, расстелила под ним покрывало, опустила рядом складные кресла. Гереон посадил ребенка на покрывало и поставил под зонтом сумку-холодильник. Затем присел на корточки, снял с сына обувь и носки, тонкую рубашечку и яркие брючки.

Малыш остался в белых трусиках, надетых поверх подгузника. Подстриженный в кружок, он походил на девочку. Глядя на сына, Кора задумалась о том, будет ли он по ней скучать, когда ее не станет. Вряд ли, ведь бо́льшую часть времени он проводил с бабушкой.

Странное это было чувство – находиться среди такого количества людей. Рядом на нескольких покрывалах расположилась большая семья: отец, мать, дедушка, бабушка, две девочки лет четырех-пяти в украшенных рюшами купальниках. На качелях под навесом болтал ножками самый маленький ребенок.

Как и в супермаркете, Кора спросила себя, о чем думают все эти люди. Бабушка играла с малышом. Мужчины дремали на солнце – дедушка положил на лицо журнал, отец надел кепку, козырек которой отбрасывал тень на глаза. Мать выглядела обеспокоенной. Она крикнула одной из девчушек, чтобы та высморкалась, и тут же полезла в корзинку за салфетками.

Справа на шезлонгах сидела пожилая пара. Слева часть газона была свободна. Там дети играли с мячом.

Кора сняла футболку, сбросила юбку и осталась в одном купальнике. Затем отыскала в сумке солнцезащитные очки, надела их и опустилась в кресло.

Гереон уже сидел.

– Намазать тебя кремом? – предложил он.

– Я уже сделала это дома.

– Но ведь спину ты не достанешь…

– Моя спина не на солнце.

Гереон пожал плечами, откинулся в кресле и закрыл глаза. Кора смотрела на воду. Озеро притягивало ее к себе. Для тренированной пловчихи это будет непросто. Но если сначала подольше поплавать, выложиться на полную… Кора поднялась, сняла очки и сказала:

– Пойду окунусь.

Она могла бы и не говорить этого – Гереон даже глаз не открыл.

Кора пересекла газон и узкую полоску песка, прошла по мелководью вдоль берега. Вода была прохладной. Когда Кора нырнула, волны сомкнулись у нее над головой и по всему ее телу пробежала приятная дрожь.

Она доплыла до ограждения, отделявшего охраняемый пляж, и проплыла еще немного вдоль него. Тут же у нее возникло искушение преодолеть ограждение, проникнуть за его пределы. Это было не запрещено. На другом берегу тоже лежало несколько покрывал. На них сидели люди, которые не хотели платить за вход и не боялись устраиваться на отдых среди камней и кустов. Спасатель, сидевший на деревянной вышке на укрепленном берегу, посматривал и в их сторону. Только вот видел он не все и не смог бы быстро оказаться рядом, если бы на дальней стороне озера что-нибудь произошло. Кроме того, заметить утопающего он сможет лишь в том случае, если кто-то станет звать на помощь и размахивать руками. А если одна голова просто уйдет под воду…

Говорили, что когда-то в этом озере утонул мужчина и его тела так и не нашли. Кора не знала, правда ли это. Если правда, то труп, должно быть, все еще лежит на дне, зацепившись за что-то. Она сможет жить вместе с ним, среди рыб и водорослей, в мире подводных течений, где нет песен и страшных снов, лишь шум волн и загадочные зеленовато-коричневые тени. Должно быть, это очень красиво. Мужчина, лежащий на дне озера, перед смертью наверняка не слышал боя барабанов, лишь стук собственного сердца. Никакой бас-гитары, никакого посвистывания орга́на. Только шум крови в ушах.

Почти через час Кора поплыла обратно. (Это решение далось ей нелегко.) Вот только бо́льшую часть сил она уже израсходовала. Ей хотелось еще немного поиграть с ребенком, возможно, объяснить ему, почему она должна уйти. Ведь малыш не поймет, по какой причине она его оставила. А еще Коре хотелось незаметно попрощаться с Гереоном.

Когда она вернулась под зонт, пожилая пара, сидевшая справа от них, уже ушла. Остались лишь два шезлонга, и место рядом с ними было уже занято. Детей, играющих с мячиком, и след простыл. Теперь там лежало светло-зеленое покрывало, так близко к их раскладному креслу, что колесики примыкали к ткани. Посредине стоял большой портативный магнитофон, из которого в окружающее пространство лилась музыка.

Вокруг магнитофона расположились четверо. Все они были ровесниками Коры и Гереона. Двое мужчин, две женщины. Две пары! Одна женщина сидела прямо, подогнув ноги, и болтала. Ее лицо и лицо ее собеседника были повернуты в профиль. Лиц второй пары сначала видно не было. Она лежала на покрывале, он – на ней.

Были видны лишь волосы женщины, светлые, почти белокурые – очень длинные, до бедер. У мужчины были густые темные кудри. Его мускулистые ноги вытянулись между расставленных бедер женщины. Руки обхватили ее голову. Он ее целовал.

При виде этого у Коры вдруг сжалось сердце. Ей стало трудно дышать, кровь прилила к ногам. В голове было пусто. Кора наклонилась и взяла полотенце. Просто чтобы заглушить грохот, с которым снова застучало сердце, она погладила ребенка по голове, сказала ему несколько слов, выудила из сумки красную пластмассовую рыбку и вложила малышу в руки.

Затем Кора повернула кресло так, чтобы сидеть спиной к этим парочкам. Однако увиденное продолжало стоять у нее перед глазами. Картинка медленно тускнела, и Кора постепенно успокоилась. Ее не касается, чем занимается пара у нее за спиной. Это вполне нормально, и музыка ей тоже не мешает. Кто-то поет о чем-то по-английски.

Кроме мелодии, Кора слышала звонкий голос женщины и спокойный ответ мужчины. Судя по тому, как он к ней обращался, они знакомы недавно. Мужчина называл свою подругу Алисой. Это имя напомнило Коре о книге, которая была у нее в детстве. Всего один день. «Алиса в Стране чудес». Она не успела прочесть ее за несколько часов. Отец рассказал Коре, о чем там идет речь. Но его рассказ вызывал не больше доверия, чем обещание, что однажды ей станет лучше.

Мужчина за спиной у Коры рассказывал Алисе о том, что хочет уйти «на вольные хлеба». Ему сделали отличное предложение. Люди, лежавшие на покрывале, не издавали ни звука.

Гереон заглянул за плечо жены и усмехнулся. Кора машинально обернулась. Темноволосый мужчина приподнялся. Теперь он стоял на коленях, все еще к ней спиной, рядом с женщиной со светлыми волосами. Он снял с нее бюстгальтер и налил между грудей масло с солнцезащитным эффектом. Кора отчетливо видела лужицу, которую он собирался растереть. Женщина под его руками потянулась. Казалось, его прикосновения доставляли ей наслаждение. Затем она села и сказала:

– Теперь ты. Но сначала давай включим нормальную музыку. От этой можно уснуть.

В ногах у блондинки лежала пестрая матерчатая сумка. Пошарив там рукой, она извлекла на свет кассету. Темноволосый мужчина запротестовал:

– Нет, Ута, только не эту! Так нечестно. Откуда она у тебя? Отдай!

И он схватил женщину за руку. Та рухнула на спину, и мужчина упал на нее сверху. Они принялись возиться и едва не скатились с покрывала.

Гереон продолжал ухмыляться.

В конце концов темноволосый мужчина оказался внизу, а женщина села на него сверху, подняв руку с кассетой. Блондинка смеялась, с трудом переводя дух.

– Я победила, победила!

Она наклонилась к магнитофону, и ее длинные волосы коснулись кудрей мужчины. Она вставила кассету в магнитофон и нажала кнопку, а затем усилила громкость.

Фраза «Не порть нам веселье» и обращение «сокровище» уязвили Кору. Когда зазвучали первые аккорды, светловолосая женщина наклонилась вперед и обхватила лицо мужчины обеими руками. Целуя его, она двигала бедрами, сидя на нем верхом.

Гереон занервничал.

– Может быть, я все же намажу тебя кремом? – спросил он.

– Нет!

Кора не хотела отвечать так резко, но поведение блондинки и то, как отреагировал на него Гереон, привело ее в ярость. Она резко встала. Пора попрощаться с ребенком. Кора хотела сделать это в спокойной обстановке, подальше от женщины, столь явно демонстрировавшей ей то, в чем она, Кора, потерпела неудачу.

– Они могли хотя бы сделать потише, – произнесла она. – Здесь запрещено громко слушать музыку.

Гереон презрительно поморщился.

– Скоро и дышать запретят. Ни к чему это деланное возмущение. Мне нравится музыка, и все остальное тоже. В этой женщине хотя бы есть огонек.

Не обращая внимания на его слова, Кора взяла ребенка на руки и подняла красную рыбку, которую он уронил. Ощущение крепкого теплого тельца и круглой ручки на шее подействовало на нее успокаивающе.

Она поставила сына на мелководье. Ребенок вздрогнул – вода показалась ему прохладной. Спустя несколько секунд он присел, поднял голову и посмотрел на мать. Кора протянула ему красную рыбку, и малыш обмакнул ее в воду.

Это был красивый, спокойный ребенок. Говорил он мало, хотя словарный запас у него был довольно большой и он уже умел строить короткие предложения: «Я хочу кушать». «Папа должен работать». «Бабушка готовит пудинг». «Это мамина кровать».

Однажды, вскоре после переезда в собственный дом (сыну был всего годик), Кора воскресным утром взяла его к себе в постель и он уснул у нее на руках. Она обняла малыша, и у нее возникло глубокое, теплое чувство.

Стоя рядом с сыном и глядя на его тоненькую белую спинку, на маленький кулачок, игравший с красной рыбкой в воде, на склоненную головку с белокурыми волосами, на изящную шейку, Кора ощутила, что это чувство вернулось. И если бы у нее было недостаточно причин, то она сделала бы это ради своего ребенка. Чтобы он мог вырасти свободным. Присев рядом с сыном, она поцеловала его в плечико. От него пахло чистотой, свежестью и косметическим молочком, которым Гереон намазал его, пока она была в воде.

Кора провела с ребенком полчаса на мелководье. Она забыла об обеих парах на зеленом покрывале, забыла обо всем, что могло бы нарушить это прощание. Пляж постепенно пустел. Время близилось к шести часам, и Кора поняла: пора. Если бы рядом не было ребенка, она зашла бы в воду и уплыла, даже не думая о Гереоне. Но бросить на берегу беспомощного маленького человечка она не могла. Еще, чего доброго, пойдет следом за ней.

Кора снова взяла сына на руки, чувствуя сквозь купальник прохладные ножки и мокрые трусики. Он крепко держал красную рыбку за хвостовой плавник.

Приблизившись к Гереону, Кора увидела, что на зеленом покрывале ничего не изменилось. Музыка играла так же громко, как и прежде. Одна пара сидела и беседовала, не прикасаясь друг к другу. Другая снова легла.

Не обращая на них внимания, Кора надела на ребенка свежий подгузник и сухие трусики и уже хотела уходить, но ее снова остановили.

– Я хочу кушать, – сказал ребенок.

Пара минут ничего не изменит. Кора полностью сосредоточилась на последних мгновениях с сыном.

– А что именно ты хочешь? Йогурт, банан, печенье или яблоко?

Малыш склонил головку набок, всерьез размышляя над этим вопросом.

– Яблоко, – наконец ответил он.

Кора снова села в кресло, взяла яблоко и вынула маленький нож для очистки фруктов.

Пока их не было, Гереон снова переставил кресло, чтобы ему удобнее было наблюдать за соседями. Он сидел, расставив ноги и сложив руки на животе, и делал вид, будто смотрит на воду, однако на самом деле косился на груди белобрысой шлюхи. Наверняка найдет себе такую же, когда ее не станет.

Эта мысль должна была бы привести Кору в ярость, но этого не произошло. Она даже не опечалилась. Наверное, часть ее души, способная чувствовать, уже умерла, скончалась в какой-то момент во время этих кошмарных шести месяцев, а она и не заметила. Кора думала только о том, как бы облегчить себе задачу.

Там, где начиналось ограждение, в озеро уходил крохотный мыс, заросший кустарником. В этом месте она просто внезапно исчезнет из поля зрения спасателей. Потом нужно будет выплыть на середину озера. Сначала придется нырнуть. Это будет утомительно.

В магнитофоне грохотало соло на барабанах. Кора старалась не обращать на него внимания, но оно проникало ей прямо в мозг. Крепко сжимая в руке яблоко, она почувствовала, как дрожит ее шея, как напрягаются плечевые мускулы. Спина затвердела и похолодела, словно Кора не сидела на жарком пляже, а уже лежала на холодном дне озера. В рот ей проникло что-то, напоминавшее толстый большой палец. Так же, как в тот день, когда Гереон хотел доставить ей «особенное удовольствие»…

Судорожно сглотнув, Кора разре́зала яблоко на четыре части и три из них положила на свои сомкнутые колени.

За спиной прозвучал уже знакомый голос Алисы:

– Фантастика!

Мужчина, который сидел, отозвался:

– Сейчас уже никто не верит, что он был на это способен. А было это лет пять назад. Тогда у Франки были безумные времена. Правда, продлилось это всего несколько недель. Он не любит вспоминать об этом. Но я считаю, что Алиса права: эта музыка – просто фантастика, ему не нужно стыдиться… Их было трое, вот только, к сожалению, они так и не выбрались из подвала. Франки играл на барабанах…

«Франки», – эхом отозвалось в голове у Коры. Друзья, подвал, ударные – все это трудно забыть.

– Ты тоже там был? – спросила Алиса.

– Нет, – послышалось в ответ, – тогда я еще не был с ним знаком.

Гереон поерзал в кресле и бросил взгляд на кусочек яблока, который жена держала в руках.

– Вряд ли малыш съест все. Остальное можешь отдать мне.

– Остальное я съем сама, – ответила Кора. – А потом пойду еще немного поплаваю. Впрочем, можешь взять один кусочек.

Кусочек яблока напоследок! Голден делишес – этот сорт она любила с детства. При одной мысли об этом во рту у Коры появился водянистый привкус.

А светловолосая женщина тем временем решила сесть – Кора видела это краем глаза.

– Подождите, – сказала блондинка и нажала кнопку на магнитофоне. – Я отмотаю немного вперед. То, что было до сих пор, не идет ни в какое сравнение с «Song of Tiger»! Лучше композиции вы не слыхали.

Темноволосый мужчина перекатился на спину и снова попытался схватить Уту за руку. Кора впервые за все время увидела его лицо. Оно ни о чем ей не говорило. И голос его, как и прежде, влетал ей в одно ухо и вылетал из другого, когда он снова запротестовал, на этот раз решительнее:

– Нет, Ута, хватит! Только не это. Не надо так со мной.

Казалось, он был настроен серьезно. Но Ута рассмеялась и увернулась от его рук.

Кора подумала о доме. О том, что свекровь наверняка заглянет в каждый уголок и не найдет ничего такого, к чему можно было бы придраться. Все было вылизано до блеска. Книги тоже были в порядке. Никто не мог бы упрекнуть Кору в том, что она неряха.

Она очистила четвертинку яблока от косточек и как можно тоньше срезала кожуру. Затем протянула кусочек ребенку и взяла еще одну четвертинку, чтобы вырезать косточки и из нее. И в этот миг музыка заиграла снова, еще громче, чем прежде. Кора не хотела смотреть на соседей, но краем глаза все же заметила, что блондинка опять рухнула на спину, обхватила мужчину обеими руками за плечи и притянула к себе. Кора увидела, как он намотал на руку ее светлые волосы. Как потянул за них, заставляя принять удобное ему положение. Как поцеловал ее. А ударные…

Кора вскочила. Кусочки яблока упали на траву. Гереон вздрогнул, когда она закричала:

– Перестаньте же наконец, свиньи! Прекратите! Отпусти ее! Немедленно отпусти ее!

Произнося первую фразу, она метнулась вбок и опустилась на колени, а во время последней вонзила в тело мужчины маленький нож.

Первый удар пришелся в шею сзади. Мужчина закричал, перекатился на спину, протянул руку и схватил Кору за запястье. Крепко сжал его на пару секунд. Потом посмотрел на нее… и отпустил, бормоча что-то невнятное. Кора не могла разобрать слова – музыка играла слишком громко.

Вот она, песня, звучавшая у нее в ушах, песня, с которой началось безумие! Она грохотала над вытоптанной травой, касалась искаженных ужасом лиц и тел.

Второй удар Кора нанесла сбоку. Мужчина не издал больше ни звука, лишь схватился рукой за шею, глядя ей прямо в глаза. Кровь хлестала между его пальцев, такая же красная, как пластиковая рыбка. Светловолосая женщина тяжело дышала, пытаясь выбраться из-под него.

Кора нанесла еще один удар, и еще… В горло. В плечо. В щеку. Нож был маленький, но очень острый. А музыка звучала так громко. Песня заполняла ее голову целиком.

Мужчина, который прежде разговаривал с Алисой, крикнул что-то, похожее на «Прекратите!».

Конечно! Об этом и речь. Прекратите! Прекратите, свиньи! Мужчина протянул руку вперед, словно намеревался схватить Кору за запястье, но не сделал этого. Все застыли. Алиса в ужасе закрыла рот обеими руками. Белокурая женщина то хныкала, то визжала. Маленькие девочки в украшенных рюшами купальниках тесно прижимались к матери. Дедушка убрал журнал с лица и сел. Бабушка подхватила малыша и прижала его к груди. Отец начал подниматься с места.

И тут Гереон наконец вскочил с кресла и набросился на Кору. Он ударил ее кулаком по спине и удержал руку с ножом, когда она снова занесла ее. Взревел:

– Кора, хватит! Ты что, с ума сошла?

Нет-нет, в голове у нее было совершенно ясно. Все в порядке. Все правильно. Так и должно быть. Она это точно знала. И темноволосый мужчина тоже это знал, она прочла об этом в его глазах. Это моя кровь, пролитая за ваши грехи.

Когда Гереон бросился на Кору, приятель Алисы и отец маленьких девочек ринулись ему на помощь. Они схватили ее за руки. Гереон попытался отобрать у нее нож, а затем вцепился в волосы, запрокинул ей голову назад и несколько раз ударил кулаком в лицо.

Из ранок, появившихся у него на руке, текла кровь. Кора ударила ножом и его, хоть и не хотела этого. Приятель Алисы закричал Гереону, чтобы он прекратил. И тот послушался. Но продолжал держать Кору железной хваткой за волосы, прижимая лицом к окровавленной груди темноволосого мужчины.

В голове у Коры было тихо. Вокруг тоже. Почти. Если не считать нескольких риффов и последнего соло на ударных, в самом конце пленки. Затем послышался щелчок.

Кора чувствовала хватку Гереона, онемение в тех местах, куда он ударил ее кулаком, кровь на щеке, ее вкус на губах. Слышала бормотание окружающих. Светловолосая женщина продолжала плакать.

Кора положила руку ей на ногу и сказала:

– Не бойся. Он не будет тебя бить. Пойдем. Пойдем отсюда. Нам не следовало сюда приходить. Ты сможешь встать или тебе нужна помощь?

На покрывале заплакал ребенок.

 

Глава вторая

В детстве я плакала мало, всего один раз. И то не плакала, а кричала от страха. В последние годы я об этом даже не вспоминала. Но на самом деле все помнится очень отчетливо. Я сижу в полутемной спальне. На окне висят шторы из тяжелой коричневой ткани. Они колышутся – окно, должно быть, открыто. В комнате холодно. Я мерзну.

Я стою рядом с двуспальной кроватью. Одна половина аккуратно застелена, другая, у окна, смята. От нее исходит спертый, кисловатый запах, как будто давно не меняли белье.

Мне не нравится в этой комнате. Холод, вонь застарелого пота, потертый половик на дощатом полу. Там, откуда я только что пришла, на полу лежит толстый ковер, уютно и тепло. Я тяну за держащую меня руку. Мне хочется уйти.

На застеленной стороне кровати сидит женщина. На ней пальто, на руках – ребенок. Он закутан в одеяло. Мне предлагают посмотреть на него. Это моя сестра Магдалина. Мне сказали, что теперь у меня есть сестра и мы пойдем на нее взглянуть. Но я вижу только женщину в пальто.

Она мне совершенно чужая. Это не моя мать, которую я не видела уже давно – полгода. Для ребенка это очень большой срок, ведь у малышей короткая память. И теперь я должна остаться с этой женщиной, которая смотрит лишь на сверток.

Ее лицо, суровое, серое, ожесточенное, внушает мне страх. Наконец она переводит взгляд на меня. Ее голос соответствует ее внешнему виду.

– Господь нас не простил.

Она отбрасывает одеяло, и я вижу крохотное синее личико. Женщина продолжает говорить:

– Он послал нам испытание. Мы должны его пройти. И мы сделаем то, чего Он от нас ожидает.

Не думаю, что я могла тогда запомнить эти слова. Их часто повторяли мне потом, поэтому я до сих пор так хорошо все помню.

Я хочу оттуда уйти. Странный голос женщины, крохотное синее личико в одеяле – я не желаю иметь с этим ничего общего. Я снова тяну за держащую меня руку и начинаю кричать. Кто-то поднимает меня, разговаривает со мной, успокаивает. Мама! Я убеждена, что женщина, держащая меня на руках, и есть моя настоящая мать. Вцепившись в нее, я чувствую облегчение. Она снова относит меня в теплую комнату. Тогда я была еще очень маленькой, мне было года полтора. Это легко подсчитать.

Когда появилась на свет Магдалина – как и я, в больнице в Буххольце, – мне был год. Мы обе родились в мае, я – девятого, а Магдалина – шестнадцатого. Моя сестра была очень слабенькой. Сразу после рождения ее перевели в крупную клинику в Эппендорфе и сделали операцию на сердце. В ходе операции врачи выяснили, что у Магдалины есть и другие заболевания. Конечно же, они пытались ей помочь, но это было невозможно.

Поначалу говорили, что Магдалина проживет несколько дней, может быть, пару недель. Врачи не хотели, чтобы мама забирала ее домой. А мама не хотела оставлять Магдалину одну и тоже осталась в Эппендорфе. Но прошло полгода, а моя сестра все еще была жива. Врачи не могли держать ее в больнице бесконечно. И отправили домой умирать.

Те полгода я жила по соседству, у Адигаров. Я считала, что они и есть моя семья. Что моя настоящая мать, Грит Адигар, отдала меня в соседний дом, потому что не хотела со мной возиться. Однажды она снова меня забрала. К сожалению, ненадолго.

Подробности я уже позабыла, но мне очень часто хотелось вспомнить что-нибудь о времени, проведенном у Грит, с ее дочерьми Керстин и Мелани.

Грит была еще очень молода, тогда ей было, наверное, немного за двадцать. В семнадцать лет она родила первого ребенка, в девятнадцать – второго. Ее муж редко приезжал домой. Он был гораздо старше ее, ходил в море и много зарабатывал. У Грит всегда было достаточно денег и времени для своих дочерей. Она была веселой, беззаботной, сама почти еще ребенок.

Я часто видела, как она подхватывала на руки одну из дочерей, падала с ней на пол и принималась щекотать, отчего та извивалась у нее в руках, визжала и пищала, изнемогая от смеха. И я до сих пор думаю, что Грит и меня так забавляла в то время, когда присматривала за мной. Что я играла с Керстин и Мелани. Что Грит вечером сажала меня на колени и ласкала, так же, как и своих детей. Что на полдник она кормила меня пирогом и рассказывала какую-нибудь веселую историю. Что она говорила мне:

– Ты хорошая девочка, Кора.

Но те полгода стерлись у меня из памяти. Равно как и несколько недель, которые я провела у Грит, после того, как мама вернулась домой с Магдалиной. Запомнилось только ощущение отверженности, как будто меня изгнали из рая. Потому что в раю могли находиться только чистые ангелы, следующие слову Божьему до последней буквы, не ставящие под сомнение ни одну из Его заповедей, не восстающие против Него, те, кто может видеть яблоко на Древе познания и не возжелать ни кусочка.

Для меня это было сложно. Меня легко было соблазнить, я была слабым, грешным человечком, который был не в состоянии контролировать пробуждающиеся в нем желания и жаждал иметь все, что попадало в поле его зрения. И я была уверена, что именно поэтому Грит Адигар не захотела жить со мной под одной крышей.

Мне пришлось называть мамой женщину, которую я терпеть не могла, а отцом – человека, живущего с нами в одном доме. Но его я очень любила. Он тоже был грешником – мама часто так его называла.

Я скрывала собственную порочность, а отец выставлял свой грех наружу. Я часто видела его, когда принимала ванну, а ему нужно было в туалет. Не знаю, с чего я взяла, что эта штука и есть грех. Может быть, потому, что у меня ее не было, и у Керстин и Мелани тоже. А поскольку я считала себя совершенно нормальной, напрашивался вывод: у отца что-то лишнее. И мне было жаль его. Я часто думала, что он хочет избавиться от своего изъяна.

Мы с ним спали в одной комнате, и однажды я проснулась среди ночи из-за его беспокойного поведения. Думаю, мне было тогда года три… Да, я была очень привязана к отцу. Он покупал мне новые ботинки, когда старые становились малы. Укладывал меня спать по вечерам, сидел рядом, пока я не засну. Он рассказывал мне о прежних временах. О том, как Буххольц был маленькой и очень бедной деревушкой посреди пустоши. Там была всего пара дворов, земля была просто ужасной, а животные – такими худыми, что весной не могли выйти на пастбище, их приходилось туда тащить. И о том, как появилась железная дорога. Как жизнь стала лучше.

Я любила эти истории. В них была надежда, обещание. Раз из крохотной бедной деревушки вырос красивый небольшой городок, то и остальное тоже может стать лучше.

Однажды вечером отец рассказал мне о чуме. И в ту ночь, когда я проснулась и услышала его стон, я вспомнила о чуме и испугалась, что он заболел. Но потом увидела, что он держит в руке свой грех. Мне показалось, что отец хочет его оторвать, но у него ничего не получается.

Я подумала, что вместе мы обязательно справимся. Я сказала об этом отцу и спросила, не нужна ли ему помощь. Он ответил, что нет, встал в темноте с постели и направился в ванную. Я решила, что он хочет отрезать свой грех – в ванной лежали большие ножницы.

Но в следующую субботу я увидела, что грех все еще на месте. Что ж, мне тоже было бы страшно отрезать что-нибудь такое, что крепко приросло к моему телу. Я от всей души желала, чтобы он отпал сам по себе, сгнил или истек гноем, как было у меня, когда мне в ладонь вонзилась заноза.

Когда я сказала об этом отцу, он улыбнулся, спрятал грех обратно в штаны и, подойдя к ванной, произнес:

– Да, будем надеяться, что со временем он отпадет. Мы можем об этом молиться.

Не знаю, молились ли мы об этом. Полагаю, что да. В нашем доме постоянно молились о вещах, которых нам не хватало и которые мы хотели бы иметь, – например, о малиновом лимонаде.

Еще я помню, как однажды – мне тогда было года четыре – я с мамой сидела на кухне. Я до сих пор не верила в то, что она – моя мать. Окружающие убеждали меня в этом, но я уже знала, что люди могут лгать. И считала, что это делают все без исключения.

Мне хотелось пить, и мама дала мне стакан воды. Это была простая вода, из-под крана. Я поморщилась – она была безвкусной. Мама забрала у меня стакан и сказала:

– Значит, ты не хочешь пить.

Но меня действительно мучила жажда, и я сказала о том, что предпочла бы выпить малинового лимонада. У Грит был малиновый лимонад. Мама не любила, когда я ходила к соседям. Но у нее не было времени следить за тем, чем я занимаюсь, и я пользовалась любой возможностью, чтобы сбежать от нее и побыть со своей настоящей семьей.

Я часто играла по соседству. Однажды Грит решила сходить в гости. У нее было очень много друзей и знакомых. Они приглашали ее к себе, потому что ее муж часто надолго уезжал. Грит позвала детей в дом, чтобы умыть и переодеть их. Я спросила, можно ли и мне поехать с ними, и услышала в ответ, что моя мать этого не разрешает. И что я должна идти домой.

Я хорошо это помню. Было уже за полдень, был конец июля или начало августа. Стояла жара. Окно в кухне было открыто, и солнце заливало яркими лучами обстановку, убогость которой объяснялась отнюдь не отсутствием денег.

Мой отец работал в Гамбурге, в конторе гавани. Иногда он рассказывал мне об этом. Я еще в четыре года знала, что он хорошо зарабатывает. Мы могли бы жить лучше. Раньше мои родители кое-что себе позволяли. Они часто ездили в Гамбург, танцевали, ходили в рестораны…

Но с тех пор, как на свет появилась Магдалина, отцу понадобилось много денег на собственные нужды. Да и лечение в клинике стоило немало. Врачи в Эппендорфе удивлялись тому, что Магдалина еще жива. Она часто лежала в больнице, иногда подолгу, готовясь к операции, иногда – всего пару дней, для обследования. Мама всегда была рядом с ней. И за ее кровать и еду приходилось платить папе. Перед выпиской врачи говорили: еще пара недель, максимум пара месяцев.

Мы жили под одной крышей со смертью. И мама ежедневно сражалась с ней, даже ночью не спускала с Магдалины глаз. Поэтому отец и спал в моей комнате. На верхнем этаже было всего две спальни и одна большая ванная. Покупая дом, родители думали, что у них никогда не будет детей и во второй комнате смогут останавливаться гости.

Когда я попросила лимонада, мама стояла у плиты. Плита была электрической. Еще у нас был холодильник. Кроме этого, в кухне стояла неуклюжая деревянная мебель, которую родители купили сразу после свадьбы. Все в доме было старым, и мама в том числе.

Ей было уже сорок четыре. Она была высокой, с худым лицом. Выглядела гораздо старше своих лет. У мамы не было времени за собой ухаживать. Ее седые волосы прядями спадали на плечи. Когда они становились слишком длинными, мама их подрезала.

В тот день на ней был пестрый халат. Она помешивала что-то ложкой в кастрюле. Поставив стакан с водой на рукомойник, мама обернулась ко мне и спросила:

– Ты хочешь малинового лимонада?

Она всегда говорила очень тихо, поэтому к ней постоянно приходилось прислушиваться. Мама покачала головой, словно не понимала, как мне в голову могла прийти столь абсурдная мысль. А потом снова заговорила, в своей спокойной, неторопливой манере.

– Знаешь, что протянули нашему Спасителю, когда он, умирая, произнес: «Жажду»? К Его губам поднесли смоченную в уксусе губку. Стакан с водой принес бы Ему счастье, уменьшил бы Его страдания. Но Он не жаловался и уж точно не просил малинового лимонада. Какой урок ты из этого извлечешь?

Вряд ли это был первый разговор на эту тему, который случился у меня с мамой. Потому что ответ я знала наизусть.

– Наш Спаситель всегда был доволен.

А я никогда не была довольна. Я была трудным ребенком, упрямым, вспыльчивым, эгоистичным. Я хотела все – для себя одной. И если мне никто не мешал, брала это. Мама объясняла мне, что именно поэтому Магдалина так тяжело больна. Ведь она появилась из маминого живота, а незадолго до этого там была я. И забрала себе мамину силу, которой, по ее словам, хватило бы на троих. А из-за меня для Магдалины ничего не осталось…

Когда мама начинала говорить об этом, я ко всему теряла интерес. Мне не хотелось быть плохой, но, как только речь заходила о моей сестре, быть хорошей было не так уж важно. Я не любила Магдалину. Для меня она была чем-то вроде полена. Она не умела ходить и разговаривать. Даже плакать толком не могла. Если у нее что-то болело, она начинала пищать. Бо́льшую часть дня моя сестра лежала в постели и иногда, около часа, в кресле на кухне. Но это случалось очень редко.

Конечно же, мне запрещали говорить о том, что я думаю. Я должна была утверждать прямо противоположное. Это получалось у меня отлично. Я всегда говорила то, что хотели услышать люди. Мама довольствовалась моими ответами.

– Ты ведь понимаешь, что тебе следует брать пример с нашего Спасителя? – спрашивала она.

Я старательно кивала. И мама добавляла:

– Тогда иди и попроси Его даровать тебе силы и милосердие.

Но мне по-прежнему хотелось пить. Однако я знала, что не получу от нее даже стакана воды, пока не помолюсь, и поэтому направилась в гостиную.

Эта комната была такой же убогой и старомодной, как и кухня. Ветхий потертый диван, низенький столик на тоненьких кривых ножках и два кресла. Но никто из входивших в комнату людей не обращал внимания на видавшую виды мебель.

Взгляд всегда сначала падал на алтарь, расположенный в углу у окна. Вообще-то это был обыкновенный, переделанный отцом шкаф. Перед ним стояла деревянная скамья, на которую можно было становиться коленями. На шкафу лежало белое покрывало с вышитыми на нем свечками, поверх которого всегда стояла ваза с цветами. Как правило, это были розы.

Они стоили очень дорого, но мама с удовольствием покупала их, даже если у нее не хватало денег на хозяйство. Она говорила, что от возможности принести жертву Спасителю сердце должно наполняться радостью. Мое сердце при этом радостью не наполнялось. Я по-прежнему думала, что меня отдали. Должно быть, моя настоящая мать, Грит Адигар, давно поняла, что у меня дурные наклонности. Она не хотела, чтобы от этого страдали Керстин и Мелани и в конце концов заболели так же, как и Магдалина. Поэтому Грит отвела меня к этой женщине, которая точно знала, как сделать дурного человека хорошим.

Но если показать всем, что я – хороший ребенок, если прилежно молиться и не грешить, по крайней мере, у всех на виду, то моя настоящая семья наверняка скоро заберет меня обратно.

Мне не хотелось даже думать о том, что все эти люди убеждены: я могу помочь больному ребенку по имени Магдалина пережить следующий день. При всем желании я не знала, как этого добиться. И это означало, что я никогда больше не смогу вернуться домой, что я навечно должна буду оставаться с этой странной женщиной и нашим Спасителем.

Он стоял на шкафу, между цветочной вазой и четырьмя подсвечниками с высокими белыми свечами. Но стоял как-то неправильно – был прибит крохотными гвоздями к тридцатисантиметровому деревянному кресту. Кроме того, Спаситель был приклеен к нему спиной.

Однажды, пока мамы не было рядом, я сняла распятие со шкафа и внимательно его изучила. Мне просто хотелось проверить, откроет ли Он глаза. Мама утверждала, что Он может заглянуть человеку в самое сердце и увидеть там все его грехи и желания. Но Он не открыл глаза, хоть я и трясла его, дергала за терновый венец на склоненной от боли голове и стучала по животу.

Я не верила, что Он сможет вывести меня на чистую воду. Не испытывала к Нему уважения и только по приказу матери становилась перед Ним на колени – три раза в день, а иногда и чаще – и просила о милосердии, силе и сострадании. Он должен был очистить мое сердце. А я не хотела, чтобы у меня было чистое сердце. У меня было здоровое сердце, и, на мой взгляд, этого было достаточно. Он должен был дать мне силу для отречения. Но мне была не нужна эта сила.

Я не хотела постоянно отказываться от удовольствий – от конфет, малинового лимонада и других лакомств. Например, от пирога, который постоянно предлагала нам Грит Адигар. Она сама пекла его, каждую субботу, и щедро посыпала сахарной пудрой. А в понедельник приходила к нам с тарелкой, на которой лежало три-четыре кусочка. Они были уже немного очерствевшими, но это было не важно. Мама всегда отказывалась от угощения. А у меня от одного вида этого лакомства текли слюнки.

Если я слишком долго смотрела на куски пирога, мама говорила:

– Опять у тебя этот жадный взгляд. – И отсылала меня в гостиную.

Там я становилась на колени перед крестом, на котором Спаситель пролил кровь за наши грехи…

Стоять на коленях перед мертвым и видеть его кровь и ужас окружающих было довольно странно. Блондинка не хотела, чтобы Кора к ней прикасалась, не хотела, чтобы та помогла ей встать и увела ее. Когда Кора дотронулась до ее ноги, блондинка принялась колотить ее обеими руками. Мужчина велел ей оставить Уту в покое. И Кора отступила. Какое ей дело до Уты?

Кора извинилась перед Гереоном за то, что порезала ему руку, и он снова ударил ее кулаком в лицо. Приятель умершего встал, а затем опустился на колени и принялся осматривать труп. Но поскольку этот миг растянулся до бесконечности, мужчина заорал на Гереона:

– Прекратите, черт вас подери! Хватит!

А Гереон крикнул Коре:

– Ты что, с ума сошла? Зачем ты это сделала?

Этого она не знала, и ей почему-то было неловко.

Ей хотелось побыть наедине с мертвым, всего пару минут, чтобы спокойно рассмотреть его, чтобы насладиться чувствами, которые вызывал его вид: удовлетворенностью, невероятным облегчением и гордостью. Словно неприятная работа, которую она так долго откладывала, наконец была сделана. Кора едва не сказала: «Свершилось!»

Но промолчала. Она отлично себя чувствовала.

Ничего не изменилось даже тогда, когда прибыли полицейские. Их было четверо – одетые в униформу стражи порядка. Один из них поинтересовался, ей ли принадлежит маленький нож для чистки фруктов и овощей. Когда Кора подтвердила это, полицейский спросил, она ли убила ножом этого мужчину.

– Да, конечно, – ответила она. – Это сделала я.

Полицейский заявил, что должен арестовать ее, что она может хранить молчание, что у нее есть право на адвоката и все такое.

Кора встала.

– Большое спасибо, – сказала она. – Адвокат мне не нужен. Все в порядке.

И это было правдой. Все было просто замечательно. Восторг, ликование, внутреннее спокойствие – ничего подобного Кора прежде не испытывала.

Полицейский велел Гереону вытащить для нее свежее белье из сумки и показать документы. Самой Коре рыться в сумке не разрешили. Позволили только взять юбку и футболку. О полотенце она не подумала.

Гереон начал копаться в сумке и снова закричал:

– Да ты совсем с катушек съехала! Ты и меня порезала!

Кора ответила ему спокойно и сдержанно. После чего Гереон вручил полицейскому ее белье. Тому не оставалось ничего иного, кроме как взять его и с каменным выражением лица передать Коре.

Полицейские позволили ей умыться. Двое из них сопроводили ее в служебный туалет, расположенный в невысокой постройке у входа. Умывальник был грязным, в забрызганном зеркале почти ничего нельзя было разглядеть. Но, несмотря на это, Кора отчетливо видела свое лицо. Она провела рукой по правому виску. Кожа там лопнула. Веко опухло, и один глаз превратился в узкую щелочку.

Проведя кончиком языка по верхней губе, Кора почувствовала кровь и вспомнила деревянную фигуру в углу комнаты, красную краску на ее руках и ногах, рану в боку, с которой стекало несколько тоненьких полосок. Она еще в четыре года поняла, что это всего лишь краска. Но кровь мужчины, кровь на ее лице, на ее теле – все это было настоящим. И это было избавлением.

Все было красным – купальник, руки, испачкались даже волосы. Кора с удовольствием так бы все и оставила. Но ей не хотелось злить полицейских, поэтому она открыла кран, вымыла руки, подставила голову под тонкую струйку воды и стала смотреть, как кровь стекает в умывальник. Смешиваясь с водой, она становилась очень светлой, почти как малиновый лимонад. Точнее, не лимонад, а вязкий сироп, который разбавили водой.

В какой-то момент мама капитулировала, уступив ее желаниям. Один стакан сладкой воды в день. Точнее два, один для нее, другой для Магдалины. Кора увидела себя стоящей перед старым кухонным столом, на столешнице которого было множество царапин и зарубок. Увидела, как внимательно следит за мамой, поровну наливающей сироп в два стакана. Увидела, как поспешно хватает стакан, в котором сиропа было, пожалуй, на десятую долю миллилитра больше.

Кора не вспоминала об этом долгие годы, а сейчас ей казалось, будто это было вчера: отец, пытающийся оторвать грех от своего тела, истории о Буххольце – все о прошлом, как будто сегодняшнего дня не существовало. Мама в пестром халате и переднике, с растрепанными волосами и крестом. И Магдалина, синеватое фарфоровое личико, отмеченное всемогущей смертью. Кающаяся Магдалина, сгусток бессилия, страдающий за чужие грехи.

Все было кончено. Спаситель отдал Свою кровь, взял на Себя человеческую вину и Своей смертью облегчил им путь на небо. Кора увидела перед собой Его лицо, Его взгляд. В Его глазах было понимание, осознание, прощение. И услышала просьбу: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят». Никто не может знать все!

Кора постирала в умывальнике купальник и воспользовалась им в качестве губки, чтобы обмыть грудь и живот. Затем смахнула ладонями капли воды. (На крючке рядом с умывальником было полотенце, но оно было таким грязным, будто висело там уже много недель.) Потом Кора оделась. Белье и футболка прилипли к телу, намокли и стали полупрозрачными. Мгновение помедлив, она оглядела себя. Под тонкой тканью отчетливо проступала грудь. Кора не могла выйти в таком виде. За дверью стояли полицейские, мужчины! Если она появится перед ними вот так, они воспримут это как провокацию. У мамы случится припадок, она решит, что должна зажечь свечи перед домашним алтарем, поставить старшую дочь на колени…

Кора не понимала, почему все это вдруг стало таким реальным, таким важным. Она попробовала стряхнуть с себя наваждение, но ей не удалось от него избавиться. Перед ее глазами плясали огоньки свечей. Кора заморгала, пытаясь отогнать от себя эту картинку. Когда это не помогло, она открыла двери и спросила у одного из полицейских:

– Вы не могли бы дать мне куртку?

Стражи порядка быстро переглянулись. Оба были одеты в форменные рубашки. Младший смущенно опустил голову. Другой, ему было, наверное, немного за сорок, нашел в себе силы посмотреть Коре в глаза – а не на выступающую сквозь мокрую ткань грудь. Казалось, он понял, чем была продиктована эта просьба.

– Вам не нужна куртка, – отеческим тоном произнес он. – Вон там сидят люди, на которых надето меньше, чем на вас. Вы закончили? Мы можем идти?

Кора лишь кивнула в ответ.

Не сводя глаз с ее лица, полицейский спросил:

– Кто вас ударил?

– Мой муж, – отозвалась она. – Но он не со зла. Просто разволновался и потерял над собой контроль.

Полицейский нахмурился: похоже, это сообщение его удивило. Он взял Кору за локоть, но убрал руку, когда она вздрогнула.

– Идемте, – произнес он.

И огоньки свечей наконец померкли.

За то время, которое Кора провела в туалете, пляж заметно опустел. Люди, которые не были непосредственными свидетелями случившегося, исчезли. И только далеко позади, где лежало зеленое покрывало, а на нем – мертвый мужчина, еще стояла кучка людей.

Было начало восьмого. На террасе, примыкавшей к невысокой постройке, стояло около двадцати человек. И когда Кора подошла ближе, все уставились на нее. При виде их испуганно-вопросительных лиц ей стало не по себе.

Приятели погибшего сидели немного в стороне. Мужчина пытался утешить женщин. Ута отталкивала его руки и продолжала плакать. Рядом с ними стоял молодой человек в спортивном костюме. Он задавал вопросы и записывал ответы в блокнот. На террасу вышли двое санитаров. Уту увели. Алиса пошла следом за ней.

Все происходило словно в кинофильме. Повсюду что-то двигалось, перемещалось, а Кора смотрела на это. Полицейский постарше подвел ее к стулу, подозвал санитара, чтобы тот осмотрел ее лицо, и в первую очередь заплывший глаз. Страж порядка был очень вежлив и не отходил от Коры, в то время как его младший коллега подошел к мужчине в спортивном костюме и что-то сказал ему.

Гереон тоже не уехал. Он сидел, держа на коленях ребенка и рассматривая повязку на руке. Мужчина в спортивном костюме подошел к нему и что-то сказал. Гереон резко покачал головой. Затем встал и подошел к приятелю погибшего. На Кору он даже не взглянул. И не посмотрел ей вслед, когда чуть позже она в сопровождении полицейских направилась к ограждавшей пляж решетке.

У самого входа стояли два патрульных автомобиля и – в тени деревьев – еще одна машина. Кора вспомнила, что автомобиль Гереона припаркован дальше, под палящим солнцем. Она остановилась и обратилась к старшему полицейскому, который показался ей опытнее своего коллеги.

– Вы не назовете мне своего имени?

– Берренрат, – машинально отозвался он.

Поблагодарив его кивком головы, Кора произнесла:

– Послушайте, господин Берренрат, вам нужно вернуться и поговорить с моим мужем. Скажите ему, чтобы хорошенько проветрил автомобиль и закрыл окна, прежде чем выезжать. Я знаю, он об этом забудет. Он вообще никогда не думает о таких вещах. А малыш часто болеет. Если у него поднимется температура, могут начаться судороги.

Берренрат молча кивнул, открыл заднюю дверцу одного из патрульных автомобилей и жестом пригласил Кору сесть в машину. Молодой полицейский обошел автомобиль, сел за руль и обернулся к Коре, по всей видимости, решив не спускать с нее глаз. Казалось, он ее боялся.

Ей хотелось успокоить его, но она не знала, как ему все объяснить. Кончено! Он бы не понял. Она и сама толком не понимала. Просто чувствовала – словно написала это слово у себя на лбу кровью убитого мужчины.

Берренрат действительно вернулся на пляж. Он пробыл там совсем недолго. Сев в автомобиль рядом с Корой, он произнес:

– Ваш муж сделает, как вы сказали.

Она чувствовала себя свободной от всего, оторванной от реальности, изолированной и погруженной на дно. Это было приятное чувство. К сожалению, оно ограничивалось областью живота и сердца. В голове постепенно распространялось нечто, желавшее посмотреть на случившееся с другой точки зрения: глазами людей, приехавших к озеру, чтобы отдохнуть после трудовой недели.

Кора вспомнила о ребенке, как он сидел на покрывале и плакал. Бедному малышу пришлось все это увидеть. Она утешала себя мыслью о том, что он еще слишком мал, чтобы что-то запомнить. Он забудет об увиденном. Забудет ее. Вырастет под опекой Гереона, бабушки и дедушки. Свекровь очень добра к нему. Да и старик, этот чурбан, бережет внука как зеницу ока.

Поездка продлилась недолго; кроме того, Кора была настолько погружена в собственные мысли, что не обратила внимания на дорогу. Когда автомобиль остановился и Берренрат вышел из него и потребовал, чтобы Кора тоже вышла, она на миг очнулась и тут же снова погрузилась в мысли о будущем, чтобы не думать о прошлом.

Ее ожидает пожизненное заключение! Это ясно. Как бы там ни было, она совершила убийство. Это Кора тоже понимала. За преступлением должно последовать наказание. Но того, кто пережил распятие, решетки не испугают. В мыслях о тюремной камере не было ничего угрожающего. Регулярное питание, работа в кухне или прачечной, а возможно, и в каком-нибудь кабинете, если она будет вести себя хорошо и покажет, на что способна.

Вряд ли это будет слишком уж отличаться от прожитых с Гереоном трех лет. Не имело значения, кто за ней будет следить – родители мужа или тюремные надзирательницы. Вот только выходных у нее не будет. Не будет больше сигарет, последним угасающим в пепельнице огоньком дававших сигнал к началу безумия.

Когда Кора снова вынырнула на поверхность, оказалось, что она сидит на стуле в комнате, стены которой окрашены светлой краской. Было здесь еще несколько стульев, в центре – два письменных стола, на которых между пишущей машинкой и телефоном громоздились груды бумаг. Это раздражало. Кора с удовольствием навела бы тут порядок. Она подумала, можно ли спросить у полицейских разрешения на это.

Младший стоял у двери, Берренрат – у большого окна, на котором ютились два комнатных растения. В помещении было еще достаточно светло, из-за чего у Коры заболели глаза, а взять очки она забыла. Справа от цветочного горшка лежало несколько папок с делами. «Дело Коры Бендер», – мимоходом подумала она. Вряд ли оно будет толстым. Все ведь ясно. Конечно, полицейские должны задать ей кое-какие вопросы…

Кто-то должен срочно позаботиться о растениях. На них даже смотреть жалко. По всей видимости, они простояли весь день под палящим солнцем – на листьях были коричневые пятна. Да и земля наверняка высохла настолько, что превратилась в порошок.

– Послушайте, господин Берренрат, – сказала Кора, – нужно убрать цветы с подоконника. Они плохо переносят солнечные лучи. А еще им, наверное, нужна вода. Можно я на них посмотрю?

Казалось, Берренрат растерялся, однако спустя несколько секунд нерешительно кивнул.

У стены возле двери стояла тумбочка с мойкой. На ней – старая кофеварка, в чайничке которой образовалась отвратительная коричневая пленка. Наверное, ее никогда толком не мыли. Рядом с кофеваркой стоял использованный стаканчик из-под кофе. Кора тщательно его вымыла, а затем взяла чайничек и хотела вымыть и его.

– Оставьте, – произнес Берренрат. – Сядьте на место, пожалуйста.

– Ну послушайте, – запротестовала Кора, – вы же позволили мне полить цветы. А стакан был грязным. Что такого в том, что я его вымыла?

Берренрат вздохнул и пожал плечами.

– Мне все равно, можете позаботиться о цветах, но мыть посуду не ваша задача.

– Ну, что ж, нет так нет, – сказала она, – я хотела как лучше.

Наполнив стакан водой, Кора подошла к окну. Земля действительно была очень сухой. Поставив стакан на подоконник, Кора перенесла оба цветка на письменный стол, незаметно поправила два стула и собрала кое-какие бумаги в аккуратную стопку, чтобы появилось немного свободного места и стол выглядел опрятнее. Затем принесла стакан и полила землю.

Полицейские с недоумением наблюдали за ней, когда она во второй раз наполняла стакан водой.

– Им это было необходимо, – пояснила Кора, снова садясь на стул.

Наверное, с минуту в комнате стояла тишина. Кора пыталась собраться с мыслями и настроиться на то, что будет дальше. Допрос! Она по кинофильмам знала, как это происходит. Признание – для полицейских это самое важное. Поэтому в ее случае допрос ни к чему, она ведь уже во всем призналась. Наверное, ее слова просто нужно занести на бумагу и подписать. Странно, что никто этим не занимается. Кора снова обратилась к Берренрату:

– А чего вы, собственно говоря, ждете?

– Уполномоченных сотрудников, – отозвался он.

– А вы не уполномочены?

– Нет.

Она попробовала очаровательно ему улыбнуться, но из-за разбитого лица получилось не очень.

– Послушайте, это же глупо. Полицейский есть полицейский. Мне было бы приятно, если бы вы с этим покончили. Запишите то, что я сказала. Я подпишу, и вы сможете пойти домой.

– Лучше дождемся уполномоченных сотрудников, – сказал Берренрат. – Они должны прийти с минуты на минуту.

Конечно же, они не скоро явятся. Кора часто видела в кинофильмах, что подозреваемого заставляют помариноваться, чтобы ослабить его сопротивление. Вот только она не понимала, зачем эту меру применять к ней. С одной стороны, она не просто подозреваемая, ее вина не вызывает сомнений. С другой, она не собиралась никому усложнять жизнь.

Необходимость ждать раздражала Кору. Она снова невольно стала думать о Гереоне. Что на пляже он вел себя так, словно она была для него совершенно чужим человеком, до которого ему нет никакого дела. Однако Кора понимала своего мужа. Случившееся, должно быть, стало для него шоком. Достаточно было поставить себя на его место, чтобы это осознать. Он ведь вообще не хотел ехать к озеру. За обедом, когда Кора это предложила, Гереон сказал, что сегодня слишком жарко. Да и плавать он не очень любил… А потом Кора за пару секунд разбила его мир на куски. Неудивительно, что потом он на нее набросился, словно обезумев. Интересно, доехал ли он уже до дома? Что рассказал своим родителям? Должно быть, они удивились, когда он вернулся без нее.

Кора живо представляла себе эту сцену.

Удивленные лица. Голос свекрови:

– А где же Кора?

Когда речь заходила о семейных вопросах, старик говорил мало. Гереон с забинтованной рукой, держа ребенка, просит, чтобы кто-нибудь помог ему освободить багажник. Мать идет вместе с ним. На улице, где старик их не слышит, Гереон сообщает: «Кора зарезала мужчину».

А потом они будут сидеть в гостиной. Гереон будет рассказывать о случившемся, хотя рассказывать особо нечего. Его мать будет причитать и охать, сокрушаясь о том, что же скажут соседи, когда обо всем узнают. А отец спросит лишь, как это скажется на работе их предприятия и кто теперь будет заниматься бумагами.

Когда дверь наконец открылась, время приближалось к девяти. Образ Гереона и его родителей исчез. В комнату вошел мужчина, на которого Кора обратила внимание на озере. Он ей представился. Она сразу же забыла его фамилию, пытаясь угадать его намерения. Коре хотелось надеяться, что он не станет тратить время на ненужные вопросы.

Но именно этим он и занялся! Сев за пишущую машинку, мужчина потребовал, чтобы она назвала свое имя и фамилии – до замужества и после. Как будто были сомнения относительно ее личности. Потом поинтересовался, сколько ей лет, как давно она замужем, работает ли. Все это не имело к делу никакого отношения. Затем мужчина потребовал данные о ее свекре и свекрови, родителях, братьях и сестрах.

До того как прозвучал вопрос о свекре и свекрови, Кора отвечала неохотно, но правдиво. А потом заявила:

– Мои родители умерли, а братьев и сестер у меня никогда не было!

Мужчина поглядел на растения, стоящие на письменном столе, поинтересовался, любит ли она цветы, не нужен ли ей врач и не хочет ли она кофе. Бросив быстрый взгляд на старую кофеварку, Кора отказалась.

Ей трудно было оставаться сосредоточенной и спокойной. Вопреки ее ожиданиям, дело затягивалось. Мужчина в спортивном костюме пояснил Коре, в каком преступлении ее обвиняют, затем начал говорить о ее правах, повторил то, что уже сказал у озера Берренрат: она имеет право хранить молчание и все такое…

В этом месте Кора его перебила.

– Большое спасибо, я уже объяснила господину Берренрату, что в этом нет необходимости. Мне не нужен адвокат. Запишите мое признание. Можем начать прямо сейчас.

Однако снова ничего не получилось. Мужчина в спортивном костюме пояснил, что они должны дождаться шефа. Он вот-вот придет.

Прошло еще пятнадцать минут. Кора чувствовала себя ужасно, из-за того что вынуждена сидеть на стуле и смотреть на выкрашенные светлой краской стены. Она не привыкла бездельничать – во время досуга в голову лезли мысли. Как сегодня в супермаркете, когда она решила, будто выход найден.

Наверное, она все же сошла с ума. Окончательно принять решение умереть, а потом вдруг наброситься на незнакомого мужчину. Просто потому, что блондинка – ее имя уже вылетело у Коры из головы – включила эту песню. Следовало бы спросить, откуда у нее эта кассета. И может ли кто-нибудь объяснить, как эта музыка оказалась у Коры в голове?

Все молчали. Тишину нарушала капающая вода: наполняя стакан во второй раз, Кора закрыла кран недостаточно плотно. Мужчины не обращали на это внимания. Берренрат не сводил взгляда с двери. Его молодой коллега стоял, соединив руки за спиной. Мужчина в спортивном костюме листал записи, сделанные у озера.

Интересно, что рассказали ему свидетели? Что Кора набросилась на того мужчину как ненормальная! Наверное, со стороны это именно так и выглядело. Внезапно Кора поняла, почему с ней так долго возятся. Потому что ничего не понимают. Потому что, как и Гереон, хотят знать, зачем она это сделала.

Ее сердце стало свинцовым. В мозгу заполыхали серо-алые полосы. Кора почувствовала, как ее руки стали влажными и задрожали. Куда подевалось первоначальное чувство облегчения, ликования, триумфа? Ей требовалось разумное объяснение.

Когда дверь наконец открылась, Кора мысленно начала считать: восемнадцать, девятнадцать, двадцать, – надеясь таким образом немного успокоиться. Мужчине, который переступил порог, было, наверное, слегка за пятьдесят. Он производил впечатление неторопливого и добродушного человека. Вошедший коротко поздоровался со всеми, кивнул обоим полицейским. Берренрат кивнул ему в ответ и одновременно – странно – в ее сторону. Мужчина в спортивном костюме поднялся, и они вместе с Берренратом вышли.

Опять ожидание, опять размышления о том, о чем они говорят там, за дверью, и что мог означать этот кивок. Если бы молодой полицейский хоть что-то сказал… Тишина стала невыносимой. Именно так Кора чувствовала себя обычно по субботам. У нее в голове громыхала музыка. Звуки капающей воды были похожи на ударные… После этой песни Кора всегда засыпала. Однако сейчас она не спала! Если мужчины в ближайшее время не вернутся…

Прошло всего десять минут. Но это было целых шестьсот секунд, а каждую секунду в голову Коры приходила новая мысль. Каждая новая мысль подтачивала рассудок. Что больше всего тревожило Кору, так это ощущения, вызванные в ней убийством. Любой нормальный человек после совершенного должен был бы прийти в ужас, мучиться чувством вины. А она чувствовала себя хорошо. Это ненормально.

Наконец они вернулись. Мужчина в спортивном костюме снова сел за пишущую машинку. Берренрат опять встал у окна. Шеф опустился на стул напротив Коры. Приветливо улыбнувшись ей, он представился. Но Кора не разобрала его имени, точно так же, как и последовавшие за этим слова. У нее внутри все напряглось. Следует давать короткие, точные ответы. И изложить разумное объяснение, чтобы у них и мысли не возникло, будто она безумна.

Берренрат держал что-то в руке. Это был ее кошелек. Кора не знала, где он его взял, и не думала об этом. Процедуру повторили. Имя, фамилия после замужества, девичья фамилия, дата рождения, место рождения, семейное положение, профессия, родители, братья и сестры…

– У нас что здесь, викторина?! – возмутилась Кора. – Вы опоздали, я уже получила очки за свои ответы. Или вы хотите проверить, в своем ли я уме? Не беспокойтесь, со мной все в порядке. Я заметила, что мне уже третий раз задают одни и те же вопросы. Хочу вам кое-что предложить. Поговорите для разнообразия со своим коллегой. Он все это уже записал. Кроме того, у вот этого есть мои документы.

Ей было неловко из-за того, что она пренебрежительно назвала Берренрата «вот этим». Он такого не заслужил. До сих пор он был очень мил. Кроме того, наверняка было бы разумнее вести себя вежливо и послушно. Но она и так послушна, просто им следует немного поторопиться. Если все и дальше пойдет в таком же темпе, долго она не выдержит.

Но на дерзость Коры никто не отреагировал, только молодой полицейский нахмурил лоб. Берренрат вместе с ее кошельком подошел к письменному столу и отдал его мужчине в спортивном костюме. Кора осознала, что не запомнила его имени, равно как и имени шефа. Она попыталась вспомнить его, но у нее перед глазами стояло лицо умершего. А ей не хотелось говорить что-то вроде: «Извините, я немного отвлеклась и не разобрала вашего имени». Тогда ее точно сочли бы сумасшедшей.

Оба полицейских вышли из комнаты. Кора предпочла бы, чтобы Берренрат остался, он показался ей очень чутким. Но просить его об этом она не стала – ей не хотелось выглядеть так, словно она нуждается в поддержке. Мужчина в спортивном костюме открыл кошелек, вынул оттуда удостоверение личности и протянул его шефу. Затем посмотрел на водительские права Коры и поднял на нее взгляд.

Его удивила ее фотография на водительских правах: больное, серое, как у старухи, лицо. На миг Кора забеспокоилась, что он заговорит с ней об этом. Но мужчина в спортивном костюме молчал. И она торопливо поправила волосы на лбу, чтобы он не заметил шрама. Тем временем шеф изучал данные в ее удостоверении личности, затем тоже поднял голову и посмотрел на нее.

– Кора Бендер, – произнес он. – Мне кажется, что Кора – сокращенная форма имени. Или это ваше полное имя?

У него был приятный, теплый и низкий голос, который на многих наверняка действовал успокаивающе. Но на Кору он такого воздействия не оказал. Она перестала контролировать свои руки. Дрожь усилилась. Кора крепко зажала левую кисть руки правой, держа их на коленях.

– Послушайте, – отозвалась она, – не хочу показаться невежливой, но мне кажется, что уже поздно. Поэтому давайте оставим эту болтовню.

Шеф улыбнулся.

– У нас много времени. И лично меня болтовня расслабляет. Как вы себя чувствуете, госпожа Бендер?

– Очень хорошо, спасибо.

– Вы травмированы. – Он указал на ее лицо. – Сначала мы должны вызвать врача.

– Избавьте меня от белых халатов! – прошипела Кора. – Санитар меня уже осмотрел. Все не настолько плохо, как кажется. Со мной бывало и похуже.

– Да? Расскажите, – заинтересовался шеф.

– Думаю, что вас это не касается, – отрезала Кора.

– Что ж, госпожа Бендер, – спокойно, но очень решительно произнес шеф, – если вы настаиваете… Сообщите мне, если у вас что-то заболит или вы почувствуете какой-нибудь дискомфорт. Кроме того, вы можете сказать мне, если захотите выпить кофе или что-то съесть. Но не забывайте говорить «пожалуйста». Так будет гораздо лучше.

Кора поняла, что разозлила его. Она неуютно поежилась и закатила глаза.

– Послушайте, мне очень жаль, что я повысила голос. Я не хочу доставлять вам неприятности. Но зачем мне три раза повторять, как зовут моего мужа? Это же никакого отношения к делу не имеет. Запротоколируйте мое признание, я его подпишу, и уже потом, если вам так угодно, выпьем кофе.

Когда шеф коротко кивнул, мужчина в спортивном костюме поставил на письменный стол маленький черный ящик. Кора вздрогнула, когда поняла, что это магнитофон. Мужчина в спортивном костюме нажал клавишу. Не успев ничего сообразить, она зажала уши руками.

И в этот миг ее словно огнем обожгло. Они знают! Кто-то рассказал им о песне, и теперь они хотят, чтобы она снова ее прослушала. Одному небу известно, какие последствия это за собой повлечет. Может быть, она вскочит со стула и разобьет кому-нибудь голову первым подвернувшимся под руку цветочным горшком?

Но музыки не последовало. Не раздалось ни звука. Мужчины недоверчиво уставились на нее.

– Что-то не так, госпожа Бендер? – поинтересовался шеф.

Она заставила себя улыбнуться, опустила руки и поспешно заверила его:

– Нет-нет, все в порядке. Просто у меня в ушах на миг возникло такое, знаете, неприятное давление. Это, наверное, из-за того, что я ныряла и… Но все уже прошло. Правда, я отлично вас слышу.

И шеф наконец начал. Не задерживаясь на параграфах протокола, он постарался сформулировать обвинение покороче.

– Госпожа Бендер, около восемнадцати часов на озере Отто-Майглер-Зе вы убили мужчину. В непосредственной близости от вас находилось несколько человек, они все видели и дали показания. Кое-что уже запротоколировано и подписано. Орудие убийства установлено. В этом отношении все ясно. Тем не менее мы хотели бы задать вам несколько вопросов. Вы можете хранить молчание. Вы также имеете право на адвоката…

Прежде чем шеф успел продолжить, Кора, подняв руку, перебила его. На этот раз она старалась говорить мягче. Черный ящик – диктофон, это она уже поняла. Он фиксирует каждое ее слово, чтобы потом ее показания могли прослушать другие. Все смогут услышать, что она сказала. И сделать выводы.

– Все это я знаю, – произнесла Кора. – И я уже дважды говорила: адвокат мне не нужен. Я во всем призна́юсь. Я также готова подтвердить, что вы не оказывали на меня давления, неоднократно напоминали мне о моих правах и так далее. Вас это устраивает?

– Устраивает, – ответил шеф. – Если вам угодно.

Он сидел, наклонившись вперед и не спуская с нее глаз.

Глубоко вздохнув, Кора задумалась о том, как первой же фразой дать им понять, что она здорова, как физически, так и психически. Дрожь в руках ей удавалось контролировать довольно неплохо. Нужно только покрепче сжимать одну руку другой, и никто ничего не заметит. Кроме того, на ее руки никто не смотрел, только на лицо. Спустя две секунды Кора твердым голосом произнесла:

– Около восемнадцати часов у озера Отто-Майглер-Зе я зарезала мужчину. Я использовала для этого маленький нож, которым чистила яблоко для своего сына.

Шеф извлек откуда-то и положил на стол прозрачный пакет, в котором лежал окровавленный нож.

– Это он?

Сначала Кора лишь кивнула, потом поняла, что кивок на пленку не запишешь, и коротко отозвалась:

– Да.

– Вы взяли этот нож с собой на озеро для того, чтобы почистить им яблоко? – поинтересовался шеф.

– Да, разумеется. Кроме яблока, у нас не было ничего, что можно было бы почистить с его помощью.

– Но вместо этого вы зарезали мужчину, – произнес шеф. – Вы знали, что будет, если ударить человека ножом?

Кора удивленно уставилась на него. Потом смысл его слов дошел до нее, и она улыбнулась.

– Послушайте, хоть я и немного нервничаю, но не нужно разговаривать со мной так, будто я душевнобольная. Конечно же, я знала, что будет, если ударить человека ножом: он будет ранен или убит. Я наносила удары так, чтобы они привели к смерти. И, делая это, понимала, какие будут последствия. Такой ответ вас удовлетворяет?

По лицу шефа нельзя было понять, как он отнесся к ее словам. Он лишь уточнил:

– Если вы сознательно наносили удары, госпожа Бендер, то помните ли вы, куда пришелся первый из них?

Она продолжала улыбаться. Помнит ли она? Она никогда этого не забудет – возможно, забудет что-нибудь другое, но не это!

– В шею сзади, – отозвалась Кора. – Потом он повернулся ко мне лицом. И я нацелилась в горло. Нож маленький. Я подумала, что если ударю в грудь, то вряд ли попаду в сердце. Но в шею… там же сонная артерия и кадык. Именно туда я и целилась. И попала. Он истекал кровью, значит, я вонзила нож в сонную артерию. А еще я ударила его в другие места. В лицо… Один раз нож соскользнул, и я попала в плечо.

Шеф кивнул.

– Что заставило вас убить этого мужчину? Я ведь правильно вас понимаю, вы хотели его убить?

– Да, хотела, – твердым голосом произнесла Кора.

И в тот же миг поняла, что хотела сделать это уже очень давно: убить этого мужчину, не какого-нибудь другого, а именно этого.

 

Глава третья

Зачем она поехала на озеро, было уже не важно. Все вышло иначе, и это было к лучшему. Кора с самого начала не хотела этого, и если бы женщина у входа сказала ей, что она явилась, чтобы убить мужчину, Кора сочла бы ее сумасшедшей. Но когда это случилось, стало ясно, что так и должно было быть. Эта мысль немного ее успокоила.

Однако мужчины, похоже, были шокированы ее краткими ответами. Кора видела это по их лицам, но не задумалась о том, что, возможно, следовало бы выразиться помягче. Удары сыпались один за другим. Шеф задавал вопросы, а мужчина в спортивном костюме стоял и пристально смотрел на нее.

– Вы знали погибшего?

– Нет.

– Вы никогда прежде его не видели?

– Нет.

– Вам действительно неизвестно, кто это?

– Нет.

И это было правдой, а правда – всегда хорошо. Однако, судя по всему, шефа ее слова смутили. Он бросил на мужчину в спортивном костюме озадаченный взгляд. Тот пожал плечами. Шеф слегка покачал головой, а затем снова обернулся к Коре.

– А почему вы хотели его убить?

– Я разозлилась из-за музыки.

Это было не совсем так, но все же близко к истине.

– Из-за музыки? – с недоумением в голосе, которое она очень четко отметила, переспросил шеф.

Кора принялась торопливо объяснять, стараясь не говорить о песне.

– Да, у них при себе был большой магнитофон. Музыка играла очень громко. А женщина еще усилила звук. Это привело меня в ярость.

Шеф откашлялся.

– Почему же вы не попросили ее сделать музыку тише? И почему напали на мужчину, а не на женщину?

Этот вопрос был решающим. Но ответа на него у Коры не было.

– Я попросила их уменьшить звук, – пояснила она. И поскольку это не совсем соответствовало фактам, тут же уточнила: – Ну, не то чтобы прямо попросила, но пожаловалась на дискомфорт. Они не обратили внимания на мои слова. Возможно, я говорила недостаточно громко. Но кричать мне не хотелось. Я… что ж, вообще-то мне хотелось пойти к воде. Мне хотелось… мне…

Вообще-то все это его не касалось, не имело к делу никакого отношения. Оборвав собственное бормотание, Кора громко воскликнула:

– Послушайте, он лежал на этой женщине! Я не смогла бы к ней подобраться. Но я не хотела причинить ей вред, это правда. Я хотела убить его. И сделала это. Ни к чему это обсуждать. Я не отрицаю своей вины. Этого ведь достаточно?

– Нет, – произнес шеф и покачал головой. – Недостаточно, госпожа Бендер.

– Если бы вы там были, – сказала она, – то знали бы, что достаточно. Вы бы видели, как тот тип набросился на блондинку! На это невозможно было смотреть. Я обязана была что-то предпринять.

Шеф уставился на Кору, а когда заговорил, его голос звучал довольно резко.

– Мы с вами, госпожа Бендер, говорим не о типе, который набросился на блондинку! Мы говорим о мужчине, на которого набросились вы. И мне – черт подери – очень хотелось бы знать почему. Его звали Георг Франкенберг. А теперь перестаньте рассказывать мне…

Кора не разобрала, что еще он сказал, – ее уши словно затянуло пленкой. Перед ее мысленным взором вдруг отчетливо предстала тюремная камера. За Корой закрывают дверь. Поразительно, однако у охранницы было лицо ее матери, а вместо ключей она держала в одной руке горящую свечу, а в другой – деревянный крест. С приклеенной к нему фигурой.

Спаситель!

Его звали Георг Франкенберг? Какая разница, как его звали? Тем не менее перед мысленным взором Коры проплыли лицо матери, свеча и распятие. Она ждала, пока они исчезнут, надеясь уловить связь. Казалось, шеф оставит ее в покое, если она скажет: «Ах да, я только что вспомнила… Я все-таки его знала».

Но эхо отзвучало, не оставив воспоминаний. Должно быть, шеф прочел это в ее взгляде. В его голосе слышалось искреннее недоумение.

– Это имя вам действительно ни о чем не говорит?

– Нет.

Он вздохнул, почесал шею и бросил на мужчину в спортивном костюме быстрый и неуверенный взгляд. Тот молчал, рассматривая растения на письменном столе.

Коре показалось, что они выглядят уже получше. Возможно, это была лишь иллюзия, но ей почудилось, что она видит, как увядшие листья наполняются силой, черпая ее из влажной земли. Вода – эликсир жизни. Отец раньше часто рассказывал Коре о твердом слое почвы вересковых пустошей, который необходимо пробить, чтобы влага могла пропитать землю, когда пойдет дождь.

Но сейчас речь шла не о пустоши, и голос шефа мешал Коре вспоминать отцовские рассказы.

– Итак, вы хотите убедить нас, что это был не знакомый вам человек. Мужчина, которого вы никогда прежде не видели. И вы зарезали его, как безумная, просто потому, что они с друзьями громко слушали музыку.

– Не говорите так! – возмутилась Кора. – Я не сумасшедшая. Я совершенно нормальна.

Мужчина в спортивном костюме смущенно откашлялся и передвинул блокнот по столу. Наклонившись вперед, он что-то прошептал шефу на ухо, указывая при этом на какую-то надпись.

Шеф кивнул и снова поднял голову.

– Вы разозлились не из-за музыки, а из-за того, чем они оба занимались, не так ли? Вы ведь только что сказали, что он набросился на женщину. Но это было совсем не так. Георг Франкенберг не делал ничего предосудительного, просто нежничал со своей женой. И инициатива явно исходила от нее. Вы ударили его со словами: «Перестаньте, свиньи!» Вы ведь их обоих имели в виду, не так ли?

Из сказанных им слов в памяти Коры остались лишь два, и они комом застряли у нее в горле. Ей с трудом удалось их выплюнуть.

– Его жена?

Шеф кивнул.

– Георг Франкенберг женился три недели тому назад. Позавчера они вернулись из свадебного путешествия. У них был, так сказать, медовый месяц, и они оба были безумно влюблены друг в друга. Учитывая обстоятельства, их поведение было абсолютно естественным. Даже если люди занимаются этим у всех на виду. Сейчас это никому не мешает. Возмутило это только вас. Почему, госпожа Бендер? Что заставило вас думать, будто Георг Франкенберг хочет избить свою жену?

Георг Франкенберг? Что-то тут не так. Это подсказывал ей инстинкт. Кора испытывала такое же странное чувство, как и сразу после содеянного, после того как блондинка оттолкнула ее руку. Это была его жена! Сообщение об этом совершенно сбило ее с толку.

– Послушайте, – заговорила Кора, – если вы будете рассказывать мне о молодоженах и задавать дурацкие вопросы, это ничего не даст. Больше я не произнесу ни слова. Мы сможем сэкономить кучу времени, если вы запишете мое признание. Я убила мужчину. Кроме этого, я ничего не могу сказать.

– Вы не хотите больше ничего сказать, – возразил шеф. – Но у нас уже есть некоторые показания. Один из свидетелей сообщил, что после сделанного вы хотели обнять госпожу Франкенберг. Что вы с ней говорили. Помните, что вы ей сказали?

Вот теперь Кора разозлилась по-настоящему. Ей не было до этого никакого дела. Георг Франкенберг! И его жена! Если шеф это утверждает, то, по всей видимости, это действительно так. Зачем полицейскому лгать? Ему от этого никакого толку. А Гереон даже не смотрел на нее…

Возможно, сейчас он сидит себе спокойно перед телевизором и смотрит художественный фильм. Такая уж у него жизнь – работа да телевизор. Но, скорее всего, он еще в гостиной у своих родителей. И все они злятся на нее. Старик говорит:

– Она была шлюхой. Я сразу это понял, как только она впервые вошла в наш дом. Надо было тут же ее прогнать. Пусть бы убиралась туда, откуда пришла.

А мать Гереона добавляет:

– Ты должен с ней развестись. Просто обязан, хотя бы для того, чтобы люди не подумали, будто мы хотим иметь с ней что-то общее.

И Гереон кивает. Он кивает в ответ на все, что предлагают его родители. И если ему никто не объяснит, что все это чушь собачья, он так и поступит.

Но рядом с Гереоном нет никого, кто мог бы ему что-то объяснить… Впрочем, он наверняка быстро найдет себе другую. Он привлекательный, молодой, здоровый. У него есть собственный дом. Он неплохо зарабатывает – Кора успела об этом позаботиться. Однажды бизнес перейдет к нему, он станет начальником собственной фирмы. Гереону есть что предложить женщине, и не только с финансовой точки зрения.

Он не пьет, не дерется, избегает ссор. Он нежен, конечно, этого у него не отнять. Кора могла бы спать с ним еще много лет и даже десятилетий, если бы в сочельник он не попытался доставить ей «особенное удовольствие». Возможно, любую другую он бы этим просто осчастливил.

Рядом с Гереоном должна быть женщина, которая сможет любить его так, как он того заслуживает. Которая будет наслаждаться возможностью спать с ним. Которая с нетерпением будет ждать момента, когда он захочет доставить ей «особенное удовольствие», и сделает то же самое для него. Думать об этом было больно, но Кора от всей души желала Гереону поскорее найти такую женщину. Он, конечно, немного старомоден. Но в целом совершенно нормальный мужчина. И она, Кора… тоже нормальная. Совершенно нормальная! С детства. Так ей сказала Грит Адигар.

Это было самое неприятное, с чем мне пришлось смириться: у нас ненормальная семья. Не знаю точно, в какой момент я поняла, что являюсь ее частью и так будет всегда. Не могу сказать, был ли для этого какой-то особый повод или осознание пришло постепенно. Однажды я просто поняла, что эта ужасная женщина действительно моя родная мать. Если бы мне пришлось показаться с ней в городе, я отреклась бы от нее, как Петр от Спасителя. Но это ничего бы не изменило: факт оставался фактом.

Отец старался хоть немного скрасить нашу жизнь. Но что он мог поделать? В тот день, когда я пошла в школу, он купил мне в Гамбурге ранец и платье, красивое синее платье с маленькими пуговицами, белым воротничком и пояском.

На следующий день мне пришлось (поскольку тщеславие – тоже грех) сжечь его у алтаря в гостиной. В жестяном ведре. Мать стояла рядом с полным чайником воды, чтобы предостеречь пожар.

Когда вечером я рассказала об этом отцу, он лишь покачал головой. Он пояснил мне, что моя мама – католичка, а у католиков все гораздо строже. Позже, когда мы лежали в постели, папа рассказал мне о первой школе в Буххольце.

Ее построили в 1654 году. В ней было всего два класса. Школьный класс служил также гостиной для семьи учителя. Многие не соглашались отправлять детей в школу, потому что те должны были помогать дома по хозяйству. Поскольку взрослые люди не умели читать и писать, они считали, что это не так уж необходимо. Но сейчас все знают, насколько это важно – уметь читать и писать, добавлял отец. И окончив школу, каждый сам решает, что с ним будет дальше.

Этим он хотел сказать мне: «Делай для себя все, что в твоих силах, Кора. К сожалению, я не смогу тебе помочь».

Отец говорил: не важно, что на тебе надето, главное, что у тебя в голове. Раньше дети ходили в школу в обносках и босиком. Что ж, ботинки у меня были. И в лохмотьях в школу мне идти не пришлось. Тем не менее среди всех этих нарядных девочек я чувствовала себя так, словно вылезла из мусорного ведра.

У меня, как и у остальных, за спиной был новый ранец. Но старое бесформенное платье, которое мать извлекла из шкафа исключительно в виде наказания, было мне уже мало. От меня пахло нафталином. Кроме того, я пришла с пустыми руками. У остальных детей были пакеты, набитые сладостями.

К счастью, у мамы не было времени на то, чтобы сопровождать меня в школу. Тем не менее все уже знали, какая она. Просто невероятно, с какой скоростью разлетаются такие новости.

С самого первого дня я была аутсайдером, потому что у меня была больная сестра. Да, она все еще была жива. Врачи продолжали удивляться каждые пару месяцев, но Магдалине до этого не было дела. Я часто думала, что таким образом она мне мстит. Я отняла у нее силу в мамином животе, и за это моя сестра с железной решимостью продолжала жить дальше. И каждый второй день нам нечего было есть.

Подружек у меня не было. На школьном дворе со мной не хотели общаться даже Керстин и Мелани Адигар: они боялись, что над ними тоже будут смеяться. На большой перемене я стояла в сторонке, так было день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Остальные школьники весело играли. Я же должна была погружаться в себя, молить Спасителя о прощении и даровании сил, о милосердии и еще об одном дне жизни для Магдалины.

С тех пор как я начала ходить в школу, моей сестре стало хуже. Я часто подхватывала что-нибудь, кашель, насморк или ангину, а Магдалина заражалась от меня, хоть я к ней и не подходила. Стоило мне разок чихнуть, и это обрушивалось на мою сестру, словно удар молота.

Мать связывала частые болезни Магдалины с тем фактом, что у меня стало меньше времени для покаяния, ведь первая половина дня проходила впустую. Поэтому я обязана была выполнять свой долг хотя бы на большой перемене. Осознание того, что Магдалина действительно, взаправду моя сестра, словно парализовало меня, ведь пока она жива, на мне будет такая же отметина, такое же клеймо, как и на ней.

Я не желала ей смерти – действительно не желала. Но мне хотелось иметь подруг, которые играли бы со мной на школьном дворе, приходили бы ко мне после занятий. Хотелось гулять по воскресеньям и отдыхать в кафе. Вместе с мамой, у которой достаточно времени на то, чтобы помыться, уложить волосы в красивую прическу и надеть нарядное платье. О том, что она будет делать маникюр и подкрашивать губы помадой, как Грит Адигар, я даже не мечтала.

Мне всегда хотелось, чтобы мой отец умел смеяться. Чтобы он рассказывал мне истории не только о прошлом, о вещах, которые давно сгнили. Чтобы ему не приходилось по ночам тайком прокрадываться в ванную и сражаться там со своим грехом. Чтобы однажды он заговорил о завтрашнем дне или о следующих выходных. Чтобы как-нибудь, всего один раз, он сказал: «Мы можем побывать в Гамбургском соборе! Поесть сладкой ваты и покататься на колесе обозрения».

Мне хотелось ходить вместе с мамой за покупками. Хотелось, чтобы она спрашивала у меня в магазине, что мне нравится больше – плитка шоколада или пакетик чипсов. Мне не хотелось все время слушать о том, какой я плохой, жадный человек.

Ребенок, забравший всю силу для одного себя. Черт подери! Я ведь сделала это не нарочно! Я не знала, что после меня на свет появится моя сестра, которой тоже понадобятся силы.

Иногда я пыталась выманить у мамы признание в том, что она немного преувеличивает. Начинала этот разговор я очень осторожно. Но все равно все было бессмысленно. Стоило мне сказать, что я осознала свою низость и борюсь с ней, как мама бросала на меня взгляд, словно бы говоривший: «Самое время».

Когда я жаловалась, что дети в школе надо мной смеются, она отвечала:

– Над Спасителем тоже потешались. Даже когда Он, умирая, висел на кресте. А Он возводил глаза к небу и говорил: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят». Какой урок ты из этого извлечешь?

Как же я ненавидела эту фразу!

Было бесполезно рассказывать маме, чему я научилась. Читать, писать, считать и лгать. Подлизываться к учительнице, чтобы она вступалась за меня, когда другие смеялись надо мной слишком громко, да еще показывали пальцем. И ненавидеть сестру – этому я научилась в первую очередь.

Тогда я действительно от всей души ненавидела Магдалину, так, как это может ребенок. Видя ее лежащей в кухне, слыша ее писки и стоны, я надеялась, что у нее болит все, что только может болеть.

Но однажды в мае все изменилось. Это случилось на следующий год после того, как я пошла в школу. День был совершенно обычным. Утром никто не сказал ничего особенного. За исключением учительницы, которая на перемене пожала мне руку и улыбнулась.

– Вот тебе и семь лет, Кора.

Днем я вернулась домой в обычное время. Мама открыла дверь и сразу же отправила меня в гостиную. Обеда не было, на плите не стояла кастрюля, на столе не было хлеба. Хлеб лежал в кухонном шкафу за закрытой дверцей. Ключ мать всегда носила с собой, в полном соответствии с девизом: «И не введи нас во искушение!»

Мама снова поднялась наверх, к Магдалине. В начале апреля я заболела насморком, и сестра, заразившись от меня, до сих пор не оправилась. У нее часто шла кровь из носа, хоть она и не сморкалась. Магдалина плевала кровью даже тогда, когда мама чистила ей зубы. Мою сестру то и дело тошнило, несмотря на то что она почти ничего не ела. Все ее тело было покрыто синими и красными пятнами. У нее выпадали волосы. Постоянно был понос. Мама не решалась ехать с ней в Эппендорф, боясь, что Магдалину снова будут оперировать. Каждый вечер, садясь за стол, она говорила:

– Помолимся о завтрашнем дне.

Был уже вечер, когда домой пришел отец. Я все еще сидела под букетом свежих роз, и у меня урчало в животе от голода. Стебли цветов были очень длинными, намного выше распятия. Из-за роз мы по воскресеньям ели только суп с зелеными бобами, и в нем не было ни единого, даже самого маленького кусочка колбасы. Отец вошел через кухню и негромко позвал меня. Я подошла к нему и увидела, что он что-то держит в руке.

Плитка шоколада! От одного ее вида мой желудок едва не сошел с ума. Поцеловав меня, отец прошептал:

– Я дарю ее тебе на день рождения.

Я знала от одноклассников, что такое день рождения. Когда был день рождения у дочерей Грит, они устраивали грандиозный праздник, с птичьим молоком, картофельными чипсами и мороженым. До сих пор никто не говорил о том, что и у меня тоже может быть день рождения.

Отец объяснил, что такой день есть у каждого человека и что почти все его празднуют. Что именинники приглашают друзей, едят торты и получают подарки. Говоря все это, он не спускал глаз с двери, ведущей в коридор. Мы слышали, как наверху возится мама. Незадолго до этого она попыталась влить в Магдалину несколько ложек куриного бульона. После третьей ложки мою сестру стошнило, и мама понесла ее в ванную, чтобы помыть.

Затем мать спустилась в кухню. Мы не слышали ее шагов. Я как раз вложила в рот первый кусочек шоколада, и тут в дверях показалась она. Сделав два шага, мама замерла. Несколько раз переведя взгляд с моих рук на рот, она обернулась к отцу.

– Как ты мог это сделать? – спросила она. – В то время как одна твоя дочь не способна удержать еду в желудке, ты кормишь другую сладостями.

Опустив голову, отец пробормотал:

– Но ведь у Коры день рождения, Элсбет. Других детей осыпают подарками, к ним приходят родственники. Посмотри на соседей: Грит всю улицу собирает. А у нас…

Больше он ничего не сказал. Мать не повысила голоса, она никогда не кричала.

– А у нас, – мягко перебила она отца, – имеет значение лишь один день рождения – нашего Спасителя. К Нему мы сейчас и обратимся, попросим Его, чтобы Он даровал нам силы устоять перед многочисленными искушениями. Если мы не будем чисты сердцем, то как же Он сможет над нами сжалиться?

Протянув ко мне руку, мама потребовала:

– Отдай это мне и зажги свечи.

Затем мы все втроем встали на колени на скамеечку и простояли так почти целый час. После этого мать отправила меня в постель. Она спросила, готова ли я отказаться от ужина. И я не имела права просто сказать «да». Я действительно должна была быть готова принести эту жертву.

Я была очень голодна, но кивнула, поднялась наверх и легла спать, не почистив зубы. Я плохо себя чувствовала, у меня болел живот, и мне очень хотелось заболеть. Или умереть, возможно, от истощения.

Уснуть я не могла. Я лежала без сна, когда в комнату вошел отец. Было, наверное, около девяти. Он всегда ложился спать в девять, если рано приходил с работы, даже летом, когда еще светло. А что еще ему было делать? Другие люди смотрели по вечерам телевизор, слушали передачи по радио, читали газеты и книги.

У нас не было книг, кроме маминых Библий. Их было несколько: Ветхий Завет, Новый Завет и Библия для детей. В этой книге были картинки и красивые истории о чудесах, совершенных Спасителем.

Мама часто читала Библию для детей Магдалине. Потом показывала ей картинки и рассказывала, что однажды она, безгрешный ангел, будет сидеть на скамеечке у трона Его Отца и радоваться вместе с другими ангелами. Но последние несколько недель Магдалина была слишком слаба и не могла ее слушать. Моя сестра отворачивалась, стоило матери начать рассказывать или читать.

Когда отец закрыл за собой дверь, я услышала, как он пробормотал:

– Скоро все закончится. И тогда этот цирк прекратится, или же я выгоню ее пинком под зад!

И он хлопнул кулаком по ладони, не заметив, что я еще не сплю.

Его звали Рудольф Гровиан. Некоторые нарочно произносили его фамилию неправильно, и тогда она звучала довольно брутально. Но он был отнюдь не агрессивным, напротив; в личной жизни ему стоило бы иногда проявлять больше твердости, и он об этом знал. Рудольфу было пятьдесят два года. Он женился в двадцать семь и вот уже двадцать пять лет как стал отцом.

Его дочь всегда была созданием своенравным, выдвигавшим бесстыдные требования. Она вила из родителей веревки. И в этом была его вина. Нельзя было перекладывать воспитание дочери на жену. Мехтхильда была слишком уступчива и легковерна. Она не умела устанавливать границы и принимала любую чушь, которую ей подсовывали, за чистую монету. Раньше, когда Рудольф пытался урезонить дочь, жена лишь вздыхала:

– Руди, оставь ее, она ведь еще маленькая!

Потом дочь повзрослела и вообще перестала слушаться, особенно его. В таких случаях Мехтхильда произносила свою коронную фразу:

– Не волнуйся ты так, Руди, подумай о своем желчном пузыре; что поделаешь, такой уж у нее возраст.

Его дочь вот уже три года была замужем и теперь вила веревки из порядочного, симпатичного молодого человека. Два года назад она родила сына. И Рудольф Гровиан надеялся, что она образумится, осознает степень своей ответственности и немного поумерит запросы.

В ту субботу ему с горечью пришлось осознать, что некоторые надежды неосуществимы. Вторую половину дня Рудольф провел на дне рождения свояченицы. Его дочь, зять и внук, конечно же, тоже были приглашены. Дочь и внук пришли, а вот зять отсутствовал.

Рудольф Гровиан услышал обрывки разговора между женой и дочерью, давшие ему повод для самых страшных подозрений. «Адвокат» – это слово было произнесено не раз и не два. Убеждать себя в том, что речь идет о случае на дороге или о разногласиях с арендодателем? Нет, он был не настолько наивен.

Рудольф решил серьезно поговорить с дочерью, хоть и знал, что это бессмысленно и что он только лишний раз выйдет из себя. Но, прежде чем он успел исполнить свое намерение, за ним приехали. Это случалось очень часто, такая уж у него профессия.

Рудольф Гровиан был главным комиссаром полицейского управления в районе Рейн-Эрфт, начальником первого участка. Он годился Коре Бендер в отцы. Но вместо того, чтобы заботиться о ней, задавал ей неприятные вопросы о прошлом. Медленно, но уверенно увлекал ее назад, прямо в пучину безумия, которого она боялась больше, чем смерти.

Эта встреча была гибельной для них обоих: полицейский, который в нерабочее время был раздраженным, а иногда и чувствующим вину отцом, и женщина, жившая с осознанием, что отец не может помочь, что все становится только хуже, стоит ему вмешаться.

Возможно, что в эту субботу Рудольф Гровиан был несколько более раздражен, чем обычно, однако обязанности свои выполнял как всегда – спокойно и слегка отстраненно.

Когда его известили о происшествии на озере Отто-Майглер-Зе, он поехал в участок, собрав коллег, даже тех, кто обычно не занимался тяжкими преступлениями.

Несмотря на то что были выходные, работа спорилась. Свидетелей разместили в кабинетах. Рудольф поговорил с каждым из них, чтобы составить первое впечатление.

Люди очень старались припомнить все до мельчайших подробностей, однако ничто не указывало на катализатор, вызвавший катастрофу. В таких случаях – Рудольф знал это по опыту – он таился либо где-то в прошлом, либо в самой природе убийцы. Чтобы обвиняемый ни с того ни с сего набросился на совершенно не знакомого ему человека – с таким Рудольф Гровиан еще ни разу не сталкивался и никогда об этом не слышал.

Женщины топили своих детей, пробивали головы спящим мужьям, травили или душили беспомощных матерей, устав от необходимости ухаживать за ними; женщины убивали мужчин, с которыми у них были близкие отношения. Все, что Рудольф Гровиан услышал в тот субботний вечер в промежутке между семью и девятью часами, отлично вписывалось в привычную схему.

Самое важное сообщил ему друг и коллега Георга Франкенберга, Винфрид Майльхофер. Как и жертва, Майльхофер работал врачом в университетской клинике в Кельне, был человеком рассудительным. Несмотря на шок, он позволил себе всего одно-единственное не подкрепленное фактами замечание. Мол, эта женщина набросилась на Георга, словно «божественный судия».

Майльхофер заявил, что чувствовал себя так, словно его парализовало, что он был просто не в силах отреагировать на нападение должным образом. Казалось, Франки и сам справится с этой женщиной. После первого удара, который ни в коем случае не мог быть смертельным, он схватил ее за запястье.

Отец семейства подтвердил его слова.

– Не понимаю… Такой высокий сильный парень… Он ведь схватил ее. А потом отпустил. Я хорошо это видел. Она не вырывалась, он мог бы легко ее удержать. Но вместо этого безо всякого сопротивления позволил себя зарезать. А как он при этом на нее смотрел! Мне показалось, что он знает ее и прекрасно понимает, почему она это делает.

Когда Рудольф передал Винфриду Майльхоферу слова мужчины о том, что Георг Франкенберг был знаком с Корой Бендер и узнал ее, тот в ответ пожал плечами.

– Может быть. Мне это неизвестно. Когда мы пришли на пляж, там был только мужчина с ребенком. Женщина пришла позже – наверное, она плавала в озере. Я обратил на нее внимание, потому что она очень странно смотрела на Франки и Уту. Мне показалось, что она испугалась. Но я не думаю, что Франки ее заметил. Я еще хотел указать ему на нее, но потом она села и перестала обращать на нас внимание, и я расслабился. Когда это случилось… Франки уставился на нее и что-то пробормотал. Я не разобрал слов… Мне очень жаль, господин Гровиан, но я больше ничего не могу вам сказать. С Франки я знаком всего года два. И всегда считал его спокойным, рассудительным человеком. Даже представить себе не могу, что он дал этой женщине повод для подобного поступка. «Он не будет тебя бить», – сказала она Уте. Но Франки был не из тех, кто бьет женщин. Напротив, женщины были для него чем-то вроде святыни.

Винфрид Майльхофер сообщил, что однажды Франки рассказал ему одну историю. Мол, в самом начале учебы он познакомился с девушкой и по уши в нее влюбился. А потом она умерла в результате несчастного случая.

Майльхофер заявил:

– Он не уточнял, но мне почему-то показалось, что Франки видел, как она скончалась. И так и не оправился от потрясения. Не думаю, что после этого случая у него были интрижки. Франки полностью посвятил себя работе. Он так и не простил себе то, что не смог ей тогда помочь.

Винфрид Майльхофер вспомнил о случае, который характеризовал отношение Франки к прекрасному полу и к своей профессии. Они потеряли пациентку, молодую женщину, – легочная эмболия после операции. Это произошло около года тому назад. Такое случается, с этим нужно смириться. Но Франки не смог. Он словно обезумел, сломал умершей два ребра, пытаясь ее реанимировать. А после напился и не хотел идти домой.

Винфрид Майльхофер не оставил его в беде. Они вместе пошли в пивную. Там играла музыка. Франки говорил о мертвой пациентке, о том, что не понимает, как молодая женщина могла умереть у него на операционном столе. А потом вдруг начал рассказывать о своей музыке. О нескольких безумных неделях в своей жизни. Однажды друг убедил его поиграть на ударных. Это было большой ошибкой; лучше бы он сосредоточился на учебе.

Только через несколько часов Франки позволил Винфриду Майльхоферу увести его домой. Тогда-то и рассказал ему о девушке, которую любил и потерял. А потом показал Майльхоферу кассету, которую Ута принесла на озеро. Франки прослушал ее, сидя на полу и барабаня кулаками по воздуху в такт музыке. «Я каждый вечер слушаю эту мелодию, не могу иначе, – говорил он. – Когда я ее слышу, она снова рядом со мной. Я чувствую ее присутствие, и мне удается уснуть».

Странным человеком был этот Георг Франкенберг, очень серьезным, ответственным, подверженным депрессиям, с фатальной любовью к скоростным автомобилям. Кто-то мог бы заподозрить, что он не очень любил жизнь. Винфрид Майльхофер не раз опасался, что после выходных больше его не увидит. И только Ута сумела вырвать Франки из объятий меланхолии.

После информации о жертве Рудольф Гровиан надеялся узнать кое-что о жизни убийцы. Полицейские, приняв во внимание то, что на руках у мужа Коры Бендер остался ребенок, предложили ему поехать домой. А потом хотели отправиться следом и побеседовать с ним.

Однако Гереон Бендер отчаянно этому воспротивился. Он не хотел быть исключением. Ехать домой в сопровождении полиции – это неслыханно! Если всех свидетелей повезут в участок, то и он тоже поедет. Ребенок не создаст проблем. Малыш вел себя смирно, сидел на коленях у отца, ел печенье и только один раз потребовал, чтобы его отвели к матери.

Тоненький детский голосок еще несколько дней не отпускал Рудольфа Гровиана, он словно заноза засел в его теле. Гереон Бендер с нажимом повторял:

– Не знаю, почему она вдруг сбрендила. Я вообще ничего не знаю. Она никогда ни о чем не рассказывала, только раз о каком-то несчастном случае. Но проблем у нас не было. Иногда Кора ссорилась с моим отцом, потому что была слишком придирчива. И всегда добивалась, чего хотела. Она говорила, что очень счастлива со мной – по всей видимости, это не соответствовало истине.

Берренрат, коллега Рудольфа из службы охраны порядка, прибывший на место происшествия одним из первых, случайно услышал кое-что интересное. Когда Кору Бендер уводили от тела Георга Франкенберга, ее муж кричал на нее. Она сохраняла спокойствие, лишь еще раз обернулась к нему и сказала:

– Прости, Гереон, мне не следовало выходить за тебя замуж. Я ведь знала, что несу с собой. Теперь ты свободен. Сегодня ты так или иначе освободился бы. Я хотела пойти к воде…

С точки зрения Рудольфа Гровиана, это замечание было весьма содержательным. Он сделал из него свои выводы и собрал кое-какую информацию, которая, казалось, подтверждала его предположение. Два совершенно независимых друг от друга указания на «несчастный случай» в прошлом и два свидетельских показания, которые – хотя и основывались исключительно на личных впечатлениях – подкрепляли подозрение: жертва и убийца встретились на озере Отто-Майглер-Зе не впервые.

Поначалу Рудольф Гровиан не думал, что реакцию Георга Франкенберга на нападение можно объяснить лишь испугом и потрясением. Он исходил из фактов, которые, казалось, лежали на поверхности.

Когда после девяти часов вечера он встретился с Корой Бендер, то увидел дрожащий комок нервов с разбитым в кровь лицом, несчастную женщину с заплывшим глазом. Другой глаз смотрел на него с тревогой. Берренрат сказал Рудольфу:

– Она разваливается на части, господин Гровиан. Хочет поскорее от этого избавиться. Собиралась устроить тут уборку. Думаю, если бы я ей позволил, ваш кабинет сверкал бы чистотой.

А Берренрат хорошо разбирался в людях, и на его суждение можно было положиться.

Рудольф Гровиан был готов к тому, что вскоре Кора Бендер расплачется и, взывая к его сочувствию, начнет рассказывать историю о былой любви и об огромной ошибке, ну или что-то в этом духе, что позволит понять причину ее поступка.

Однако уже через несколько минут он с трудом сохранял спокойствие и приветливость, стараясь придерживаться проверенной тактики. В данный момент Рудольф был близок к тому, чтобы ударить кулаком по столу и дать понять этой душечке, что все имеет последствия. «Я не отрицаю своей вины. Этого ведь достаточно?» Он еще не встречал подобного хладнокровия.

Кора Бендер сидела напротив него, неподвижная, как гранитный валун. Не похоже, чтобы у нее было учащенное сердцебиение. Она все еще не ответила на его последний вопрос. Казалось, эта женщина готова привести в исполнение свою безумную угрозу: «Больше я не произнесу ни слова». Рудольф ждал, что ее лицо окаменеет. Но вышло иначе.

Оно вдруг расслабилось. Взгляд словно бы устремился внутрь, руки разжались и спокойно лежали на коленях. Теперь это была симпатичная, изящная женщина, в джинсовой юбке, белой футболке и сандалиях. Молодая соседка, которой можно без опасений оставить на несколько часов своих детей. Душа семейного предприятия, уставшая после тяжелого дня.

Рудольф нерешительно посмотрел на нее, дважды назвал по имени. Кора не отреагировала. На миг ему стало не по себе. Его пробрал озноб. Жутко было видеть на ее лице следы побоев. Было ясно, что она – вопреки уверениям – совершенно не в себе. Вот только Рудольф связывал это скорее с ее физическим, нежели с душевным состоянием. Нельзя было сказать, что ее рассудок идет по тонкой кромке на краю обрыва. Однако несколько сильных ударов кулаком по голове…

Винфрид Майльхофер признался:

– Я думал, он ее убьет.

Не следует исключать, что Кора Бендер перенесла потрясение, последствия которого стали заметны лишь спустя несколько часов. Рудольф уже слышал о таком. Если она упадет в обморок прямо здесь…

Нельзя полагаться на ее слова. Все-таки ей нужна помощь врача. Возможно, он также сможет проверить, не собиралась ли она покончить жизнь самоубийством.

Откладывать допрос было не в правилах Рудольфа Гровиана, но ему вдруг захотелось, чтобы в кабинет вошел прокурор и принял решение вместо него. Продолжать допрос? Или вести обвиняемую к судье, чтобы тот проверил законность ее содержания под стражей? А может, отправиться в ближайшую больницу и сделать Коре Бендер рентген головы, чтобы его потом не обвинили в халатности?

Но окружной прокурор занимался другим делом: в кельнской пивной поймали парня, подозреваемого в том, что он проломил череп своей подружке. Рудольф Гровиан услышал в телефонной трубке слегка недовольный голос:

– Я сейчас веду допрос. Приду завтра утром и заберу документы. Когда закончите с этой женщиной, везите ее к судье в Брюль. Ведь уже все ясно, не так ли?

На самом деле еще ничего не было ясно, ведь Кора Бендер утверждает, что была незнакома с жертвой. Но для судьи, проверяющего законность содержания под стражей, достаточно свидетельских показаний. Об остальном могут позаботиться психиатры. Их обязательно привлекут к этому делу. Пусть ломают зубы…

Что-то подсказывало Рудольфу Гровиану, что он должен постараться как можно скорее от нее избавиться. Было в этой женщине что-то такое, что приводило его в ярость и – хотя при обычных обстоятельствах он ни за что бы себе в этом не признался – сбивало с толку. Чем дольше он молчал, тем отчетливее ощущал первое смутное сомнение. А что, если она говорит правду?

Чушь! Так не бывает, чтобы не имевшая судимости замужняя женщина без всякого повода заколола совершенно не знакомого ей мужчину.

Кора Бендер вертела на пальце обручальное кольцо. У нее под ногтями темнела кровь. Руки дрожали. Подняв голову, она посмотрела Рудольфу в лицо. Взгляд как у ребенка, беспомощный, растерянный.

– Вы что-то спросили?

– Да, спросил, – ответил он. – Однако вам, судя по всему, трудно сосредоточиться. Думаю, на сегодня мы закончим, госпожа Бендер. Продолжим разговор завтра.

Это будет наиболее разумным решением. Может быть, проведя ночь в камере, она станет сговорчивее. А может быть, воспользуется этим временем, чтобы еще раз обдумать свое первоначальное намерение. Пойти к воде! Есть и другие способы… Нужно проинструктировать коллег, чтобы ее ни на секунду не оставляли без присмотра. Малейшее подтверждение его подозрений поможет ему все уладить. Рудольф чувствовал себя так же, как тогда, когда его дочь заявила, что хочет замуж: он перевел дух и подумал, что теперь-то наконец сможет отдохнуть.

– Нет-нет, – быстро возразила Кора. – Я в порядке. Просто иногда мне в голову приходят непрошеные мысли… – Ее руки задрожали сильнее, дрожь перекинулась выше, на предплечья и плечи. – Извините, если я отвлеклась. Я задумалась о муже. Его все это очень взволновало. Таким рассерженным я его еще никогда не видела.

Она говорила так, будто поцарапала машину своего супруга. Было заметно, что силы ее покидают. Кора смотрела на свои руки и, казалось, полностью сосредоточилась на том, чтобы не потерять самообладание. И Рудольф спросил себя, что будет, если это все-таки произойдет. Она расплачется и наконец скажет правду? Или повторится сцена у озера?

К нему снова подкралось сомнение, на этот раз голосок был громче. Кто она, черт ее подери, такая? Молодая женщина, которая неожиданно столкнулась с неприятным фрагментом своего прошлого, или одна из этих ходячих бомб с часовым механизмом, которые долгие годы убеждают окружающих в собственной безобидности и нормальности, чтобы потом вдруг взорваться без видимой причины? Набросится ли она на него?

Он сидел к ней ближе, чем Вернер Хос, застывший за письменным столом, словно гипсовая статуэтка. Хос был для Рудольфа словно «скорая помощь» и обычно не вел себя столь отстраненно. Как правило, их мнения совпадали. Но не в этот раз.

Когда они втроем стояли у двери, Берренрат высказал предположение, что Кора Бендер вот-вот развалится на части, а Рудольф Гровиан коротко изложил свои мысли по поводу происшедшего. Хос же покачал головой.

– Не знаю. Такое совпадение было бы просто невероятным. Женщина, которая несчастлива в браке, хочет покончить жизнь самоубийством и именно в этот день наталкивается на человека, с которым у нее однажды что-то было. Скорее можно предположить, что у нее в голове что-то щелкнуло, когда она увидела, что вытворяли Франкенберги…

Звук ее голоса заставил Рудольфа Гровиана прервать размышления. Кора стушевалась.

– Можно мне все-таки кофе?

Он испытал огромное искушение ей отказать. Кофе здесь угощают только тогда, когда все довольны. «Давай же, девочка! Расскажи мне, что творится у тебя в голове. Ты же не можешь делать вид, будто убила осу, которая хотела полакомиться твоим мороженым. Ты собиралась утопиться, я прав? Но тогда причем здесь этот мужчина? Он был молод, его целью было спасать людей. А ты зарезала его, как бешеную собаку. Почему?»

– А поесть вы не хотите? – спросил Рудольф вместо этого.

– Нет, спасибо, – быстро ответила Кора. – Только кофе, пожалуйста. У меня болит голова. Немного. Я имею в виду, со мной все в порядке и завтра я не стану утверждать, будто мне было настолько плохо, что я не отдавала себе отчета в своих словах и действиях.

Однако ее слова не соответствовали действительности. Ей казалось, что она, раскачиваясь, едет в лифте. Ее бросало от Гереона к отцу, от отца к матери, от матери к Магдалине, от Магдалины к чувству вины. Кора не хотела кофе, ей просто нужна была передышка, чтобы оценить, насколько велика гора, которая вдруг выросла перед ней.

Слишком многое на нее навалилось. Воспоминания и новые озарения. От спокойствия, удовлетворенности, чувства бесконечного облегчения, которое она испытала в первые минуты после убийства, не осталось и следа. Ей не удалось заткнуть дыру. Она по-прежнему зияла в ней, и Кора чувствовала, что вокруг нее медленно сжимаются черные стены.

– И давно у вас болит голова?

Рудольф Гровиан поднялся, чувствуя, как в нем просыпается профессиональное тщеславие. В этом деле ему понадобятся интуиция и опыт. Продолжим! Ее голос, осанка, внезапная покорность – все это было ему знакомо, он уже сотни раз это видел. Сначала обвиняемые вели себя дерзко, потом понимали, что ситуация безвыходная, и, высказав безобидную просьбу, пытались оценить, сколько очков симпатии они уже упустили.

Направившись к кофеварке, Рудольф взял чайничек и подставил его под кран. Кора Бендер вздохнула у него за спиной.

– Уже несколько минут. Ничего страшного.

– Значит, на озере у вас голова не болела?

– Нет.

– Нам все же стоит вызвать врача, чтобы он осмотрел ваши раны, – предложил Рудольф.

– Нет! – упрямо воскликнула Кора, словно ребенок, который не желает надевать шарф. – Не хочу, чтобы меня осматривал врач. А значит, вы не имеете права его вызывать. Врач не должен меня осматривать, если я против. Это будет все равно что нанесение телесных повреждений.

«Смотри-ка, – подумал Рудольф, – нанесение телесных повреждений». А вслух спросил:

– Вы испытываете к врачам неприязнь?

Краем глаза он увидел, что она пожала плечами. И через несколько секунд произнесла:

– Неприязнь – это громко сказано. Я их не люблю. Они рассказывают всякую чушь. И приходится им верить, если не можешь доказать обратное.

– Вы знаете, кем был Георг Франкенберг по профессии?

Когда она ответила, в ее голосе прозвучало отчаяние, и это не укрылось от Рудольфа.

– Откуда мне это знать, ведь я была незнакома с этим человеком.

Это была правда, чистая правда. Он был ей совершенно чужой. Но у его жены была эта песня! «Я отмотаю немного вперед». А в голове у Коры что-то отмоталось назад. Шеф не дал ей времени поразмыслить над тем, как, когда, при каких обстоятельствах она слышала эту песню. А это было очень важно.

– У вас часто болит голова? – спросил Рудольф.

– Нет. Только если я плохо спала.

– Хотите аспирин? Думаю, у нас есть.

Он не имеет права ничего ей давать, даже такое безобидное лекарство, как аспирин. Иначе потом она может заявить, что он оказал влияние на ее волю. Рудольф задал этот вопрос просто для того, чтобы ради разнообразия услышать слово «да».

Но Кора и на этот раз отказалась:

– Это очень мило с вашей стороны, но аспирин мне не помогает. У моей свекрови есть таблетки, я беру их иногда… Но их продают только по рецепту. Это очень сильное средство.

– Значит, у вас очень сильные боли, – произнес Рудольф, насыпая кофе.

Он нажал на рычажок кофеварки и обернулся к Коре.

– Да, иногда, но сейчас все иначе. Правда. – Она покачала головой. – Эту боль можно терпеть. Послушайте, вы не могли бы выключить кофеварку и вымыть чайник? Он очень грязный. Видите налет на донышке? Его нужно оттереть. Если вы просто промоете его водой, это ничего не даст.

Выражение ее лица нельзя было спутать ни с чем. Брезгливость. «Аккуратная девочка», – подумал Рудольф Гровиан с некоторым сарказмом, за который тут же себя упрекнул.

– Готов поспорить, – негромко произнес он, – что вы-то чайник каждый раз моете как следует.

– Конечно.

– И вообще у вас дома царит идеальная чистота.

– У меня мало времени на то, чтобы заниматься хозяйством. Но я стараюсь поддерживать дом в порядке.

– И свою жизнь тоже? – поинтересовался Рудольф.

Несмотря на то что Кора чувствовала себя настолько ужасно, что почти не могла ясно мыслить, ей показалось, что она понимает, к чему он клонит. Ее руки машинально сжались на покрытых шрамами локтевых сгибах.

– Что вы имеете в виду? – Она услышала, что ее голос стал хриплым.

– То, что сказал. Вы не любите говорить о прошлом. Но ведь ваш муж наверняка не был первым мужчиной в вашей жизни. Вы были с ним счастливы, госпожа Бендер?

Кора кивнула.

– А почему вы несколько часов тому назад сказали, что вам не следовало выходить за него замуж?

Она пожала плечами, поднесла руку ко рту и начала грызть ноготь большого пальца.

– Он сильно вас побил, – произнес Рудольф Гровиан, указывая на ее лицо. – Он часто вас бил?

– Нет! – Хрипотцы в ее голосе как не бывало, хотя она не откашливалась. Кора решительно добавила: – Гереон никогда меня не бил. Сегодня это случилось впервые. И я его понимаю. Представьте себя на его месте! Что бы вы сделали, если бы ваша жена вдруг вскочила и набросилась с ножом на незнакомого мужчину? Вы бы тоже попытались отнять у нее нож. А если бы она его не отдавала, побили бы ее. Это совершенно естественно.

Рудольф Гровиан отскоблил ногтями донышко чайника до идеальной чистоты, поставил его под фильтр и снова нажал кнопку, а затем сказал:

– Я не могу представить себя на месте вашего мужа, госпожа Бендер, потому что моя жена никогда не сделала бы ничего подобного.

Реакция Коры оказалась более бурной, чем он ожидал. Топнув ногой, она заорала:

– Я не сумасшедшая!

Эта вспышка, как и предыдущие, ни в коем случае не укрылась от него. И повторение буквально вынуждало его к тому, чтобы подтолкнуть ее в этом направлении.

– Но люди решат именно так, госпожа Бендер. Ни один нормальный человек не станет убивать просто потому, что ему не нравится громкая музыка. Я только что довольно долго беседовал с вашим мужем и…

Кора что-то пробормотала, однако слов Рудольф не разобрал, а затем перебила его, возмущенно потребовав:

– Оставьте моего мужа в покое! Он не имеет к этому никакого отношения. – И чуть спокойнее добавила: – Гереон славный парень. Прилежный, честный. Не пьет. Рук не распускает.

Кора понурилась. Твердости в ее голосе как не бывало.

– Он никогда не стал бы заставлять женщину делать что-то такое, чего она не хочет. И меня никогда не заставлял. Вчера он даже спросил, не против ли я. Я могла бы сказать «нет». Но я…

Рудольф Гровиан вдруг показался себе ничтожным. Кора Бендер, словно одичавшее животное, набросилась на беззащитного мужчину. Своим крохотным ножичком для чистки фруктов она орудовала, как одержимая. Кора Бендер не проявляла ни малейших следов раскаяния или сочувствия к жертве. Однако, глядя на нее, Рудольф понимал, что жертва – она.

А потом Кора улыбнулась, уверенно и высокомерно, и опять завела свою песню, снова приведя его в ярость.

– Послушайте, я не хочу говорить с вами о своем муже. Достаточно того, что он дал показания. Ведь он это сделал? И ему придется повторить их в суде. На этом все. Остальное мы можем уладить сами. Я не понимаю, зачем привлекать к этому делу не причастных к нему людей.

Рудольф ответил резче, чем намеревался:

– В это дело была вовлечена куча не причастных к нему людей, госпожа Бендер. Сейчас я расскажу вам, как обстоят дела. Вы не можете или не хотите объяснить нам, почему вдруг утратили над собой контроль.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но он торопливо продолжил:

– Хватит меня перебивать. Я лишь сказал, что вы утратили над собой контроль. Я не утверждал, что вы безумны. До сих пор никто не говорил ничего подобного. Но вы совершили необъяснимый поступок. И наша задача – узнать, почему вы это сделали. К этому нас обязывает закон, нравится вам это или нет. Нам придется поговорить с множеством людей. С вашими близкими. Со свекром и свекровью, с родителями. Мы опросим всех…

Больше Рудольф ничего не успел сказать. Кора хотела вскочить со стула, но вцепилась в сиденье обеими руками, словно только так могла удержать себя на месте. С родителями! В голове у нее стучало.

Она зашипела на Рудольфа, словно рассерженная кошка:

– Предупреждаю вас: оставьте моего отца в покое! Если хотите, можете поговорить со свекром и свекровью. Они расскажут вам все, что вы захотите узнать. Что я жадная до денег, что я бесстыжая. Шлюха. Моя свекровь с самого начала говорила, что я шлюха. Она очень подлая. Постоянно ко мне придиралась…

Рудольф Гровиан не знал, что она заявила о том, будто ее родители мертвы. Ему столько всего нужно было обсудить, что мелочи он просто упустил из виду. Вернер Хос подал ему знак. Рудольфу показалось, что его коллега намерен прервать разговор. А ему этого не хотелось. Ведь все только начиналось. Ледник таял, в ушах шумели горные ручьи. Рудольф быстро понял, что надавил на больное место Коры: родители, отец… Когда она продолжила, он догадался, что это не просто больное место.

Хос что-то нацарапал на листке бумаги. «Ее родители мертвы», – прочел Рудольф Гровиан и подумал: «Ты смотри!» На большее у него не было времени. Произнеся еще две фразы, Кора растеряла весь свой задор и принялась раскачиваться взад-вперед, словно бумажный кораблик в водосточном желобе.

– Я не потеряла ребенка… Роды были стремительными. Врачи сказали, что это с любым может случиться. Это вообще не имеет отношения к тому, спала я с одним мужчиной или с сотней. Да я и не спала с сотней мужчин. Я вообще в детстве думала, что эти штуки однажды должны отвалиться…

Кора сжимала левую руку правой, мяла пальцы, словно хотела их сломать. Рудольф Гровиан наблюдал за ней, и в его душе сплетались восхищение и триумф. Устремив взгляд в пол, она продолжала:

– Но с Гереоном было хорошо. Он никогда ни к чему меня не принуждал. Всегда был добр ко мне. Я не должна была выходить за него замуж, потому что… потому что… Я видела этот сон. Но его давно уже не было. И я… Я просто хотела…

Не договорив, Кора подняла голову и посмотрела Рудольфу в лицо. Ее голос задрожал.

– Я просто хотела спокойно жить с приятным молодым человеком. Хотела, чтобы у меня все было как у других. Понимаете?

Рудольф кивнул. Да и кто бы не понял? И какой отец не хотел бы, чтобы у его дочери была такая же цель: быть счастливой с приятным, приличным молодым человеком?

Именно в этот миг перспектива для него сместилась. Рудольф не заметил этого, даже несколько дней спустя считая себя беспристрастным, увлеченным своей работой полицейским, который сталкивается с ужасной жизнью преступников и имеет право на сочувствие. Сочувствие не запрещено, пока ты не теряешь ориентир. А Рудольф не терял его ни на секунду. В конце концов, цель его работы – выяснить, вскрыть, забраться в самые темные уголки и найти там доказательства. И не важно, находится ли этот уголок в здании, лесу или душе́.

Рудольф Гровиан не был настолько амбициозным, чтобы брать на себя роль, отведенную специалистам. Он не собирался любой ценой доказывать, что прав в своем предположении. Ведь он всего лишь человек, которому бросили вызов. Он не обратил внимания на первые сигналы тревоги, посылаемые рассудком, впавшим в искушение, и не сумел им воспротивиться. В конце концов ему важно было просто доказать, что он не виноват.

Кора Бендер зажмурилась и пробормотала:

– Вначале так и было. Все было нормально. Мне нравилось, когда Гереон проявлял нежность. Нравилось с ним спать. Но потом… все началось опять. Гереон тут ни при чем. Он хотел как лучше. Остальным это нравится, они прямо с ума сходят. Я даже предположить не могла, что случится, когда он захочет сделать это со мной. Я и сама не знала, пока это не произошло. Я должна была поговорить с ним об этом. Но что я могла бы ему сказать? Что я не лесбиянка? Но, полагаю, дело не в этом. Не знаю, но… Я хочу сказать, мне ведь известно, что не только женщины делают это языком. Мужчины тоже, и всем это нравится. Кроме меня… С тех пор это не прекращалось. Я подумала, что будет лучше, если я пойду к воде. Все выглядело бы как несчастный случай. Гереону не пришлось бы ни в чем себя упрекать. Это ведь ужаснее всего – когда кто-то умирает, а ты начинаешь себя казнить. Невозможно избавиться от мысли, что ты мог это предотвратить. Я хотела уберечь Гереона. Если бы меня не задержал ребенок, ничего бы не случилось. К тому моменту, когда блондинка включила эту песню, меня давно бы уже не было.

И Кора начала бить себя кулаком в грудь, не открывая глаз. В ее голосе послышались истерические нотки.

– Это была моя песня! Моя! Я не могу ее слышать. Тот мужчина тоже не хотел ее слушать. «Только не это, – сказал он, – не надо так со мной». Он знал, что я проваливаюсь в дыру, стоит мне услышать эту мелодию. Наверняка знал. Он посмотрел на меня, и я прочла в его глазах прощение. Отче, прости им! Ибо не ведают они, что творят.

Кора всхлипнула.

– О господи! Отец, прости меня! Я ведь всех вас любила. И тебя, и маму, и… Да, и ее тоже. Я не хотела убивать. Мне просто хотелось жить, жить нормальной жизнью.

Она снова открыла глаза и помахала указательным пальцем у Рудольфа перед носом.

– Запомните вот что: все это моя вина. Гереон не имеет к этому никакого отношения. И мой отец тоже. Оставьте моего отца в покое! Он старик. И уже достаточно натерпелся. Если вы расскажете ему об этом, то убьете его.

 

Глава четвертая

Все эти годы отец по-своему очень старался. И даже если я сотню раз его разочаровывала, если давала ему тысячи причин меня презирать, его любовь не угасала. Он сделал для меня то, чего не сделал бы ни один другой отец.

Я имею в виду не то, что он сделал на мой день рождения, когда я лежала голодная в постели, а он, ругаясь, подошел к двери. Хотя и в тот день он тоже кое-что для меня сделал. Заметив, что я еще не сплю, отец сел на край моей кровати и погладил меня по голове.

– Мне очень жаль, – произнес он.

Я была ужасно зла на него. Если бы он не дал мне ту дурацкую шоколадку, мама накормила бы меня супом.

– Отстань от меня, – сказала я и повернулась на бок.

Но отец не отстал. Он обнял меня и принялся раскачивать.

– Бедная моя девочка, – прошептал он.

Я не хотела быть бедной девочкой. И день рождения мне тоже был не нужен. Мне нужно было, чтобы меня оставили в покое.

– Отстань, – еще раз попросила я.

– Не могу, – прошептал отец. – Довольно и того, что одна моя дочь страдает. Для нее я ничего не могу сделать, это дело врачей. Ну а твое самочувствие – это мое дело. Если ты потерпишь еще полчаса, мама наверняка уснет и я принесу тебе поесть. Ты ведь голодна как волк.

Он просидел у моей кровати больше часа, обнимал меня и на этот раз не рассказывал о прошлом. Мама была все еще внизу, молилась в последний раз за день. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы наконец услышали шаги на лестнице. Мама направилась в туалет, и вскоре после этого дверь в соседнюю комнату закрылась. Отец подождал еще несколько минут, а затем спустился по лестнице.

Вернулся он с тарелкой супа. Суп был чуть теплым, но это было не важно. Когда тарелка опустела, отец поставил ее на пол, засунул руку в карман и извлек оттуда остатки шоколада.

Я не хотела его брать, правда не хотела. Но отец отломил кусочек плитки и сунул мне в рот.

– Бери. И даже не задумывайся, ты имеешь право его съесть. Поверь мне, это не грех. Я ведь ни за что не ввел бы тебя в грех. И не бойся, мама ничего заметит. Она думает, что шоколадка лежит на улице, на мусорной куче.

И я не устояла.

На следующий день самочувствие Магдалины ухудшилось. А еще через день ее состояние стало настолько тяжелым, что отец настоял на том, чтобы отвезти ее в клинику. Мать не хотела, но в конце концов ей пришлось подчиниться. И рано утром они выехали.

Я никогда этого не забуду. Мама вернулась домой во второй половине дня – одна, на такси, отец остался с Магдалиной в Эппендорфе, чтобы поговорить с врачами. Я была у соседки, у Грит Адигар, – утром отец сказал мне, что я должна пойти к Грит, если дома никто не откроет двери. Я прекрасно пообедала, а потом получила пару конфет – за хорошо сделанные уроки.

Вообще-то я хотела съесть их только тогда, когда Магдалина снова будет дома, но затем решила, что после того, как я полакомилась шоколадом, это уже ничего не изменит. Конфеты все еще были у меня во рту, когда за мной пришла мама. Конечно же, она заметила, что я что-то жую, но не стала требовать, чтобы я это выплюнула.

Она была не такой, как обычно. Казалось, она была вытесана из камня, а ее голос был похож на белый песок, на котором ничего не растет. Магдалина умрет, так сказали врачи. Теперь уже точно. Она очень долго противостояла смерти, и ее время вышло. Лечить ее нельзя, для нее это сплошное мучение.

Ко всем прочим болезням добавилась еще одна. Это не имело никакого отношения к насморку, которым я ее заразила. Болезнь называлась лейкемия. Рак, так сказала мама. И я представила себе, что в Магдалине живет зверь с клешнями и панцирем, разрывающий ее изнутри.

Из подвала мама вытащила один чемодан для себя и один для Магдалины. Мне пришлось подняться с ней наверх, а потом стоять рядом с постелью в ее спальне, пока она складывала вещи в чемодан Магдалины и приговаривала:

– Смотри как следует на эту постель. Ты всю жизнь будешь видеть в ней свою сестру. До конца своих дней будешь спрашивать себя, стоило ли оно того. «Как я могла позволить своей сестре умереть ради мимолетного наслаждения? Да еще такой ужасной смертью».

И я ей поверила. Я действительно ей поверила. И ужасно испугалась. До тех пор я никогда не размышляла о том, какой будет наша жизнь, когда Магдалины не станет. А теперь задумалась. Я посмотрела на постель, как того требовала мама. И решила, что она хочет запереть меня в своей спальне, чтобы я всю жизнь смотрела на пустую кровать.

Мама на такси поехала обратно в Эппендорф, а я осталась в доме одна. Она не стала запирать меня в спальне. Когда вечером вернулся отец, я сидела в гостиной. Я зажгла свечи и всю вторую половину дня простояла на коленях на деревянной скамье, обещая Спасителю, что никогда ничего больше не пожелаю. Я молила Его, чтобы Он убил меня и оставил мою сестру в покое. А когда я не упала замертво, я решила, что должна показать маме, какую большую жертву могу принести. Я хотела обжечь себе руки, чтобы никогда больше не прикасаться к сладкому, однако, поднеся ладони к пламени и почувствовав боль, убрала их. На них остались волдыри.

Увидев это, отец пришел в ужас. Стал расспрашивать, что мне сказала мама. Я ему рассказала. Сначала он пришел в ярость и стал ругаться: «Тупая корова! Больная!» Затем отправился к Грит Адигар, чтобы позвонить от нее в клинику и сказать врачам, что он передумал. Что они должны лечить Магдалину. А если они не сделают этого, он подаст на них в суд и переведет дочь в другую больницу.

Вернулся отец уже немного успокоенным. Приготовил ужин: суп с зелеными бобами из консервной банки – больше в доме ничего не было. Потом поставил на плиту кастрюльку поменьше и налил туда молока. Молоко у нас было всегда. Для Магдалины. Я не любила молоко, и отказываться от него мне было легко. Но всякий раз я делала вид, будто это огромная жертва. В детстве я была очень лживой, двуличной, испорченной…

Отец вынул из кармана брюк небольшой пакет и улыбнулся мне.

– Посмотрим, получится ли у меня его приготовить, – произнес он.

Это был порошок для пудинга. Отец попросил его у Грит. Сказал ей:

– Кора должна понять, что может есть все, что хочет. Именно сейчас. Но что делать с Магдалиной? Лучше всего позволить ей умереть. Это лечение – сущая пытка. Врачи мне подробно все объяснили. Магдалина этого не перенесет. И потом мне придется жить с мыслью, что по моей указке ее замучили до смерти. Но я должен согласиться на это – ради Коры.

Грит рассказала мне об этом позже, гораздо позже. Но я всегда знала, что отец меня любит. И я тоже его любила. Я так сильно его любила!

Мы полгода жили вдвоем. Это было чудесное время, лучшее в моей жизни. Прежде чем уехать утром на работу, отец готовил мне на завтрак какао, вареные яйца и бутерброды с колбасой. Еще он всегда давал мне большое яблоко или банан, чтобы я могла перекусить на перемене.

Придя домой, я шла к Грит, обедала у нее, а затем играла с Керстин и Мелани. Когда я была у них дома, они всегда вели себя дружелюбно. Иногда даже извинялись за то, что не играют со мной на переменах.

Лучше всего было, когда отец приезжал вечером домой. Он мыл окна, стирал гардины, а я вытирала пыль и подметала в кухне. И все в доме блестело. Закончив уборку, он готовил ужин. Каждый день мы ели мясо или колбасу, а также десерт. После ужина мы оставались в кухне. Когда мы ели пудинг, отец рассказывал мне, что в состоянии Магдалины нет ни прогресса, ни ухудшения. А еще он обещал поговорить с мамой, чтобы она позволила мне быть как все.

– Довольно и того, – сказал отец однажды, – что в этом доме сдерживает себя человек, повинный в этой беде. Помоги мне, Господи!

В гостиную мы заходили только перед сном. Отец никогда не зажигал свечей. Стоя во тьме перед алтарем, мы молились за Магдалину. На этом настаивала мама. Но, думаю, мы делали бы это и добровольно.

Несколько раз отец ездил в клинику. Меня он с собой не брал. Мне нельзя было приближаться к Магдалине, поскольку я снова могла передать ей какую-нибудь вполне безобидную болезнь. Лечение, на котором он настоял из-за меня, оказалось успешным. Но Магдалина настолько ослабела, что могла умереть от насморка.

Когда отец уезжал, я оставалась у соседей. Мне давали какао и свежий пирог, посыпанный сахарной пудрой. И я была счастлива, просто бесконечно счастлива. Особенно же когда отец возвращался из клиники, когда он говорил:

– Кажется, Магдалина выкарабкается. От нее остались одни глаза, но врачи говорят, у нее невероятная жизнеспособность. Можно подумать, что она качает кровь по жилам с помощью силы воли. Такой маленький, слабый человечек… Это необъяснимо. У нее не хватает сил даже на то, чтобы поднять голову, но она цепляется за жизнь.

В декабре мама и сестра вернулись домой. Волос у Магдалины больше не было. Она была настолько слаба, что не могла ждать, пока ей захочется в туалет. Мама каждый день делала Магдалине клизму, чтобы ей не приходилось тужиться. Моей сестре это не нравилось. Она плакала, едва завидев маму с чайником и клистирной трубкой в руках. Теперь Магдалина плакала по-настоящему, вот только это было запрещено – для нее это было слишком тяжело.

Когда она начинала хныкать, мама приходила в ярость и прогоняла меня в гостиную. И мне нельзя было выходить оттуда, даже для того, чтобы сделать домашнее задание. На следующий день у меня возникали неприятности с учительницей. Раньше она меня любила, а теперь считала, что я отношусь к учебе слишком небрежно. Я не могла постоянно объяснять свою неряшливость болезнью сестры. Несколько раз учительница даже сделала запись в классном журнале.

Грит Адигар посоветовала мне делать уроки вечером, когда мать отправит меня в постель. И я лежала на полу с тетрадями и книгами, поскольку стола у меня в комнате не было. А на следующий день учительница была недовольна моим корявым почерком.

Конечно же, я была благодарна Спасителю за то, что Он пощадил мою сестру. Но не так я представляла себе выздоровление Магдалины. Иногда я думала, что было бы лучше, если бы мама заперла меня в спальне до конца моих дней. Тогда у меня было бы меньше неприятностей.

Ежемесячно Магдалину нужно было возить на реабилитационное лечение в клинику. Мама ее сопровождала. Каждый раз они проводили там два-три дня. И каждый раз я хотела, чтобы они не вернулись домой. Чтобы врачи сказали, что Магдалина должна остаться в Эппендорфе навсегда. Что она может жить только там. И мама осталась бы с ней, ведь она никогда не оставляла младшую дочь одну. А я по-прежнему жила бы с отцом. И он снова стал бы таким, как раньше. О большем я не мечтала, только бы он не был так печален.

Это было похоже на кошмар, от которого она не могла очнуться, но на этот раз он изменился. Утаить ничего не удалось. Все валилось из рук, стиралось из памяти и распространялось по округе. Кора услышала, что говорит: о дне рождения, о шоколаде. О грезах. «Только мы с отцом!» Сквозь туман Кора видела, как дрожат ее пальцы, видела внимательное и озадаченное лицо шефа.

Время от времени он кивал.

И она не могла замолчать. Не имела на это права. Нужно уговорить его оставить в покое отца. И мужа. Гереон не заслужил, чтобы ему докучали, ведь он ни в чем не виноват. А для отца узнать о случившемся было бы очень тяжело.

Кора рассказала о нем шефу. Не слишком много, только о том, каким добросердечным и заботливым он был; у него было много интересов, он был ходячей энциклопедией по истории родного края. Говорила она и о матери, о кресте и розах на домашнем алтаре, о деревянном Спасителе и молитвах. И не упомянула только о причине этого. О Магдалине.

Тело Коры дрожало, словно от судорог. Она машинально то поднимала, то опускала голову. Все-таки она себя контролировала. К Магдалине нельзя подпускать никого, особенно мужчин. Любое волнение, любое напряжение могло означать для нее смерть.

Кора говорила о противоречивых чувствах, о необходимости быть хорошей и о соблазнах. Сладости в детстве, потом – молодые люди и их магическая привлекательность. Был среди них один особенный. Один из тех, кому достаточно было щелкнуть пальцами. Все называли его Джонни Гитаристом.

Однажды Грит Адигар сказала:

– Когда ты станешь взрослой, поступай как я. Найди симпатичного молодого человека, позволь ему сделать тебе ребенка, уезжай вместе с ним и забудь об этом кошмаре.

С Джонни Кора ушла бы с удовольствием. Она не раз думала о том, как бы это было, если бы она позволила ему сделать ей ребенка…

Мысли о Джонни заставили Кору снова вспомнить о Гереоне. Она рассказала о том, как они впервые встретились. Вернуться к нормальной жизни можно было только с помощью Гереона. А именно этого Кора и хотела. Она обязательно должна была это сделать: стать нормальной взрослой женщиной, давно распрощавшейся с детством. Вычеркнуть грязную главу, которая началась пять лет тому назад, в мае, и закончилась через полгода, в ноябре, оставив заметные следы на сгибах ее локтей и на лбу. Эту главу нельзя было трогать, потому что в ней было слишком много грязи.

Свекровь часто пыталась нарушить этот запрет. «Шлюха! Кто знает, чем она занималась раньше?» А еще старик с его дурацкими разговорами: «Ты прожженная девка. Меня на мякине не проведешь».

Однако ей это удалось, да еще как! Этому Кора научилась у Пайк. При желании она могла провести любого. Даже шефа. Он помог ей вспомнить первую встречу с Гереоном. Это было более четырех лет тому назад, в декабре. Незадолго до Рождества.

Гереон поехал в город за покупками, искал подарки для родителей. Нагруженный пакетами, он вошел в кафе на Герцогштрассе, в котором Кора зарабатывала себе на жизнь – честным трудом! В первый раз он оказался там случайно. Сел за столик и стал ждать, когда его обслужат. Он не знал, что должен сделать заказ в торговом зале, и смутился, когда она сказала ему об этом.

– Неужели мне придется возвращаться? – Судя по всему, ему это было неприятно. Гереон подумал, что похож на деревенщину, и покраснел. – Вы не могли бы принести мне чего-нибудь?

– Но я не знаю, что вы любите.

– Все, – отозвался Гереон и улыбнулся. – Принесите какой-нибудь десерт с взбитыми сливками и кофе.

– Чайничек или чашку? – спросила Кора.

– Чашки будет достаточно, – ответил он.

Это было очень характерно для Гереона: у него никогда не было больших запросов.

Кора направилась в торговый зал и принесла кусок швацвальдского вишневого торта. Гереон поблагодарил ее:

– Это очень мило с вашей стороны. А вы сами ничего не хотите? Я угощаю.

– Большое спасибо, – ответила она, – но я на работе.

– Да, конечно.

Гереон снова смутился. Он отломил большой кусок торта, положил его в рот и принялся жевать, следя за ней взглядом. Всякий раз, когда Кора смотрела на него, он улыбался.

Через два дня Гереон вернулся. На этот раз он сделал заказ в торговом зале и улыбнулся ей, как старой знакомой. И, прежде чем уйти, спросил:

– А что вы делаете после работы? Кстати, когда вы заканчиваете?

– В половине седьмого.

– Давайте куда-нибудь сходим. Может быть, выпьем пива?

– Я не пью пиво.

– Значит, что-нибудь другое, не важно. Ненадолго, всего на полчаса. Мне хотелось бы познакомиться с вами получше.

Он был неуклюжим и вместе с тем очень прямолинейным, не скрывал, что она ему понравилась. Но навязчивым он не был. Когда Кора отклонила его приглашение, Гереон пожал плечами:

– Что ж, возможно, в другой раз.

Он трижды приглашал ее на свидание, и трижды она отказывалась. После третьего раза Кора рассказала обо всем Маргрет. О его привлекательной внешности и наивности. О том, что с помощью трех фраз его можно убедить: земля все-таки плоская и корабли, которые уходят слишком далеко, падают с края диска и проваливаются в пустоту.

Она говорила о своем желании подвести жирную черту под прошлым и начать все заново там, где ее никто не знает. Жить, как тысячи других людей. И что это возможно только с мужчиной, у которого нет собственного мнения. Которому можно сказать, что шрамы на сгибах локтей – это след от серьезного воспаления, что, в общем-то, было правдой. А вмятина на лбу появилась после того, как она попала под машину. Маргрет очень хорошо ее понимала.

А вот шефу рассказывать об этом было не обязательно. Ведь он тут же поинтересовался бы, кто такая Маргрет, и добавил бы ее в список людей, с которыми обязательно нужно побеседовать. А вовлекать во все еще и Маргрет – это уже чересчур.

Маргрет была младшей сестрой отца. Рядом с матерью Коры она выглядела очень молодо. Красивая, современная, с революционными взглядами на жизнь, с пониманием слабостей, которые могли быть у человека, и ошибок, которые он мог совершить.

Когда в жизни Коры появился Гереон, она уже год жила у Маргрет в Кельне, в маленькой квартирке в старом здании. Две комнаты, крохотная кухня, душевая шириной с полотенце. Садясь на унитаз, Кора упиралась коленями в дверь. Спала она на диване, больше было негде: в спальне у Маргрет было слишком мало места для второй кровати.

Да Коре и не нужна была кровать. Соседства второго ложа она бы не вынесла. Иногда она задавалась вопросом, что стало бы с ней, если бы Маргрет не забрала ее к себе, после того как жизнь дома стала невыносимой. На это у Коры был только один ответ: тогда она умерла бы. А ей вообще-то еще хотелось пожить.

И тетя дала ей такую возможность. Маргрет нашла ей работу в кафе на Герцогштрассе. А когда появился Гереон, настойчиво приглашавший Кору на свидание, сказала:

– Да прими ты его предложение, Кора. Ты же девушка. Будет совершенно нормально, если ты влюбишься в молодого человека.

– Не знаю, влюблена ли я в него. Просто он напоминает парня, который мне когда-то очень нравился. Все звали его Джонни. Как его настоящее имя, я так и не узнала. Он был похож на архангела из маминой Библии, изгонявшего людей из рая. Ты знаешь это место? «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги». Вот как выглядел Джонни. Гереон немного похож на него. Но только внешне, цвет волос и все такое. Гереон – милый парень из приличной семьи. Он уже рассказывал мне о своих родителях. И однажды он спросит меня…

– Ерунда, – отозвалась Маргрет. – Пусть спрашивает, что-нибудь придумаем. Ты ведь говоришь, что он не очень сообразительный. А ты не обязана рассказывать ему историю своей жизни. И вряд ли он сразу же станет расспрашивать тебя о семье. У молодых людей обычно другое на уме. А если все же спросит, скажешь, что жизнь дома была невыносимой. Скажешь, что у твоей матери не все в порядке с головой (но не высокомерно). Это вполне соответствует истине.

– А если он захочет со мной переспать? – пробормотала Кора, ни к кому конкретно не обращаясь.

Однако Маргрет все поняла. Она посмотрела на нее внимательно, с пониманием и сочувствием.

– Думаешь, ты не сможешь?

Конечно же, она сможет. Дело не в том. Кора часто задавала себе вопрос, как это было бы с симпатичным молодым человеком. Но это было бы обманом. И когда она не ответила, Маргрет заявила характерным для нее решительным тоном:

– Кора, это не проблема. Если ты не захочешь, то просто скажешь «нет».

Но все было совсем не так просто, как представляла себе Маргрет. Нельзя постоянно говорить «нет», если хочешь удержать мужчину. А Кора хотела этого. Гереон ей нравился. Во-первых, он был похож на Джонни. Внешне. Во-вторых, он был очень нежным, деликатным. Вечера, которые они проводили в его машине, были чудесными.

Два раза в неделю Гереон забирал Кору после работы, вез в уединенное местечко и обнимал. Чаще всего было слишком холодно, чтобы снять куртку, не говоря уже об остальном. Но Гереон не давил на Кору, несколько месяцев довольствуясь поцелуями и петтингом. И только потом захотел большего.

Она с удовольствием потянула бы еще немного. Только страх потерять Гереона был сильнее страха его разочаровать. Но этого не произошло. Гереон не почувствовал себя обманутым, лишь сказал:

– Ты уже не девственница.

Конечно, нет! Невозможно найти девственницу, которой двадцать один год. В этом возрасте все уже хоть раз, да переспали с кем-нибудь. Но об этом шефу можно было не говорить.

У Коры снова все было под контролем, она могла рассказывать так, чтобы не упоминать о Маргрет и не создавать при этом пробелов в повествовании. И только последняя фраза вырвалась у нее прежде, чем она успела остановиться.

Шеф посмотрел на Кору. Ему хотелось услышать больше, это было видно по его лицу. Он пытался понять, почему она убила того мужчину. И пока не поймет, не отстанет, захочет поговорить с Гереоном, а возможно, даже с ее отцом.

Несколько минут в комнате было тихо. Мужчина в спортивном костюме с сомнением поглядывал на диктофон. Шеф требовательно смотрел Коре в лицо. Она должна хоть что-нибудь ему рассказать. Даже если он ей не поверит! Сейчас, когда она наконец мыслит довольно ясно…

И Кора решила, что слова Гереона о девственности и то, что говорила Грит Адигар о необходимости уйти из дома, лягут в основу истории. А имя главного героя… Как там сказал шеф? «Его звали Георг Франкенберг». Но это имя ей было незнакомо, и Кора боялась оговориться. Имя Джонни было привычнее. Если она смешает свои мечты с тем, что рассказывали о Джонни… О нем ходили дурные слухи. Прекрасная основа для правдоподобной истории.

– Если я, – нерешительно начала Кора, – объясню вам, почему его убила, вы пообещаете, что не станете докучать моей семье?

Обещания шеф не дал, лишь спросил:

– А вы все-таки можете объяснить это, госпожа Бендер?

Она кивнула. Ее руки снова задрожали – она опять перестала их контролировать. Кора сжала одну руку другой и положила их на колени.

– Конечно же, могу. Я просто надеялась, что мне не придется этого делать. Я не хочу, чтобы мой муж об этом узнал. Он не сможет понять… А уж его родители и подавно. Если бы они обо всем узнали, то превратили бы его жизнь в ад. Из-за того, что он связался с такой, как я.

До этого момента Кора говорила, опустив голову. Теперь же она подняла ее, решительно взглянула шефу в глаза и несколько раз глубоко вздохнула.

– Я солгала вам, когда сказала, что незнакома с этим мужчиной. Я не знала его настоящего имени. Но его самого…

Это было пять лет тому назад. В марте он впервые появился в Буххольце. Никто не знал, как его зовут на самом деле. Сам себя он называл Джонни Гитаристом.

У меня почти не было опыта общения с мужчинами. Мне очень редко разрешали пойти погулять, я вынуждена была лгать, чтобы вырваться из дому на пару часов. Чаще всего я говорила матери, что только под открытым небом, прямо пред очами Бога, могу узреть свои желания и лучше сосредоточиться на том, чтобы их побороть. Подобные фразы ей нравились. И однажды субботним вечером она разрешила мне выйти из дому.

В Буххольце у молодежи мало развлечений. Вокруг – живописная природа, дорожки для велосипедистов, кафе и отели для людей, ищущих возможности отдохнуть, но никаких дискотек. Кое-кто отправлялся в Гамбург. Я ни разу туда не ездила, хоть отец наверняка дал бы мне машину. Он даже разрешил мне получить права. Мы с отцом были союзниками. Но я не хотела перегибать палку.

Я направлялась в город. Там было несколько кафе и кабак, где по субботам можно было потанцевать. Подруг и друзей у меня не было. У девушек моего возраста уже были кавалеры, с которыми они предпочитали находиться наедине. А парни… Конечно, кое с кем я знакомилась, но ничего серьезного. Я танцевала с ними, иногда позволяла им пригласить меня на стакан колы. Но больше – ничего. Я была закомплексованной. Стоило парням понять, что они не смогут сразу же затащить меня в постель, как они теряли ко мне интерес.

Мне было все равно. Пока однажды мартовским вечером не появился Джонни. Думаю, я влюбилась в него с первого же взгляда. Он был не один. С ним был парень, невысокий толстяк. Оба были нездешними, я сразу же это заметила, стоило мне услышать их разговор. Они огляделись по сторонам, но меня не заметили. Сели за столик. Через несколько минут Джонни поднялся и направился к одной из девушек. Потанцевал с ней несколько раз. А потом они вместе с толстяком вышли из кабака.

В следующую субботу они пришли снова. И девушка тоже. Она сидела в углу вместе с двумя подругами. Заметив Джонни и его приятеля, они склонили друг к другу головы и зашептались. Но к ним девушка не пошла. Мне показалось, что она не хочет иметь с Джонни и толстяком ничего общего. Джонни тоже не обращал на нее внимания. Прошло совсем немного времени, и вот он уже танцевал с другой. И чуть позже скрылся вместе с ней. Толстяк побежал за ними. А в следующую субботу они друг на друга больше не смотрели.

Так продолжалось пару недель. Их поведение должно было удивить меня, но я не подумала ничего плохого. В то время я действительно была очень наивной. И к тому же влюбилась по уши. Я отдала бы все на свете, чтобы хоть раз поговорить с Джонни.

В следующую субботу я с трудом дождалась возможности выйти из дому. Никогда прежде я не лгала матери так много. Все вертелось вокруг Джонни. Я знала, что у меня нет шансов его заинтересовать, мне просто хотелось быть рядом с ним. Я немного расспросила о нем, но никто ничего толком не знал. Некоторые девушки рассказывали, что он любит музыку. А те, которые были знакомы также с его другом, загадочно усмехались. Несколько раз мне ответили: «Это был чудесный вечер. Но вряд ли Джонни тот, кто тебе нужен».

А потом (это было шестнадцатого мая, через неделю после моего дня рождения) толстяк со мной заговорил. В тот вечер было довольно скучно. Джонни и его приятель некоторое время посидели за столиком, прежде чем толстяк подошел ко мне. Я потанцевала с ним, потому что думала, что после этого он пригласит меня за их столик. Но нет! Приятель Джонни стал чересчур назойливым, и я с трудом вывернулась из его объятий. Он рассердился и обругал меня.

Расстроившись, я ушла. А уже на улице, на парковке, услышала, как Джонни меня зовет. Он извинился за поведение своего друга. Попросил не сердиться на него. Мол, его друг слишком горяч и, к сожалению, не пользуется успехом у девушек. Некоторое время мы постояли на улице, поговорили. Я не верила своим ушам. Джонни спросил, не хочу ли я вернуться в кабак вместе с ним. Мол, еще слишком рано идти домой. Он позаботится, чтобы его друг мне больше не докучал.

Вот так у нас с Джонни все и началось. Это казалось мне похожим на чудо. Я подозревала, что он приезжает в Буххольц только за тем, чтобы найти себе девушку на вечер. Но со мной он вел себя совершенно иначе. Когда мы вернулись в пивную, толстяк уже ушел. Почти полчаса мы, болтая, просидели за столиком вдвоем. Потом Джонни спросил меня, не хочу ли я с ним потанцевать.

Больше в тот вечер ничего не произошло. Толстяк так и не появился. Кода мне пора было уходить, Джонни вышел со мной на улицу. Хотел даже проводить меня до дома. Но, к сожалению, это было исключено: если бы моя мать увидела нас вместе, она больше никогда не выпустила бы меня за порог. Мы с Джонни попрощались на парковке. Протянув мне руку, он спросил:

– Я тебя еще увижу?

Я ответила:

– Возможно, в следующую субботу я снова буду здесь.

Он улыбнулся.

– Я тоже. И, наверное, будет лучше, если я приду один. Значит, увидимся через неделю.

Он действительно пришел один. И вел себя очень сдержанно. Прошло три недели, прежде чем Джонни впервые меня поцеловал. Он был мил и нежен, и, что бы он там ни говорил, толк он в этом знал. Когда я рассказала ему о своей матери, Джонни не стал смеяться.

– Каждый думает, что правда на его стороне, – только и сказал он.

Конечно же, я спросила, как его зовут на самом деле. Он ответил: Хорсти. Мне это имя показалось дурацким, и я продолжала называть его Джонни. Он сказал, что терпеть не может девушек, с которыми можно в первый же вечер лечь в постель, что они хороши только для развлечения. Уверял меня, что никогда еще не встречал такой девушки, как я, что он меня любит. Все было идеально. Джонни даже ревновал меня немного. Несколько раз он не смог приехать в Буххольц на выходные и в эти дни просил меня сидеть дома, чтобы никто «не перебежал ему дорогу».

Я мало что о нем знала: Джонни не любил рассказывать о себе. Мне было лишь известно, что он с двумя друзьями создал музыкальную группу и они репетируют в подвале. Толстяк был одним из них. Джонни говорил, что он отличный клавишник. Сам он играл на ударных, а третий участник группы – на бас-гитаре.

В августе Джонни спросил меня, не хочу ли я послушать, как они играют. Я ответила, что не хочу оказаться с толстяком в одном подвале, ведь у меня не будет возможности уйти, если он станет мне докучать. Джонни лишь посмеялся надо мной.

– Я же буду рядом. Он на тебя даже глянуть не посмеет.

В следующие выходные он привез толстяка с собой. Тот вел себя очень вежливо, и я согласилась поехать с ними. Вечер был просто шикарным. Они сыграли новую песню, она называлась «Song of Tiger». Джонни сказал, что теперь это моя песня. Что он написал ее для меня.

Через час они перестали играть. Толстяк и бас-гитарист вышли на улицу и не вернулись. Джонни дал мне выпить и включил стереоустановку. Там было несколько кассет с их записями. Мы потанцевали, выпили еще по два бокала, сели на диван. А потом все и случилось.

Не стану утверждать, что он меня изнасиловал. Все было чудесно. Я была немного пьяна и тоже хотела этого, только боялась забеременеть. Никогда прежде я не принимала противозачаточных таблеток.

Джонни сказал:

– Не волнуйся, я буду осторожен.

И я положилась на его слова. А потом у меня случилась задержка. Я чуть не умерла от страха. Джонни дал мне денег – на них я должна была купить в аптеке тест. Он сказал:

– Если тест будет положительным, мы просто возьмем и поженимся.

Тест оказался положительным. Когда я сообщила об этом Джонни… он сделал вид, будто ужасно рад, прижал меня к себе и воскликнул:

– Я стану отцом! Вот мои родители удивятся! Завтра я тебя с ними познакомлю. Придумай что-нибудь, чтобы мать выпустила тебя из дому. И скажи ей, что придешь позже, чем обычно. Встречаемся в два здесь, на парковке. Если я вдруг на полчаса опоздаю, домой не возвращайся. Жди меня.

Так я и сделала – ждала его до семи. Джонни не пришел. Больше я его никогда не видела. Я сделала все, что могла, чтобы его найти, правда, возможностей у меня было немного. Я не знала его настоящего имени, не знала, где он живет.

Единственное, что я помнила, – в тот вечер мы ехали по автобану в сторону Гамбурга. Но мы сидели сзади, и Джонни меня отвлекал. Я даже не знала, принадлежал ли этот дом его родителям или друзьям. Несколько недель я колесила по окрестностям – искала это здание. Думала, что, проезжая мимо, что-нибудь вспомню.

Каждый вечер, приходя с работы, отец оставлял автомобиль на Буензер Вег, чтобы мама ничего не заметила. Отцу я говорила, что мне нужно практиковаться, чтобы не разучиться водить машину. Он относился к этому с пониманием.

О беременности я рассказать ему не могла. А больше у меня никого не было. В какой-то момент я поняла, что искать бесполезно. Подождала еще несколько недель, надеясь, что Джонни объявится. Он знал, как меня зовут, знал мой адрес. Я не могла поверить, что человек может так поступить. Но девушки, с которыми Джонни встречался до меня, твердили в один голос:

– Ты что, действительно вообразила, что он это всерьез?

В октябре я заметила, что у меня растет живот. А мать обратила внимание на то, что меня часто тошнит. Она потребовала, чтобы я показалась врачу. И тогда я сбежала из дому – уехала автостопом. Потом я попыталась покончить с собой – бросилась под машину. При этом я потеряла ребенка. Это была девочка, врачи уже смогли это определить. Со мной не случилось ничего особенного – отделалась шрамом на лице и выкидышем.

Я вернулась домой, но моя мать больше не хотела меня видеть. Мол, я пыталась умереть и убила при этом ребенка, а это наитягчайший грех, какой только может совершить человек, – так она сказала и вышвырнула меня на улицу.

Я поехала в Кельн и нашла там работу. Через год познакомилась с Гереоном, мы поженились. Но я так и не смогла оправиться после случившегося. Ведь моя мать права: я убийца. Я лишила жизни невинного ребенка… С тех пор как на свет появился мой сын, я все представляю себе, как было бы, если бы у него была старшая сестра, которая любила бы его, заботилась бы о нем, всегда была бы рядом с ним.

Когда сегодня я увидела Джонни с той женщиной… Сначала он сидел ко мне спиной, и я подумала, что этого быть не может. Но потом он встал. Я услышала его голос. А затем женщина включила песню. Мою песню.

«Song of Tiger».

Это было… Не знаю, как это описать. Все произошло невероятно быстро. Я сделала это почти машинально.

Произнеся последнюю фразу, Кора подняла голову, посмотрела шефу в глаза и почувствовала, как облегчение теплой волной растекается по ее телу. Его лицо смягчилось. Он поверил в ее историю. Да, история была просто замечательной. А поскольку она отчасти основывалась на правде, ее трудно было опровергнуть.

Старое здание, где Маргрет Рош приютила свою племянницу в декабре пять лет тому назад, было расположено на оживленной улице. Зимой это не доставляло неудобств: достаточно было проветрить квартиру два раза в день, утром и вечером. А вот летом было просто невыносимо. Если окна были открыты, слышался шум транспорта и удушливый запах выхлопных газов. А если их закрыть, в квартире становилось очень жарко, как в инкубаторе.

В ту субботу Маргрет Рош пришла домой около девяти вечера. День и часть вечера она провела со старым другом. Маргрет никогда не называла его бой-френдом. Ахим Мик, доктор медицинских наук, у которого была собственная практика в центре города, был ее любовником на протяжении вот уже тридцати лет.

Маргрет ни разу не была замужем и после стольких лет не собиралась отказываться от личной свободы. Несмотря на то что Ахим Мик на этом настаивал. Вот уже год как он овдовел.

Маргрет никогда не давила на него, никогда не произносила слова «развод». И всего один-единственный раз попросила его об услуге, и то не для себя, а для брата и племянницы. Это произошло пять лет тому назад, в августе. Позднее Маргрет сочтет дурным знаком то, что Ахим Мик напомнил ей об этом именно сегодня. Это можно было бы назвать шантажом…

Она попрощалась с Ахимом раньше, чем собиралась, чтобы избежать размолвки. Порог своей квартиры Маргрет переступила в дурном настроении. Было душно, однако вечер уже наступил и можно было открыть окна. Движение стало менее оживленным, а на улице было на несколько градусов прохладнее, чем в квартире.

Маргрет приняла чуть теплый душ. Затем приготовила легкий ужин: к сожалению, поужинать в ресторане с Ахимом сегодня не получилось. Потом прочла несколько страниц романа, пытаясь заглушить разочарование и нехорошее предчувствие.

В половине одиннадцатого по первому каналу должны были показывать фильм, который она хотела посмотреть. Маргрет включила телевизор и увидела на экране молодого человека приятной внешности, с показным рвением говорившего о величайшем примере для всех нас – о Спасителе.

Маргрет тут же забыла о собственных проблемах, за исключением слов Ахима: «Вспомни о том, что я для тебя сделал». Да и как она могла об этом забыть? Она тогда рисковала гораздо больше, чем Ахим Мик. Женщина тут же почувствовала, как у нее в душе закипает холодная ярость, на долю секунды увидела посиневшее лицо юной племянницы, услышала мягкий голос Элсбет, бормочущий молитву. Маргрет показалось, что ей в нос ударил запах горящих свечей. Воспоминание было настолько реальным, что она даже чихнула.

Высморкавшись, Маргрет снова взяла книгу и сосредоточилась на чтении, а мужчина с добродушным лицом продолжал вещать еще несколько минут. Тому, кому довелось увидеть нечто такое, что пережила Маргрет, слушать его было невозможно. Хотя что она видела? Маргрет навещала брата раз в квартал и проводила у него всего несколько дней. Приезжать к нему регулярно она начала только после того, как Вильгельм прямо попросил ее об этом. Коре тогда было девять лет. Когда Маргрет уезжала, девочка произнесла молитву, так же страстно, как и Элсбет.

– Присматривай за Корой, Вильгельм. Ты должен что-нибудь сделать, иначе ей конец, – сказала Маргрет.

И ее брат кивал и обещал:

– Сделаю, что смогу.

Маргрет не знала, предпринимал ли он что-то и было ли это в его силах. Она вообще мало что о нем знала. Между ними было восемнадцать лет разницы – поздний, избалованный матерью ребенок и старший брат.

Когда Маргрет появилась на свет, Вильгельм уже записался добровольцем в вермахт. Затем он всего один раз пришел домой – в увольнительную, но она этого не помнила. Они тогда жили в Буххольце, маленьком городке неподалеку от Люнебургской пустоши, куда позже и вернулся Вильгельм. Весной 1944 года Маргрет и ее мать покинули родину – перебрались в Рейнланд-Пфальц, где жили их родственники. После переезда речь часто заходила о старшем брате. Однако Маргрет познакомилась с ним только тогда, когда ей было десять лет, а Вильгельм был уже сломленным жизнью человеком.

Об этом редко говорили. Из того немногого, что ей удалось собрать, Маргрет сделала вывод, что в Польше ее брат принимал участие в расстрелах гражданского населения, в том числе женщин и детей. Он делал это по приказу; если бы Вильгельм отказался, ему, наверное, тоже всадили бы пулю в затылок или повесили бы. Тяжелые воспоминания не давали ему покоя.

Их отец погиб во Франции. Вильгельм не прижился в Рейнланд-Пфальце и решил вернуться обратно в Буххольц. Возможно, он надеялся обрести там покой.

А вместо этого встретил Элсбет. Красивую девушку из Гамбурга, почти эфемерное создание с белокурыми волосами и фарфоровым личиком. Ее судьба была такой же, как у многих после войны, – Элсбет забеременела от победителя, но ребенка не родила. О том, что она избавилась от него при помощи спиц и едва при этом не умерла, Маргрет узнала только тогда, когда спасти рассудок Элсбет было уже невозможно. Однако это многое объясняло. А объяснения были важной составляющей ее жизни.

За те полтора года, что прожила у нее Кора, Маргрет часто об этом говорила. Они много ночей просидели вместе, рассуждая о вине, вере и убеждениях. О родителях, о том, что у них долгие годы не было детей. О том, как рядом с Элсбет Вильгельм постепенно из меланхолика превратился в жизнерадостного человека. О том, как она научила его смеяться, танцевать, любить. О том, как он снова начал наслаждаться жизнью. О том, как они путешествовали: неделю в Париже, три дня в Риме, «Октоберфест» в Мюнхене, парк Пратер в Вене.

Раз в год они приезжали в Рейнланд-Пфальц. Кельнский карнавал, Элсбет никогда его не пропускала. Она даже позволяла себе выпить несколько бокалов вина. И если какой-то из них оказывался лишним, впадала в меланхолию, рассказывала о любви, страданиях и чувстве вины, которое она на себя взвалила.

Когда Элсбет забеременела, ей было почти сорок, а Вильгельму пятьдесят один. Он был на седьмом небе от счастья. Он пригласил в гости мать и сестру: они должны были обязательно приехать, чтобы полюбоваться маленькой внучкой и племянницей, этим даром небес. Красивая девочка, совершенно здоровая, с густыми, темными, как у Вильгельма, волосами и отличным аппетитом. Ее рождение отняло у Элсбет много сил. Роженица лежала на больничной койке очень бледная и слабая, но была так же счастлива, как и Вильгельм.

– Ты уже видела ее, Маргрет? Пойди, медсестра тебе покажет. Все говорят, что им еще не приходилось видеть такого красивого ребенка. А какая она крепкая! Уже сама поднимает головку. Не думал, что мне доведется держать на руках своего ребенка – да еще такого чудесного. Господь простил меня и сделал мне отличный подарок. За эту малышку я многое готов отдать. Я снова буду полон сил.

Прежде чем Элсбет успела оправиться после родов, она опять забеременела, на этот раз Магдалиной. Обреченной. У малышки был открытый Боталлов проток, а также несколько дефектов сердечной перегородки. Задеты были как предсердия, так и оба желудочка. Левый желудочек был недоразвит, в брюшной аорте просматривались похожие на мешки образования, аневризмы. Поврежденный отрезок был слишком велик, чтобы его можно было полностью удалить. К тому же врачи предполагали, что имеются и другие аномалии сердечно-сосудистой системы.

Маргрет была медсестрой. Ей можно было не рассказывать, что у крохи нет шансов – несмотря на шесть операций в течение первого полугода жизни. Один из врачей сказал тогда Вильгельму:

– В груди у вашей дочери бьется не сердце, а швейцарский сыр. Оно выглядит так, будто кто-то истыкал его спицами.

К несчастью, Элсбет тоже услышала его слова, а может, ей пересказала их медсестра.

Однако, что бы ни говорили врачи, Магдалина опровергала их прогнозы. Она даже смогла сразиться с лейкемией и победила ее. Элсбет объясняла это силой своих молитв и увеличивала собственные усилия до такой степени, что для любого нормального человека это стало бы невыносимым.

Маргрет знала, как обстоят дела в доме брата, но не пыталась ему помочь, оправдывая себя расстоянием и необходимостью заботиться о старой матери, с которой она тогда жила. В первые годы после рождения Магдалины она очень редко приезжала в Буххольц. Заглянет ненадолго, зажмурится – и скорей обратно домой.

А потом мать умерла. Вильгельм приехал на похороны в Кельн – один, Элсбет не смогла отлучиться из дому. Вечером они сели рядышком, Маргрет и ее брат, который годился ей в отцы. Некоторое время он ходил вокруг да около, а затем очень небрежно, мимоходом высказал свою просьбу. Мол, не могла бы она в ближайшие несколько недель приехать к ним в гости? Не могла бы она поговорить с Элсбет? Как женщина с женщиной – о том, что нужно мужчине. Ему нелегко было затрагивать эту тему. То, что Вильгельм обратился к ней, свидетельствовало о том, что он не знал, как быть дальше.

– Я уже подумывал о том, чтобы с ней развестись. Однако это было бы безответственно. А я не хочу уходить от ответственности. Но дальше так продолжаться не может, я этого не выдержу.

Помолчав минуты две, он добавил:

– Со дня рождения Магдалины я сплю в детской. Элсбет не подпускает меня к себе, что бы я ни говорил. Раньше я часто ходил к одной женщине… за деньги. Это было неправильно, но я не знал, как еще решить эту проблему. Однако в конце концов я перестал ее посещать.

В то время Коре было восемь лет. Вильгельму было пятьдесят девять, однако выглядел он гораздо моложе своих лет. Он был высоким, сильным мужчиной. И то, как он смотрел на Маргрет, как бормотал:

– Дело ведь не только во мне, а еще и в Коре. Сейчас ей восемь. Она становится старше, и… Я боюсь за нее.

По спине у Маргрет пробежал холодок, хотя Вильгельм наверняка имел в виду не то, о чем она подумала.

Через две недели она отправилась в Буххольц и попыталась поговорить с Элсбет. Однако все ее старания были напрасными. Элсбет спокойно выслушала ее, сложив на коленях руки, а затем произнесла:

– Если бы у меня были силы на то, чтобы родить еще одного ребенка, я бы подпустила Вильгельма к себе. Мое время не вышло, я еще могу зачать. И как я с этим справлюсь? Нет! Мы все должны приносить жертвы. Вильгельм – мужчина. И должен переносить это испытание как мужчина.

Наверное, это было справедливо. Должно быть, он снова стал ходить к той женщине, Маргрет не знала наверняка. Больше они об этом не говорили, лишь несколько раз Вильгельм поделился с сестрой своими страхами из-за Коры, в поведении которой вдруг появились странности.

Неприятно было думать о том, что Вильгельм мог обидеть Кору. И это ее собственный брат! Нет, он ни за что не тронул бы ребенка! И уж точно не поступил бы так с собственной дочерью!

Маргрет не могла себе этого представить и попыталась расспросить племянницу. Но наткнулась на стену и еще тогда уяснила: если Кора не хочет о чем-то говорить, никто из нее слова не вытянет.

Можно было предугадать, что рано или поздно это обернется катастрофой. С точки зрения Маргрет, она произошла пять лет назад, а точнее, шестнадцатого мая, в день рождения Магдалины. Кора сломалась, и полгода от нее не было ни слуху, ни духу.

Маргрет с дрожью вспоминала о звонке, который раздался в декабре того же года, о голосе племянницы в телефонной трубке:

– Можно я к тебе приеду? Я не могу здесь больше жить. Мне кажется, что я вообще не могу больше жить…

А потом она стояла в дверях, с исколотыми руками и шрамом на лбу… До марта следующего года Маргрет каждую ночь вскакивала с постели и мчалась в гостиную. Первым делом она хватала Кору за руки, чтобы та себя не поранила… Страшные сны, потом – сильные головные боли, ледяное молчание. Что бы с ней ни случилось, Кора не могла об этом говорить, рассказывала лишь о несчастном случае, который произошел с ней в октябре.

Ей требовалась помощь, компетентный врач. Но она никого к себе не подпускала. Маргрет пришлось умолять племянницу, чтобы она позволила осмотреть ее хотя бы Ахиму Мику. Тот предположил, что головные боли – последствия черепно-мозговой травмы, и удивился тому, как быстро зажила рана. Что же до кошмаров, то, скорее всего, их причиной стало какое-то неприятное событие. Чтобы разобраться в этом, следовало обратиться к специалисту. Возможно, ей помог бы хороший психолог…

Кора отмахнулась от этого предложения. И каким-то образом справилась без посторонней помощи. Со временем Маргрет стало ясно, что можно больше не беспокоиться. Ее племянница хорошо себя чувствовала. Каждые две недели по воскресеньям приходила к ней в гости с Гереоном и сынишкой, рассказывала о своем доме, о тяжелой работе.

Тетя всякий раз радовалась тому, с каким воодушевлением Кора осваивает новые обязанности. С точки зрения Маргрет, Гереон Бендер был не принцем на белом коне, а самым обыкновенным простофилей. Но с того момента, как Кора вышла за него замуж, в ее жизни появился смысл. У нее не осталось времени на размышления – и больше не было проблем. Теперь она производила впечатление уравновешенного человека. И завтра они с Гереоном тоже собирались к ней прийти…

В пятницу перед обедом Маргрет созвонилась с племянницей. Голос Коры звучал немного взволнованно. В последнее время по пятницам она была довольно нервной, что после напряженной недели совсем не удивительно.

Около одиннадцати часов, вскоре после того, как начался фильм, Маргрет позвонил Гереон. Он никогда ей прежде не звонил, и она насторожилась, второй раз за сегодняшний вечер. Гереон, запинаясь, передал ей сообщение, из которого Маргрет уловила только два слова: «уголовная полиция».

Она подумала, что с Корой что-то случилось. Что ее племянница могла что-нибудь натворить – такая мысль не приходила ей в голову. Кора была мятежницей, кое-кому она могла показаться даже агрессивной, но в глубине души была кроткой как ягненок. А ягнята не убивают, они годятся только на роль жертвы.

Гереон уже давно повесил трубку, а Маргрет все держала телефон у уха, думая, что чего-то недопоняла. Она попыталась перезвонить ему, но никто не ответил, ни в доме племянницы, ни в доме ее свекра и свекрови. Прошло некоторое время, прежде чем Маргрет заставила себя позвонить в справочную и узнать номер полицейского участка района Рейн-Эрфт. После чего почувствовала, что ей нужно выпить коньяка.

Как и несколько лет назад, Маргрет разрывалась между нежеланием знать и потребностью удостовериться, между стремлением к покою, жизни без проблем и сознанием того, что за Кору никто не вступится. От Гереона Бендера этого ожидать не стоило. В конце разговора он сказал Маргрет:

– У нас с ней все кончено.

Маргрет заварила кофе и выпила две чашки, пытаясь нейтрализовать действие коньяка. А затем наконец набрала номер полицейского участка, назвала свое имя и сообщила, по какому делу звонит. Но по телефону полицейские справок не давали. Не смогли ее также соединить с уполномоченным сотрудником. Все это само по себе давало достаточно информации для размышления.

 

Глава пятая

Рудольф Гровиан решил на время выключить диктофон, когда, глубоко вздохнув, Кора дала ему понять, что рассказала достаточно. Часы показывали начало двенадцатого. Она выглядела усталой и в то же время, судя по всему, испытывала огромное облегчение. Это было знакомо Рудольфу по другим допросам.

Кофе давно уже был готов. Рудольф Гровиан поднялся, направился к мойке, взял стакан, как следует вымыл его – так, чтобы Кора это видела, под проточной водой. Затем стряхнул капли воды, и они разлетелись в стороны. Чистого полотенца, чтобы вытереть стакан, под рукой, конечно же, не оказалось.

– Вы будете пить кофе с молоком и сахаром, госпожа Бендер?

– Нет, большое спасибо, черный кофе, пожалуйста. Он достаточно крепкий?

– Крепче не бывает, – отозвался Рудольф.

Кора рассеянно улыбнулась и кивнула.

Налив полный стакан, Рудольф отнес его ей. Он по-прежнему вел себя как всегда во время допросов. Никто не заметил бы в его действиях ничего необычного.

– А поесть не хотите?

Рудольф снова сел на стул напротив Коры и задумался о том, где в это время можно найти что-нибудь съедобное. Перед его внутренним взором возник богато накрытый стол свояченицы. На ужин ожидались стейки из ошейка, приготовленные на гриле, а также серьезный разговор с дочерью – все это было одинаково опасно для его желчного пузыря.

Он видел, как Кора обхватила чашку руками, затем осторожно взяла ее за ручку и поднесла ко рту. Сделав крохотный глоток, пробормотала:

– Хорошо, как раз то, что нужно. – И покачала головой. – Большое спасибо, я не голодна, просто немного устала.

И это было заметно. Следовало бы дать ей передохнуть… Но у Рудольфа оставалось еще несколько вопросов. Кора тщательно избегала малейших зацепок, которые дали бы ему возможность проверить сказанное. Ни одного имени! За исключением Джонни Гитариста и этого дурацкого Хорсти. Она не назвала даже марку автомобиля, не говоря уже о номерных знаках. Должно быть, это в ее духе: никого не посвящать в свои дела.

Но она должна понять, что с ним этот номер не пройдет. Ему нужно больше информации, иначе прокурор покрутит пальцем у виска и укажет Рудольфу на некоторые нестыковки. Например, на тот факт, что Георг Франкенберг был родом из Франкфурта. Он там родился и вырос, и уехал из родительского дома только тогда, когда его призвали в армию. По всей видимости, учиться он отправился в Кельнский университет.

Буххольц-ин-дер-Нордхайде! Каким ветром Франкенберга туда занесло? Тяжело было представить себе, чтобы он отправился так далеко на север в поисках приключений. Рудольф Гровиан предположил, что кто-то из его друзей был родом из Гамбурга или близлежащих мест. К сожалению, он забыл расспросить Майльхофера о других участниках музыкальной группы. На тот момент он даже предположить не мог, что эта информация ему понадобится.

Рудольф не стал спрашивать у Коры, может ли она ответить еще на несколько вопросов, лишь произнес:

– Кофе придаст вам сил.

Напиток действительно был довольно крепким – он видел это, наполняя чашку до краев. Поэтому и не стал пить его сам: крепкий кофе также вреден для желчного пузыря.

Рудольф снова включил диктофон и продолжил – не подозревая, какую рану бередит. Он опирался на единственный конкретный факт, который она назвала.

– Итак, вы познакомились с Георгом Франкенбергом пять лет тому назад шестнадцатого мая.

Кора бросила на него поверх чашки безразличный взгляд и кивнула. Рудольф быстро подсчитал. На тот момент Франкенбергу было двадцать два года и он, скорее всего, недавно поступил в университет. Летний семестр начинался в марте и продолжался до середины июля. Каникулы были в августе и сентябре. Оставались только выходные. Кора говорила именно о выходных.

Молодой человек с фатальной страстью к скоростным автомобилям быстро преодолел пару сотен километров, а автомобиль у него наверняка был. А также роскошный дом родителей, обеспечивавших его всем необходимым. Отец Георга был профессором, специалистом по неврологии и экстренной хирургии. Вот уже семь лет как он возглавил собственную клинику, специализирующуюся на пластической хирургии. Следовало ожидать, что отпрыск пойдет по его стопам…

Но у Франкенберга-младшего были заморочки: он предпочитал сидеть за ударными, а не в студенческой аудитории, каждые выходные развлекался с новой подружкой и в конце концов обрюхатил девушку из неблагополучной семьи, которую не так-то легко было заполучить. Возможно, Франки действительно обрадовался, когда узнал, что станет отцом, а может быть, и нет. А вот его родители точно были бы не в восторге. Все сходилось. Фантазия у Рудольфа Гровиана была развита довольно неплохо, и он легко смог поставить себя на место Георга Франкенберга. Несколько лет назад молодой человек – то ли чтобы избежать нагоняя от родителей, то ли по их приказу – бросил свою беременную подружку. Возможно, потом он узнал, что в октябре она попыталась покончить с собой. Дело прояснялось…

Тут Рудольфа начала мучить совесть. Всякий раз, когда Георг говорил об этой девушке – и то лишь намеками, он заявлял, что она мертва – погибла в результате несчастного случая. Можно ведь выразиться и так. Но он не смог ее забыть. Интересно, как часто Франкенберг думал о том, что было бы с Корой и его ребенком, если бы он остался с ней? А когда она набросилась на него у озера…

Рудольф снова заговорил, не замечая, что его голос звучит мягче, чем обычно:

– Назовите хотя бы имена парней, которые были тогда вместе с Георгом Франкенбергом, госпожа Бендер.

Она устало пожала плечами.

– Мне неизвестны их имена. Он называл их своими друзьями.

– Вы узнали бы их?

Кора глубоко вздохнула.

– Может быть, толстяка. Второго – вряд ли. Я видела его лишь раз, и то мимоходом. Когда мы приехали, он был уже в подвале. Там было довольно темно, а он сидел в углу. Когда они вместе с толстяком вышли на улицу, я не смотрела на него.

Именно этого Рудольф и ожидал. Но, должно быть, будет несложно установить имена людей, с которыми Франки пытался начать карьеру музыканта. И еще один момент…

– Автомобиль какой марки водил Георг Франкенберг, когда вы с ним познакомились?

Кора уставилась в чашку.

– Не помню. Думаю, тогда мы ехали не на его машине. За рулем сидел толстяк. – Но через несколько секунд она с некоторым сомнением добавила: – Это был фольксваген Golf GTI, серебристого цвета. Номер начинался на В. Может быть, BN, точно не помню.

– И вы поехали в Гамбург?

Она кивнула.

– А нельзя ли немного поточнее, госпожа Бендер? Сколько времени вы были в дороге? По какому шоссе ехали?

Она пожала плечами и пробормотала:

– Извините, я не обратила внимания.

– Значит, вы понятия не имеете, в какой части Гамбурга находился тот дом?

Когда она покачала головой, Рудольф почувствовал, как его душу захлестывает волна отчаяния.

– Вы можете хотя бы описать это здание? Это был отдельно стоящий дом? Что было рядом?

Кора взвилась:

– Да какая разница? Это же ничего не изменит! Послушайте: я призналась, что убила его. Объяснила, почему это сделала. Остановитесь на этом. Зачем вам знать что-то еще? Хотите отправиться на поиски этого дома? Удачи. Гамбург большой. А здание было довольно внушительное…

Она умолкла и, нервно заморгав, провела ладонью по глазам, словно пытаясь отогнать неприятное воспоминание. И вдруг гневно добавила:

– Это был особняк, утопающий в зелени. Больше я действительно ничего не помню. Я была по уши влюблена в Джонни и смотрела на него, а не на окрестности или на фасад здания. Прихожую я могу описать. Будете ходить по всем большим домам и спрашивать, можно ли вам заглянуть в прихожую?

– Может быть, я так и сделаю, если вы расскажете мне, как она выглядела.

– Это была не прихожая, а холл, огромный, выдержанный в белых тонах, – пробормотала Кора. Она снова часто заморгала, повела плечами, словно у нее затекла шея, и закусила нижнюю губу, а затем добавила: – Лишь на полу были маленькие зеленые камни среди белой плитки. Рядом с лестницей, ведущей в подвал, висела картина. Я запомнила это, потому что Джонни прижал меня к стене напротив и поцеловал. А остальные тем временем уже спускались по ступенькам. Я посмотрела им вслед и увидела картину. Меня удивило, что кто-то вешает такое на стену. Там вообще ничего нельзя было разобрать. Сплошные разноцветные пятна.

Какая хорошая была история! До этого момента. Конечно, неприятно, что у шефа остались вопросы. Но она попробует на них ответить. Серебристый фольксваген Golf GTI, номерные знаки, начинающиеся на В. Может быть, BN, а может быть, и нет. В последнюю секунду Кора вспомнила, что номерной знак машины Гереона начинается с ВМ. Шеф наверняка заметил бы обман.

По поводу марки авто ей не пришлось долго думать. Это был типичный автомобиль для молодых людей. Когда она познакомилась с Гереоном, он водил серебристый «гольф», хоть и недолго – автомобиль был уже очень старый. И Коре казалось, что толстенький дружок Джонни тоже водил «гольф». Точно она уже не помнила. Да это было и не важно. Ведь между ней и теми двумя мужчинами не было ничего общего.

И дом, какой-нибудь дом в Гамбурге. Просто немного логики. Конечно же, отдельно стоящее здание! Если в подвале находилось помещение для репетиций, то вокруг должно было быть достаточно места, чтобы соседи не жаловались на шум. Большой, отдельно стоящий дом в Гамбурге мог принадлежать только богатым людям. А богатые люди вешают на стены картины. Почему она сказала, что на картине были изображены цветные пятна, Кора не могла бы объяснить, даже если бы захотела. Но это было так же неважно, как и автомобиль…

Шеф прервал ее размышления.

– Какие еще остальные? – спросил он. – Только что вы говорили о толстяке и утверждали, что, когда вы приехали, третий музыкант был уже внизу. А кто еще был на лестнице, кроме толстяка?

Остальные? Кора даже не заметила, что сказала это. Прижав руку ко лбу, она попыталась вспомнить, как именно сформулировала фразу, когда упомянула картину с цветными пятнами. Но в голову ничего не приходило, а шеф ждал ответа. Ответ должен быть логичным. Полотно с цветными пятнами не вписывалось в общую картину. Богатые люди предпочитают классику.

– Не знаю… – Голос Коры звучал устало. – Девушка… Толстяк тоже был с девушкой.

Она с довольным видом кивнула головой. Отличный ответ.

– Да, точно! – продолжила Кора. – Так оно и было. Иначе я бы с ними не поехала. Я ведь опасалась толстяка. Совсем об этом забыла… А сейчас вот вспомнила. С нами была еще одна девушка.

И Кора улыбнулась шефу, словно извиняясь.

– Но только не спрашивайте меня, как ее звали. Этого я не знаю. Прежде я ее никогда не видела. В тот вечер она была с нами впервые. Думаю, она была не из Буххольца. Видите ли, девушки из Буххольца вели себя очень осторожно с Джонни и его другом. Никто из них с нами не поехал бы. Та девушка была не местная… Потом она вышла на улицу вместе с толстяком и остальными. Не знаю, куда они направились. Может быть, вообще уехали.

– Как же вы попали домой?

– Джонни меня отвез. На том «гольфе». Когда мы вышли из дома, машина стояла у крыльца.

– Значит, остальные не могли уехать.

Вздохнув, Кора раздраженно произнесла:

– Я ведь сказала «может быть». Они также могли быть и в доме. Не знаю. Я же не бегала по всему зданию!

Шеф медленно кивнул.

– И на обратном пути вы опять же не обратили внимания на фасад и на дорогу.

– Нет. Я была пьяна и уснула в машине.

Он снова кивнул и поинтересовался:

– На каком вы были месяце, когда потеряли ребенка?

Коре пришлось задуматься. Что она ему говорила? Что спала в Джонни в августе! Она упоминала август? Этого она уже не помнила, знала лишь, что сказала: «В октябре я заметила, что у меня растет живот…»

Это было неудачно, спустя три месяца живот почти не заметен. Знает ли об этом шеф? Только бы не допустить ошибку! Кора тряхнула головой.

– Прошу вас, давайте не будем ворошить прошлое! Мне трудно об этом говорить. Всегда было трудно…

Рудольф Гровиан не хотел на нее давить и лишь позволил себе сделать скромное замечание о том, что ему придется задать вопросы ее отцу, если она не будет с ним сотрудничать.

– Сколько лет вашим родителям, госпожа Бендер?

Она ответила машинально:

– Маме шестьдесят пять. Отец на одиннадцать лет ее старше.

В этот момент вклинился Вернер Хос:

– Почему вы сказали мне, что ваши родители уже умерли?

На секунду Кора растерялась. Она враждебно уставилась на Хоса, а затем ответила хриплым голосом:

– Для меня так и есть. А мертвых следует оставить в покое. Или вы так не считаете?

– Считаю, – отозвался Хос. – Но ведь они живы. И если уж я заметил, что вы солгали, отвечая на этот вопрос, то и остальное должно меня насторожить.

Сначала Рудольф Гровиан хотел запретить Хосу вмешиваться, но затем передумал, решив посмотреть, что будет дальше.

– Вы столько всего нам сообщили, – произнес Хос. – В вашем рассказе было много такого, что показалось мне странным. Например, что ударник называл себя Джонни Гитаристом, а высокий, сильный мужчина – Хорсти.

Кора пожала плечами.

– Мне это показалось не странным, а смешным. Кто знает, почему люди называют себя так или иначе? Наверняка у них были на то причины.

– Возможно, – согласился Хос. – Об их мотивах мы, наверное, уже ничего не узнаем. Так что вернемся к вашим. Почему вы хотели, чтобы мы думали, будто ваши родители мертвы? Может быть, потому, что они рассказали бы нам совсем другую историю?

На губах у Коры появилось подобие улыбки.

– Моя мама может лишь процитировать вам Библию. Она сумасшедшая.

– Но ведь ваш отец не сумасшедший. – Рудольф Гровиан снова взял дело в свои руки. – Недавно вы говорили, что он очень хороший человек. Или это тоже ложь?

Кора молча покачала головой.

– Почему же вы тогда встревожились, когда я сказал, что хотел бы с ним побеседовать?

Она задрожала и вздохнула.

– Потому что я не хочу, чтобы он волновался. Он ничего не знает о Джонни. Тогда отец спрашивал меня об этом, но я ничего ему не сказала. Ему было нелегко, когда я вернулась домой. Он обвинял во всем себя. Однажды сказал даже: «Лучше бы мы с тобой ушли отсюда много лет назад. Тогда этого не случилось бы». Но мой отец всегда был порядочным человеком. Он не хотел оставлять маму наедине со Спасителем и кающейся Магдалиной.

Рудольфу Гровиану это имя ни о чем не говорило. Он заметил лишь, что лицо Коры подергивается, словно от боли. Она взяла чашку с кофе и торопливо поднесла ее ко рту. Но пить не стала, поставила обратно на письменный стол и попросила:

– Вы не могли бы долить немного воды? Все же кофе оказался слишком крепким. Мне может быть плохо.

– Есть только холодная вода.

– Ничего. Все равно кофе слишком горячий.

Испуг пронзил Кору, словно молния. Магдалина! Ей снова повезло: шеф ничего не заподозрил, и его напарник тоже не стал расспрашивать, не были ли ложью ее слова о братьях-сестрах. Она провела рукой по лбу, поправила волосы над шрамом, осторожно ощупала окровавленную корку под правым глазом, потерла рукой шею и покачала головой.

– Можно мне встать и немного пройтись? У меня все тело онемело.

– Конечно, – отозвался шеф.

Кора подошла к окну, вгляделась во тьму и, стоя к ним спиной, поинтересовалась:

– Сколько времени это будет продолжаться?

– Немного. У нас осталось всего несколько вопросов.

Рудольф Гровиан увидел, что она кивнула, услышал ее бормотание:

– Так я и думала.

Затем, уже громче и решительнее, Кора произнесла:

– Отлично, тогда давайте продолжим. Вы включили эту штуку? У меня нет ни малейшего желания повторять все это завтра.

Она снова стала прежней, колючей, как вначале. Теперь Рудольфу казалось, что, охарактеризовав ее поведение как агрессивное, он нисколько не преувеличил. Кора больше не проявляла ни малейших признаков слабости, усталости или смущения. А важно было только это. Следующий вопрос: как называлось заведение, в котором она познакомилась с Георгом Франкенбергом, известным также как Хорсти и Джонни Гитарист?

После небольшой заминки последовал ответ.

– Это было в «Аладдине». Мы называли его так из-за ламп. Вообще-то у этого места не было названия. Я имею в виду, с понедельника по пятницу. В это время там выпивали старики. А по субботам в кабаке собиралась молодежь. Туда я ходила чаще всего. Потому что там можно было потанцевать.

В крайнем случае, это можно проверить. А когда именно она бросилась под машину? На этот раз Кора протяжно вздохнула и произнесла:

– Я ведь говорила: в октябре. Точной даты я уже не помню.

А в какой больнице ее потом лечили? Она ответила не оборачиваясь. Ее голос звучал сдавленно.

– Я не ложилась в больницу. Мужчина, который меня сбил, оказался врачом. Он отвез меня в свой кабинет. Говорю ведь, мое состояние не было тяжелым. А он, кроме всего прочего, в тот вечер выпил. Он боялся, что у него отберут водительские права, и был благодарен мне за то, что я не стала вызывать полицию. Я осталась у него на несколько недель. До середины ноября.

– Как звали этого врача и где он жил?

Кора обернулась и решительно покачала головой.

– Нет! Прошу вас, не надо. Я не буду называть его имени, не могу. Он помог мне. Сказал, что я… Он отнесся ко мне очень хорошо. Сказал, что я… – Она сильнее покачала головой, обхватила одну руку другой и принялась мять и потирать пальцы. Потом попробовала в третий раз: – Он сказал, что я…

Закончить она сумела только после паузы и нескольких громких вздохов:

– …должна вернуться домой. Но моя мать…

Вспомнив об этом, Кора поежилась. Ее мать стояла в дверях и недоверчиво смотрела на нее. На Коре было новое платье, поверх него пальто, тоже новое. И туфли, и белье, которым так восхищалась Грит Адигар, черное кружевное белье и чулки. Все это было оплачено мужчиной, решившим, что он должен ей помочь. Врачом! Это не было ложью.

В середине ноября он посадил Кору в поезд и отправил домой, несмотря на то что она все еще чувствовала себя неважно. Точнее, ей было очень плохо. Поездка на поезде превратилась в размытое воспоминание. Где они сели, где выходили, как она попала домой – ничего этого Кора не помнила. Очнулась, только когда стояла у дверей. Кора едва держалась на ногах, голова была налита свинцом. У нее было только одно желание: лечь в постель и уснуть. Как следует выспаться. Она услышала собственный голос, умоляющий тон:

– Мама, это я, Кора.

И голос матери, безучастный, равнодушный:

– Кора мертва.

Примерно так она себя и чувствовала в ноябре, пять лет тому назад. И вот теперь снова. Нельзя было упоминать о маме. И уж тем более о враче.

Рудольф Гровиан увидел, что она едва не сломала себе пальцы. И решил, что ее волнение связано с воспоминанием о матери.

– Ладно, госпожа Бендер, вам не обязательно это повторять. Это уже записано на кассете. Но имя врача нам необходимо узнать. Ничего дурного мы ему не сделаем. Никто не обвинит его в том, что пять лет назад он в нетрезвом виде сел за руль автомобиля. Мы просто хотим допросить его как свидетеля. Он сможет подтвердить, что вы пытались покончить с собой и были беременны.

– Нет! – сдавленным голосом воскликнула Кора, изо всех сил вцепившись в подоконник у себя за спиной. – Мне все равно, можете забыть об этом. Да, просто забудьте. Скажем так: когда-то у меня было кое-что с мужчиной, которого я зарезала. Он меня бросил, я на него разозлилась. И, встретив, убила.

– Госпожа Бендер, так не пойдет. – Рудольф Гровиан старался говорить как можно убедительнее. – Вы не можете запретить нам проверить ваши слова. Тут уж я, как и мой коллега, склонен предположить, что вы говорите неправду.

Кора снова повернулась к окну и решительно произнесла:

– Я же сказала: можете об этом забыть! Я не горела желанием что-либо вам рассказывать. Вы мне угрожали, не забывайте об этом. Но теперь оставьте меня в покое. Я больше не могу, мне плохо. А вы сказали, что, если мне станет плохо, я должна сообщить об этом и наша беседа будет закончена.

– Но я не говорил, что вы можете воспользоваться этим как отговоркой.

– Это не отговорка. Я действительно больше не могу.

Голос Коры, еще недавно твердый, решительный, внезапно прозвучал глухо и плаксиво. Ее нижняя губа задрожала, как у двухлетнего ребенка, который вот-вот расплачется.

Рудольф увидел это, глядя на ее отражение в оконном стекле. Однако он не попался на этот дешевый трюк. К этой уловке часто прибегала его дочь, когда добиться своего по-другому ей не удавалось. И эта нижняя губа… Мехтхильда называла это «кривить рот».

– Пару минут вы еще продержитесь, – отозвался Рудольф. Он даже не пытался смягчить тон. Она должна понять, что нельзя постоянно уходить от ответа. – Итак, пять лет назад, в декабре, вы приехали в Кельн. Почему вы выбрали именно этот город?

Он предполагал, что она все же выяснила настоящее имя своего любовника и его местонахождение и отправилась на поиски.

Кора тихо ответила:

– Нет! Я просто села в поезд, а он, так уж вышло, шел в Кельн.

До сих пор Рудольф ей верил. Но на этот раз усомнился в ее словах.

– Может быть, вы подумаете еще немного, госпожа Бендер? Причина была, мы уже ее знаем, но хотим услышать это от вас.

– Мне не о чем думать. Причины не было. У меня не было знакомых в Кельне, вы ведь на это намекаете.

Кора не понимала, почему шеф так настойчиво ее расспрашивает. Мысленно она еще была у дверей своего дома, смотрела в лицо матери, слышала ее голос. Кора мертва. Нет! Кора жива, а он мертв. Она постепенно сходила с ума и отчетливо чувствовала это – ее рассудок, словно вода, утекал сквозь пальцы. Как бы сильно она их ни сжимала, воду ей не удержать.

Неудачная это была затея – смешивать ложь с крупицами правды. Ложь разрасталась и могла настигнуть ее, а правда била по голове палкой. Все запутывалось. Картина с цветными пятнами была плодом ее воображения, Кора была в этом уверена. И, несмотря на это, отчетливо видела полотно перед собой – оно висело на стене в холле, выдержанном в белых тонах, только пол был инкрустирован маленькими зелеными камешками. И лицо… Оно было так близко от ее лица, что приходилось закрывать глаза, чтобы оно не расплывалось. Это невозможно! Джонни целовал ее – так, как она только что рассказала. Кора чувствовала прикосновение его губ…

Нет, это она прижимала пальцы к губам, чтобы не закричать. Это всего лишь ее пальцы… Однако осознание этого не помогло Коре. Она видела две спины на лестнице за его плечом!

Невысокий толстяк и девушка, спускающиеся по лестнице. У девушки светлые волосы. Она одета в темно-синюю сатиновую блузку и белую юбку с бахромой. Юбка кружевная и почти прозрачная.

Откуда взялись эти подробности? Должно быть, она это где-то видела. В художественном фильме! Вот и объяснение. В каждом фильме есть диалоги. Девушка на лестнице рассмеялась и крикнула, обернувшись через плечо: «Вы идете? Внизу продолжите. Там наверняка уютнее». В каждом фильме звучит музыка. Снизу донесся рокот – соло на ударных… Пока Кора пыталась вспомнить название кинофильма и то, что было дальше, шеф спросил ее о Кельне.

Она была уже не в состоянии придумывать логичную ложь. Кельн! Там живет Маргрет. Знают ли о ней полицейские? Судя по тому, что они сказали, да. Упоминал ли о Маргрет Гереон? Возможно.

Ей нужен пятиминутный перерыв. Всего пять минут, чтобы придумать правдоподобную историю о Кельне. А если шеф проигнорирует ее просьбу, придется напомнить ему о данном обещании.

– Можно я что-нибудь съем, прежде чем мы продолжим? Пожалуйста, я очень голодна! У озера мне было как-то не до того… Я хотела доесть яблоко, голден делишес… Я с детства люблю этот сорт.

У нас был сад, и находился он не возле дома. Чтобы попасть туда, нужно было долго идти пешком. На самом деле это было недалеко, но в то время мне все казалось большим и бесконечным. Длящимся вечно, не прекращающимся. Для меня путь до сада был ужасно долгим. Часто я очень сильно уставала и думала, что не дойду. Мне не хотелось туда идти, потому что сад был искушением.

В тот год, когда Магдалина боролась с раком и я уже начала представлять себе, как мы будем жить, если она не вернется домой, мы редко бывали в саду, и следующей весной у нас было очень много работы. Мы ходили туда почти каждый день, вырывали сорняки – это было моей обязанностью. Отец тем временем орудовал лопатой или тяпкой. Мать ухаживала за Магдалиной. Весна была теплой, и мама полагала, что свежий воздух пойдет ей на пользу.

Справа и слева от нашего сада были другие сады, в которых росли фруктовые деревья и клубника. Заборов не было, сады друг от друга отделяла только борозда. Клубника была так близко к борозде, что мне достаточно было наклониться, чтобы сорвать ее. Иногда ягоды свисали прямо над бороздой.

Я могла бы сорвать их вместе с сорняками и быстро сунуть в рот, и никто бы ничего не заметил. Однако я не осмеливалась это сделать: я видела, что случилось с Магдалиной после того, как я съела плитку шоколада. А ведь мне дал ее отец. Брать чужое было одним из величайших грехов.

Мне было восемь лет, и я уже узнала, что грехи бывают разные. Не от мамы, для нее все грехи были одинаково тяжкими. Об этом говорили в школе: о допустимых, маленьких грехах, которые можно простить, если совершивший их сразу же покается. О грехах средней степени тяжести – от них душа освобождалась в чистилище после смерти. И о смертных грехах, за которые придется вечно расплачиваться в аду.

Но в школе не говорили, что за твои грехи может пострадать кто-то другой. Это утверждала только моя мама. И я уже не была уверена в том, что она действительно знает это лучше, чем учительница. Учительница не была католичкой.

Я начала испытывать неуверенность. Я не знала, кому и во что верить. Отец говорил то одно, то другое. Сегодня он стоял на коленях перед крестом и каялся, а на следующий день нервно бегал по дому или запирался в ванной. Выходя оттуда, он смотрел на Магдалину и бормотал: «Что я тебе сделал, воробышек?»

Магдалина чувствовала себя хуже, чем раньше. Каждые четыре недели ее нужно было отвозить в Эппендорф. Там, по словам отца, ей давали яд и просвечивали злыми лучами. Накануне поездки в больницу моя сестра много плакала, но очень тихо, потому что ей нельзя было напрягаться. Когда они возвращались, Магдалине было настолько плохо, что ее нельзя было оставлять одну даже на пару минут.

Иногда мама отправляла меня в спальню, чтобы я посмотрела на то, что натворила, и никогда не забывала об этом. И тогда я стояла у постели сестры и смотрела на нее. А она смотрела на меня. Я очень хотела перед ней извиниться, но не могла подобрать слова.

Тяжелое то было время. Особенно весной. Я постоянно представляла, что случится с Магдалиной, если я съем клубнику. Мысль о том, что ее жизнь зависит от меня одной… Мне постоянно приходилось контролировать свои поступки и даже мысли. Иногда все это было выше моих сил. И тогда мне очень хотелось уснуть и увидеть во сне что-то хорошее, и чтобы жизнь продолжалась.

Когда клубничный сезон подошел к концу, я испытала огромное облегчение. Я устояла перед искушением и гордилась собой. Но главное, я гордилась тем, что это сработало: Магдалина постепенно поправлялась.

Мама возила ее в сад, посадив в старую коляску, и весной Магдалина напоминала кучку тряпья, а уже осенью сидела почти прямо. Всякий раз это длилось несколько минут, но, тем не менее, это был огромный прогресс.

Летом в саду делать было особо нечего, и во второй половине дня там было слишком жарко для Магдалины. Осенью мы опять стали ходить туда каждый день. Дождавшись отца с работы, мы отправлялись в сад небольшой процессией: он впереди, с инструментами на левом плече, в правой руке – ведро. Мама везла коляску. Магдалина была в шапке. Волосы у нее уже немного отросли, но по-прежнему были тонкими и белесыми и совсем не защищали макушку от солнца.

Я шла за мамой и думала о желтых яблоках, голден делишес. Отец сказал мне, как они называются и что они очень сладкие. Дерево росло так близко к границе нашего участка, что яблоки падали в борозду, а некоторые – и вовсе в наш сад. И я думала, что это не совсем воровство, что яблоки – это не то же самое, что шоколад и клубника. Грит часто говорила, что фрукты полезны для здоровья, и я собиралась припрятать парочку яблок для Магдалины. Я думала не только о себе, честное слово.

Путь в сад лежал через улицу с очень оживленным движением. На краю стоял большой старый деревянный ящик. В нем хранили соляную смесь, которой посыпали дорогу зимой. В то время он был пуст – я узнала об этом от отца. И мне начал сниться сон…

Мы направлялись домой. Магдалина сидела в коляске. Она очень устала и негромко плакала от боли. Мама останавливалась, прямо на улице опускалась на колени и начинала молиться. Я проходила мимо них. Отец уже поравнялся с ящиком. Я догоняла его, и дальше мы медленно шли вместе.

Затем я слышала позади себя треск и рычание. Обернувшись, я видела, как из ящика выпрыгивает черный волк. На нас с отцом он не обращал внимания. Волк несся к маме и Магдалине, одним прыжком оказывался у коляски и в мгновение ока проглатывал мою сестру. На маму он даже не глядел.

Затем бросался назад, к ящику, запрыгивал туда и, прежде чем захлопнуть крышку, смотрел на меня. Волк смеялся как человек, широко открывая рот. На его зубах все еще была кровь Магдалины. Я должна бы испытывать страх, но этого не было. По тому, как волк мне улыбался, я понимала, что нравлюсь ему. Мне даже хотелось забрать его домой, как собачку.

Мама стояла на коленях рядом с пустой коляской, воздев руки к небу. Отец клал руку мне на плечо. Радостно улыбаясь, он говорил:

– Это был Цербер. Красивое животное, правда? Ты видела, какой у него роскошный хвост? А зубы? Он оказал нам огромную услугу. Мы избавились от нее! Окончательно. Теперь нам не нужно больше молиться о том, чтобы наши грехи отвалились. Мы можем снова наслаждаться жизнью. Так мы и поступим, Кора. Показать тебе кое-что?

Это был поединок! Мужчина в спортивном костюме перестал принимать участие в разговоре. Он просто сидел рядом, словно его выключили. Безошибочный инстинкт затравленного животного подсказывал Коре, что он недоволен. Вот только она не понимала, что ему не нравится – ее ложь или методы шефа, его дотошность, настойчивость.

Кора не могла дать ему то, что он требовал. Это было почти так же, как тогда, с мамой. С этой проблемой она бы справилась – Кора уже давно научилась обманывать. Но на этот раз все было иначе. Она была словно зачарованная. Картинку прогнать не удавалось, и перед мысленным взором Коры возникали все новые и новые образы. Эти проклятые цветные пятна… И две спины на лестнице: мужчина и девушка.

Кора видела спины и на переднем сиденье машины, но это были спины двух мужчин. Один из них оборачивался к ней и улыбался. Его взгляд манил ее. Джонни Гитарист!

Все это просто фантазии. Грезы. Желания часто трансформируются в образы и распространяются в мозгу, похожие на воспоминания. А остальное… Голос девушки, сатиновая блузка, юбка с бахромой, соло на ударных… Все это она, наверное, когда-то слышала или видела. В кинофильме! Другого объяснения быть не может. Гереон постоянно смотрел телевизор, почти каждый вечер. За три года получается около тысячи фильмов. Если бы только ей удалось вспомнить название или финал…

Но шеф не оставил Коре времени на размышления. Откуда-то появились печенье и свежий кофе. На этот раз напиток, должно быть, заварил кто-то другой – он получился не таким крепким. Кора слышала голос шефа словно через вату. Кельн, Кельн, снова и снова. Почему она выбрала именно этот город, вот что он хотел узнать. Ведь Бремен или Гамбург были ближе. Где она взяла деньги на такую дальнюю поездку?

– Украла, – пробормотала Кора и уставилась в пол. – У матери. Почти восемьсот марок. На них я купила билет и смогла прожить несколько недель. Я сразу же нашла работу и сняла небольшую квартирку.

– Где?

И Кора назвала адрес Маргрет! Ничего другого ей в голову не пришло. Через несколько секунд она осознала, что именно сказала. И в тот же миг поняла, насколько бессмысленна ее ложь. Если шеф проверит ее слова, а он наверняка это сделает, то быстро выяснит, где заканчивается ложь и начинается правда.

Сердцебиение Коры усилилось, руки стали влажными от пота. Это была стратегическая ошибка. Теперь у Маргрет будут большие неприятности. Следовало сказать, что она удрала с Джонни. Не сразу, а в августе. Это важно. Кора не знала почему. Сейчас она вообще мало что понимала – слишком уж много мыслей роилось у нее в голове.

Может быть, сдаться? Ей уже доводилось слышать о людях, расколовшихся на допросе, – их сопротивление было сломлено повторяющимися вопросами. Но ее не сломать! Кора собрала остатки воли в кулак. Она еще может отыграться. Восемнадцать лет борьбы с матерью закалили ее, научили рассказывать истории так, чтобы не оставалось сомнений. Возможно, ей следует быть благодарной за это?

Если судить по ее внешнему виду, можно было подумать, что она смирилась. На миг поднять голову, бросить затравленный взгляд в глаза шефу, снова понуриться, приглушить голос. А внутри – тотальный самоконтроль и предельное напряжение. Сжать левую руку правой, вытереть липкий пот о юбку. Кора снова сидела на стуле. Ее плечи поникли. Георг Франкенберг мертв, его они допросить не смогут.

Слабый шепот:

– Вы же все равно это выясните. Да, была причина, по которой я приехала именно в Кельн. Я не сказала вам правду, потому что мне ужасно стыдно. Я ведь некоторое время таскалась тогда вместе с Джонни. Понимаете? В тот вечер, когда мы были в Гамбурге, он не отвез меня домой. Остальные ушли, и мы были в подвале одни. Он хотел, чтобы я с ним осталась. А я… я ведь спала с ним, и это было круто. Я думала, что теперь мы должны быть вместе. Это было в августе. Я уже говорила, что это было в августе?

Шеф кивнул, и Кора солгала ему, что несколько недель они вместе с Джонни шатались по округе, а в сентябре отправились в Кельн, где он хотел повидаться с другом и несколько раз пытался дозвониться до него по дороге, чтобы предупредить об их приезде. Один раз он отправил к телефону ее, написал ей номер на бумажке. Потом, уже вернувшись домой, Кора нашла эту бумажку. И когда мать выставила ее из дому, позвонила по этому номеру. Трубку взяла молодая женщина. Кора попросила позвать к телефону Джонни, но женщина не знала никого с таким именем и посоветовала ей перезвонить вечером, когда дома будет ее муж.

Несколько секунд перерыва! Кора сделала глоток кофе. Затаив дыхание, она ждала, не превратится ли и эта ложь в образы. Но этого не случилось. Кора взяла крохотный кусочек печенья и с трудом его проглотила. Печенье было покрыто шоколадом, и каждая его крошка означала смертный приговор для Магдалины.

Шеф внимательно наблюдал за Корой. Она снова допустила ошибку. «Некоторое время таскалась тогда вместе с Джонни!» А на чем? На каком транспорте они приехали в Кельн, если серебристый фольксваген принадлежал толстяку?

Но прежде чем шеф успел открыть рот, Кора торопливо продолжила:

– Вечером я позвонила снова. К телефону подошел мужчина. На этот раз я попросила позвать к телефону Хорсти. Мужчина рассмеялся. «Его зовут Георг Франкенберг, – сказал он. – Этот дурак и сам не знает, зачем выдумал это имя». Мужчина спросил меня, что мне нужно от Георга Франкенберга. Я ответила, что мы с ним дружили и я хотела бы снова с ним повидаться. И мужчина ответил, что в таком случае мне придется приехать в Кельн.

В этот момент Рудольф Гровиан понял, что ему следует усомниться в ее словах. Тут даже Вернеру Хосу незачем было демонстративно хмурить брови. Его зовут Георг Франкенберг! Рудольф не знал, что и думать. Георга Франкенберга все – за исключением родителей – звали Франки, даже его жена. Это обстоятельство делало кельнского друга существом призрачным. Однако Рудольф Гровиан все же спросил:

– А как звали того мужчину?

Кора услышала в его голосе недоверие. Зато на ляп с автомобилем он, по всей видимости, внимания не обратил. Она уже сомневалась, что ему известно о Маргрет. Иначе шеф давно бы сказал ей это в лицо. Ему важно было получить информацию о Георге Франкенберге, узнать имена его друзей, которые подтвердили бы ее слова. Кора не могла назвать имя. Нельзя было произносить имен – даже случайно, даже в отчаянии.

– Я пытаюсь вспомнить… Смешное было имечко… Но оно вылетело у меня из головы. Я очень устала.

– А телефонный номер?

– Извините, я его забыла. Я никогда не дружила с цифрами.

– Адрес?

Кора пожала плечами и негромко произнесла:

– Уже не помню. Может быть, завтра я смогу вам сказать, как звали тех людей и где они жили. Так всегда: хочешь что-то вспомнить – и ничего не получается.

– Да, понимаю, – ответил Рудольф Гровиан. – Особенно если лжешь напропалую. Значит, вы приняли приглашение того мужчины?

Кора машинально кивнула. В голове у нее словно прорвало плотину. И в образовавшуюся дыру хлынул тугой сгусток образов и слов, завихрившихся у нее в голове. Четыре человека на покрывале у озера. Знакомая песня. Яблоки из супермаркета и из сада. История, которую она рассказала, и кинофильм, в котором молодой человек и девушка спускаются по лестнице.

Кроме того, поток воспоминаний плевался и швырялся камнями. Мать, отец, Магдалина, Хорсти, Джонни, Маргрет, Гереон… Много имен. Слишком много. Были среди них и такие, которых Кора никогда не слышала. Это были смешные имена, Бёкки и Тигр. Ее лицо вздрагивало, словно из глаз вот-вот польются слезы.

– Лучше бы я этого не делала… Франки не хотел меня больше знать.

– Кто такой Франки? – спросил шеф.

Кора вздрогнула.

– Что?

– Кто такой Франки? – повторил Рудольф Гровиан, с трудом заставляя себя сохранять нейтральный тон. Он бросил ликующий взгляд на Вернера Хоса. Рудольф ждал этого. Для него это было равносильно подтверждению. – Вы сказали, что Франки не хотел вас больше знать, госпожа Бендер. Кто такой Франки?

Кора не заметила, как произнесла это. Кроме того, она забыла, что слышала это имя у озера.

– Что я сказала? Извините. Я действительно очень устала.

Она схватилась рукой за голову. Взгляд Коры заметался по письменным столам, уцепился за Вернера Хоса и остановился на нем, словно он мог избавить ее от этих мучений. А это действительно было мучение. Голова Коры была до отказа набита воспоминаниями, словно ящик комода, в который положили слишком много вещей, и теперь из него все вываливалось.

И только маленький нож, который был ей срочно нужен, Кора не нашла. Сначала все нужно было рассортировать. А сделав это, она обнаружила, что ножа в ящике нет. Он лежал на столе, на котором резали лимоны, и его мог увидеть каждый, кто вошел бы в комнату. И только Кора его не видела. Потому что лежала слишком низко, а столешница была слишком высоко. Рядом со столом стоял невысокий полный мужчина. Насыпав на тыльную сторону ладони белый порошок, он слизнул его, что-то выпил и вгрызся в лимон.

– Скажите ему, пусть перестанет, – пролепетала Кора, не сводя взгляда с Вернера Хоса. – Скажите ему, что он должен оставить меня в покое, иначе я сойду с ума. Меня посещают странные, дурацкие видения. Вы бы умерли со смеху, если бы я их вам пересказала.

Она встряхнулась, словно собака с мокрой шерстью, опустила голову и посмотрела на свои руки.

– Со мной однажды приключилась глупая история, – пояснила Кора. – Я ее не помню, да и не хочу вспоминать. Я замуровала ее в своем мозгу. Ахим сказал, что многие люди поступают так с переживаниями, если не могут с ними справиться: возводят стену в мозгу и прячут за нее все, что причиняет боль. Он говорил, что нужно снести эту стену, иначе покоя не будет. Но я решила, что стена – отличное решение.

Кивнув, Кора снова подняла голову и посмотрела на Вернера Хоса, а затем заговорила, обращаясь только к нему:

– В мозгу невероятно много места. Мы не задействуем его даже наполовину, вы знали об этом?

Вернер Хос кивнул.

Она меланхолично улыбнулась.

– Это круто, правда? Похоже на чердак, где можно сложить кучу хлама. И все было хорошо – вплоть до сочельника. Тогда это вернулось. Когда я услышала песню, оно перепрыгнуло через стену, вырвалось, словно волк из ящика. Возможно, это имеет отношение к рождению Спасителя… Не знаю. Я ведь вообще не знаю, о чем идет речь. Я просыпаюсь – и ничего нет. Да и не должно быть. Оно разбило мне голову. Я до сих пор чувствую это, когда вижу этот сон.

Грустная улыбка исчезла с ее лица. Глубоко вздохнув, Кора заговорила быстрее:

– В детстве со мной такое уже случалось. Но то был другой сон, его я помню до сих пор. И он мне нравился. Мне нравилось быть животным.

 

Глава шестая

Это был старый страшный сон про волка. Но в то же время он был прекрасен. В нем исполнялось мое самое заветное желание. С нами больше не было Магдалины, и виновата в этом была не я. Мама тоже больше не хотела с нами жить. Она осталась лежать рядом с пустой коляской. А у отца было полное ведро яблок. Я думала, он заранее знал, что произойдет, иначе положил бы в ведро овощи и картофель.

Просыпаясь, я чувствовала себя очень легко, несмотря на то что вскоре понимала: это произошло не на самом деле. Но именно это и было круто. Я знала, что желать людям смерти – один из самых страшных грехов. За это однажды придется расплачиваться бесконечной болью.

До скончания веков, говорила мама, сотни маленьких чертей будут терзать мою плоть калеными щипцами, отрывая крохотные кусочки, чтобы ее хватило навечно.

Мама показывала мне картинки, на которых это было изображено. Но раз это просто сон, я не виновата и это не грех.

Проснувшись этим утром, я также почувствовала легкость. Мне казалось, что день будет особенным. Поначалу я даже думала, что случилось чудо. Но чуда не произошло, просто все изменилось.

Во второй половине дня мама отправилась за покупками. Меня она послала наверх – присматривать за Магдалиной. Я, как обычно, застыла рядом с ее постелью, думая, что она спит. Но, когда закрылась входная дверь, сестра открыла глаза и спросила:

– Ты мне почитаешь?

Магдалина впервые обратилась ко мне. Она вообще редко разговаривала, и то лишь с матерью. Иногда я даже думала, что моя сестра вообще не умеет говорить. Я не знала, что ей ответить.

– Ты глухая или не понимаешь по-немецки? – поинтересовалась Магдалина.

– А что я должна ответить?

– Ничего, почитай мне, – потребовала она.

Я не знала, что сказала бы на это мама.

– Думаю, это слишком утомительно, – наконец нашлась я.

– Для тебя или для меня? – уточнила Магдалина. – Сказать, что я думаю? Ты вообще не умеешь читать.

Я растерялась и перестала подбирать слова.

– Еще как умею! Даже лучше, чем мама. Я читаю громко и отчетливо, не глотаю звуки. И ударение ставлю правильно – так говорит учительница. Остальные в классе читают хуже, чем я.

– Я поверю тебе только тогда, когда сама это услышу, – заявила Магдалина. – А может, ты не хочешь читать, потому что терпеть меня не можешь? Признайся. Я знаю, меня все здесь ненавидят. Но это ничего. Я тоже всех ненавижу. Как думаешь, почему я до сих пор молчала? Потому что я не разговариваю с идиотами. Берегу силы для людей, которые могут сказать что-то членораздельное.

Тогда я взяла Библию, лежавшую на ночном столике, открыла ее в том месте, которое часто читала мама, – об одном из чудес, сотворенном Спасителем. Не знаю, мучили ли меня угрызения совести из-за того, что Магдалина догадалась о моем отношении к ней. А может быть, мне хотелось доказать ей, что я действительно хорошо читаю? Или же я испытывала гордость от того, что она со мной заговорила.

Я очень старалась. Сестра слушала, закрыв глаза. А затем потребовала:

– А теперь про Магдалину, которая омыла Ему ноги и вытерла их своими волосами. Я больше всего люблю это место.

Когда я прочитала и об этом, она негромко сказала:

– А мне вот не повезло.

Я не поняла, что она имеет в виду. И Магдалина пояснила:

– Ну, у нашего Иисуса ведь нет одежд, только маленькая тряпочка на животе. Как думаешь, мы можем что-нибудь на Него надеть? Если ты снимешь Его со шкафа и принесешь сюда, мы сможем попробовать это сделать. Мы возьмем платок… Я омою Ему ноги, а затем вытру их своими волосами. Это ведь должно помочь.

– Но у тебя слишком короткие волосы, – возразила я.

Магдалина пожала плечами.

– Значит, просто нужно будет поднести Его поближе. Я всегда хотела это сделать. Принесешь Его сюда? Или ты боишься, что мама застукает тебя на лестнице?

Я не боялась мамы. Мне просто не хотелось, чтобы Магдалина напрасно надеялась.

– Он не сможет тебе помочь, – пояснила я сестре. – Он всего лишь деревянный. И к тому же Магдалина, о которой написано в Библии, не была больна. Она была грешницей.

– Я тоже могу грешить, – заявила моя сестра. – Сказать грязное слово? – И, прежде чем я успела возразить, выпалила: – Жопа! Теперь ты принесешь Его?

И я пошла вниз. Внезапно мне стало ужасно жаль Магдалину. Думаю, в тот день я впервые поняла, что моя сестра – обычный ребенок. Только очень больной, который может умереть в любую секунду. Она никогда не сможет вести нормальную жизнь. Но Магдалина умела говорить, как я, думать и чувствовать, как я.

Я поднесла крест к ее постели. Затем взяла папин платок (он был достаточно большой), повязала Ему его на шею, а Магдалина потерла его между пальцами. Потом я принесла из ванной стакан воды, и Магдалина омыла Ему ноги. Я держала крест у ее головы, чтобы она смогла вытереть Его волосами. Но ноги деревянного Иисуса оставались влажными. Магдалина не хотела, чтобы я вытирала его платком.

– Тогда может не подействовать, – сказала она.

Отнеся распятие на место, я спросила, где она слышала грязные слова.

– В больнице, – ответила сестра. – Люди там знают много грязных слов. И когда думают, что ты спишь, произносят их. Не врачи, а пациенты. Многие больные становятся злыми. Я ведь обычно лежу в палате с взрослыми. А они ругаются, клянут все на свете, потому что не хотят умирать.

На миг она умолкла, а затем медленно заговорила снова:

– Мне больше не хочется ездить в Эппендорф. Хотя иногда там довольно мило, не так скучно, как здесь. Там есть игры. Когда я могу сидеть в постели, медсестра приводит детей и они со мной играют. Маме это не нравится, но она не осмеливается возражать. Один раз медсестра отчитала ее. Мама сказала, что мне нельзя играть, потому что я должна отдыхать. И тогда медсестра заявила: «Настанет день, и она будет отдыхать сколько угодно. А до тех пор пусть играет, пока ей хочется». Мертвецы чернеют, ты об этом знала? А потом в них заводятся черви и они сгнивают.

Произнося все это, Магдалина не смотрела на меня. Она рисовала пальцем круги на простыне и продолжала рассказывать:

– Однажды со мной в палате лежала девушка, ей было уже восемнадцать. Она объяснила мне все это. У нее тоже была лейкемия, но ей лечение не помогало. Да и донора костного мозга для нее не нашли. Она сказала, что не боится смерти. А я боюсь.

Моя сестра продолжала рисовать круги на простыне, однако на этот раз подняла голову и посмотрела мне в лицо.

– Не смерти, – пояснила она, – умирать не страшно. Возможно, даже лучше, когда ты уже мертв и у тебя ничего не болит. Но… я не хочу почернеть. Не хочу, чтобы во мне завелись черви. Ты хотя бы представляешь, какое это уродство? Я просила маму, чтобы она меня сожгла. Так многие поступают. И это не очень дорого стоит. Но мама не согласилась. «Все должно вернуться в землю», – так она сказала. Спасителя ведь тоже не сжигали…

Магдалина снова замолчала, закрыв глаза. Я думала, что она устала от разговора. Она действительно устала, но очень хотела сообщить мне что-то еще. Только не была уверена, что мне можно доверять.

– То, что я сейчас тебе скажу, ты, конечно же, можешь рассказать маме, – начала моя сестра. – Я Его ненавижу! Надеюсь, теперь, когда у Него намокли ноги, Он сгниет. Ведь дерево тоже гниет. Поэтому я и хотела Его омыть. Только поэтому. Не думай, что я надеюсь, будто Он вылечит мое сердце. Они рассказывают эту чушь, просто чтобы я заткнулась и делала, что мне велено. Но я больше не хочу им подчиняться. Ты расскажешь маме?

Я покачала головой.

– Значит, мы теперь подруги, да? – спросила Магдалина.

– Мы ведь сестры, – сказала я. – Это больше, чем подруги.

– Нет, – возразила Магдалина. – Подруги любят друг друга, а сестры не всегда.

– Но ты мне нравишься, – произнесла я.

Она поморщилась. Это было похоже на улыбку. Думаю, Магдалина знала, что я солгала. Но в тот миг она действительно мне нравилась. Я сказала об этом, а она спросила:

– Думаешь, мы сможем иногда вместе играть?

– Не знаю. А во что?

– Знаешь такую игру: я вижу что-то, чего не видишь ты? Для нее не нужно напрягаться и можно играть, даже лежа в постели.

Она объяснила мне правила, и мы немного поиграли. В спальне особо не на что было смотреть, и нам быстро наскучило. Мы использовали все предметы по три раза, а затем Магдалина предложила:

– А еще мы можем поиграть в желания. Я сама придумала эту игру. Она очень легкая. Нужно просто сказать, чего ты желаешь. Но это должны быть вещи, которые можно купить. Ну, то есть не «много друзей» и тому подобное. Потом нужно перечислить, что ты будешь с этим делать. Давай я начну, а ты послушаешь.

Первым делом Магдалина упомянула телевизор – она видела его в больнице. Она собиралась смотреть телевизор с утра и до вечера. Кроме того, моя сестра хотела, чтобы у нее было радио, проигрыватель и много пластинок.

– Только чтобы стерео! – заявила она. – Мне очень нравится музыка, настоящая музыка.

– Может быть, попросить папу, чтобы он купил радиоприемник? Есть совсем маленькие, их легко можно спрятать.

Магдалина покачала головой.

– Это ничего не даст. Даже если папа купит радиоприемник, где я буду его прятать? Не успеем мы оглянуться, как мама его сожжет. Кроме того, я не думаю, что папа согласится. Может быть, он выполнил бы твою просьбу, но не мою. Ради меня он и пальцем не шевельнет. Он хочет, чтобы я умерла.

– Неправда! – воскликнула я.

– Правда, – отозвалась моя сестра. – Когда я умру, отец сможет спать с мамой. Все мужчины спят со своими женами. Им это нравится. Я слышала об этом в больнице. Как-то один мужчина спросил у врача, когда его жена вернется домой и можно ли ему будет с ней спать. У его жены был инфаркт. И врач сказал, что некоторое время придется потерпеть. Тот мужчина был очень разочарован. Отец тоже разочарован. Поэтому он невыносим.

Что ж, Магдалина была не так уж неправа. Иногда отец действительно бывал невыносимым. Он изливал свой гнев на маму: кричал на нее, когда вечером она ставила перед ним на стол еду. Один раз он швырнул в нее тарелку с супом.

– Эту жратву можешь отнести в гостиную! Господь ведь непритязателен. А я за свои деньги хочу есть как следует.

Потом отец побежал наверх и закрылся в ванной. Когда чуть позже я захотела в туалет и постучала в двери, он накричал на меня:

– Иди в сад! Я не могу сейчас открыть дверь! Я как раз пытаюсь оторвать себе хозяйство. На это потребуется время. Оно чертовски крепко держится.

Но я все равно любила отца. И Магдалину с этого дня тоже. Мне не хотелось, чтобы она почернела и в ней завелись черви. Это казалось мне таким же отвратительным, как и ей. Я подумала, что для нее было бы лучше, если бы мой сон сбылся. Быть проглоченной волком – это, наверное, не слишком больно и к тому же быстро.

В ту ночь мне снова приснился этот сон. Он был немного не таким, как в первый раз. После того как волк съел Магдалину, он стал медленно приближаться ко мне, а не побежал обратно к ящику, как в первый раз. Он стоял и смотрел на меня. С его морды стекала кровь моей сестры. Вдруг волк ткнулся носом мне в живот. Я подумала, что он съест и меня, но потом поняла, что он ко мне ластится.

А затем случилось нечто странное – его нос растворился у меня в животе. И это было вообще не больно. Не было мне больно и тогда, когда внутри меня растворилось остальное – лапы, туловище и в конце концов – огромный хвост. С моим животом все было в порядке, в нем не было дырки. Это я знала точно.

Несколько недель тому назад я услышала на школьном дворе, как две девочки говорили о человеке, который по ночам превращался в волка и пожирал людей. Днем это был самый обыкновенный мужчина. Он очень старался быть милым и добрым, всем помогал, и люди его любили. Его ужасно мучила совесть из-за того, что он каждую ночь превращается в монстра. Но мужчина ничего не мог с этим поделать.

Наверное, со мной было то же самое, и отец давно об этом знал. Он стоял рядом и все видел, а когда все закончилось, сказал очень серьезно:

– Не волнуйся. От меня никто ничего не узнает. Я так и думал, что однажды это случится. Помнишь, в твой день рождения я сказал тебе, что ты, должно быть, голодна как волк? Я уже тогда предполагал, что ты превратишься в зверя и убьешь ее, прежде чем она отнимет твою жизнь.

В этом месте я проснулась. Я чувствовала себя сильной, как монстр, о котором говорили девочки на школьном дворе. Спустя несколько минут я осознала, что обмочилась, и мне стало так стыдно, что я расплакалась. Отец проснулся, подошел ко мне, ощупал простыню и произнес:

– Ничего страшного, Кора. Это может случиться с каждым.

Моя ночная рубашка и постельное белье – все было мокрым. Отец помог мне раздеться, а потом разрешил лечь в его кровать, потому что в комнате было очень холодно.

Несколько минут Рудольф Гровиан чувствовал себя обманутым. Он не знал, как относиться к показаниям Коры Бендер. Судя по всему, Вернер Хос тоже был растерян и словно зачарованный ловил каждое ее слово.

Взор Коры затуманился. Дрожащими губами она бормотала что-то о стене в мозгу и о зверях в животе: у одной – рак с острыми клешнями, а у другой – волк, пожирающий детей и заползающий в нее. Волк возвращался к ребенку в живот. Но боли не было. Ее и не могло быть, потому что ребенок сам был зверем. Это был ужасный ребенок. Он мочился в постель, чтобы быть рядом с отцом. Заколол Спасителя, не желающего гнить: шесть или семь раз вонзил в него нож, которым режут лимоны! А Спаситель посмотрел на ребенка. И сказал: «Это моя кровь, пролитая за ваши грехи». И почувствовав на лице Его кровь, ребенок стал свободным, избавился от проклятия, произнесенного архангелом.

Почувствовав кровь Спасителя на груди и животе, ребенок осознал, что Джонни никогда не был ангелом… Друг называл его Бёкки. Это был сатана. Он искусил женщину, превратившись в змея. А когда она уже лежала на земле, пришел Тигр. В животе у женщины не осталось для него места, и тогда он засунул хвост ей в рот. А когда она укусила его, нанес ей удар.

У него были хрустальные лапы, в которых преломлялся яркий свет… А затем наступила тьма, великое забытье. И забытье это было смертью. А смерть была сном. Сон же оказался за стеной в мозгу. Все было очень просто, нужно только понять.

Теперь Кора поняла. Теперь она осознала все, увидела взаимосвязь. Теперь она понимала даже, почему ей было не по себе, когда Гереон перед этим выкуривал сигарету. Окурок лежал в пепельнице. Он выключал свет и призывал песню…

Кора говорила слишком тихо, однако Рудольф Гровиан, который сидел ближе к ней, все понял и чувствовал себя просто ужасно: беспомощным, неуверенным в себе, переутомленным и даже разгневанным. Он готов был предположить, что она нарочно устроила эту сцену, чтобы достичь своей цели, а именно – чтобы ее оставили в покое. Однако на сто процентов он уверен не был.

«Это моя кровь», – вспоминал он, а еще: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят!» Рудольфу хотелось выругаться. Спаситель и нож, которым режут лимоны. Сатана в образе любовника. Религиозная чушь! Если то, что Кора рассказывала о своем детстве, правда, то это нужно принять во внимание, и еще многое другое. Не стоит удивляться, если в следующий раз она расскажет, будто ангел Господень велел ей убивать мужчин, целующих своих жен у всех на виду.

Рудольф поднял руку – он хотел подать Хосу знак, чтобы тот прервал допрос. Однако Кора вдруг очнулась, села прямо и спокойным, ровным голосом произнесла:

– Извините, я немного отвлеклась. Мы с вами говорили о Франки, не так ли? Франки – это имя. Не знаю, где я его слышала. Оно только что пришло мне на ум. Так называл его тот парень из Кельна.

Она кивнула, словно подтверждая свои слова, и продолжила:

– Теперь я вспомнила, как звали его друзей. Не тех, из Кельна, а двух других, что были вместе с нами в подвале. Конечно же, я не знаю их настоящих имен. Знаю только, как они себя называли: Бёкки и Тигр.

Кора негромко рассмеялась, смущенно пожала плечами и добавила:

– Звучит по-дурацки, понимаю, но это то, что я услышала в Кельне, когда Франки и другой мужчина говорили о них.

Рудольф Гровиан не знал, как к этому относиться. Она снова была абсолютно вменяема. И его подозрения в притворстве полностью развеялись. С какой стати Коре Бендер прерывать удачное представление? Значит, у нее действительно был нервный срыв. И, возможно, уже второй за сегодняшний день. Во время первого у нее в руках оказался нож…

Рудольф не мог заставить себя остановить ее, не понимал, во что он может и должен верить. Кора ровным голосом рассказала о нескольких днях, проведенных в Кельне. Об отчаянной попытке вернуть Хорсти (он же Джонни, он же Георг и Франки). О том, как он отшил ее, равнодушно и безжалостно. О том, как ей помогли его друзья, эта молодая пара. Очень милые, чуткие люди, они старались поддержать ее. Завтра она обязательно вспомнит, как их звали. Сегодня же у нее с именами не ладится, и это, наверное, можно понять – день был ужасный.

Уже перевалило за полночь, когда на одном из письменных столов зазвонил телефон. Услышав этот звук, все трое вздрогнули. Кора продолжала говорить и вдруг посреди фразы умолкла. Испытывая явное облегчение, Вернер Хос снял трубку и коротко произнес:

– Да.

Послушал несколько секунд, а затем бросил на Рудольфа Гровиана странный взгляд.

Кора тоже испытала облегчение благодаря этому перерыву. Она наблюдала за тем, как шеф тянется к трубке. Короткая передышка, чтобы разобраться с деталями. В ее мозгу царил кошмар. Стена рушилась. В некоторых местах уже зияли широкие трещины, сквозь которые что-то проглядывало. Белый холл с инкрустированным маленькими зелеными камешками полом, лестница и картина с пятнами должны были оставаться за стеной. И это был только затакт. В конце лестницы находилась комната, в ней мерцал яркий свет…

Кора не рухнула туда, но, бросив взгляд, увидела белый порошок на тыльной стороне ладони. Надкушенный лимон. Хрустальную лапу. Бёкки и Тигра. Это было жестоко и в то же время смешно. Удивительно, что шеф не расхохотался.

Съежившись от страха и тревоги, Кора рассматривала его лицо. Сначала на нем промелькнуло удивление, затем – удовлетворение. Его голос растекся по комнате.

– Это не обязательно, – произнес шеф. – Достаточно будет, если вы приедете в первой половине дня. Например, в десять? – Он снова послушал и даже улыбнулся. – Да, хорошо, если для вас это так важно. Для меня это уже не первая бессонная ночь.

Повесив трубку, шеф многозначительно и виновато кивнул, сначала мужчине в спортивном костюме, потом ей, Коре. В его улыбке сквозило сочувствие. Он показал пальцем на телефон.

– Молодая супружеская пара? – переспросил шеф. – Друзья Георга Франкенберга? – Вздохнув, он протяжно произнес: – Госпожа Бендер!

А затем покровительственным тоном продолжил:

– Почему вы не сказали нам, что ваша тетя живет в Кельне? В декабре, пять лет тому назад, вы бежали к ней. Не было никакой молодой супружеской пары. Это ваша тетя только что звонила, госпожа Бендер.

Кора покачала головой. Лучше бы она этого не делала. Она почувствовала, как из стены выпадают новые куски. Споткнувшись о них, Кора скатилась на несколько ступенек вниз. Уцепиться было не за что, несмотря на то, что она хваталась за Маргрет, крича:

– Нет! Это неправда! Моя тетя не имеет к этому никакого отношения. Она тут ни при чем. Я вспомнила имена тех людей. Женщину звали Алиса. А мужчину… Подождите, сейчас я вспомню. Его звали… Это был… Вот черт! Черт побери, куда же подевалось его имя? Оно только что крутилось у меня в голове. Он… Он собирался открыть свое дело, уйти «на вольные хлеба», он рассказывал мне об этом.

«Вот черт!» – подумал и Рудольф Гровиан. На большее у него не хватило сил. Винфрид Майльхофер и Алиса Вингер, озеро… А Кора продолжала кричать:

– Да и что мне было делать у тети? Вы действительно думаете, что я позвонила бы женщине, которую едва знала, и попросила бы ее о помощи?

– Да, – произнес Рудольф; его голос звучал сдавленно от разочарования и досады. – И это не просто мое мнение. Мне только что рассказала об этом ваша тетя. Итак, возникает вопрос, где вы на самом деле слышали имена Франки, Бёкки и Тигр. Их произнес не какой-то мифический мужчина из Кельна. Вы слышали их краем уха сегодня у озера. Я прав?

Кора уставилась на него, сосредоточенно наморщив лоб. Казалось, она действительно старательно размышляла над заданным ей вопросом. Но ничего не ответила. Да в этом и не было необходимости. Снова одни неизвестные. Он попался на ее удочку как последний идиот! И почему, черт побери? Потому что она рассказала ему именно то, что он считал рациональным объяснением – красивую любовную историю с трагическим концом. Вздохнув, Рудольф махнул рукой.

– Заканчиваем.

– Нет! – Кора с трудом удержалась на стуле, вцепившись обеими руками в спинку. – Я не смогу пережить все это снова. Закончим сейчас.

– Нет, – сказал Рудольф, на этот раз решительно. – На сегодня с меня хватит. Я позову коллег, и они устроят вас на ночлег. Сон пойдет вам на пользу. Вы ведь только что говорили, что очень устали.

– Это я просто так сказала. Я совершенно не устала, – заявила Кора и тут же спросила: – А зачем звонила Маргрет?

– Она хочет с нами поговорить, – отозвался Рудольф, понимая, что сейчас самое время побеседовать с кем-нибудь из членов семьи Коры Бендер. – И это настолько важно, что она не может ждать до завтра. Она уже едет сюда.

– Вы должны ее прогнать! – взмолилась Кора. – С ней вы только время зря потеряете. Маргрет ничего не сможет вам сказать. Никто ничего не сможет вам сказать, кроме меня.

Рудольф Гровиан печально улыбнулся.

– Полагаю, вы за сегодняшний день сказали уже достаточно. Теперь дня три придется все это разгребать. Посмотрим, сможет ли ваша тетя нам помочь.

Кора снова покачала головой, на этот раз сильнее. И скатилась еще на несколько ступеней вниз.

– Она не сможет прояснить ситуацию! Я ничего ей не рассказывала. Я никому ничего не рассказывала! Мне было стыдно… Вы не имеете права задавать вопросы Маргрет! Говорю вам: она ничего не знает!

Кора вскочила со стула. Ее мозг соскользнул по оставшимся ступеням и нырнул прямо в подрагивающий свет. Она заморгала и взмолилась:

– Оставьте Маргрет в покое! Она не сделала ничего дурного. Никто не сделал ничего дурного, только я. Я убийца, поверьте мне. Я лишила жизни невинное дитя. И Франки! Его, конечно, тоже. Но я просто обязана была убить его, потому что он…

Кора сбилась, забормотала, отчаянно жестикулируя, словно только так могла подчеркнуть истинность своих утверждений и заставить шефа уделить ей еще пару минут.

– Он… Он не знал, как быть. Я сказала, что ему следует быть осторожным. Но он не стал меня слушать. Я сказала ему, что он должен прекратить. Но он не слушал… Вы знаете, что он сделал?

Конечно же, Рудольф Гровиан этого не знал, но довольно живо себе представлял. По всей видимости, она пытается вернуть разговор к своей беременности и выкидышу. Однако то, что последовало за этим, никак не вязалось с предыдущей историей.

– Он набросился на нее, – задыхаясь, прохрипела Кора и часто заморгала. – Он целовал ее. И бил. То целовал, то бил. А потом закричал: «Боже! Боже! Боже!» Он был ненормальным, а я нет. Он бил ее до тех пор, пока она не умерла. Я услышала, как хрустнули ее ребра. Это было ужасно. Я хотела ей помочь, но его приятель крепко держал меня за голову и совал мне в рот свое хозяйство. Я укусила его, и…

Свет снова мигнул, а затем погас. Кора не знала, что делать дальше. Шеф изумленно таращился на нее. Мужчина в спортивном костюме вскочил, в два прыжка оказался у двери и покинул комнату. Диктофон все еще работал, записывая каждое слово.

– Позовите его обратно! – закричала Кора. – Сейчас никому нельзя уходить. Не оставляйте меня одну! Пожалуйста! Я этого не вынесу. Помогите мне! Ради бога, помогите мне! Вытащите меня отсюда. Я не могу находиться в подвале. Я ничего не вижу. Включите свет. Этим вы мне поможете!

Все расплылось у нее перед глазами. Шеф стоял, не двигаясь с места. Он должен был что-то сделать, хоть что-нибудь. Взять ее за руку, удержать, отвести обратно к лестнице. Или хотя бы снова включить свет, чтобы она сама могла найти ступеньки. В комнате было очень темно, лишь несколько зеленых, синих, красных и желтых молний метались, разрывая темноту.

– Отпустите! – хрипела Кора. – Слезай с нее, оставь ее в покое! Прекратите! Прекратите, свиньи! Отпустите меня!

Рудольф Гровиан замер. То, о чем говорила Кора, чертовски напоминало изнасилование, а то, о чем она бормотала прежде, было похоже на убийство. Она упоминала о второй девушке, которая оказалась настолько глупа, что присоединилась к ним. По всей видимости, она не была вымышленным персонажем, как он предполагал прежде.

Одной рукой Кора размахивала возле своего живота, другой – перед лицом, словно отталкивая что-то от себя. При этом ее тело сотрясали рвотные позывы. Рудольф не сомневался: сейчас она снова переживала то, о чем пыталась ему рассказать.

Он видел, как Кора подняла другую руку, словно пытаясь от чего-то защититься. Затем схватилась за голову и закричала:

– Нет!

Она зашаталась, и ее перекошенное, опухшее лицо вдруг расслабилось. Но Рудольф оказался рядом с ней недостаточно быстро. Ему нужно было пройти всего два шага, и все же Кора упала на пол прежде, чем он успел ее подхватить.

Все произошло слишком стремительно. Рудольф ударил себя кулаком по ноге. Ему хотелось бы стукнуть себя по голове или пнуть под зад. Он не вызвал врача, несмотря на следы побоев на ее лице, несмотря на слова Винфрида Майльхофера:

– Я думал, он забьет ее насмерть.

«Кровоизлияние в мозг», – пронеслось у Рудольфа в голове. И он наконец опустился рядом с Корой на колени и приподнял ее голову. Не осознавая, что делает, он зашептал:

– Ну же, девочка, поднимайся. Не надо так со мной. Ну же. Ну же! С тобой ведь все было в порядке.

На лбу у Коры виднелось красное пятно размером с ладонь. Дрожащими пальцами Рудольф убрал волосы, ища другие раны и прекрасно зная, что ничего не увидит.

Но он все же заметил вмятину в лобной кости, белый зигзагообразный шрам у линии роста волос. Кора дышала поверхностно, но ровно. Рудольф поднял ее левое веко, именно в тот момент, когда Вернер Хос снова вошел в комнату. За ним следовали двое коллег, которые должны были присматривать за Корой остаток ночи. Хос сразу же схватился за телефон.

– Она рухнула на пол, – беспомощно произнес Рудольф Гровиан. – Я отреагировал слишком поздно.

Спустя десять минут прибыл вызванный Вернером Хосом врач. Эти минуты показались Рудольфу адом. Несмотря на то что Кора пришла в себя еще до того, как Хос положил трубку, в ней словно угасли жизненные силы. Она позволила поднять себя с пола и посадить на стул. А когда Рудольф попытался положить руку ей на плечо и что-то сказать, слабо отмахнулась от него и всхлипнула:

– Уходите. Почему вы не остановились? Почему не помогли мне? Это вы во всем виноваты.

А затем, обернувшись к Берренрату, спросила:

– Вы не могли бы вышвырнуть его вон? Он сводит меня с ума. Этот человек сломал мою стену. Я не вынесу этого кошмара.

Рудольф Гровиан понял, что должен выйти, иначе она не успокоится. Вернер Хос последовал за ним в коридор. Он несколько раз откашлялся, а затем поинтересовался:

– Как это случилось?

– Как-как, – сердито пробормотал Рудольф. – Она же сказала: я сломал ее стену.

Хос помолчал несколько секунд, а потом спросил:

– А что вы думаете о ее рассказе?

– Пока не знаю. Ну, из пальца она его не высосала. Я еще ни разу не видел, чтобы от вранья люди падали в обморок.

– Я тоже, – поежился Хос. – Хотя готов был поклясться, что она развела нас по всем правилам.

Появился врач, избавив Рудольфа Гровиана от ответа. Они вошли в комнату втроем. Кора по-прежнему сидела на стуле. Берренрат стоял рядом, положив руку ей на плечо. Было непонятно, какую поддержку он пытается ей оказать, физическую или моральную.

Но поддержка Коре Бендер, по всей видимости, была не нужна. Едва заметив вновь прибывших, она вышла из состояния апатии и принялась протестовать против медицинского осмотра. Ее голос звучал слабо, но Кора заявила, что с ней все в порядке, все просто отлично. У нее не болит голова, и укол ей не нужен.

Врач проверил ее рефлексы. Он долго вглядывался в ее зрачки, после чего диагностировал обыкновенный приступ слабости, а затем настойчиво заговорил с ней. Инъекция пойдет ей на пользу. Улучшит кровообращение. Безобидное тонизирующее средство, которое снова поставит ее на ноги.

Кора истерически расхохоталась. Она скрестила руки на груди.

– Не утруждайте себя. Я знаю, чего вы хотите. Вам нужно добраться до моих вен.

И вдруг она протянула ему обе ладони.

– Прошу вас. Выберите себе вену, если найдете. Хотите взять мою кровь на анализ? Сделайте это, иначе у вас будут неприятности. Кто знает, чем я сегодня с утра закинулась?

Врач постучал по сгибам ее локтей, а затем решил брать кровь с тыльной стороны руки. Он сказал что-то о жесткой коже, о том, что он никогда еще не видел таких шрамов.

Несмотря на то что Рудольф Гровиан внимательно слушал врача, он испытывал слишком большое облегчение и не мог сразу же сделать выводы. А полчаса спустя он сидел напротив ее тети.

Для Маргрет Рош этот бой был трудным. Быть настойчивой, хотя речь шла о том, о чем она предпочла бы вообще не слышать. Не позволить от себя отделаться, звонить снова и снова, пока ее наконец не соединили.

Маргрет настояла на том, чтобы ей позволили увидеться с племянницей. Рудольф Гровиан пообещал устроить это чуть позже. Сейчас Кора Бендер находилась в одной из соседних комнат. Вместе с ней был врач, а также Берренрат, которого она сама попросила остаться:

– Полагаю, что кто-то из вас должен меня охранять. Вы не будете настолько любезны, чтобы занять этот пост? Среди всего этого сброда вы один похожи на человека.

Вернер Хос еще раз заварил свежий кофе. Две чашки Рудольф Гровиан взял с собой в кабинет, куда провел Маргрет Рош. Она показалась ему растерянной, но очень решительной. Довольно привлекательная особа. Немного за пятьдесят, среднего роста, крепкого телосложения. Густые волосы такого же цвета, как у ее племянницы, с рыжеватым отливом. В чертах лица также просматривалось фамильное сходство.

На самый важный вопрос, а именно наблюдались ли когда-либо у Коры признаки душевного расстройства, Маргрет Рош энергично покачала головой. И прежде чем приступить к даче показаний, в свою очередь задала вопрос.

Рудольфу нечего было скрывать. Он описал случившееся с помощью нескольких скупых фраз. Маргрет слушала его с каменным лицом. Когда он умолк, появились первые ответы.

Имя Георг Франкенберг ни о чем ей не говорило. Имена Хорсти и Франки вызывали лишь недоумение. А вот Джонни – другое дело. Кора говорила о нем, один-единственный раз. Она назвала его архангелом, изгоняющим людей из рая.

– И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги.

«Друг называл его Бёкки, – вспомнил Рудольф Гровиан. – Это был сатана. Он искусил женщину, превратившись в змея. А затем пришел Тигр. У него были хрустальные лапы».

Конечно же, это походило на безумие. Но шрам у Коры на лбу он видел собственными глазами. А еще она упоминала о пепельнице. Не нужно иметь богатую фантазию, чтобы представить, что произошло в этом подвале. Девушка, которой поход на дискотеку приходилось оправдывать разговором с Богом, наверняка была прекрасно знакома с библейскими историями.

Каким именно было прозвище Джонни, когда Кора Бендер с ним познакомилась, и что именно она пережила, ее тетя не знала. Тем не менее косвенно она подтвердила лепет племянницы, равно как и четко произнесенные слова.

Это произошло пять лет тому назад. В мае Маргрет Рош позвонил брат. Он беспокоился о своей дочери, полагая, что она попала в дурную компанию.

– Я не восприняла его слова всерьез, – сказала Маргрет. – В доме, где телевизор считают подарком дьявола, любой молодой человек вызовет подозрения.

Однако, судя по всему, опасения брата оказались не беспочвенными. В августе Кора пропала, и три месяца от нее не было ни слуху, ни духу. И только в ноябре к Вильгельму явился врач.

По его словам, Кору нашли несколько недель назад где-то на обочине. С ней ужасно обошлись, и какое-то время она находилась без сознания. Позже она рассказала, что попала под машину. Однако на основании полученных травм врач предположил, что ее выбросили на дорогу на ходу.

Рудольф Гровиан почувствовал некоторое облегчение. Дальнейший рассказ Маргрет Рош тоже прекрасно вписывался в общую картину. Она говорила о травме. Что бы ни сделали с ее племянницей, Кора отказывалась это обсуждать. Судя по всему, попытку самоубийства можно было отнести к разряду фантазий, беременность тоже. Рудольф попытался в этом разобраться.

– Ваша племянница неоднократно утверждала, что убила невинное дитя.

Маргрет Рош нервно рассмеялась.

– Этого не могло быть. У нее не было ребенка.

– Я имел в виду беременность, – произнес он.

– Думаете, она сделала аборт? – Маргрет Рош покачала головой. – Даже представить себе такое не могу. Кто угодно, только не Кора.

– У нее мог случиться выкидыш, – предположил Рудольф. – Если над ней поиздевались, это было бы неудивительно. Известно ли вам имя врача, который лечил тогда вашу племянницу?

– Нет. Не знаю я и того, в какой клинике она находилась.

– Она говорила, что лечилась не в клинике…

Маргрет Рош печально рассмеялась, перебив его.

– Она говорила! Не слушайте Кору. Она полностью вытеснила эту историю из своего сознания. Вы знаете, что такое психологическая травма?

Рудольф вспомнил о стене в мозгу, которую сломал своими вопросами, и коротко кивнул. А Маргрет Рош продолжила:

– Хорошо, тогда призовите на помощь рассудок. Я знаю множество врачей, в том числе и волонтеров. Но среди них нет никого, кто подобрал бы на обочине тяжело раненную девушку и взял бы ее к себе домой. Это было бы безответственно. Не знаю, почему Кора вам это рассказала. Может быть, ей хочется, чтобы такой человек существовал. Кто-то, кто позаботился о ней. На самом деле она всегда была предоставлена сама себе.

Это было вполне логично. Следующий вопрос был вызван замечанием врача об исколотых руках.

– Ваша племянница когда-нибудь принимала наркотики?

Прошло несколько секунд, прежде чем Маргрет Рош нерешительно кивнула.

– Да, героин, но недолго. Должно быть, это случилось в тот же период. Полагаю, наркотики давал ей Джонни, чтобы подчинить ее себе. Сама Кора ничего себе не колола. Она не знала, как это делается.

Маргрет Рош вздохнула.

– Когда Кора приехала ко мне, она была в жутком состоянии. Она думала, что у нее ломка, но это было не так. Ей снились жуткие кошмары. Всегда около двух часов ночи, хоть часы сверяй. Я регулярно давала ей резедорм. Однако с таким же успехом я могла бы давать Коре глюкозу. Ровно без пяти два моя племянница садилась на диване, начинала махать руками и орать во все горло: «Прекратите! Перестаньте, свиньи!» При этом она спала, и разбудить ее мне не удавалось. Когда я заговаривала с ней на эту тему, она начинала бормотать что-то про подвал, червей, тигров и баранов.

Рудольф Гровиан слушал Маргрет с интересом, чувствуя, как с его души падают все новые и новые камни. Бёкки и Тигр – этих имен Кора тете не называла. Одно дело довести молодую женщину своими вопросами до безумия, и совсем другое – подвести ее к точке, когда воспоминания всплывают наружу и наконец-то объясняют мотивы.

– Я несколько раз просила Кору, чтобы она обратилась к врачу, – продолжала тетя. – Но она отказывалась, а заставлять ее я не хотела. Однако ей нужна была помощь. В конце концов я стала подмешивать ей в еду тимолептики. Через несколько месяцев состояние Коры улучшилось, она стала спокойно спать по ночам и окрепла.

Несколько секунд Маргрет Рош помолчала, а затем поинтересовалась:

– Она ведь не узна́ет о том, что я вам здесь рассказала? Если вы скажете ей, что я проинформировала вас насчет героина, Кора закроется, можете не сомневаться. Для нее важнее всего держать прошлое под замком. Лучше вообще не говорить ей об этом. Да и зачем ее обвинять? Это было давно, в самом начале истории. Может быть, я сумею уговорить ее рассказать вам и окончание. Не знаю, что она помнит. Но попробовать стоит. Вы позволите мне с ней поговорить?

Рудольф кивнул, снова пообещал Маргрет это устроить и стал постепенно продвигаться дальше. Родительский дом, детство… Он хотел получить подтверждение того, что мать Коры Бендер была религиозной фанатичкой, а отец не мог противиться этому безумию. Может быть, ему удастся получить еще какое-то объяснение тому, что творится в подсознании Коры. Возможно, ее изнасиловали в детстве?

Но едва Рудольф задал первые вопросы о детстве Коры Бендер, как с ее тетей произошла странная метаморфоза. Готовность помочь улетучилась, как дым.

– По этому поводу я мало что могу сказать. Я почти не общалась с семьей брата. Мне не удалось урезонить невестку. Когда я приезжала к ним в гости, Кора производила на меня впечатление нормального ребенка. Мать не давала ей продохнуть, но Кора умудрялась ей противостоять. Кто-то, возможно, сломался бы под постоянным давлением, но Кора… Как бы поточнее выразиться? Она становилась сильнее. Кора была очень развитой для своего возраста, смышленой и ответственной. Она рано взяла на себя обязанности по дому. Не потому, что от нее этого требовали, а потому что она видела: мать не справляется. Можно было бы сказать, что моя племянница рано повзрослела.

А что насчет супружеских обязанностей? Ведь последствия налицо: мокрая постель в девять лет, а в девятнадцать – героин! Маргрет знала, что дети, с которыми дурно обращаются, часто заканчивают именно так. Теперь ее брат уже старик, изможденный и уставший от жизни. Иногда он звонит ей: «Как там Кора?» И радуется, услышав: «У нее все в порядке».

Маргрет Рош просидела у Рудольфа Гровиана почти целый час. Он так и не узнал о том, что происходило у Коры в голове. Даже имя «Магдалина» произнесено не было. Наконец прозвучал вопрос:

– Когда же я смогу увидеть племянницу?

Рудольф поднялся.

– Я узнаю, как продвигаются дела у моих коллег.

Коллеги стояли в коридоре. Ему захотелось посмотреть, в каком состоянии находится Кора Бендер. Когда Рудольф вошел в комнату, она снова сидела прямо. Берренрат стоял у окна и беседовал с врачом. Выражение его лица напомнило Рудольфу слова Винфрида Майльхофера о божественном судие.

Можно себе представить, какое впечатление создалось у врача при виде женщины, лежащей на полу без сознания, с разбитым лицом. Полиция и ее суровые методы допроса…

– Ваша тетя хочет вас видеть, госпожа Бендер, – произнес Рудольф.

Она уставилась на полицейского так, словно пыталась просверлить взглядом дырку у него в мозгу.

– Ей нужен покой! – запротестовал врач.

– Чушь, – возразила Кора. – Только что вы сказали, что ваше средство поставит меня на ноги. Так и произошло. Я никогда в жизни не чувствовала себя бодрее. – И она посмотрела на Рудольфа Гровиана. – Что вам рассказала Маргрет?

– Я приведу ее, – только и ответил он.

Через две минуты Рудольф вернулся. За ним по пятам следовала Маргрет Рош. Он жестом попросил Берренрата и врача выйти из комнаты. А сам остался, стараясь не привлекать к себе внимания и молча наблюдая за происходящим. Маргрет Рош остановилась посреди комнаты, и Рудольф увидел панику на лице Коры Бендер и услышал ее хриплый, приглушенный голос:

– Что ты ему рассказала?

– Ничего, – солгала ей тетка. – Не беспокойся. Я приехала, чтобы тебя навестить. Ведь ты-то, к сожалению, завтра ко мне не приедешь. Я так тебя ждала. Как малыш?

Маргрет вела себя так, словно сидела у постели больной, у которой сломана нога. Но недоверие Коры Бендер было не так-то легко развеять.

– Хорошо. Ты правда ничего ему не сказала?

– Нет. А что такого я могла сказать?

– Откуда я знаю? В такой ситуации люди несут всякий бред. Я вот тоже наговорила с три короба. О Спасителе, о кающейся Магдалине, и все в этом духе.

Маргрет Рош покачала головой.

– Нет, я не сказала ни слова.

От облегчения Кора Бендер обмякла и сменила тему разговора. Рудольф даже не пытался угадать, позволила ли она убедить себя или же просто преследовала некую цель. Ее голос звучал подавлено, но искренне, соответствуя поведению у озера. Берренрат рассказал ему о том, как она тревожилась за здоровье ребенка.

– Гереон тебе звонил? – поинтересовалась Кора.

Маргрет Рош кивнула, и племянница спросила:

– Как он? Он что-нибудь говорил о своей руке? Я ударила его ножом, два раза, кажется. Один из санитаров наложил ему повязку. Она получилась довольно большая, на все предплечье. Надеюсь, Гереон сможет трудиться. Сейчас в фирме столько работы, Манни Вебер один не справится. А на старика не стоит надеяться. Ты же знаешь, какой он: говорит много, но не отличит шуруповерта от трубных клещей.

Ее тетя снова кивнула, закусила губу и наконец-то перевела разговор на случившееся – по крайней мере, попыталась это сделать.

– Тебе что-нибудь нужно? Может быть, пригласить адвоката?

Кора Бендер махнула рукой.

– Да брось. Но ты могла бы привезти мне кое-что. Одежду и средства гигиены. Ну, ты поняла…

Внезапно Маргрет Рош вышла из себя.

– Нет, не поняла! Что обычно приносят, когда человека сажают в тюрьму? Это же не отпуск, Кора. Сделай одолжение, расскажи этим людям правду. Забудь о других. Подумай о себе. Расскажи им, что произошло пять лет назад. Расскажи, почему ты ушла из дома в августе. Они поймут. Расскажи им все.

– Я уже рассказала, – заявила Кора.

– Я тебе не верю, – отозвалась тетя.

Кора равнодушно пожала плечами.

– Тогда оставь меня в покое. Представь себе, что мама оказалась права и я умерла.

Пару секунд она помолчала, а затем негромко спросила:

– Ты поговоришь с моим отцом? Все равно он обо всем узнает. Будет лучше, если о случившемся ему расскажешь ты. Только, пожалуйства, поделикатнее. Скажи ему, что со мной все в порядке. Я не хочу, чтобы он волновался. И пусть не приезжает сюда. Я не хочу этого.

Маргрет Рош только кивнула в ответ и с тоской покосилась на дверь. Рудольф Гровиан вывел ее в коридор, поблагодарил за то, что она пришла, что помогла ему. Он говорил вполне серьезно. Джонни, героин, ужасная обстановка дома – с этим уже можно работать. И нельзя забывать о второй девушке…

Диалог между тетей и племянницей был достаточно содержательным: он дал понять Рудольфу, что в этой семье принято вытеснять проблемы. «Поговорим-ка сначала о погоде…»

Он был почти уверен в том, что Маргрет Рош могла бы рассказать ему еще кое-что. По крайней мере, сказать пару слов о Спасителе, о кающейся Магдалине и обо всей этой чепухе. Поражал тот факт, что для Коры Бендер было очень важно убедиться в том, что ее тетя ничего ему не сказала. Несмотря на то что сама рассказала уже немало.

Нет, мысленно поправил себя Рудольф. Она говорила только о распятии. Он отчетливо помнил, как изменилось лицо Коры, когда она упомянула о Спасителе и о кающейся Магдалине. И как провернула отвлекающий маневр, попросив воду для кофе.

Рудольф не слишком хорошо знал Библию и задумался, какое значение может иметь второстепенный библейский персонаж. Георг Франкенберг через пять лет после появления в роли сатаны вдруг превратился в Спасителя… Однако размышлять об этом не было смысла.

Травма! Он затронул ее – ничего не подозревая и даже не догадываясь об этом. Не его это дело – копаться в психологических проблемах. Пусть этим занимаются врачи. Как-то он уже наступил дважды на одни и те же грабли. Больше этого не повторится. Нужно уметь вовремя подвести черту. А он уже дошел до нее. По крайней мере, так ему казалось.

 

Глава седьмая

Визиты Маргрет всегда казались мне странными. Она являлась слишком редко и никогда не оставалась надолго. Маргрет пробуждала в душе отца надежду и, уезжая, снова ее отнимала.

Сначала она приезжала вместе со старой женщиной, моей бабушкой. Они всегда привозили сладости. Мама принимала подарки, клала их в шкаф, где хранился хлеб. Куда они девались потом, знали только она сама и Спаситель. Послаблений домашнего режима эти визиты не приносили, поэтому они мне скорее докучали. Бабушка постоянно допытывалась у меня, как я себя веду, слушаюсь ли родителей, всегда ли делаю то, что мне велят. Я кивала в ответ и вздыхала с облегчением, когда они уезжали.

Потом Маргрет впервые приехала одна – бабушка умерла. Во время этого визита тетя со мной поговорила. Спросила, интересно ли мне учиться в школе; хорошие ли у меня отметки; какой у меня любимый предмет; нравится ли мне спать в одной комнате с отцом. Не могла бы я нарисовать ей папин портрет, ведь у нее нет его фотографии.

Я изобразила неуклюжего человечка с граблями и ведром – рисовала я плохо. Маргрет поинтересовалась, что означает эта длинная штука у него на боку. Я объяснила. На этом все и закончилось.

Оставшееся время Маргрет провела с мамой (отец ушел на работу). После этого мама выглядела очень странной. Не знаю, как это описать. Мне показалось, что она боится. Мама начала читать мне лекции о грехах, как будто я еще недостаточно об этом слышала.

Она говорила, что истинные грехи – это желания плоти. Я ничего не поняла, мне ведь было всего девять лет. Я думала, что это имеет какое-то отношение к жаркому, которое маме пришлось поставить на стол ради Маргрет. Этого потребовал отец: дорогого гостя нельзя два дня подряд кормить бобовым супом. Отец взял себе два куска мяса, я – всего один. Маргрет стала меня уговаривать:

– Возьми еще кусочек, Кора. Неужели ты не любишь мясо?

Конечно же, я любила мясо, но подумала, что если возьму еще кусочек, то потом мне придется выслушать очередную лекцию. Так и произошло.

А затем, спустя неделю после тетиного отъезда, пришла посылка. Это было зимой, на школьных каникулах, это я хорошо помню. Посылку доставили по почте, утром, и поскольку на ней было указано имя отца, мама не осмелилась ее открыть и положила на шкаф в кухне. А вечером отец перере́зал бечевку.

После визита Маргрет он изменился. С тех пор как она уехала, он постоянно говорил о ветре перемен, который повеял в нашем доме, и о семи годах голода, за которыми должны последовать семь лет изобилия. И если голодных лет было восемь, то и изобилие тоже должно длиться восемь лет. А затем он состарится и сможет отказаться от плотских утех.

Однажды отец сказал матери:

– Тот, кто не хочет слушать, должен расплачиваться. Иначе у меня на руках появятся мозоли.

Грит Адигар всегда говорила своим дочерям:

– Тот, кто не хочет слушать, должен почувствовать, – и била Керстин или Мелани по пальцам.

Странные слова отца меня напугали. Все наши соседи твердили, что моя мама сумасшедшая. И я это слышала. А в тот день испугалась, что отец тоже сошел с ума.

Открывая посылку, он устроил целое представление. Отец вел себя так, словно в ней лежало новое сердце для Магдалины. Но там были лишь кое-какие сладости, часть которых он тут же отдал мне и сестре, хоть мама и стояла рядом с каменным лицом. Магдалине достались шоколадные конфеты – много-много ярких драже, я уже видела такие на переменах в школьном дворе. Мне дали то же самое, и я захотела поделиться с мамой. Но отец удержал мою руку.

– Это тебе, – произнес он. – Съешь сама. Остальное оставим на Рождество. Тогда нам не придется заставлять маму покупать «маленькие искушения».

Кроме сладостей, Маргрет положила в посылку и другие подарки, все было упаковано в яркую бумагу и перевязано ленточками, к которым были прикреплены карточки с нашими именами. Сверху лежал конверт.

Это было первое письмо от тети, которое отец прочел мне вслух. Не только мне, мать и Магдалина тоже были в кухне. Мама принесла из гостиной кресла, чтобы Магдалина могла лечь. В тот день моя сестра чувствовала себя неважно.

Маргрет желала нам всем веселого Рождества, счастья и, в первую очередь, здоровья в новом году. Она сожалела, что ее приезд не дал ожидаемых результатов. Выражала надежду, что мама вспомнит о своих обязанностях и задумается о том, что Спаситель никогда не требовал от людей воздержания. Что гораздо позже это придумали другие, чтобы не отдавать нажитое добро наследникам. Еще Маргрет просила маму не забывать о том, что отец не должен спать в комнате один. Если случится беда, лучше от этого никому не станет. Маргрет писала, что очень хорошо понимает: мама боится забеременеть. Но в современном мире достаточно эффективных средств. И моя тетя была уверена: Спаситель их одобряет, потому что никто не знает природу человека лучше, чем Он. Приносить в жертву второго агнца – это безумие, которого Он не поощряет.

Отец прочел все это вслух, а затем продолжил раздавать подарки. Магдалине досталась кукла. Она была тряпичной, у нее было веселое лицо, вышитое яркими нитками – большие синие глаза, красные щеки и улыбающийся рот с белыми зубами. Волосы у нее были сделаны из желтых шерстяных ниток и заплетены в толстые косы. Маргрет от всей души желала моей сестре выглядеть так же, как эта кукла – веселой и здоровой. Магдалине сразу разрешили открыть свой подарок, и я ей помогла.

Тем временем отец бросил крохотный сверточек маме и произнес:

– Пойди-ка в гостиную, покажи это Ему и спроси, не возражает ли Он.

Мама не двинулась с места. Маленький сверточек упал на пол. В конце концов отец протянул подарок мне. Это была книга «Алиса в Стране чудес».

Однако я успела прочесть лишь название. На следующий день мама потребовала, чтобы я сожгла ее в жестяном ведре перед алтарем. Она сделала это не в виде приказа. Нет, она прочла мне проповедь по поводу письма Маргрет и содержащихся в нем испорченных мыслей. Сказала, что я должна сразу же сообщить ей, если отец мне в чем-нибудь признается.

Я подумала, что мать окончательно сошла с ума. Я ведь так давно его знаю. К тому моменту я уже не сомневалась в том, что он – мой настоящий отец. Я была очень похожа на него и уже давно перестала думать, что моя семья – Адигары. И поэтому в ответ на мамины слова лишь молча кивала.

Я кивнула и тогда, когда она спросила меня: не считаю ли я, что каждому вполне достаточно прочесть Библию? Ее я уже знала наизусть. Мама подолгу рассказывала мне о человеческих грехах, до тех пор пока у меня не начинало гудеть в ушах. А после того, как я научилась читать, мне пришлось… Ах, да какая разница!

Мама отправила меня за ведром, вложила в руку спички, а потом мы стояли и смотрели, как «Страна чудес» превращается в кучку пепла.

Когда папа узнал о случившемся, он пришел в ярость. Прежде я его таким не видела. Из того, что он сказал, я поняла только половину. Он даже подумать не мог, что подстилка оккупанта однажды превратится в такую святошу. Мол, ей ведь это даже нравилось. И она позволяла совать в себя не только то, что предназначено природой, а и вязальные спицы. Мать стояла с каменным лицом, и мне стало жаль ее.

Потом мы еще долго сидели за кухонным столом – мы с отцом, – пока мама мыла посуду. Отец пересказывал мне «Алису в Стране чудес». Впрочем, он и сам ее не читал. Он придумал для меня совершенно другую историю, о девочке, мама которой сошла с ума и решила замучить всю семью. Той девочке не нравилось дома, но сбежать она не могла, потому что была еще слишком маленькой и у нее не было денег. И тогда она придумала себе целый мир, населенный людьми. Она разговаривала с ними, хотя на самом деле их не существовало.

– Значит, девочка была такой же сумасшедшей, как и ее мама, – сказала я.

Отец улыбнулся.

– Да, возможно. Но как же тут не сойти с ума, с такой-то матерью? Если не видеть и не слышать ничего другого.

Магдалина тоже была в кухне. Как и прошлым вечером, она лежала в креслах. Позади у нее был трудный день: две клизмы, следствием которых стали желудочные спазмы. Она внимательно слушала отца и переводила взгляд с него на мать и обратно. Магдалина, кстати, знала историю Алисы в Стране чудес.

Медсестра, которая ухаживала за ней в больнице и старалась делать так, чтобы Магдалина иногда играла с другими детьми, однажды принесла ее в комнату, где какая-то женщина читала своему ребенку книгу. Позднее Магдалина рассказала мне об этом. Но о чем на самом деле идет речь в «Алисе в Стране чудес», я ее не спросила: мне не хотелось этого знать.

Отец улыбнулся моей сестре и спросил:

– Как поживает наш воробышек?

Магдалина ему не ответила. Последнее время она часто разговаривала со мной и очень редко – с матерью. С отцом она не разговаривала никогда. Вместо нее это делала мама.

– Нашей дочери плохо. Да и как ей может быть хорошо в доме, где никто не придерживается заповедей Божьих?

– Ты же их придерживаешься, – возразил отец. Он все еще был очень зол. – Но сначала покажи мне эти заповеди. Я не помню, чтобы Господь требовал сжигать детские книги. Насколько я знаю, это требовали другие. Они считали себя богами. Боюсь, ты слишком многого от них набралась. Иногда ты путаешь методы.

Мать молча смотрела на него. Отец кивнул, словно подтверждая свои слова, и, опустив голову, посмотрел на столешницу.

– Однако, – произнес он через некоторое время, – разве не говорил Он: будьте как дети… Я что хочу сказать: это Его слова. И если уж ты за них цепляешься, то выбирай не только те, которые тебе нравятся. Детям хочется не только осенять себя крестным знамением. Если уж нам однажды придется расстаться с одной из дочерей – а нам придется это сделать, ты знаешь это так же хорошо, как и я, – то другая должна быть бодрой и здоровой, насколько это вообще возможно. Надо было послушаться врачей, и тогда все давно было бы кончено. И ты устраивала бы свои представления только на кладбище.

Я думала, что у меня остановится сердце. Я прекрасно понимала, что имеет в виду отец. И Магдалина тоже, она была отнюдь не глупа. Из-за частого пребывания в больнице она знала многое о своей болезни и других вещах. Больше, чем я. Магдалина не умела читать, писать и считать, зато ей были известны такие слова как «электрокардиограмма», «патология» и «крематорий». Знала она и то, что они означают.

Моя сестра смотрела на отца, прижимая к себе куклу и играя толстыми косами из ниток. Казалось, она хотела ему что-то сказать. Магдалина несколько раз шевельнула губами, но не издала ни звука. Наконец я прочла слово, которое она хотела сказать отцу: «скотина»!

Понял ли он это, мне неизвестно. Он глубоко вздохнул, а затем произнес, чуть тише:

– Но раз уж мы так решили, мы должны попытаться сделать нашу жизнь сносной. Нужно дарить друг другу хоть немного радости, а не только цитаты из Библии. Магдалине от этого никакого проку. Уверен, что ей история про Алису в Стране чудес тоже понравилась бы. А Кора наверняка бы ей почитала…

Мама заявила:

– Сейчас Магдалине нужно отдохнуть. У нее был трудный день.

И, подняв ее с кресла, понесла к двери. Посмотрев им вслед, отец покачал головой, а затем снова уставился на столешницу.

– Это мой грех, – негромко произнес он. – Однажды я не удержался. Лучше бы я в мышиную нору его тогда засунул.

Подняв голову, он сказал мне:

– Нам, наверное, пора спать, как ты считаешь? Тебе нужно отдыхать, да и я устал.

И мы пошли наверх. Мама была еще в ванной с Магдалиной – мыла ее, чистила ей зубы. Отец отправился в спальню и достал из шкафа вещи, в которых собирался завтра идти на работу. Я натянула ночную рубашку. Когда мама вынесла Магдалину из ванной, я вошла туда, чтобы тоже почистить зубы.

Уложив Магдалину спать, мама спустилась в гостиную, чтобы помолиться. Отец подошел ко мне. Настроение у него было подавленное. Он встал рядом со мной у умывальника и начал наблюдать за тем, как я умываюсь и причесываюсь.

Я никак не могла справиться с расческой. Иногда, когда мне приходилось слишком долго стоять у алтаря, я наматывала волосы на палец, и они спутывались. Отец помог мне их распутать, затем прижал мою голову к своей груди и произнес:

– Мне жаль. Очень жаль.

– Не переживай из-за книги, – сказала я. – Я не очень люблю читать. Мне больше нравится, когда ты рассказываешь о прошлом. Ты давно не рассказывал о железной дороге, о старой школе и о том, как строили церковь.

– Я и так говорил с тобой об этом слишком много, – ответил отец. – Лишь бы не думать о том, что происходит в настоящем.

Он гладил меня по спине, продолжая крепко прижимать мою голову к своей груди. Потом, вдруг оттолкнув меня, обернулся к умывальнику и сказал:

– Скорей бы пришла весна. Тогда я буду работать в саду и у меня не останется времени для глупых мыслей.

Глупо было думать, что тетя ее предала. На Маргрет можно положиться, ведь ей тоже было что терять. Однако, несмотря на осознание этого, Кора продолжала испытывать страх, растерянность и неуверенность в себе.

Когда Маргрет и шеф вышли из комнаты, туда вошел мужчина в спортивном костюме. На несколько минут Кора осталась с ним наедине. Ей хотелось, чтобы он с ней заговорил. Произнес хотя бы пару фраз, чтобы помочь ей взбодриться.

С тех пор как Кора очнулась после короткого обморока, в ее голове было темно и тесно, словно в могиле. Или в подвале, где кто-то выключил свет. Она знала, что видела нечто страшное и испытала нечто ужасное. Однако, что бы ни прорвалось за стену в ее мозгу, оно спряталось обратно. Осталось лишь неприятное ощущение. И голос отца, звучащий в темноте.

Кора увидела, как сидит на кровати. Он приходил к ней каждый вечер в течение нескольких недель, которые она провела дома, тогда, в ноябре, после возвращения. Она слышала его мольбы, слабый, прерывающийся голос.

– Поговори со мной, Кора. Не будь такой же, как она. Ты должна со мной поговорить. Скажи мне, что случилось. Что бы ты ни натворила, я не стану тебя осуждать, слова тебе не скажу, обещаю. Я ведь не имею права тебя осуждать. И маму тоже. У каждого из нас есть грех на совести. Я расскажу тебе о своих и о маминых грехах. А потом то же самое сделаешь ты. Ты должна обо всем рассказать мне, Кора. Если ты будешь держать это в себе, оно сожрет тебя изнутри. Что произошло, Кора? Что ты натворила?

Лучше бы мужчина в спортивном костюме произнес пару фраз и заглушил голос отца. Но он просто смотрел на нее, и в его взгляде отражались сочувствие и неуверенность. Может быть, он ждал, что она что-то скажет? Осознав, что Кора и дальше будет молчать, он принялся возиться с диктофоном. Вынув оттуда кассету, положил ее к остальным, записанным за сегодняшний вечер.

Кассеты. «Я отмотаю немного вперед!» – сказала женщина у озера. И еще: «Лучше композиции вы в жизни не слыхали».

Эта фраза пронзила мозг Коры, подобно удару молнии.

– Ничего лучше я в жизни не слышала, – сказала Магдалина.

Она лежала на постели и держала в руке крохотный магнитофон, тонкий провод от которого тянулся к наушнику, вставленному в левое ухо. Магдалина негромко рассмеялась и повела головой, только головой, ничем другим она пошевелить не могла. Она негромко напевала: «Bohemian Rapsody – Is this a real life?» А затем сказала:

– Обожаю эту вещь. Ну и голос у этого Фредди Меркьюри, просто с ума можно сойти. Хотелось бы мне однажды послушать ее на полную громкость. Ну, как на дискотеке. Но для этого нужна огромная стереоустановка. А если старуха ее увидит, то еще, чего доброго, вырубит не только воду, но и электричество… Ты нашла, где находится главный кран?

Вернулся шеф, поинтересовался:

– Как вы себя чувствуете, госпожа Бендер?

Но мысленно Кора была еще с Магдалиной, поэтому произнесла:

– К сожалению, нет. Я наберу ведро воды у Грит, на то, чтобы помыться, хватит.

Только после этого до нее дошло, о чем ее спрашивает шеф, и она поспешила добавить:

– Спасибо, прекрасно.

Кора была уверена, что он продолжит задавать вопросы. Потом вспомнила последний из них: где она слышала имена Франки, Бёкки и Тигр. Насчет Франки все было просто: у озера. И Кора собиралась сказать об этом шефу.

Ее спасет только правда. От лжи становится только хуже. Мама постоянно говорила об этом. Мама была права, и теперь можно считать, что это доказано – окончательно и бесповоротно. Господь наказывает тех, кто Его гневит. Кого-то лишает дара речи, кого-то – рассудка.

Правда! Чистая правда! Ничего, кроме правды! Я не знала этого мужчину. Я правда его не знала, ни по имени, ни в лицо! Не понимаю, почему я его убила. Знаю только, что должна была это сделать!

Однако шеф не собирался ничего у нее спрашивать, просто переглянулся с мужчиной в спортивном костюме и встревоженным тоном проговорил что-то о покое, который нужен им всем. Стоило ему произнести это слово, как Кора почувствовала: все ее тело наливается свинцовой усталостью. И в то же время она испугалась, что ее оставят одну, наедине с обрывками воспоминаний, падавшими на нее, словно старые грязные тряпки, терзавшими ее душу. Внутри у нее все напряглось и затвердело. Кора не могла подняться со стула, у нее не было сил даже на то, чтобы возмутиться.

Шеф попросил, чтобы ее увели, и она покинула комнату в сопровождении приветливого Берренрата и его молодого коллеги. Вскоре Кора лежала на узкой постели. Ей казалось, что она мертва, как Георг Франкенберг, и в то же время она чувствовала, что не в силах уснуть.

Кора размышляла о том, успела ли Маргрет позвонить отцу. Вряд ли она стала бы беспокоить его так поздно! В доме родителей телефона не было, и для того, чтобы с ними связаться, приходилось звонить соседям. Тревожить Грит Адигар среди ночи, поднимать ее с постели… Грит!

Как же ей плохо. Никогда прежде Кора не испытывала ничего подобного. И тогда-то по ее телу и разлилось это чувство – тоска по прошлому! Ей захотелось еще раз посидеть у постели Магдалины, рассказать ей о том, что происходит снаружи, за стенами их дома. О дискотеке, громкой музыке, ярком свете и молодых людях. Захотелось ответить на вопросы сестры:

– А каково это – принимать кокаин? Должно быть, потрясно. Все воспринимается ярче, особенно секс. Ты уже пробовала? Ну и как? Рассказывай.

Еще раз встать на колени перед алтарем. Еще раз сложить руки в молитве. Еще раз попросить, чтобы Спаситель даровал ей силы отказывать себе во всем, а Магдалине позволил прожить еще один день. А потом побежать к Грит, которая, как всегда, спросит:

– Ну что, Кора, все обязанности на сегодня выполнила?

Все ее обязанности выполнены! И не только на сегодня – навсегда.

Она убила мужчину – Георга Франкенберга! Услышала песню «Song of Tiger»! Рассказала сказку «Алиса в Стране чудес» в отцовской редакции – и создала собственный мир. Придумала людей, которых никогда не существовало, – Бёкки и Тигра.

Неприятнее всего было чувствовать, как рассудок трещит по швам, как он становится хрупким, эфемерным. В конце концов его можно будет легко раскрошить пальцами… Около пяти утра Кора наконец уснула.

В это время Рудольф Гровиан лежал на диване в гостиной, спрятав ладони под мышками. Глядя на потолок, он слышал мольбы Коры:

– Включите свет!

В три часа ночи он вернулся домой, взволнованный, усталый и удрученный сознанием того, что предоставил другим завершать начатое. Помогите мне! Он не мог ей помочь. Все, что он мог для нее сделать – это доказать, что Джонни Гитарист и Георг Франкенберг – одно и то же лицо.

Вернер Хос сомневался в этом, и его аргументы было не так-то просто опровергнуть. Прежде чем разойтись по домам, они трижды прослушали две самые важные пленки – первую и последнюю. Хос ратовал за первую: «Во всем виновата песня». Он считал, что в этом и заключается ответ. И этот ответ, кроме всего прочего, не ставил под сомнение записанное на последней кассете. Одно другому не мешает. Никто ведь не может сказать, что происходит в голове у человека, которого девятнадцать лет избивали Библией и у которого пять лет назад разбилась хрустальная лапа.

Рудольф Гровиан лег в постель и ворочался до тех пор, пока Мехтхильда не сказала:

– Руди, сделай одолжение, ляг на диване. Тогда смогу поспать хотя бы я.

Он давно уже запретил себе разговаривать с женой о работе. У Мехтхильды было собственное представление о праве, законе и справедливости. Два дня в неделю она проводила на вещевом складе организации «Каритас», раздавая старые пальто и брюки опустившимся людям. Разумеется, на добровольных началах. И если раньше Рудольф говорил ей, что один из этих нуждающихся с «пушкой» в руках вошел в банк, она вздыхала: «Бедняга!»

– Как Марита, благополучно добралась домой? – спросил Рудольф, чтобы хоть что-то сказать.

Он надеялся, что жена поинтересуется, почему он так задержался, что случилось. Он испытывал потребность услышать от нее: «Ах, бедняжка!»

– Думаю, да.

– Что она тебе рассказала? Ведь наверняка же что-нибудь рассказала. Ну, я слышал что-то насчет адвоката…

– Руди, – протяжно, измученным голосом произнесла жена, – давай поговорим об этом завтра. Ты смотрел на часы?

– Завтра мне будет некогда. Я хочу узнать об этом сейчас.

– Марита собирается развестись с мужем, – вздохнула Мехтхильда.

– Что? – Ради этого не стоило даже приподниматься на подушке. Рудольф предполагал это с самого начала. – Если человеку слишком хорошо, он начинает беситься с жиру.

– Руди, – снова вздохнула Мехтхильда, – Марита делает это не ради собственного удовольствия, можешь мне поверить.

– Мне достаточно, если в это веришь ты, – отозвался он. – Но ведь ты готова поверить в любую чушь.

– Однако она права, – довольно решительно произнесла Мехтхильда. – Петер слишком много работает, и Марита постоянно одна. Что это за жизнь для молодой женщины?

– Что, прости? Я считаю, что это прекрасная жизнь. Петер слишком много работает, а она сорит деньгами, которые он принес. Это ведь лучше, чем сидеть перед распятием, сложив руки на груди.

– Ну у тебя и сравнения! – возмутилась Мехтхильда. – Где ты такое услышал?

– Да так… Скажи мне, а у нас в доме есть Библия?

– Знаешь что, с меня довольно, Руди! На часах половина четвертого. – И Мехтхильда повернулась на другой бок.

– Так есть или нет? – повторил он вопрос.

– В шкафу на первом этаже, – ответила жена.

Рудольф спустился по лестнице и, наполовину опустошив шкаф, нашел затасканный и довольно тоненький экземпляр Библии, купленный еще в те времена, когда их дочь ходила в школу. Лежала Библия среди старых учебников, края у нее были потрепаны. Рудольф лег на диван и прочел отрывок об изгнании из рая. Он помнил только, что речь там шла о яблоке. И предположил, что, отправляясь на озеро, Кора Бендер взяла с собой яблоки потому, что собиралась плавать там до самого Страшного суда.

Изгнание из рая, из семейного предприятия, из дома, в котором она жила с мужчиной, разбившим ей лицо до крови и даже не поинтересовавшимся, как с ней обошлись. Давая показания, Гереон Бендер ни разу не спросил, как чувствует себя его жена, не попытался выяснить, что с ней теперь будет.

Рудольф вспомнил о ее сынишке, и ему расхотелось думать о кающейся Магдалине. Однако он все же прочел пару строк из Библии и почувствовал себя еще хуже. Магдалина была шлюхой. И в сочетании с героином и исколотыми сгибами локтей получалась комбинация, которая ему совершенно не нравилась.

В половине шестого Рудольф выгреб из холодильника все, из чего можно было соорудить приличный завтрак, и оставил на столе записку для Мехтхильды, где сообщил, что постарается прийти домой к обеду. Вряд ли для того, чтобы сдать Кору Бендер судье, решающему вопрос о законности содержания под стражей, понадобится много времени. А именно это Рудольф и собирался сделать. Именно это он должен был сделать еще вчера вечером, когда она впервые стала сбиваться в показаниях. Просто непростительно, что он не прислушался к своему внутреннему голосу.

В шесть часов Рудольф снова был в своем кабинете. Следом за ним прибыл Вернер Хос. Они составили документы для прокурора, еще раз прослушали записи, особенно последнюю, некоторое время поговорили об этом и так и не пришли к единому мнению.

– Кстати, та пленка из магнитофона Франкенберга в целости и сохранности?

Хос усмехнулся.

– Хотите провести эксперимент?

– Нет, – отозвался Рудольф и тоже усмехнулся. – Я не желаю в это ввязываться. Но если это действительно сочинил он… – Гровиан не договорил.

Хос забрал кассету во время дактилоскопии. Они с Рудольфом немного ее послушали. Обычная музыка. Рок, довольно тяжелый. По мнению Рудольфа Гровиана, слишком хаотично и однообразно. Но если совершенное преступление действительно было как-то связано с музыкой, то речь могла идти только о последней композиции. Со слов Винфрида Майльхофера они знали, что магнитофон выключился спустя несколько секунд после того, как все произошло.

– Однако эксперимент провести все же стоит, – сказал Хос. – Дадим ей прослушать отрывки нескольких песен. Если она сразу же узнает этот фрагмент… Лично я бы в этом хаосе ничего не запомнил.

Рудольф Гровиан решительно покачал головой.

– Если станет известно, что мы дали прослушать ей эту кассету, нас отстранят от дела.

Около девяти часов поступила копия результатов вскрытия. Было нанесено семь ударов. Все совпадало с показаниями Коры Бендер: один – в шею сзади, другой – в сонную артерию, третий – в кадык. Остальные были более-менее незначительными. Причина смерти: аспирация. Георг Франкенберг захлебнулся собственной кровью.

Чуть позже пришел прокурор. Они снова обсудили все от «а» до «я».

– У вас есть ее признание? – спросил прокурор.

– У нас есть ее заявление, – ответил Рудольф Гровиан.

Он объяснил, что думает по этому поводу, упомянул о приступе слабости. Замалчивать это было нельзя. И он не собирался оправдываться. Рудольф описал колебания между ясностью и спутанностью мышления и завершил словами Маргрет Рош о кошмарах.

– Я хотел бы, чтобы вы это послушали, – сказал он, и по его знаку Вернер Хос включил магнитофон.

Услышав голос Коры Бендер, прокурор наморщил лоб. По поводу приступа слабости он ничего не сказал. По его лицу было прекрасно видно, что он об этом думает: этого просто не должно было случиться. Несколько секунд он слушал лепет на кассете, а затем пробормотал:

– Боже милостивый, – и покрутил пальцем у виска. – Она что…

Вернер Хос осторожно пожал плечами, но Рудольф Гровиан решительно покачал головой. И тогда прокурор поинтересовался, не могла ли она просто ломать комедию.

– Нет! – заявил Рудольф Гровиан. И не удержался от язвительно замечания: – Если бы вы при этом присутствовали, то не стали бы задавать подобные вопросы. Эти кассеты должны прослушать специалисты. Я говорю совершенно серьезно. Письменного отчета будет недостаточно. Обвиняемая тащит за собой приличный груз.

В показаниях Коры Бендер было несколько намеков на детство. Религиозный фанатизм и грех, который, по ее мнению, должен со временем сгнить.

– А потом еще упоминание о второй девушке, – произнес Рудольф. – Мы займемся этим завтра. Не отрицаю, у нас мало информации, всего пара фраз. Но мы должны хотя бы проверить ее показания. Возможно, в это время в Буххольце пропала девушка. Может быть, там даже нашли тело со сломанными ребрами.

Прокурор пожал плечами, пролистал свидетельские показания, торопливо просмотрел отчет о вскрытии, а затем поднял голову и сказал:

– У нас тоже есть тело, не забывайте об этом. Хотя ребра у него целы, этого мне более чем достаточно. Редко кто из убийц помнит настолько точно, куда он – или, в данном случае, она – нанес удар.

– Ну, что значит «точно»? – возразил Рудольф Гровиан. – Кора Бендер перечислила точки, удар в которые может быть смертельным. Ее тетя – медсестра, и обвиняемая жила у нее полтора года. За это время она могла расширить свои познания в области медицины.

Прокурор несколько секунд смотрел на Рудольфа. Его лицо было неподвижным.

– Это были бы очень странные разговоры, – произнес он наконец. – И обвиняемая не просто перечислила точки, господин Гровиан. Она в них попала.

Рудольф знал об этом, хоть и не видел своими глазами. А еще он знал, что подобные показания встречаются крайне редко. Можно даже назвать их исключением. Совершив убийство в состоянии аффекта, ни один человек не может вспомнить точный ход развития событий. А Кора Бендер находилась в состоянии аффекта, иначе и быть не могло. И для Рудольфа было важно, чтобы прокурор разделял его мнение.

– Хотите с ней поговорить? – предложил он. – Ее могут привести.

Прокурор покачал головой.

– Пусть спит. Ночка у нее, должно быть, выдалась непростая. Но и у меня ночь была не из приятных. И продолжения мне не хочется.

«Вот сволочь», – подумал Рудольф Гровиан.

Когда Берренрат разбудил Кору, время приближалось к полудню. Она не знала, что он давно мог бы спать дома в своей постели. И даже если бы ей сказали об этом, это бы вряд ли ее заинтересовало. Ночью его приветливость могла иметь определенное значение. Теперь же Берренрат представлял собой всего лишь очередное звено в цепи, которой ее били и сковывали в прошлом.

Во рту ощущался неприятный привкус, но мыслила Кора снова ясно и хладнокровно. Теперь ее страх был похоронен в глыбе льда – а вместе с ним и остальные чувства.

Кора попросила пить. Ей принесли минеральную воду. Это было приятно, и Кора пила маленькими глотками. Чуть позже Берренрат снова отвел ее в кабинет начальника.

Там ей предложили завтрак. Шеф был на месте, второй мужчина тоже. На этот раз на нем были светлые полотняные брюки и рубашка с неброским узором. Оба выглядели усталыми. И очень старались, чтобы Кора чувствовала себя комфортно. На подносе, который поставили перед ней, были бутерброды с колбасой и сыром. Но ей не хотелось есть. Шеф потребовал, чтобы она хоть чуть-чуть подкрепилась. Кора решила сделать ему одолжение, откусила немного от бутерброда с колбасой и запила большим количеством кофе.

Затем она спросила, как его зовут.

– Извините, вчера я не запомнила вашего имени.

Шеф снова представился, но в данном случае его имя не имело значения. Он толкнул Кору на край безумия и тем самым дал ей понять, какой властью обладает. Кроме него, не было ни одного человека, который был бы способен на такое.

Шеф пояснил, что сейчас они поедут в районный суд города Брюля, где она предстанет перед судьей, который проверит законность ее содержания под стражей.

– С этим вам придется подождать, – сказала Кора и, посмотрев на Вернера Хоса, с непроницаемым выражением лица заявила: – Вы ведь еще ночью сомневались в правдивости моей истории. И были правы!

Оба мужчины не сводили с нее заинтересованных взглядов, пока она спокойным, ровным голосом опровергала ложь о Джонни Гитаристе. И завершила новой маленькой ложью: в октябре, пять лет тому назад, переходя дорогу, она зазевалась и попала под машину.

Кора видела, как кивнул Вернер Хос. Его лицо выражало удовлетворение. Шеф бросил на него гневный взгляд и покачал головой. А потом заговорил о Маргрет. Он вел себя очень осторожно, словно кошка, которая бродит вокруг миски с горячей кашей. Мол, Маргрет рассказала ему о том, как ужасно обошлись с ее племянницей. Да Кора и сама на это намекала.

Осознание того, что Маргрет ей солгала, оказалось для Коры тяжелым ударом. Ее тетя разболтала о куче дерьма, о которой узнала от отца! Ужасно обошлись! Маргрет посоветовала ей говорить правду. Расскажи, почему ты ушла из дома в августе! Начиная с августа правда для Маргрет была уже безопасна. А теперь следует подумать о себе! Маргрет о себе подумала.

– Что за бред? – возмутилась Кора. – Ни на что такое я не намекала. Или вы хотите сказать, будто я утверждала, что надо мной надругались?

Шеф усмехнулся:

– Вы на это намекнули.

Он попросил ее прослушать отрывок разговора, конечно же, только при условии, что она это выдержит.

– Как вам угодно, – произнесла Кора. – Я чувствую себя так, как и положено в моем положении.

Шеф включил магнитофон, и она услышала собственный лепет: «Он бил ее до тех пор, пока она не умерла. Я услышала, как хрустнули ее ребра».

– Господи, – воскликнула Кора, – звучит ужасно! Можно подумать, что я была не в себе. Однако вы здорово на меня надавили, этого вы не можете отрицать. Врач, которого вы мне навязали, сказал, что я находилась под сильным эмоциональным давлением. Поэтому и сорвалась. Спросите у него, если мне не верите. Или у господина Берренрата, он тоже это слышал. Но не волнуйтесь, я не стану подавать на вас жалобу. Вы выполняли свои обязанности, я понимаю.

Рудольф Гровиан кивнул, бросив неопределенный взгляд на Вернера Хоса. Это была просьба о помощи или приказ молчать – что в данном случае было одно и то же. Глубоко вздохнув, Рудольф попытался оценить состояние Коры. На первый взгляд она была в ясном уме. И, если захочет, сможет избавить его от большого количества работы. Ей достаточно лишь назвать имя девушки, которую взял с собой толстяк.

Рудольф действовал очень осторожно, сказал, что понимает причину, по которой она отказалась от собственных слов: страх перед тем, что придется снова говорить об ужасных вещах.

Кора насмешливо скривилась:

– Ни черта вы не понимаете. У толстяка не было девушки. Девушки клевали на Джонни. Толстяк же всякий раз плелся за ними, как собачка, которой разрешают только кости понюхать.

– Значит, Джонни все же существовал, – уточнил Рудольф Гровиан.

– Конечно. Но не для меня. На меня он не обращал внимания.

Рудольф произнес с отеческим укором:

– Госпожа Бендер, ваша тетя сказала…

Больше он не успел произнести ни слова.

– Да оставьте вы меня в покое со всей этой чепухой! Маргрет ничего не знает! Разве она при этом присутствовала? Забудьте этот бред. Послушайте лучше первую пленку, и тогда вы получите правдивые ответы. Вчера я видела Георга Франкенберга впервые в жизни. Я слышала, как мужчина, который был вместе с ним, говорил о нем, поэтому и смогла рассказать вам кое-что о музыке и подвале.

– Нет, – возразил Рудольф. – Вы много лет назад говорили о подвале, видели его во сне. И ваша тетя действительно при этом присутствовала. Прошлой ночью вы упали в обморок не потому, что я на вас надавил. Нет, я, конечно, надавил на вас, не отрицаю. Но в обморок вы упали по другой причине. Вы вспомнили о подвале. Кричали, что не вынесете этого, что я обязан вам помочь. Я хочу вам помочь, госпожа Бендер. Но вы должны сделать шаг мне навстречу. Ваша тетя сказала…

Кора надула губы и стала кивать головой. При этом она усмехалась и из-за синяков на лице казалась еще более беззащитной.

– Я могла бы порассказать вам о своей тете много интересного. Она позволила себе кое-что, полагаю, это называется кражей. И вы ни за что не угадаете, что она украла. Маргрет солгала вам, так же, как и я, можете мне поверить. Она не может позволить себе сказать вам правду. Но оставим это, я никого не хочу втягивать в это дерьмо. Ну, снились мне кошмары, когда я жила у нее, это правда. Но они не имели к Георгу Франкенбергу никакого отношения. Мне снилось совсем другое.

– Знаю, – произнес Рудольф, – бараны, свиньи и тигры. А также черви и тому подобное. Не нужно обладать богатой фантазией, чтобы это интерпретировать. Мне это кажется похожим на изнасилование.

Почему он решил подсказать ей это слово, Рудольф Гровиан не смог бы никому объяснить. Он тут же поймал недоумевающий взгляд Вернера Хоса.

Кора рассмеялась.

– Изнасилование? Кто это вам нашептал? Маргрет? – Она кивнула и снова усмехнулась, на этот раз презрительно. – А кто же еще? Какая досада, что она вам это сказала. Лучше бы она посоветовалась со мной, вот я бы вам порассказала! И тогда я показалась бы вам сущим ягненочком.

Маргрет часто говорила, что несмотря ни на что я все же вышла в люди. Возможно, для нее это именно так и выглядело. Но это был не мой путь, это была пробная трасса. Грешить сознательно! И смотреть, что будет. Играть жизнью Магдалины, словно ее смерть – всего лишь мячик, перелетающий из руки в руку. Некоторое время все так и было – просто острые ощущения. А потом вошло в привычку.

Все началось с малого. Со сна о волке, во время которого я мочилась в постель. Во время которого я не переставала желать, чтобы он пришел снова. Потому что он освобождал меня, хотя бы на краткое время, ночью. И волк возвращался. Целый год, почти каждую ночь. Иногда ближе к вечеру я пробиралась к Грит и умоляла дать мне конфету или кусок пирога, который торопливо съедала. А затем, вернувшись домой, наблюдала за Магдалиной. Ее состояние ни разу не изменилось. Итак, мелкие грехи убить ее не могли.

Я и не хотела ее убивать, правда, не хотела, хоть она и была для меня обузой. Сестра навязывала мне жизнь, которую я не хотела вести. Зато хотела повторить опыт с платком и мокрыми ногами Спасителя. Я могла бы сделать для Магдалины больше, чем просто разговаривать с ней или читать ей Библию.

Думаю, я начала любить свою сестру. А то, что я выпрашивала сладости у Грит… Возможно, я просто хотела доказать себе, что могу отчаянно грешить, и это никак не повлияет на самочувствие Магдалины. Если когда-нибудь черти будут рвать мою плоть калеными щипцами, это будут уже мои проблемы.

А потом, однажды, я нашла на улице марку. Мне было одиннадцать, я уже окончила начальную школу. У меня никогда не было карманных денег. Другим девочкам из моего класса по воскресеньям родители всегда давали мелочь, и по понедельникам после школы они шли в маленький магазинчик и покупали себе птичье молоко, жевательные конфеты или мороженое на палочке. Я же не могла пойти в магазин.

Это было утром, по пути в школу: я увидела лежащую на земле монету. Я знала, что могу поднять ее, но должна буду отдать. И я ее подобрала. На большой перемене я ушла из школы, хоть это и было запрещено. Я купила в магазине мороженое, а когда учительница спросила меня, где я была, солгала, что мне нужно было заказать свечи для мамы. Все это вместе, наверное, можно было приравнять к смертному греху.

В обед я побрела домой. Мне было очень страшно. Утром Магдалине было плохо, а я… Ах, не знаю, несмотря на то, что я была уже не маленькой, несмотря на то, что мне не хотелось верить в это и некоторые люди говорили мне, что моя мама не в своем уме, я все еще почему-то ей верила.

Это неискоренимо. Нет доказательств «за» или «против». Некоторые люди верят, что их будут преследовать неудачи, если они пройдут под лестницей. Или что случится несчастье, если дорогу перебежит черная кошка. Они ухитряются каким-то образом обходить лестницы. А встретив черную кошку, разворачиваются и идут в другую сторону…

А потом я пришла домой.

Я давно уже перестала звонить в дверь и заходила в дом через кухню. Пение матери можно было услышать даже через закрытую дверь.

– Боже, славим мы Тебя и хваление приносим. Вечный, песнь поем Тебе и сердца к Тебе возносим. Преклонившись пред Тобой, величаем, царь благой! Души праведных, святых, сонмы, власти сил небесных славят благость дел Твоих, дел великих и чудесных, славят Бога и Отца, Вседержителя Творца.

Если мама пела эту песню, значит, все было в порядке. Так и оказалось. Я вошла в кухню. Магдалина сидела в кресле, перед ней стоял небольшой столик. Она размешивала ложкой куриный бульон – самостоятельно – и подмигивала мне: мол, смотри, что сейчас будет. Ей было гораздо лучше, чем утром.

– Ой, наверное, мне будет очень скучно там, наверху, – произнесла она. – Целыми днями придется Его славить.

Она чувствовала себя настолько хорошо, что решилась даже немного позлить маму. Моя сестра любила это делать, потому что очень часто сердилась на нее. Магдалину нельзя было назвать деликатным ребенком. Пока она была еще маленькой, она мало что умела. И когда стала постарше, количество ее навыков не слишком увеличилось: она могла только говорить. И мама всякий раз смущалась и изумлялась, возможно, потому, что не могла прогнать Магдалину в гостиную, когда та принималась насмехаться над Спасителем. Мама называла это кощунством и считала великим грехом.

– Хватит петь, – потребовала Магдалина. – Из-за тебя у меня пропадет аппетит. Если там, наверху, я смогу только славить Создателя, то, пока я еще здесь, мне хочется слышать что-нибудь другое. Пусть лучше Кора расскажет мне о школе.

Рассказывать о школе – со временем это выкристаллизовалось из нашей игры в желания и заменило телевизор. В школе часто что-то происходило: то кто-то подрался, то кого-нибудь из старшеклассников застали за курением, то какая-то девочка заперлась в туалете и приняла таблетки, потом даже «скорая» приезжала. Магдалина слушала эти истории с большим интересом.

Она почти не выходила на улицу – только когда ездила в больницу вместе с мамой, раз в три месяца. Гулять по городу с ней было невозможно – Магдалина стыдилась ездить в детской коляске.

Отец предложил купить ей инвалидную коляску, но моя сестра отказалась.

– Тот, кто трижды в день пытается оторвать свое хозяйство в наказание за то, что произвел меня на свет, не обязан тратить на меня ни единого пенни, – сказала она мне.

Однако отец был не таким плохим, как она считала. И я часто говорила ей об этом. Кроме того, я сказала, что сама смогу возить ее на прогулку в инвалидной коляске. Этого не захотела уже мама. По дороге с Магдалиной может что-нибудь случиться, а я не буду знать, как поступить.

Мне очень хотелось сделать что-нибудь для сестры, правда хотелось. В одиннадцать лет я думала об этом почти каждый день. Но я могла лишь рассказывать ей, как прошел день в школе. Если ничего особенного не происходило, я начинала сочинять: Магдалина все равно об этом не догадывалась.

В тот день я могла бы рассказать сестре о марке, она бы меня не выдала. Но мы были в кухне вместе с мамой. Пока мать убирала со стола и мыла посуду, я развлекала Магдалину вымышленной историей. Вскоре моя сестра устала, и мама отнесла ее наверх. Но когда вечером с работы пришел отец, она снова была внизу.

На следующий день я опять согрешила. Прежде чем пойти в школу, я взяла деньги из маминого кошелька – две марки. На перемене я покинула школьный двор, заранее спросив разрешение у учительницы: мол, можно ли мне пойти узнать, готовы ли свечи. Учительница не возражала:

– Конечно, Кора, беги.

И я помчалась в магазин, купила мороженое и плитку шоколада. Мороженое я съела сразу, а шоколадку положила в карман куртки. В обед я отнесла ее в сарай и спрятала в дальний угол, под старыми мешками для картофеля.

Подходя к кухонной двери, я чувствовала, что сердце вот-вот выскочит у меня из груди. Однако еще до того, как я успела нажать на дверную ручку, я услышала голос Магдалины. Как и вчера, она сидела в кресле, перед ней стояла тарелка с картофельным пюре и яйцом всмятку. Моя сестра чувствовала себя хорошо. Пока она отдыхала, я помолилась, сделала домашнее задание, а потом Магдалина захотела со мной поиграть. Не в «я вижу то, чего не видишь ты» или в желания, а в настоящую игру.

Мама послала меня к Грит Адигар, чтобы я принесла «Лудо». Прежде чем войти в кухню с коробкой под мышкой, я сбегала в сарай и отломила кусочек шоколада. Положив его на язык, я стала ждать, когда он растает во рту. Если бы я жевала, мама бы это заметила.

Магдалина наблюдала за мной, пока я расставляла фигуры на доске. Она догадалась, что у меня во рту что-то есть, но ничего не сказала. И только позже, когда мама вышла из кухни, спросила:

– Что ты ела?

– Шоколад.

Магдалина подумала, что меня угостила Грит.

– Можешь принести и мне кусочек, когда будешь возвращать игру? Только смотри, чтобы шоколад был завернут в бумажку. Положишь под подушку. Я съем его, когда мама отнесет меня в постель. Я прослежу, чтобы она ничего не заметила.

Мама запрещала Магдалине есть сладости, однако ссылалась при этом не на Спасителя, как в моем случае, а на зубного врача. У моей сестры были проблемы с зубами – они были слишком хрупкими. Один раз ей пришлось удалять в больнице жевательный зуб, в котором образовалась дырка. Ей сделали укол, и Магдалина плохо его перенесла. Врачи сказали маме, что это не должно повториться. Вот почему она так следила за тем, чтобы моя сестра регулярно чистила зубы.

Я знала об этом. Знала я и о том, что после чистки зубов сладкого есть нельзя, иначе в них появятся дырки. Скажу прямо: я знала, что, если положу кусок шоколада Магдалине под подушку, это ей навредит – навредит по-настоящему. И все равно кивнула.

Моя сестра взяла в руку кубик и сказала:

– Тогда начнем! Не нужно со мной деликатничать, Кора. Я умею проигрывать.

Не нужно со мной деликатничать, Кора! Я до сих пор слышу эти слова. Это стало моим жизненным кредо. Я перестала деликатничать, забыла об осторожности и лгала учительнице и детям в школе, а также своему отцу. Я воровала все, что плохо лежало. Минимум дважды в неделю я брала деньги из маминого кошелька. Покупала на них сладости, прятала в сарае и ела потом, когда мне хотелось. Если появлялась возможность, я приносила кое-что в дом, для Магдалины, и клала ей под подушку. Когда мои запасы иссякали, я снова потихоньку вытаскивала деньги из маминого кошелька.

Сначала я боялась, что продавцы маленького магазинчика обо всем расскажут моей матери, она ведь тоже делала там покупки. И вообще-то они должны были бы удивиться тому, что у меня вдруг появилось такое количество денег. Чтобы предотвратить вопросы, я как-то рассказала, что Маргрет прислала мне деньги и попросила, чтобы я ничего не говорила маме, иначе она заберет их у меня и купит на них свечи или розы. Продавщица улыбнулась и сказала:

– От меня твоя мама ничего не узнает.

Тогда-то я и поняла, как это: иметь деньги. Внезапно все стали относиться ко мне приветливо, все те, кто прежде смеялся надо мной или не обращал на меня внимания. Когда мне исполнилось двенадцать, я стала получать от мамы три марки в неделю. И отец тоже регулярно давал мне деньги.

Иногда я удивлялась, почему мама ни разу не хватилась пропавших монет. Не знаю, то ли со временем она стала невнимательной, то ли я убедила ее в том, что я – самый набожный человек в этом мире. Возможно, мне все же это удалось. Я признавала ее правоту, какую бы чушь она ни несла. Помогала ей по хозяйству, добровольно мыла посуду, вытирала пыль и снимала белье с веревки, чтобы мама могла уделить больше времени Магдалине. Я поступала так всегда, когда испытывала угрызения совести. А это случалось часто, потому что у меня было многое, а поделиться с Магдалиной я могла редко.

Я отказывалась от ужина, если после обеда так наедалась сладкого, что не могла проглотить больше ни кусочка. А маме заявляла:

– Сегодня днем во время молитвы у меня возникло желание покаяться.

Конечно же, она считала, что подобная чуткость – это прекрасно.

Я с удовольствием ходила за покупками. Говорила:

– Мама, пожалуйста, позволь мне это сделать. Я молодая и сильная, мне нетрудно носить тяжести. А тебе нужны силы для того, чтобы заботиться о Магдалине.

А потом я заявляла, что лучше пойду в «Альди», потому что там дешевле.

– Нельзя ведь склонять торговцев к искушению наживой.

И мама считала, что я ее лучшая помощница и многому научилась у Спасителя. Иногда она говорила, что гордится мной.

А когда я рассказывала Магдалине о том, как облапошила маму, та отвечала:

– Нужно обманывать ее как можно чаще. Тупость должна быть наказана.

Магдалина думала, что я хожу в город только ради того, чтобы потом рассказать ей, что и где происходит. Я никогда не говорила ей, почему на самом деле предпочитаю «Альди». Там было легче воровать и рядом был «Вулворт».

Добрая половина того, что я приносила домой, была не оплачена. В «Альди» я таскала сладости и даже некоторые продукты, которые должна была купить по поручению мамы. В «Вулворте» брала заколки, помады и другие мелочи, которые легко было спрятать в карман куртки, но которыми я сама пользоваться не могла. Я продавала эти вещи на школьном дворе.

Я воровала очень ловко. На вид – милая, безобидная девочка, никто бы не заподозрил меня в злом умысле. Многие знали, кто я. Кассирша из «Альди» жила на нашей улице, для нее я была всего лишь несчастным ребенком. А в «Вулворте» одна из продавщиц была подругой Грит Адигар, и там тоже все шло как по маслу.

Никто ни о чем не подозревал. Даже те, кто покупал у меня краденые вещи. Достаточно было сказать:

– Тетушка снова прислала посылочку. Но что мне делать со всей этой чепухой? Мама прибьет меня к кресту, если увидит с накрашенными губами.

И мои подруги радовались, потому что могли купить все это за полцены.

Теперь у меня была куча денег. Марки на карманные расходы, которые давал мне отец, те, что я таскала из маминого кошелька, и доходы со школьного двора. Я почти ничего не тратила, копила как деньги, так и лакомства. Часто у меня в сарае было столько сладкого, что я не могла все это съесть. Летом под мешками из-под картофеля растаял шоколад. После того как это случилось, я стала кое-что брать с собой в школу и угощать других детей. Тогда они заявляли, что я их лучшая подруга, и ссорились за право поиграть со мной на перемене.

А я постоянно играла жизнью Магдалины. Это было как с лестницей: однажды наберешься храбрости и пройдешь под ней, а потом ничего не случится. И тогда ты делаешь это снова и снова. В какой-то момент ты начинаешь думать, что невезения, которое могло бы тебя преследовать, просто не существует. Но судьбу не обманешь, в отличие от матери, у которой не все дома. Однажды, когда никто этого не ожидает, она нанесет удар.

Долгое время мне казалось, что мои поступки никак не влияют на состояние Магдалины. Что бы я ни делала, ей по-прежнему было то хорошо, то плохо, смотря с какой стороны посмотреть. Лейкемию она поборола. По словам врачей, спустя пять лет можно будет смело говорить о полном исцелении.

Конечно же, мама связывала выздоровление Магдалины с нашими молитвами. Даже врачи утверждали, что это чудо. И это при том, что я вообще перестала молиться. Стоя на коленях перед крестом, я придумывала истории для Магдалины.

Однажды я рассказала ей о том, что у меня появилась настоящая подруга. На тот момент мне было почти тринадцать лет и я легко могла купить дружбу. В сарае у меня было восемьсот марок, и я знала, что в этом вопросе Магдалина ошибалась: за деньги можно купить все.

История с подругой взволновала мою сестру. Мне пришлось описать ей эту девочку. Магдалина хотела знать подробности. Какого она роста? Толстая или худая? Красивая или нет? Разговариваем ли мы о мальчиках? Влюблялась ли она уже в кого-нибудь? «Как думаешь, ты могла бы разок привести ее к нам домой? Чтобы я на нее посмотрела…»

После обеда мы сидели у окна в спальне, Магдалина на кровати, а я – у окна. Нам была видна улица. Когда по ней проходила хорошенькая девочка, я подводила Магдалину к окну. Взяв ее руку в свою, я стучала в стекло. Это привлекало внимание девочки, и она поднимала голову. Потом удивленно качала ею, думая, наверное, что мы дуры.

Я же рассказывала Магдалине, что моя подруга хорошо понимает, как осторожно мы должны себя вести, и только поэтому покачала головой.

Однажды всю вторую половину дня я потратила на покупки, а Магдалине сказала, что подруга пригласила меня в кафе и угостила клубничным мороженым с взбитыми сливками. А потом разливалась соловьем, рассказывая о мальчике, в которого она влюблена. Но он об этом не знает.

На следующий день я сообщила Магдалине, что мы написали этому мальчику письмо. И что моя подруга попросила меня его подбросить. Ложь! Ложь! Ложь! Иногда мне казалось, что вся моя жизнь – одна сплошная ложь.

 

Глава восьмая

Рудольф Гровиан начинал злиться – не на Кору Бендер, а на себя. В голове у него пронеслось предупреждение Маргрет Рош: Кора закроется, можете не сомневаться. Проклятье! Он подошел к делу не с той стороны. Но можно ведь просунуть ногу в закрывающуюся дверь. Некоторое время Рудольф ходил вокруг да около, но верного тона подобрать не смог. Упомянув о визите Маргрет, он всего лишь закрыл дверь на несколько дополнительных замков.

На вопрос, о чем именно солгала ему Маргрет Рош и что такое ужасное она украла, Кора ответила:

– Разбирайтесь сами, это ваша работа. Вам за это платят.

Рудольф вернулся к главному вопросу. Если Джонни действительно существовал, то, может быть, его настоящее имя – Георг Франкенберг? На это Кора не ответила, и он вынужден был снова ей пригрозить, хоть и не хотел этого делать.

– Госпожа Бендер, в таком случае мне все же придется поговорить с вашим отцом.

Она улыбнулась.

– Лучше поговорите с мамой. Она считает, что не способна лгать, потому что триста раз прочла Библию. Только смотрите, не забудьте подложить под колени что-нибудь мягкое.

Она сделала глоток кофе, решительно поставила чашку на стол, подняла голову и посмотрела на Рудольфа:

– На этом все, верно? Можно мне переодеться, прежде чем вы повезете меня к судье? Моя одежда пропиталась по́том. Я в ней спала и носила ее вчера целый день. И еще мне хотелось бы почистить зубы.

В этот миг ему стало бесконечно жаль ее. Кора всю жизнь была предоставлена самой себе. Почему она должна ему верить? Да и какую помощь он может ей предложить? Отправить ее на несколько лет за решетку? И тогда Рудольф произнес, так безучастно, как только мог:

– Ваши вещи еще не доставили, госпожа Бендер. Мы попросили вашего мужа привезти вам что-нибудь, но он до сих пор не приехал.

Кора равнодушно пожала плечами.

– Он и не приедет. Я ведь просила, чтобы это сделала моя тетя.

Полчаса спустя приехала Маргрет. За это время Рудольф трижды пытался получить информацию у Коры. Как звали вторую девушку? Сначала он задал этот вопрос спокойным тоном. Кора ответила:

– Спросите у моей мамы. Но можете и с отцом поговорить. Если вы расскажете ему, что меня изнасиловали, в то время как вторую девушку убивали, его это очень обрадует.

Повторяя вопрос, Рудольф был более настойчив. Кора посмотрела на Вернера Хоса и поинтересовалась:

– Вашему шефу нужен слуховой аппарат или до него туго доходит? Мне кажется, у него заело пластинку.

В третий раз Рудольф Гровиан почти умолял ее. А Кора посмотрела на кофеварку и спросила:

– Вы притащили ее из дома, потому что она устарела? Вы что, не можете купить себе новую? Кофеварки не так уж дорого стоят. Есть такие, которые как следует кипятят воду. Я себе такую приобрела. Кофе в ней гораздо вкуснее. Мне будет ее не хватать. Как вы думаете, мне разрешат взять к себе в камеру кофеварку? Тогда я попрошу, чтобы ее привезли. Если заглянете ко мне в гости, угощу вас чашечкой кофе. Вы ведь будете навещать меня, правда? Мы сядем за стол и будем рассказывать друг другу безумные истории. Посмотрим, у кого из нас лучше получится.

Испытание оказалось непростым, и Рудольф испытал облегчение, когда в дверь наконец постучали и в кабинет вошла Маргрет Рош. Она собрала небольшой чемодан. Вернер Хос изучил его содержимое. Там было не много вещей: две ночные рубашки, умывальные принадлежности, две блузки, две простые юбки, несколько комплектов нижнего белья, две пары чулок, туфли на невысоких каблуках и фотография ребенка в рамке.

Мирный снимок, сделанный на террасе. Малыш сидит на полу, положив ручку на игрушечный зеленый трактор, и щурится от вспышки.

Кора махнула рукой, когда Вернер Хос положил фотографию к остальным вещам. Лицо ее застыло, голос звучал сурово, а взгляд, который она бросила на тетку, обдавал арктическим холодом:

– Забери это обратно!

Маргрет Рош, которая во время первой встречи показалась Рудольфу энергичной и решительной, сейчас выглядела растерянной и почему-то испуганной.

– Зачем же? Я думала, что ты захочешь иметь при себе фотографию сына. Это ведь разрешено, правда?

Произнося последнюю фразу, Маргрет с отчаянием посмотрела на Гровиана. Тот лишь кивнул в ответ.

– Не надо, – отозвалась Кора. – Забери ее обратно.

Тетя, словно испуганный ребенок, взяла фотографию, лежавшую поверх блузок, и положила ее в сумочку.

– Ты принесла мне таблетки? – спросила Кора.

Маргрет Рош кивнула и опустила руку в сумку, а когда вынула ее оттуда, в ней была зажата коробка с медикаментами. И Рудольфу Гровиану показалось, что он понимает, почему не сумел просунуть ногу в захлопывающуюся дверь.

– Это запрещено, – произнес он.

– Но Коре нужны лекарства! – возразила Маргрет Рош. – У нее часто болит голова: это последствия тяжелой черепно-мозговой травмы. Она ведь рассказывала вам вчера о несчастном случае.

Рудольф отметил, что последние два слова она подчеркнула. Он взял коробочку у Маргрет из рук.

– Я отдам это специалистам. Когда вашей племяннице понадобятся таблетки, она их получит. В необходимом количестве.

Маргрет Рош сделала шаг вперед, словно хотела обнять Кору.

– Не сто́ит, – лениво отозвалась та. – Будет лучше, если ты сделаешь вид, будто я умерла. Тебе ведь не обязательно видеть для этого мой труп, правда? А если труп все же понадобится, сходи в морг, там их много.

Рудольфу Гровиану показалось, что ее голос сочится ненавистью. Реакция тетки была соответствующей: Маргрет Рош судорожно сглотнула, опустила руки, развернулась и не попрощавшись пошла к выходу. Секунду спустя дверь за ней захлопнулась. Кивнув, Рудольф велел Вернеру Хосу также покинуть комнату. Оставшись с Корой наедине, он предпринял последнюю попытку.

– Итак, теперь мы с вами одни, госпожа Бендер. И побеседуем наконец как взрослые разумные люди. На озере у вас ничего не вышло. С таблетками тоже номер не пройдет. Ни о чем другом вам сейчас даже думать не стоит. Забегать вперед я вам не позволю. Так что лучше бегите назад.

Кора не отреагировала на его слова.

– Тяжелая черепно-мозговая травма, – медленно повторил Рудольф. – У вас на лбу внушительный шрам. Похоже, задета кость. Я еще ночью это заметил. Прежде чем упасть в обморок, вы говорили о хрустальной лапе и о том, как это было ужасно, когда перед сном ваш муж выкуривал сигарету. Потому что с пепельницы все и началось. Так что не надо рассказывать мне, что вас сбила машина.

Кора усмехнулась.

– Вам я вообще ничего больше не стану рассказывать. Думаю, если я расскажу кое-что судье, который проверяет законность содержания под стражей, у нас всех останется еще полдня. Кстати, чем, по мнению вашей жены, вы тут занимаетесь? Или у вас нет жены?

– Есть.

– Хорошо. – Кора не просто усмехнулась, она усмехнулась с издевкой. – Тогда, после того как сдадите меня, посади́те ее в машину и отправляйтесь на пикник. Погода просто отличная. Поезжайте на Отто-Майглер-Зе. И господина Хоса с собой возьмите. Он покажет вам интереснейшее место. Кстати, вчера там был убит человек. Представляете, беднягу зарезали, лишь за то, что он обнимался со своей женой и при этом слушал музыку. Просто там оказалась одна тупая корова. Ей это не понравилось, и она слетела с катушек…

Рудольф попытался ее урезонить:

– Госпожа Бендер, можете оставить эти шутки. Откуда у вас этот шрам?

Но вместо ответа Кора нахально воскликнула:

– Отсосите!

Он сделал еще одну попытку сыграть на ее страхах.

– А мне казалось, что вам не нравится оральный секс. Вчера вы на это намекали. Или я вас неправильно понял?

Кора уставилась на него. Ее здоровый глаз напоминал бездну. Рудольфу очень хотелось знать, что же таится в этой бездне, ярость или паника. Несколько секунд он думал, что выбрал правильный тон. А потом Кора постучала себя по голове.

– Вот здесь у меня тоже есть шрам, он еще больше. Хотите взглянуть? Но для этого вам придется приподнять мои волосы. Только смотреть там особо не на что. Его залатали.

– А кто нанес вам эти раны?

Она пожала плечами. Ухмылка вернулась на разбитое лицо.

– Я же вам уже объяснила. Если вы мне не верите, это ваши проблемы. Я ударилась головой о капот автомобиля – больше ничего сказать не могу. Когда это произошло, я была под кайфом. Врач ведь рассказал вам о том, что у меня с руками. И Маргрет тоже наверняка поведала, что происходило со мной в то время. Я кололась.

Вытянув вперед левую руку, Кора показала на локтевой сгиб.

– Я была недостаточно осторожна, не следила за гигиеной. Началось сильное воспаление. Образовались дырки. Видите? Сплошные шрамы.

Она провела по ним пальцем правой руки.

– Я пробовала все, что удавалось достать, – продолжала Кора, – гашиш, кокаин, а в конце концов – героин. – Негромко рассмеявшись, она добавила: – Но не волнуйтесь, вы ничего не упустили. Я уже много лет не принимаю наркотиков. Вчера я была так же трезва, как и вы. И если помоюсь, то и пахнуть буду приятно. Вы покажете мне место, где я смогу переодеться?

Она говорила очень небрежно, в ее голосе слышалась хрипотца.

Рудольф понятия не имел о том, как чувствует себя человек, переживший психологическую травму. Сравнение со стеной казалось ему вполне подходящим. То, что никогда не удавалось ему в отношениях с дочерью, удалось с Корой. Он придерживался выбранной стратегии, демонстрировал спокойствие, уверенность, понимание и терпение. Рудольф представил себе, что стоит у стены, образовавшейся в ее мозгу, а все, что кроется за ней, защищается от его вторжения с помощью зубов и когтей.

– Почему вы сразу не сказали нам, что страдали наркозависимостью?

Кора снова пожала плечами.

– Потому что думала, что вас это не касается. Это было несколько лет тому назад и не имеет к делу никакого отношения. Мой муж ничего об этом не знает. Я надеялась, что и не узнает. Это было задолго до того, как мы познакомились.

– Это было в то время, когда вы встречались с Георгом Франкенбергом? Это он давал вам наркотики?

Кора закатила глаза.

– Кто подозреваемый, я или он? Что вы пытаетесь повесить на эту несчастную свинью? Вы что же, хотите превратить его в преступника? У вас что, в голове не укладывается, что женщина может убить только потому, что ее разозлила громкая музыка? Сказать вам правду? Вообще-то я хотела зарезать блондинку. Мужчине просто не повезло: он лежал сверху.

Рудольф Гровиан улыбнулся.

– И поэтому вы подумали, что он на нее набросился. Вы боялись, что он ее изобьет. Это напомнило вам о том, что произошло тогда, в подвале?

Кора ответила не сразу, а лишь через несколько секунд. Она раздраженно вздохнула, а затем заявила:

– Если вам так уж необходимо придерживаться этой версии, выясняйте сами. Расспросите кого-нибудь, вы ведь это любите. Зачем мне лишать вас удовольствия?

Произнеся последние слова, Кора, не спросив разрешения, подхватила со стола блузку, юбку, комплект нижнего белья и зубную щетку, а затем направилась к двери. Рудольф Гровиан пошел следом за ней. К ним присоединился Вернер Хос. В коридоре Рудольф предпринял еще одну попытку:

– Госпожа Бендер, какой смысл вам упрямиться? Если Георг Франкенберг…

– Это кто здесь упрямится? – перебила его Кора. – Кто угодно, только не я. Мне просто не нравятся ваши вопросы. Вы же видите, что получается. Куча дерьма! Я рассказала вам такую хорошую историю. Вначале она была романтичной, а под конец – и вовсе трогательной. Мертвый ребенок… Мертвые дети – это всегда трогательно, от них никакой грязи. А вот правда грязна. В ней полно червей и личинок, она черна и ужасно воняет. Я не люблю грязи и вони…

– Я тоже, госпожа Бендер. Но правду я люблю. И для вас было бы лучше, если бы вы были с нами откровенны.

Она коротко хохотнула.

– Обо мне не беспокойтесь. Я сама о себе позабочусь. Я с детства к этому привыкла. Я довольно рано ступила на кривую дорожку… В какой-то момент уже невозможно остановиться. Вот вам правда. Никто ничего мне не давал, и уж тем более наркотики. Я сама брала то, что хотела.

Пока Кора – не закрывая двери – мылась и переодевалась, Рудольф – вместе с Вернером Хосом в качестве свидетеля – ожидал, снова и снова прокручивая в голове ночной разговор с Маргрет Рош.

В конце концов он обозвал себя шизофреником: в безобидных фразах ему чудились зашифрованные послания, а изумленная, встревоженная тетушка казалась вестницей смерти. Но даже если у него действительно шизофрения, он просто обязан еще раз внимательно изучить содержимое чемоданчика. Рудольф готов был спорить на что угодно: Кору потому и нельзя было вывести из равновесия, что Маргрет Рош принесла ей не только таблетки. Может быть, коробочка с медикаментами – лишь тонкий ход в шахматной партии, чтобы отвлечь его от бритвы или чего-либо подобного.

Ее мозг все еще напоминал глыбу льда, которую нельзя ни расколоть, ни растопить. Пусть шеф лютует, сколько ему угодно… Кору беспокоило лишь жжение под ребрами. Маргрет не следовало приносить фотографию.

Кора испытала боль, еще раз увидев ребенка, такого веселого и невинного. Этот снимок они сделали совсем недавно. И теперь, взглянув на него, жена Лота превратилась в соляной столб. Внутри у Коры все застыло, она стала такой же твердой и холодной, как ее мама в то время, когда она сидела на кровати с Магдалиной и говорила о грехе, который Господь ей не простил.

Но сын Коры был в надежных руках – за ним присматривали бабушка и дедушка. О том, что это ее свекор и свекровь, она больше не думала. Однажды они наверняка скажут малышу, что его мать умерла. И это будет правдой. Пусть шеф ставит сколько угодно заслонов. Кора знала, что нужно делать. И знала как! Маргрет, похоже, тоже это знала. Она понимала, что в камере не много возможностей и нужно сосредоточиться на чем-то совершенно естественном и безобидном на вид. После смерти обвиняемой расследование прекратится. Зачем копаться в грязи?

По дороге в Брюль они молчали. Вернер Хос вел машину, шеф сидел рядом с Корой на заднем сиденье. Кажется, он наконец-то понял, что, несмотря на угрозы, слезы, мольбы, она будет стоять как скала, даже если он упадет перед ней на колени.

У судьи все прошло на удивление быстро. Шеф спокойным голосом сообщил о том, что вменяется Коре в вину. Она выслушала его с каменным лицом. Судья спросил, не хочет ли она что-нибудь сказать по этому поводу. Кора ответила, что сделала уже достаточно заявлений и не желает повторяться. После чего судья постановил, что ее необходимо поместить в изолятор временного содержания. Еще раз напомнил Коре о ее правах. А потом все закончилось.

Ей предстояло пережить еще одно небольшое потрясение, когда шеф тщательно проверил содержимое ее чемодана. Даже подкладку ощупал. И наконец забрал чулки.

– Что вы себе позволяете? – возмутилась Кора. – Вы не имеете права брать мои вещи.

– Ошибаетесь, – отозвался шеф. – А для того, чтобы носить чулки, еще слишком жарко. Сейчас они вам все равно ни к чему.

После этого он оставил Кору одну.

Обед ей принесли в камеру. Он был довольно неплохим. А по сравнению с тем, что ставила на стол ее мать, и вовсе потрясающим.

Она сбежала оттуда и застряла. Как будто прошлое было единственным смыслом ее жизни и она еще раз отчетливо должна была осознать, каким плохим человеком была. При этом воспоминания, вырывавшиеся на волю до сих пор, были вполне невинными.

Кора регулярно слышала за дверью шорох. Шеф действительно отдал приказ наблюдать за ней. Но если он воображает, что может заставить ее отступить, то его ждет разочарование. Злость, которую она к нему испытывала, была похожа на железный стержень. А голова, все такая же ледяная, рождала кристально ясные мысли. Кора ждала, когда придет следующий, чтобы задать ей несколько вопросов. И долго ей ждать не пришлось.

В понедельник около десяти часов утра ее повели на допрос к прокурору. Он оказался молодым и очень приветливым. Перед ним лежала куча бумаг, которые он хотел с ней обсудить. Он сообщил Коре, что ее заявление не имеет никакой ценности. Он сможет признать его только после того, как она назовет ему имена двух других мужчин. Не дурацкие прозвища вроде Бёкки или Тигра – ему нужны настоящие имена. А также, конечно, имя девушки. Все это в ее же интересах.

Кора едва не рассмеялась. Неужели этот парень воображает, будто знает, что именно в ее интересах?

– Разве господин Гровиан не сообщил вам, что вчера я опровергла всю эту чушь?

Прокурор покачал головой. Кора неуверенно посмотрела на него и вложила в голос все отчаяние, которое была способна продемонстрировать.

– И что же мне сказать судье? Что вы мне посоветуете?

– Правду, – отозвался прокурор.

Кора подавленно кивнула и негромко произнесла:

– Однако она чертовски неубедительна. Я была ужасно зла на ту женщину.

– И чем же она так вас разозлила? – поинтересовался прокурор.

– Вообще-то она не сделала ничего такого, – пробормотала Кора. – Мой муж назвал ее горячей штучкой. «В ней хотя бы есть огонек», – сказал он. Я так старалась, чтобы он был доволен. А потом появляется эта корова и у него глаза вылезают из орбит. И это не в первый раз. Он пялился на нее, когда мы были у озера. А потом читал мне проповеди о том, то я слишком чопорная и строю из себя невесть что. Иногда он хотел того, чего не хотела я. И я представила себе, что ждет меня вечером. Внезапно мне все осточертело, понимаете? У меня появилось желание преподать урок одной из этих проклятых бесстыжих баб. Но до нее мне было не добраться. И тогда я подумала…

Кора смотрела поверх плеча прокурора, на невидимую точку на стене.

– Я подумала: какая разница, кого я убью, ее или мужчину? Ему ведь это тоже нравилось. Все они в каком-то смысле одинаковы. Свиньи.

Прокурор решил, что с него довольно. Он еще раз спросил об ударах, назвав их очень точными. Кора в ответ лишь пожала плечами, и он поинтересовался, откуда у нее шрамы на голове. Она повторила то, что рассказывала шефу: мол, накачавшись под завязку героином, попала под машину. Никакого доброго самаритянина не существовало, пьяного врача за рулем она выдумала. Лечили ее в районной больнице в Дюльмене.

Произнося это, Кора невольно улыбнулась. Она не была уверена даже в том, существовала ли в Дюльмене районная больница. В Дюльмене родился и вырос Манни Вебер, там до сих пор жила его бабушка. Год назад он попросил у Коры несколько дней неоплачиваемого отпуска. Мол, его бабушка упала и лежит в больнице с переломом шейки бедра. В какой именно – этого он не сказал.

Прокурор сохранял серьезность.

– Мы это проверим.

Кора подумала, что теперь он наконец-то даст ей подписать признание. Но нет. Прокурор заявил, что придется все запротоколировать заново. Нужно подождать, пока проверят ее слова. Тогда она сможет сделать признание и подписать его.

Вскоре после полудня Кора снова оказалась в камере. Полдня она размышляла о том, как же покончить с этой драмой. Наконец ей пришла в голову идея с бумажными платками. У нее не было бумажных платков, но их наверняка принесут, если она попросит. Бумажные платки так же безопасны, как и отдых у озера. Когда Коре принесли ужин, она изложила свою просьбу.

– У вас насморк? – поинтересовалась охранница.

Кора кивнула и шмыгнула носом. Охранница сказала:

– Сейчас принесу вам парочку, – и вышла из камеры.

Кора немного поела. Она чувствовала себя довольно хорошо, но аппетита у нее не было. Отставив поднос в сторону, она опустилась на колени рядом с кроватью и сложила руки для молитвы.

Кора сделала это впервые за долгое время, и это оказалось возможным только потому, что в камере не было креста. Просить прощения у невидимого Спасителя за последний совершенный грех было не так уж сложно. При этом перед глазами Коры стояло окровавленное лицо мужчины. Георг Франкенберг! Его взгляд… Он простил ее, она была в этом уверена.

В глубине души она все еще твердо верила в то, что, убив его, поступила правильно. Должно быть, это было безумием. «Франки, – подумала Кора. – Любящий муж! Женился три недели назад». Тройка – магическое число. Кора осознала это внезапно, но не сразу поняла, что же такого примечательного в тройке. А когда до нее дошло…

Три креста на Голгофе. Двое мужчин, которые распяли Спасителя, заслуживали смерти. А тот, что был в середине, смерти не заслуживал.

Осознание обожгло ее, словно каленым железом, впилось между лопаток и сдавило, поползло по затылку, вонзилось в мозг и заставило замерзший комок растаять. Как она могла забыть об этом хотя бы на миг? Спаситель был безупречен, чист и невинен, насколько это вообще возможно для человека. Несколько минут Кора дрожала, словно в лихорадке. Как будто над ней стоял отец: Что произошло, Кора? Что ты натворила? А над его головой парил крест с невинным человеком…

Кора наконец смогла подняться с пола и поползла к умывальнику. Когда немного позже пришли за подносом, она все еще мыла руки и уже забыла о бумажных платках. Охранница тоже о них забыла.

Оставшуюся часть воскресенья Рудольф Гровиан провел у озера Отто-Майглер-Зе. Не потому, что решил последовать совету Коры Бендер, и поехал он туда не с женой. Когда Рудольф сел в машину, Мехтхильда была уже на пути в Кельн. Она ждала мужа к обеду и, конечно же, надеялась, что он поедет с ней. Но мысль о том, чтобы провести несколько бесполезных часов в квартире вместе с дочерью, в то время как он еще даже не был на месте преступления…

Вот только смотреть там было не на что. Бессмысленно было сидеть на солнце и наслаждаться природой и свежим воздухом. Рудольф был подавлен. Он колебался между собственной убежденностью и мнением, которого придерживался Вернер Хос, будто Джонни, Тигр и Бёкки не имели к Георгу Франкенбергу никакого отношения.

Рудольф сидел на вытоптанном газоне, наблюдая за полуголыми людьми – молодыми и старыми, мужчинами, женщинами и детьми. Пожилая пара пошла к воде, держась за руки. Мужчина, наверное, был уже на пенсии. Рудольф не помнил, когда последний раз держал Мехтхильду за руку. Раньше они часто говорили о том, что будут делать, когда дочь станет жить отдельно: на выходные поедут куда глаза глядят, а затем отправятся на пару дней в Шварцвальд или на Северное море. Однако до сих пор из их замыслов ничего не вышло.

Чуть в стороне от Рудольфа мужчина играл в мяч с маленьким мальчиком. Малыш, который был немного старше его внука, неловко пнул мячик в его сторону. Рудольф подхватил его и бросил обратно. Мальчик расхохотался, и Гровиан подумал, что его внук скоро перестанет смеяться. А может быть и нет!

Можно было предположить, что Марита с сыном захотят вернуться к ним, если брак его дочери действительно закончится разводом – отрезвляющая мысль, вытеснявшая остальное на задний план. И тогда прощай, домашнее спокойствие. Нет, Рудольф был не против кубиков в гостиной, не против детского смеха или плача, но спокойные вечера на диване останутся в прошлом.

Он вспомнил, как было раньше. На столе в гостиной стояли лак для ногтей, помада, лежала тушь для ресниц и всякое другое дерьмо, которым Марита мазала себе лицо. Рудольф сто, тысячу раз требовал, чтобы она наносила боевую раскраску в ванной. Но нет! Там, видите ли, слишком тусклый свет. А Мехтхильда говорила:

– Да оставь ты ее в покое, Руди. Разве это так уж необходимо: каждый вечер повторять одно и то же?

Спустя полчаса он сидел в квартире дочери, исполненный решимости спасти то, что еще можно было спасти. Зятя дома не оказалось, а все попытки Рудольфа блокировались словами:

– Не лезь в это, Руди! Ты понятия не имеешь, о чем идет речь.

Мехтхильда держала внука на коленях, время от времени произнося:

– Да, но как же…

Больше она ничего не говорила. Как все будет, Марита уже продумала. О возвращении домой не могло быть и речи. Променять просторную квартиру на комнату в родительском доме, возможности большого города на мелкобуржуазную удушливую атмосферу – нет, этого она не хотела. Деньги тоже не проблема. Конечно же, Петер должен платить им алименты. Три тысячи в месяц, именно такую сумму ожидала от него Марита.

– Бывают алименты и поменьше, – произнес Рудольф Гровиан.

– А бывают и побольше, – возразила ему дочь. – Да еще с его-то доходом! Он хотя бы будет знать, ради чего пашет.

После этого она забыла о присутствии отца и снова переключилась на мать. Речь шла об ужасном пренебрежении, о непреодолимых противоречиях, о мужчине, в голове у которого одни биты и байты, ОЗУ и ПЗУ, интернет и прочая ерунда, с которым даже поговорить уже нельзя нормально, не говоря уже о том, чтобы провести вечер на дискотеке.

– Так и бывает, когда мужчина работает и хочет чего-то добиться в своей профессии, – вяло произнесла Мехтхильда. – Женщине приходится с этим мириться. Зато потом можно будет наслаждаться жизнью.

Да, пеленки, кастрюли, а для разнообразия – раз в неделю «развивашка» для двухлеток. Рудольф Гровиан не выдержал. Он привык проводить параллели, но на этот раз их не было. Его дочь и Кора Бендер были словно день и ночь, огонь и вода. Одной не нужны были его советы, она не хотела даже знать, что он об этом думает. Не лезь в это, Руди! И что делать мужчине, если в частной жизни ему постоянно ставят палки в колеса? Остается только с головой погрузиться в работу.

Рудольф так и сделал – утром в понедельник, ровно в восемь. Вечером он имел продолжительную беседу с прокурором и ко вторнику собрал достаточно информации, чтобы еще раз ткнуть Кору носом в ее ложь и немного поцарапать возведенную ею стену. Осторожность, внимание… Он бросил вызов ей, а она – ему. Она согрешила, теперь его ход. Она перед ним в долгу.

Когда Рудольф вошел в камеру, день клонился к вечеру. Увидев, как испугалась Кора при его появлении, он тоже почувствовал страх. За эти два дня она превратилась в тугой комок, не способный ни на что реагировать.

Начал Рудольф с районной больницы в Дюльмене. Ему пришлось сделать всего один звонок и немного подождать у телефона.

С отцом Георга Франкенберга он поговорил лично – вчера днем. Ута Франкенберг была еще не готова давать показания, и его к ней не пустили. Но в любом случае она вряд ли смогла бы ему что-нибудь рассказать, ведь они с Франкенбергом познакомились всего за полгода до свадьбы.

– К тому же я не думаю, – слабо улыбнувшись, сказал Рудольф, – что он рассказывал жене о своих похождениях.

Он вспомнил слова окружного прокурора:

– При всем уважении к вашему усердию, господин Гровиан, я вынужден настоятельно просить вас проводить расследование не столь однобоко. Давайте исходить из того, что обвиняемая действительно не была знакома со своей жертвой.

Кора Бендер должна была знать Георга Франкенберга! За последние два дня Рудольф обнаружил кое-что, свидетельствовавшее в пользу этого. Называть это доказательствами было бы преувеличением. Фактами – может быть. И к числу этих фактов относится труп девушки.

Он действительно существовал, и у покойной были сломаны два ребра! Сообщений об исчезновении в Буххольце в то время не было. Но Кора ведь говорила, что прежде ту девушку у них в городке не видела. Сообщение об исчезновении могло быть где угодно. В Люнебурге была лишь запись о неизвестной мертвой девушке – пятнадцати, максимум двадцати лет.

В августе пять лет тому назад ее останки нашли неподалеку от военного полигона на Люнебургской пустоши. Она была без одежды! Не обнаружили ничего, что помогло бы опознать тело. Пытались давать объявления в газеты – безуспешно. Коллеги Рудольфа, занимавшиеся этим делом, решили, что девушка путешествовала автостопом. Но если учесть, что Кора Бендер и ее тетушка, всегда готовая прийти на помощь, врали напропалую, то вполне можно было предположить, что речь идет о девушке из подвала. Не нужно было отличаться богатой фантазией, достаточно было разбираться в человеческой психологии, обладать интуицией и хорошей памятью, цеплявшейся за оброненные ненароком фразы и в решающий момент придававшей им правильное значение.

Предположим, что Кора Бендер еще в мае, а не в августе, согласилась прокатиться на машине с Джонни и его маленьким толстым дружком. Тогда все складывалось. Рудольфу почему-то казалось странным, что Кора с тетей так настаивали на том, что это произошло в августе.

Он собирался обратиться в Федеральное ведомство уголовной полиции – попросить проверить все случаи исчезновения людей за то время, о котором идет речь. Если бы им было известно имя мертвой девушки, было бы гораздо проще.

От Винфрида Майльхофера Рудольф узнал в понедельник утром два имени: Оттмар Деннер и Ганс Бёккель.

– Вам эти имена о чем-нибудь говорят, госпожа Бендер?

Кора покачала головой. Рудольф продолжал улыбаться. Главное – демонстрировать дружелюбие и отгадать загадку: почему и она, и ее тетя причиной всех бед считали август. Потому что они знали о том, что труп найден! Рудольф готов был спорить на что угодно, что прав. Потому что Кора Бендер не хотела, чтобы ее с этим связали, потому что они с Маргрет Рош боялись последствий, если связь всплывет… Потому что… Если… И сотня вопросительных знаков…

– А мне говорят! – заявил он. – Ганс Бёккель – это Бёкки. Оттмара Деннера могли называть Тигром. Деннер был композитором в маленькой группе, так мне сказали. А композиторы любят возносить себя на пьедестал. Одна из песен называется «Song of Tiger». Помните? Вы назвали ее своей.

Прокурор высмеял его. Бёкки и Тигр, что за чушь! Это такая же ложь, как и о районной больнице в Дюльмене. А Кора снова лишь покачала головой. Рудольф не смущаясь продолжал:

– Меня заинтересовало то, что Оттмар Деннер родом из Бонна. Он учился в Кельне вместе с Георгом Франкенбергом и во время учебы жил дома. В указанное время он водил серебристый фольксваген Golf GTI, номера, что логично, начинались с BN. Сейчас мы пытаемся найти его нынешний адрес. Похоже, что он уехал за границу – по программе помощи развивающимся странам.

Рудольф разговаривал с родителями Оттмара Деннера всего несколько часов тому назад. И не получил никакой информации. Они заявили, что не знают, где сейчас находится их сын – в Гане, Судане или Чаде. Просьбу о фотографии тоже отклонили. Зачем она ему понадобилась? В чем обвиняют Оттмара Деннера? Собеседник Рудольфа был невысоким, коренастым и энергичным. Он хорошо знал свои права, равно как и права своего сына.

Рудольф Гровиан подумал, что мог бы разложить перед Корой несколько фотографий – пять, шесть, может быть, семь. Он мог бы попросить ее показать толстяка. Осечка! Судя по ее состоянию, она просто качала бы головой над каждой фотографией.

О Гансе Бёккеле ничего узнать не удалось. Рудольф Гровиан полагал, что именно Бёккель был родом из Северной Германии. Но если Ганс Бёккель и был когда-либо связан с домом в Гамбурге, то зарегистрирован он был в другом месте. Он мог и не учиться с Франкенбергом. Никого с таким именем в списках студентов не было.

Зато было заявление отца Георга Франкенберга – с матерью Рудольф Гровиан поговорить не смог, она испытала сильнейшее потрясение. Профессору Йоханнесу Франкенбергу названные имена ничего не говорили. Увлечение музыкой было лишь кратким эпизодом, прихотью, продолжавшейся пару недель. Георг быстро понял, что время ему слишком дорого.

В мае пять лет тому назад Георг Франкенберг находился дома, в личной клинике отца, где лечил перелом руки. Он сломал руку шестнадцатого мая, об этом свидетельствовали записи в журнале. В тот самый день, когда Кора Бендер – если исходить из ее первой версии, которую подтверждал найденный труп, – встретилась с ним в забегаловке в Буххольце.

По словам его отца, Георг приехал домой на выходные, вечером в пятницу, а утром в субботу упал и получил перелом. Однако ему повезло, перелом был несложным, и от их дома до частной клиники отца было рукой подать. Даже врача вызывать не пришлось.

Прокурор решил, что показаний профессора Йоганнеса Франкенберга вполне достаточно. Рудольф Гровиан думал иначе. Дата, указанная в журнале, не давала ему покоя. Документы можно подтасовать, особенно если ты главврач в собственной клинике и знаешь, что сын вляпался в дерьмо. Именно шестнадцатого мая! Другая дата Рудольфа не насторожила бы. Но…

– Профессор Франкенберг – уважаемый человек, – сказал он Коре. – Опровергнуть его слова будет не так-то просто. Нам остается только надеяться, что Оттмар Деннер и Ганс Бёккель подтвердят ваши слова, когда мы найдем их обоих.

До сих пор Кора молча слушала, мысленно посылая шефа к черту и втайне поражаясь его упрямству. Он ничего не боялся, ни перед чем не останавливался, даже перед тем, чтобы побеспокоить отца убитого.

Когда шеф заговорил о серебристом фольксвагене Golf GTI, в душе у Коры всколыхнулась волна паники. Но она быстро успокоилась. Скорее всего, это случайное совпадение. Ничего удивительного в том, что друг Джонни водил такой же автомобиль, как и друг Георга Франкенберга. Просто эта марка популярна среди молодых людей. Шеф смотрел на Кору внимательно, выжидая.

– Никто ничего вам не подтвердит, – отозвалась она. – Я все выдумала.

Рудольф Гровиан вот уже два дня не слышал ее голоса. В его воспоминаниях он был жестким, враждебным, равнодушным. Хриплое, совершенно лишенное эмоций звучание и сутулая, задумчивая фигура словно предупреждали его об опасности.

Он задумчиво покачал головой.

– Нет, госпожа Бендер, вымышленные персонажи не бросают трупы неподалеку от военного полигона. Я нашел девушку, которая была в подвале вместе с вами. Мертвую девушку с двумя сломанными ребрами. Вы ведь слышали, как они хрустели.

Это он приберегал напоследок – выстрел наугад, на тот случай, если она не поддастся. Это могло оказаться всего лишь петардой. Если все действительно произошло в августе, а не в мае… найденное тело не имело никакого значения. Однако, судя по реакции Коры Бендер, это была не петарда, а сигнальная ракета. Кора мгновенно ожила. Рудольф заметил, что она тяжело задышала, прежде чем выпалить:

– Да оставьте вы меня в покое! Задумайтесь на минутку. Там стоял такой грохот, что я ничего не могла услышать, даже если бы все было так, как я вам рассказала. А это было не так. Но, допустим, я сказала правду. В подвале было пять человек и играла музыка. Не знаю, как хрустят ломающиеся ребра, но этот звук не может быть настолько громким.

Пальцы у нее задрожали. Она вцепилась левой рукой в правую. Этот жест Рудольфу запомнился еще с первой ночи. Первые признаки беды. Или – если судить по опыту общения с ней – предвестники правды, с которой Кора не хотела сталкиваться лицом к лицу. Рудольф стал предельно внимательным, одновременно предостерегающе подняв палец: «Перестань, Руди. Оставь это врачам». Его сердце гулко застучало.

– Вы… – прошипела Кора.

Казалось, она не может подобрать подходящее слово или же оно кажется ей слишком невыразительным. Наконец она поинтересовалась:

– Кстати, как по-вашему, то, что вы делаете, – это нормально? Мечетесь, пристаете к отцу убитого. Бесстыдство! Бедняге и так, должно быть, нелегко. У него еще есть дети?

Рудольф покачал головой, наблюдая за тем, как меняется ее мимика, как она трет и мнет руки. Голос ее надломился, плечи и голова поникли.

– Вы должны оставить его в покое. Что сделано, то сделано. Никому не станет лучше, если вы выясните, что девушка умерла. Ладно, она умерла. Но я не имею к этому отношения. На моей совести смерть только одного человека.

Когда Кора снова подняла голову и посмотрела ему в глаза, по спине у Рудольфа побежали мурашки. Было в ее взгляде что-то такое… Ему понадобилось несколько секунд, чтобы определить, что же это. И удалось ему это только потому, что ее слова усилили впечатление. Безумие!

– Ни в чем не повинный мужчина, – произнесла Кора. – И он не восстанет на третий день. Он почернеет, в нем заведутся черви, а затем он сгниет. Если вам обязательно донимать его отца, то скажите, пусть кремирует тело. Скажете? Вы должны это сделать. И еще – пообещайте мне кое-что. Если однажды меня настигнет смерть, я не хочу, чтобы меня кремировали. Позаботьтесь об этом. Я хочу, чтобы моя могила была анонимной. Или бросьте меня у учебного полигона. Просто положите рядом с той девушкой.

«Учебный полигон», – повторил про себя Рудольф. Он выразился иначе. Но давить на Кору не стал. Ему по-прежнему было не по себе от ее взгляда. Быть этого не может! Кора полностью себя контролировала. До полудня в воскресенье она была взволнована, временами растеряна и придавлена гнетом совершенного убийства, исполнена решимости смириться с последствиями, но не безумна. Неужели она сошла с ума за два дня? Нет, это невозможно. Просто ее силы исчерпались.

Рудольф сменил тему – заговорил о ее ребенке в надежде на то, что сумеет пробудить в ней нечто вроде желания бороться. У нее двухлетний сын! Не думает ли она, что такому малышу нужна мама?

– Кому нужна такая мама? – возразила Кора.

– Никому, – отозвался он. – Никому не нужны также черви и волчьи или тигриные хвосты в животе. Мне очень жаль, госпожа Бендер. Я надеялся, что мы с вами сможем поговорить как два здравомыслящих человека. Но если вы не можете или не хотите со мной разговаривать, я это пойму. Возможно, я не тот человек, с которым стоит делиться своими проблемами. Этим должны заниматься специалисты. В ближайшее время к вам, наверное, кто-то заглянет.

– Что это значит? – поинтересовалась Кора. И прежде чем он успел ей ответить, запальчиво произнесла: – Я не хочу иметь ничего общего со специалистами! Только не навязывайте мне встречу с психиатром. Знаете, что я вам скажу: если он сюда войдет…

Что произойдет в этом случае, Кора не объяснила. Оборвав себя на середине фразы, она провела тыльной стороной ладони по лбу и улыбнулась:

– Ах, и почему я волнуюсь? Я ведь не обязана ни с кем разговаривать. Особенно с психиатром. Послушайте: если вам так хочется, вы можете прислать сюда хоть дюжину людей в белых халатах. Скажите им, пусть возьмут с собой игральные карты, чтобы нам не пришлось скучать.

Во время этой вспышки с него словно упали оковы. Рудольф вел себя все так же приветливо, поинтересовался, с кем она предпочла бы побеседовать, с мужчиной или женщиной. Он мог бы похлопотать. Кора ему не ответила.

Он хотел уже попрощаться и направился к двери со словами:

– Я не могу воспрепятствовать привлечению к делу эксперта в области психиатрии. Таково решение прокурора. И я считаю, что это правильно.

И тут лед окончательно тронулся.

– Вы так считаете! – зашипела Кора, преграждая ему дорогу. – Для вас все средства хороши. Сначала вы давите на меня, заводя речь о моей семье, а теперь пугаете этим проклятым экспертом. Неужели вы думаете, что ему удастся вытащить из меня больше, чем вам? Я знаю, что вы хотите услышать. Пожалуйста, как вам угодно. Сэкономим пару марок государству. Ведь эксперту нужно платить, и его почасовая оплата наверняка повыше, чем у электромонтера. Не хочу, чтобы мне потом сказали, будто из-за меня возникли лишние расходы.

– Вы не обязаны ничего мне говорить, госпожа Бендер.

Она топнула ногой.

– А я хочу обо всем рассказать, черт вас дери! Теперь я желаю, чтобы вы меня выслушали. Будете записывать или запомните? Отец Франки вам не солгал. Я познакомилась с его сыном не в мае, а позже. Может быть, в августе, точно не помню. Я уже некоторое время сидела на игле, постоянно была под кайфом и не смотрела на календарь.

Она потянула носом, коснулась век кончиками пальцев.

– Может быть, у вас найдутся для меня бумажные платки? Я уже просила об этом охранницу, но она забыла. Может быть, я должна заплатить? Но у меня нет с собой денег.

Рудольф порылся в карманах, нашел начатую упаковку салфеток и протянул ее Коре. Она извлекла одну салфетку, промокнула глаза, затем тщательно сложила ее и спрятала обратно в пакетик. А потом улыбнулась ему:

– Спасибо. Извините меня, если я слишком громко кричала. Я не хотела. Ах, глупости, конечно же, хотела. Во всем виновато это ужасное чувство, когда ты не желаешь выносить на всеобщее обозрение собственное дерьмо. А его огромная куча, предупреждаю.

Он тоже улыбнулся.

– Я уверен, что видал и побольше.

Она пожала плечами.

– Может быть. Ну а я – нет. – Кора расправила плечи. – Итак, – начала она, – возможно, это было в августе. Сначала я сказала, что все случилось в мае, потому что мне было стыдно. Я поехала с ним в первый же вечер, вцепилась в него, как репей. У него была дурь и достаточно денег, чтобы регулярно меня ею снабжать. И мне уже не нужно было заботиться об этом самой. Я сделала это добровольно. Но через несколько недель он захотел, чтобы я спала и с его друзьями.

Кора с горечью рассмеялась.

– И я это сделала. Я делала все, что он от меня требовал. Ему хотелось смотреть на меня, вместе с той девушкой. Не знаю, как ее звали, правда. Но это и не важно. Эту тупую корову он привез с собой. Он не причинял ей вреда. Не бил ее, это точно. Просто мне хотелось, чтобы он это сделал. Он был по уши в нее влюблен и хотел показать ей, какой он крутой парень: может делать со мной все, что вздумается.

– Это тоже было в августе?

Она покачала головой.

– Нет, в октябре.

– А где вы были все это время? Дома вас не было.

Кора снова покачала головой.

– То здесь, то там. В Гамбурге, Бремене, часто ночевала на улице. Иногда он давал мне деньги, чтобы снять комнату. Приходил на выходных, и мы колесили вместе. А один раз отвез меня в тот крутой дом. Это было тем вечером, когда все случилось.

– А что именно случилось?

Рудольф не знал, можно ли ей верить. Кора говорила спокойно и сдержанно, даже с оттенком безысходности в голосе. И все это звучало вполне правдоподобно.

– Я забеременела от него. И он сказал, что, если я буду его слушаться, он приведет хорошего врача, который все исправит. Я немного поплакала, но понимала, что это бесполезно. Поэтому в конце концов уступила.

Кора снова хохотнула; впрочем, это больше напоминало всхлип. Ее затравленный взгляд перебегал по крохотной комнате. Кора несколько раз провела рукой по лбу.

– Знаете, как я себя чувствовала? Лежу я на полу, а они оба на меня взбираются. А эта шлюха сидит с ним на диване и требует, чтобы я сделала это еще раз, с обоими одновременно… – Она издала звук, как будто ее затошнило, и помолчала несколько секунд. – Она говорила: «Не порть нам веселье, сокровище». А потом сказала одному из парней: «Дай ей немного, это расслабляет».

Кора встряхнулась, затем ее взгляд наконец-то остановился на лице Рудольфа. Ее голос снова звучал твердо и сдержанно.

– Они накачали меня под завязку. Я думала, что они решили меня убить, и сопротивлялась. Тогда они стали бить меня – пинать ногами, по голове и в живот. И тут у меня началось кровотечение. Наверное, тогда они испугались и свалили. Все. А меня оставили. Каким-то образом мне удалось выбраться на улицу. И я попала под машину. Единственное, в чем мне тогда повезло: мужчина, который меня сбил, был врачом. Он увидел, что у меня случился выкидыш. Понял, что я под кайфом… Но теперь действительно хватит. Иначе вы, чего доброго, опять спросите, как его звали. Но имени его вы не узнаете.

– Почему же, госпожа Бендер? Ведь этот человек ни в чем не виноват. И, судя по всему, сейчас он – единственный, кто сможет подтвердить ваши слова.

Она снова посмотрела мимо Рудольфа, на стену, и пробормотала:

– Он этого не сделает. Скажет, что никогда меня не видел.

– Почему?

– Потому что он – свинья. Он лапал меня, а я не понимала, что происходит, думала, что он меня осматривает. Один раз я проснулась среди ночи, а он онанировал рядом со мной. А перед этим трогал меня. Хотите еще что-нибудь узнать?

Рудольф увидел, как ее пальцы сжались на маленькой упаковке с платками, как заблестели глаза Коры.

– Он старый похотливый козел, – выдавила она из себя. – Когда он находился в комнате, пахло по́том… Вот что я вам скажу. Если мне еще раз придется взглянуть в лицо этой свинье – а мне придется это сделать, если я назову его имя, – то я заколю его точно так же, как и Франки. И даже если в зале суда будет полно полицейских, никто не сможет мне помешать. А теперь оставьте меня в покое.

Она отвернулась, прижав руку к стене и пряча лицо. Кора плакала. Рудольф впервые видел ее слезы. Он машинально положил руку ей на плечо, испытывая естественную потребность сделать или сказать что-то, что утешило бы ее. Она сбросила его руку и всхлипнула.

– Валите отсюда, а? Вы даже представить себе не можете, что со мной происходит, когда я с вами разговариваю. Все возвращается. Оживает. Я этого не выдержу… А теперь уходите наконец. Исчезните. И оставьте моего отца в покое. Он старик, он болен. Он… Он не сделал мне ничего плохого. Он ведь не виноват, что у него были определенные потребности. Во всем виновата я одна.

 

Глава девятая

Во всем виноваты сладости. Объедаясь ими, я совершенно не думала о том, что все это откладывается на моем теле. Когда мне исполнилось тринадцать, это стало заметно: я растолстела. «Детский жирок», – говорила Маргрет, поддразнивая меня во время своих визитов. Я не хотела быть толстой и попыталась остановиться. Вот только это оказалось не так-то просто. Я уже не могла не воровать.

Денег у меня становилось все больше. Иногда я сидела в сарае и пересчитывала их. А потом представляла, что однажды смогу уйти отсюда, далеко-далеко. Я помню, что когда насобирала тысячу двести семьдесят восемь марок, то пошла на вокзал и спросила, сколько стоит билет до Гамбурга.

– Я не буду его сейчас покупать, – пояснила я. – Просто хочу узнать.

Кассир уточнил:

– Билет в один конец или туда и обратно?

– В один, – отозвалась я. – Я не вернусь. И вы можете сказать мне, сколько стоит билет на корабль?

Он рассмеялся:

– Все зависит от того, куда ты хочешь отправиться. На самолете быстрее. Однако за каждый лишний килограмм придется заплатить дополнительно.

«За каждый лишний килограмм», – мысленно повторила я, отходя от кассы. Я направилась в кафе и съела огромный фруктовый десерт с взбитыми сливками. Затем пошла в туалет и вложила два пальца в рот. С тех пор я поступала так всякий раз, когда съедала что-нибудь сладкое.

Магдалина считала, что я должна это прекратить.

– Это болезнь, – твердила она. – Некоторые даже умирают от этого. Лучше покупай себе что-то другое.

Она думала, что я покупаю сладости на деньги, которые отец дает мне на карманные расходы.

– Например, роскошные наряды, – продолжала Магдалина. – Их ты тоже сможешь прятать в сарае. Будешь переодеваться, выходя из дому и возвращаясь. Вот увидишь, если у тебя появится красивая одежда, ты снова себя полюбишь.

Мне не верилось, что наряды смогут что-то изменить. Я была слишком толстой, считала себя уродливой и до сих пор мочилась в постель. Уже не каждую ночь, но все еще часто, хотя волк давно перестал мне сниться. Я просто не просыпалась вовремя.

Зачастую я замечала, что что-то не так, только когда ко мне подходил отец. Он вставал по два-три раза за ночь. И первый шаг всегда делал к моей кровати. А затем лез рукой под одеяло.

Иногда меня удивляло, что он так терпелив со мной, никогда не сердится, вообще ни слова об этом не говорит. Моя постель дурно пахла, смердела вся наша комната. Мой матрас не успевал высохнуть. Летом я клала его у окна. А потом купила клеенку.

Почему-то повзрослела я только внешне. У меня появилась грудь и волосы под мышками, и внизу тоже. Когда отец ложился спать одновременно со мной, мне было стыдно. Я уже не хотела переодеваться в его присутствии. Он же этого не замечал. Когда я шла в ванную, чтобы переодеться, он шел за мной, что-то рассказывая, какой-нибудь случай на работе или с машиной. С мамой он об этом говорить не мог, предпочитал обсуждать все со мной. Я считала, что это круто.

А потом у меня начались месячные, и я запаниковала. Конечно же, мне рассказывали об этом в школе. О том, откуда берутся дети. Маргрет тоже однажды побеседовала со мной на эту тему. Она позаботилась о том, чтобы первое кровотечение не застигло меня врасплох.

Когда Маргрет заговорила со мной об этом, я уже давно знала, что меня ждет. Мама тщательно проинструктировала меня, чтобы я не смела открывать перед мужчиной врата ада. Что скоро меня настигнет проклятье Евы. И это действительно было проклятьем.

Накануне менструации у меня были жуткие судороги. За несколько дней до этого я начинала нервничать и испытывала желание заползти в какой-нибудь дальний угол. Но мне нужно было ходить в школу. И я не хотела брать освобождение от физкультуры, чтобы никто ни о чем не догадался.

Я спросила у Грит Адигар, что мне делать, если у нас будет плаванье. (Неделю мы занимались в спортзале, неделю – в бассейне.) Грит посоветовала мне использовать тампоны. Она объяснила, как с ними обращаться. Мне это показалось отвратительным, но я сделала это и потом долго мыла руки горячей водой, пока они не опухли и не покраснели.

Другие девочки из моего класса были в восторге от этих изменений. Они считали себя взрослыми и задирали нос. Говорили даже в присутствии мальчиков: «У меня сейчас эти дни». Тех, по всей видимости, это заводило.

А потом случилась история с журналом. Я увидела его на школьном дворе, у одной из девочек. «“Браво”, журнал для молодежи». Конечно же, мне тут же захотелось им завладеть. Я спрятала его в сарае, а днем, когда Магдалина отдыхала, читала. Там было много статей, которые меня заинтересовали. О музыке, певцах и рок-группах, об актерах и о том, как правильно наносить макияж. Еще там печатали письма людей, которые спрашивали совета.

Больше всего меня заинтересовало письмо одной девочки. Она была всего на полгода старше меня, а у нее уже был парень. У него была своя комната, и им там никто не мешал. Когда они оставались одни, он трогал ее, совал палец ей в трусики. При этом у него напрягался половой орган, а у нее в трусиках становилось мокро. Девочка хотела узнать, нормально ли это. Ей было стыдно из-за влаги, однако ее парню это нравилось. Кроме того, он был старше ее. Лет семнадцати.

В ответе на письмо говорилось, что мокрые трусики – это нормально, так и должно быть. Для мужчины влага – признак сексуального возбуждения женщины. Благодаря этому он понимает, что она готова к половому акту.

Господи, как же мне было стыдно! Я спрашивала себя, что же теперь думает обо мне отец. Не считает ли он, что я таким образом хочу его завести? Мне стало дурно. Внезапно все перевернулось с ног на голову.

Когда в тот вечер отец пришел домой, я тут же ушла к себе в комнату – я не смогла бы сидеть вместе с ним в кухне. Стоило ему появиться на пороге, как мое лицо вспыхнуло. Отец заметил, что со мной что-то происходит. Магдалина тоже это заметила. Поев, отец снова уехал. Мама пошла в гостиную, а я стала мыть посуду. Магдалина осталась в кухне и поинтересовалась, что со мной.

– У тебя лицо вдруг покраснело как помидор.

Я рассказала ей о письме в журнале. Сначала только о нем. Магдалина подумала, что у меня появился парень, и потребовала, чтобы я рассказала больше. Обо всем, что мы с ним делали.

– Меня никогда больше так не тронут, – сказала я.

– Что значит «никогда больше»? – спросила Магдалина. – Значит, это уже было? Ну же, Кора, не жеманничай, признавайся.

Я отказывалась. Но она настаивала, пока я все не выложила. Магдалина внимательно выслушала меня, а когда я закончила, заявила:

– Покажи мне, как именно он тебя трогал.

Когда я выполнила ее требование, она меня высмеяла.

– Это не считается! Можешь не переживать на этот счет. Отец просто проверял, не намочила ли ты постель. В этом нет ничего такого. Как бы там ни было, он твой отец. Это все равно, как если бы тебя касались мама или врач. Подумай, как часто мать трогает меня там, внизу, когда делает клизму или моет. Если бы в этом было что-то непристойное, она была бы лесбиянкой. А врачи… Ты даже представить себе не можешь. Когда им нужно сделать анализ мочи, они не дожидаются, пока ты сходишь в туалет. Мне вставляют катетер. Нет, поверь мне, отец не сделал ничего дурного. Насилуют совершенно иначе.

Она знала об этом от одной девушки, вместе с которой лежала в больнице. Та промышляла на панели, принимала наркотики и пила. И вот у нее отказала печень. Та девушка рассказывала Магдалине, что во всем виноват ее отец. Он изнасиловал ее еще до того, как она пошла в школу. Сначала пальцем, потом – по-настоящему.

– Наш отец ведь не делал этого, правда? – уточнила Магдалина.

Я покачала головой.

– Вот видишь, – успокоила меня сестра. – Тебе не о чем беспокоиться. Если не веришь мне, спроси у Маргрет.

Но я не стала этого делать. Если отец не сделал ничего дурного, зачем мне говорить об этом Маргрет? Это моя проблема, раз уж я дурно истолковала действия отца. Я решила, что он уже стар для этого. Как же я ошибалась!

Это были истинные грехи, желания плоти. Речь шла не о жарком из телятины. Речь шла о старике, который не мог контролировать свои инстинкты. Тогда я еще не знала, что есть два типа людей. А когда узнала, это случилось снова.

В апреле, за три недели до того, как мне исполнилось четырнадцать, я проснулась среди ночи. Мне захотелось в туалет. Сначала я обрадовалась, что не намочила в очередной раз постель. Я пошла в темноте в ванную и не заметила, что отца нет на кровати. В ванной я включила свет и увидела его. Он стоял у умывальника. Пижамные штаны были спущены до колен. Трусы он тоже спустил и двигал рукой вверх и вниз. Я знала, что он делает – мальчики в школе рассказывали об этом.

Слово, которым это обозначали, казалось мне вульгарным. И то, что мой отец делал это, в то время как я решила видеть в нем безобидного старика, было ужасно. Еще ужаснее было то, что я не могла не смотреть на него. А хуже всего было вот что: отец наверняка увидел меня, ведь я открыла дверь и включила свет. Но он не остановился. Его лицо, издаваемые им звуки – все было отвратительно.

Внезапно он обернулся ко мне.

– А ну, марш в постель! – рявкнул отец. – Что ты бродишь как привидение?

Я завопила в ответ:

– Мне нужно в туалет!

– Так помочись в постель! – выпалил он. – Ты же обычно так и поступаешь.

Он закричал так громко, что наверняка разбудил маму и Магдалину. Но его это не волновало. Я решила, что это подло с его стороны – орать на весь дом. Я ведь не виновата в том, что мочусь в постель. Он сам всегда так говорил. «Это слезы души», – повторял отец. А потом шел в ванную.

Я побежала обратно в комнату и бросилась на кровать, совсем забыв о том, что хотела в туалет. Пару минут спустя отец вошел следом за мной. Сел рядом, стал гладить по голове. Он вымыл руки – я чувствовала запах мыла.

Отец смотрел на меня так, словно хотел ударить. Но вместо этого заплакал и принялся бормотать:

– Извини меня.

Он ревел, словно трехлетний ребенок, разбивший коленку. Мне это показалось едва ли не более отвратительным, чем остальное. Успокоившись, отец произнес:

– Надеюсь, ты поймешь меня, когда станешь старше. С природой не поспоришь. Что же мне делать? Есть женщины, которым можно за это заплатить. Но для них я всего лишь клиент. Когда я один, я могу хотя бы представлять, что делаю это с женщиной, которая меня любит. Каждому человеку нужно чувствовать, что его любят, даже старику.

– Раньше я тебя очень любила, – отозвалась я и чуть не расплакалась.

Как я и опасалась, мама и Магдалина проснулись от его крика. Утром за завтраком мать странно смотрела на меня, но не поинтересовалась, что произошло. Когда в обед я пришла из школы, Магдалина пристала ко мне с расспросами. Каждый раз, когда мама выходила из кухни, она просила:

– Ну, расскажи же! Что он сделал? Тронул тебя пальцем? Или вставил по-настоящему?

Я покачала головой. Мне не хотелось рассказывать ей о том, что произошло на самом деле. Да в этом и не было нужды. Магдалина прекрасно представляла себе, что я могла увидеть. Она давно уже знала, зачем отец ходит в ванную по ночам.

Он часто стучал в соседнюю дверь и говорил маме, что опять поступит так, как тот тип из Библии, который оросил своим семенем землю. Мол, не мучает ли ее совесть из-за того, что он постоянно вынужден грешить таким образом.

Магдалину это развлекало.

– Он еще довольно бодренький, наш старичок. Однако в этом возрасте многие так себя ведут. Со стариками обычно хуже всего, можешь мне поверить. Особенно если они не могут сделать то, что им хочется. А теперь рассказывай. Ты правда видела, как он это делал?

Я не могла говорить на эту тему. Целыми днями я находилась в подавленном состоянии. А уж по ночам! Несколько дней подряд отец приходил домой очень поздно. Я в это время уже лежала в постели, не в силах уснуть. Иногда я думала, что, возможно, следует сказать ему что-нибудь хорошее. Что я все еще его люблю. Я уже лгала ему, так что еще один раз вряд ли что-либо изменил бы.

Но когда я слышала шаги отца на лестнице, когда он нажимал на дверную ручку, у меня в животе холодело и он становился похожим на камень, из-за чего мне было тяжело дышать. Я не могла произнести ни слова. Делала вид, что сплю, а сама, затаившись, ждала, что будет дальше. Подойдет ли отец ко мне или отправится в ванную.

Мне хотелось, чтобы все было как прежде, чтобы он был просто моим отцом. Внезапно он перестал им быть, превратившись в противного старика, который сам себя удовлетворяет. Мальчишки в школе говорили, что при этом нужно думать о голых бабах. О чем думал отец, я поняла три недели спустя.

Было воскресенье, и мы сидели за столом, когда вдруг он сказал маме:

– Я перенесу свою постель в твою комнату. Ситуация изменилась.

Конечно же, мать не соглашалась. И тогда он заорал на нее:

– Да чего ты возмущаешься? Столько лет прошло! Не думаешь же ты, что меня может возбудить твой сморщенный зад? Не переживай, я предпочитаю сочную плоть. И не хочу, чтобы она каждую ночь была у меня под рукой. Я не желаю быть тем, кто принесет в жертву второго агнца. Если так будет продолжаться и дальше, я за себя не ручаюсь. И не смей говорить мне о Магдалине. Если с ней что-то случится, ты ничего не сможешь сделать, даже если будешь спать рядом.

В тот вечер ему еще раз пришлось переночевать в одной комнате со мной. Мама с Магдалиной легли чуть раньше, чем обычно, и закрылись изнутри. На следующий день отец отнял у мамы ключ и перенес к ней в комнату свое постельное белье.

Магдалина переселилась ко мне. Несколько недель в доме пахло грозой. Затем до мамы наконец дошло, что ее целомудрие в безопасности, а я хорошо справляюсь с новыми обязанностями. Впрочем, поначалу мне было страшно. Я не привыкла к ее странному дыханию. Магдалина смеялась надо мной.

– Я всегда так дышу, просто днем ты не обращала на это внимания.

Через несколько недель я пришла к выводу, что так гораздо лучше. Магдалина тоже наслаждалась переменами. Обычно после ужина я отводила ее наверх. Сестре больше нравилось, когда ей помогала я, а не мама. Нести ее я не могла, да и маме это давно было не под силу. Но если идти очень медленно и крепко поддерживать ее за талию, Магдалина справлялась с лестницей, хоть и делала передышку после каждой ступеньки.

Я поддерживала ее также, когда она чистила зубы. Это она любила делать самостоятельно. Потом мне нужно было ее помыть. Купаться в ванной Магдалине было нельзя. Раньше мама сажала ее туда, а потом вынимала. Когда Магдалина подросла, отец купил стул с большим отверстием посредине и миской внизу. Это было удобно – достаточно было потом помыть ванную.

Поначалу я была довольно неловкой, терла Магдалину губкой почти так же сильно, как и себя. Но, в отличие от меня, у нее была очень чувствительная кожа, из-за того, что она много лежала, и шершавая губка причиняла ей боль.

– Лучше намыль меня руками, – просила Магдалина. – А потом смой мыло губкой и промокни полотенцем. Мама до этого так и не додумалась. А может быть, она полагала, что если будет царапать меня во время мытья, то я хотя бы таким образом внесу свой вклад в общее подвижничество?

После купания тело Магдалины нужно было намазать кремом. Затем – надеть на нее ночную сорочку и уложить в постель. Если в кухне делать было нечего, я оставалась с сестрой. Перед тем как уснуть, мы разговаривали.

В постели, за закрытой дверью, я вела себя иначе. Магдалина была единственным человеком, с которым я могла говорить обо всем, кроме воровства. Например, об отвращении к отцу и себе самой. И о том, что я не хочу встречаться с парнями.

Несмотря на то что сестра была на год младше меня, относилась она к этому совершенно иначе.

– Подожди, – говорила она. – Вот сбросишь еще пару фунтов, и отвращение пройдет само собой. И еще: не нужно сравнивать. Мне старики тоже внушают отвращение. Почему, как ты думаешь, я не позволяю отцу ко мне прикасаться? Не хватало еще, чтобы он со мной возился. Он согласился бы сажать меня в ванную и вынимать оттуда, если бы ты его об этом попросила. Но тут уж я скажу: увольте. А с парнями все иначе. Очень многое зависит от того, как они выглядят и какие у них руки. Взять хотя бы врачей. Больше всего мне нравятся студенты. Их часто заставляют со мной возиться. Для них я – объект демонстрации, феномен с неоперабельной аневризмой аорты, который, несмотря на неутешительные прогнозы, живет уже столько лет. Кто знает, возможно, эта штука у меня в животе давно взяла на себя функцию насоса.

Магдалина негромко рассмеялась.

– Стоят мальчишки и не знают, как поднести стетоскоп. К сожалению, больше беднягам делать практически ничего не разрешают, только слушать, как шипит мой дырявый воздушный шарик.

Ей хотелось обзавестись парнем, лет в пятнадцать-шестнадцать. А еще лучше сейчас, ведь моя сестра была не уверена, что сможет дожить до этого возраста.

Когда шеф ушел, Коре понадобился целый час на то, чтобы успокоиться. Она не понимала, как могла поддаться на уговоры и рассказать ему эту безумную историю. Секс с двумя мужчинами одновременно! Да уж, она это делала. Грязная глава ее жизни… Но там, по крайней мере, что-то ненадолго вспыхнуло.

А потом она увидела перед собой отца – сердитого, как черт, со спущенными штанами. Кора чуть не рассказала и об этом, едва успела сдержаться, свалив все на врача.

Это было непростительно. Тот человек спас ей жизнь и ничего не потребовал взамен. Был добрым, приветливым. Врач никогда не трогал ее так, как она описала шефу. Он не был жирным стариком, просто человеком в белом халате, допустившим одну крохотную ошибку: он сел за руль в нетрезвом состоянии.

Ему было немного за сорок. У него было узкое лицо и темная, аккуратно постриженная борода. Когда он подходил к Коре, в руке у него был шприц. У него были узкие и очень ухоженные руки. Теплый, мягкий голос.

– Как вы себя чувствуете?.. А сейчас вам лучше уснуть.

Сгибы ее локтей были усеяны шрамами. С тыльной стороны ладони торчал катетер. Через него врач вводил лекарства. Сразу после этого заканчивались мучения и наступала темнота. Головная боль была невыносимой. В черепной коробке грохотало, сверлило и кололо. Коре казалось, что ее зажали в тиски, хотя на самом деле на ней была обыкновенная повязка.

У нее были переломы черепа, объяснил врач позднее, когда она наконец-то смогла его об этом спросить. Кроме прочего, сказал он, были и другие травмы. И они никак не могли возникнуть в результате небольшого столкновения. Он ехал небыстро, сразу же затормозил и всего лишь слегка задел ее бампером, когда она, пошатываясь, шагнула под колеса его машины. Это произошло три недели тому назад: Кора возникла из мрака на обочине проселочной дороги.

Неужели она три недели пролежала без сознания?

– Можете радоваться, – заявил врач. – Худшее вы проспали. Ломка – это ужасно. Все тело противится, нервная система бунтует. Но вы ничего этого не заметили.

Он спросил, как ее зовут. Мол, при ней не было документов. Еще он спросил, знает ли она, что с ней случилось. Кора не знала. В ее голове ничего не осталось. Не только трех последних недель, о которых говорил врач, у нее из памяти стерлось более пяти месяцев.

Последнее, что помнила Кора, – это второе воскресенье мая. День рождения Магдалины. Бутылка шампанского. По такому случаю Кора купила – а не украла – ее в «Альди». Три дня прятала в сарае. А затем вытащила из-под старых мешков для картофеля, когда мама и отец ушли из дому, чтобы провести еще один вечер в кругу людей, которые цеплялись за небо, потому что были не способны стоять на земле.

Когда Кора занесла шампанское в дом, оно было теплым. Она положила бутылку в холодильник, и вино пролежало там почти до семи часов вечера. А в семь Магдалина захотела выпить по случаю начала нового года жизни. Всего один глоточек.

– Это наверняка мне не повредит, – сказала она. – А возможно, даже поможет сделать год более насыщенным.

В это не верил никто, только они с Магдалиной. Врачи в Эппендорфе по-прежнему были настроены скептически. В апреле Магдалина снова побывала в больнице. Ей пришлось провести там гораздо больше времени, чем обычно. О причинах она говорить не захотела.

– Наплевать мне на чушь, которой они меня постоянно пичкают. Если бы было так, как они хотят, от меня давно бы ничего не осталось. Врачи не понимают, почему я до сих пор жива. Мне плевать, пусть засунут мое сердце и брюшную аорту себе в зад. И почки туда же. Мне не нужно ничего, кроме свободы. Вот в чем дело, Кора! Нужно просто хотеть жить. Я вот уже восемнадцать лет подтверждаю это своим примером. И докажу им всем, что операция возможна. Кстати, сколько у нас денег?

Магдалина родилась ровно в восемь часов – и знала об этом.

– Ты ведь побудешь со мной до этого времени?

– Я побуду с тобой целый вечер. Ты же не думаешь, что я уеду куда-то в твой день рождения?

– Но я хочу, чтобы ты развеялась. Хотя бы одна из нас должна отпраздновать этот день по-настоящему. В следующем году мы обе отметим его как полагается. Устроим вечеринку, такую, что вся улица будет ходить ходуном. А сегодня тебе придется поехать в «Аладдин» одной. Тебе ведь не обязательно оставаться там до утра. Я буду рада, если ты вернешься в одиннадцать. Выпьем еще немного шампанского, а потом ты расскажешь мне, как все прошло. Ты встречаешься с Хорсти?

– Нет. На прошлой неделе я сказала ему, что сегодня не смогу. Он ответил, что это не страшно. Отец уже несколько раз просил его отремонтировать машину. И теперь у него будет возможность этим заняться.

– Вот тупость! Но, может быть, он все же придет? Не может же он весь вечер ремонтировать машину! А если Хорсти не будет, развлекись с кем-нибудь другим. Немного разнообразия не повредит. Пообещай мне, что проведешь два отличных часа с крутым парнем. А потом вернешься домой. И тогда…

Это было шестнадцатого мая! И вдруг наступил октябрь. Врач не знал, что произошло в этом промежутке. Он улыбался Коре, просил пошевелить пальцами на руках и ногах.

– Вы наверняка все вспомните. Дайте себе немного времени… А если даже не вспомните, думаю, вы не много потеряете.

– Мне нужно домой, – произнесла Кора.

– Прежде чем мы сможем это обсудить, пройдет некоторое время. – Врач поднял ее левую ступню, потыкал иглой в пятку. Когда Кора вздрогнула, он произнес: – Очень хорошо. – А потом добавил: – Теперь поспите. Вам нужно как следует отдыхать.

Приходя к Коре, он мало говорил. Кроме него приходила медсестра – мрачная особа одного с ним возраста, не разжимавшая губ и не делавшая лишних телодвижений. Она приносила еду, взбивала подушки, поправляла простыни и мыла Кору. А врач заставлял ее делать упражнения, чтобы ее конечности не затекли от долгого лежания. Заставлял считать и рассказывать стихотворения, выученные в школе, чтобы проверить, не пострадал ли ее мозг от героина и побоев. Вставлял иглы с тыльной стороны ладони, наносил на воспаленные сгибы локтей целебную мазь, менял бутылочку под кроватью. Катетер для мочевого пузыря…

И Кора думала о своей сестре, о том, что нужна ей и поэтому должна как можно скорее вернуться домой. Магдалина хотела показать врачам в Эппендорфе, на что она способна. Она хотела, чтобы ее прооперировали в США, когда у них будет достаточно денег на перелет и больницу. До этого было еще далеко. По-прежнему не хватало огромной суммы, которую нужно было где-то достать. И Кора думала об этом, пока укол не растворял ее мысли.

В крохотной комнатке не существовало ни дня, ни ночи. Там не было окон, только тусклый светильник на стене. Он горел всегда, когда Кора открывала глаза. Всякий раз, когда приходил врач, она пыталась выяснить больше. Но он мало что знал.

– Не думаю, что это был несчастный случай, – произнес он однажды. – Все обстоятельства свидетельствуют против этого. Обнаженная девушка без документов, под завязку накачанная героином…

Он говорил о серьезных повреждениях в промежности и других местах, которые позволяли сделать только один вывод.

Для него все было ясно. Кора была проституткой-наркоманкой. Легкая добыча для извращенца, садиста, любого, кто предпочитает мучить свою жертву, кто бросает ее без сознания на обочине дороги, возможно, предположив, что она мертва.

– Я должен был известить полицию, – сказал врач. – Но побоялся, что у меня отберут водительские права. А потом подумал, что вы сами должны принять решение, когда снова будете в состоянии это сделать. Полицейские будут судить по явным признакам. Это все равно, как если бы вы сами поставили себе на лоб клеймо. Мне это кажется несправедливым. Видите ли, что бы ни произошло, как бы вы прежде ни жили, вы отделались относительно легкими повреждениями. И вы еще очень молоды, вам даже двадцати нет. Вы можете начать все сначала. Достаточно проявить силу воли и держаться от этого яда подальше. Вашему телу наркотики больше не нужны, теперь вам следует убедить в этом свою душу. Без героина жить лучше, поверьте мне. И, в первую очередь, дешевле. Теперь вы вполне сможете себя обеспечить.

– А где я нахожусь? – спросила Кора.

– В надежном месте, – отозвался врач и улыбнулся. – Уж простите, но я должен позаботиться и о себе.

Конечно же, она его простила. Такого доброго, чуткого, достойного мужчину нельзя было не простить. Он был почти святым. Лишь благодаря ему Кора смогла вернуться к нормальной жизни.

А она превратила его в монстра. Потому что не могла признаться в том, кем была: кучей дерьма, которая уплывала все дальше и дальше по сточной канаве и в конце концов подпускала к себе всех подряд и позволяла делать с собой что угодно…

Шеф все не оставлял ее в покое, копался в прошлом, бередил старые раны, пока они не вскрывались, одна за другой. Когда он заговорил об отце… Это было последнее, что он сказал, прежде чем уйти: на следующее утро ему придется поехать в Буххольц.

– Мне очень жаль, госпожа Бендер, но я не могу оставить вашего отца в покое. Однако я не стану волновать его без особой необходимости, обещаю. Я просто хочу спросить у него…

Отец знал об извращенных праздниках. Знал он и о других извращениях.

Последний грех! Уже не важно было, простит ли ее Спаситель или же ей придется гореть в аду, как часто предрекала мать: «До скончания века сотни маленьких бесов будут рвать твою плоть калеными щипцами!» Они давно уже это начали, эти маленькие бесы. И шеф возглавлял их, показывая наиболее болезненные места.

После ужина Кора подождала еще несколько часов, пока не убедилась, что бдительность охранников стала слабее. Ночью они уже не так часто приходили проверить, как она. Вскоре после двенадцати Кора взяла пакетик с бумажными платками, оторвала от одного из них маленький кусочек, скатала в шарик и затолкала себе в нос.

Поначалу она еще могла дышать ртом. Кора скатала оставшиеся три платочка в комок и встала в изножье кровати, лицом к стене. Затем сделала резкий вдох, затолкала бумажный комок в горло – как можно дальше. И, еще до того, как успела вынуть руку, изо всех сил ударилась головой об стену.

Рудольф Гровиан отправился в путь в среду, в шесть часов утра. Когда он выезжал из дома, Мехтхильда еще спала. Он рассчитывал, что доедет часов за пять. Расчет оказался неверным: он не принял во внимание пробки на трассе А1. В первой, сразу за развязкой Каменер Кройц, он простоял полчаса, во второй, перед автостоянкой «Даммер Берге», – почти целый час. Рудольф был на месте только около половины первого.

Буххольц-ин-дер-Нордхайде. Аккуратненький городок, много зелени, в центре – ни одного здания старше десяти-пятнадцати лет. Осознание того, что детство Коры Бендер прошло в этом месте, было подобно удару в живот. Рудольф увидел перед собой ее разбитое лицо…

Некоторое время он бесцельно катался по городу, оглядывался по сторонам и сверялся с картой города, прежде чем остановить автомобиль возле дома ее родителей. Симпатичное здание, построенное, скорее всего, в начале шестидесятых годов. Чистенькое, опрятное, как и все вокруг: ухоженный палисадник, до блеска вымытые окна, на них – белоснежные гардины. Рудольф едва не покачал головой от удивления.

Точный адрес он узнал во вторник вечером у Гереона Бендера. Сначала Рудольф хотел обратиться к Маргрет Рош и заодно задать ей еще пару вопросов. Однако тетка Коры словно сквозь землю провалилась. Рудольфу пришлось довольствоваться разговором с Гереоном Бендером, который сообщил ему, что ни разу в жизни не видел своих тестя и тещу.

– Много лет назад они отказались иметь с Корой что-либо общее. Мне следовало над этим задуматься. Должны же быть причины. Мне Кора поначалу тоже лгала. Несколько месяцев я думал, что Маргрет – ее мать. А отец, мол, умер, незадолго до того, как Коре исполнилось четырнадцать лет. И всплыло все, только когда мы подали заявление в загс. Надо было еще тогда ее бросить. Скажите на милость, это нормально? Она ведь и меня ранила. Мне следует заявить на нее в полицию. Или я не могу этого сделать, раз мы женаты?

Гереон Бендер рассказал еще много чего. За последние полгода их семейная жизнь разладилась – еще одна причина, по которой он чувствовал себя обманутым.

– Что ж, Кора всегда была немного старомодной. Однако мне все равно казалось, что ей нравится заниматься сексом, просто она не хочет этого показывать. Но после сочельника…

Музыка в спальне и особая нежность с очень неприятными последствиями. Слегка смущаясь, Гереон Бендер рассказал подробнее; он выразился очень точно: «оральный секс».

– Только не думайте, что я от нее чего-то требовал. Никогда в жизни я бы так не поступил. Мне просто хотелось доставить ей особенное удовольствие. А она чуть не сломала мне шею.

Когда Рудольф Гровиан услышал об этом, у него снова проснулось подозрение, возникшее во время допроса. Изнасилование в детстве. Это органично вписывалось в картину с наркотиками и отвращением к оральному сексу. И объясняло ее последнюю вспышку. Он действительно перегнул палку. Кора попала из огня да в полымя. Оставьте моего отца в покое! Он старик! А своему мужу она сказала, что он мертв.

В ключевые моменты истории, свидетелем которой Кора когда-то стала и которую рассказала до того, как потеряла сознание, Рудольф все еще верил. Я услышала, как хрустнули ее ребра. Такое из пальца не высосешь. Однако только он один думал, что Георг Франкенберг мог иметь отношение к этому сценарию для фильма ужасов.

Даже Мехтхильда, которая любила становиться на сторону убийц и придумывала целые вереницы оправданий, венчавшихся идеей о том, что всех заключенных нужно выпустить на свободу, на этот раз была согласна с прокурором, Вернером Хосом, судьей и журналистами.

Ни в чем не повинный человек, врач, погиб из-за какой-то ерунды. Для Мехтхильды врачи были неприкосновенны. Конечно, они не безгрешны, однако к ним неизбежно приходится обращаться за помощью, и поэтому, как ни крути, нужно испытывать к врачам доверие, чтобы не ощущать холодного ужаса, когда они возьмут в руки нож.

Кора Бендер уничтожила одного из этих достойных доверия людей, а ведь пресса утверждала, что он жил только ради своей профессии. Тут уж, по мнению Мехтхильды, надеяться было не на что. Она прочла об этом в газете в понедельник утром и охотно подхватила эту историю, чтобы избежать разговора о предстоящем разводе дочери.

Рудольф не сразу понял, что происходит. Он искренне радовался, что после стольких лет его жена снова заинтересовалась его работой и он может обо всем ей рассказать. Однако легче ему не стало.

Несмотря на то что Мехтхильда усмотрела в детстве Коры Бендер смягчающие обстоятельства, она произнесла:

– Не хотела бы я оказаться на твоем месте, Руди. Каково же тебе будет добивать это несчастное создание?

– Я не собираюсь ее добивать! – запротестовал он.

Мехтхильда понимающе улыбнулась.

– А что ты собираешься делать, Руди? Она зарезала врача на глазах у сотни людей. Нельзя же похлопать ее за это по плечу!

– Если я смогу доказать…

– Руди, – перебила его жена, – не обманывай себя. Можешь доказывать что угодно, но ясно одно: тут решается вопрос между тюремным сроком и психушкой.

Она была права, и Рудольф Гровиан это знал. Не знал он только, сможет ли найти доказательства того, что Франки и Кора были знакомы. Может быть, пять лет тому назад, между маем и ноябрем, мир для Коры Бендер перестал существовать? Случилось нечто такое, из-за чего она врала напропалую, а ее тетя внезапно испарилась, после того как добровольно поделилась информацией. О Георге Франкенберге они до сих пор слышали только хорошее: тихий, сдержанный мужчина, можно даже сказать, застенчивый.

А Гереон Бендер сказал:

– Кора лжет, чтобы себя выгородить.

Конечно же, она лгала, оказавшись в безвыходном положении. Когда кто-то пинал ее стену, Кора поневоле швыряла все, что приходило ей в голову, в одну кастрюлю, как следует перемешивала и вываливала на тарелку целый половник хаоса. А потом приходилось сортировать то, что она выдала, спрашивая, откуда взялся каждый кусочек.

На данный момент было ясно, что бо́льшую часть информации, которую она выдала под видом фактов из прежней жизни Франкенберга, Кора могла слышать у озера. Бо́льшую часть, но не все. Прозвищ Бёкки и Тигр Винфрид Майльхофер не называл, потому что никогда прежде их не слышал. В разговорах с другом Георг Франкенберг называл только имена Ганса Бёккеля и Оттмара Деннера. Не упоминал Майльхофер и серебристого фольксвагена Golf GTI с боннскими номерами.

Этот автомобиль и две клички – вот и все, что оставалось на руках у Рудольфа Гровиана, чтобы доказать связь между жертвой и убийцей. При этом клички Кора Бендер вполне могла выдумать. Ему казалось логичным связать Ганса Бёккеля с Бёкки, а Тигра – с «Song of Tiger», но это ничего не доказывало.

Однако если уж приниматься за игры разума, появлялся один весьма интересный вариант. Джонни равно Ганс, Гитарист – гитара. Винфрид Майльхофер сказал, что Франки как-то упоминал о том, что Ганс Бёккель был в их трио гитаристом. Даже если шестнадцатого мая Георг Франкенберг лежал под крылом у папочки со сломанной рукой, Ганс Бёккель вполне мог встречаться в тот день с Корой и подсадить ее на героин.

Рудольф почти не надеялся получить от ее отца важную информацию. Не собирался он и давить на старика. «Вы насиловали свою дочь, господин Рош? Это вам мы обязаны случившейся катастрофой?» Об этом позже позаботится эксперт. А Рудольфу просто хотелось узнать, как Кора жила с мая по ноябрь. И выяснить название клиники, где лечили ее черепно-мозговую травму.

Когда Рудольф Гровиан позвонил в дверь, ему открыла женщина, отлично вписывавшаяся в окружающую обстановку. Аккуратненькая и довольно молодая, он даже невольно сглотнул. В голове у него промелькнули слова Коры Бендер: «Маме шестьдесят пять». Стоявшей в дверях женщине было немного за сорок, она была модно одета. На голове – небрежная стрижка, на лице – скромный макияж. В руках женщина держала полотенце: похоже, она мыла посуду.

Рудольф представился, не называя ни причины своего визита, ни профессии, и нерешительно уточнил:

– Госпожа Рош?

Женщина улыбнулась.

– Боже упаси! Я их соседка, Грит Адигар.

С души Рудольфа свалился небольшой камешек. Очень небольшой.

– Я хотел бы поговорить с господином Рошем. С Вильгельмом Рошем.

– Его здесь нет, – отозвалась Грит Адигар.

– Когда он вернется? – спросил Рудольф.

Грит Адигар не ответила, вместо этого поинтересовавшись:

– О чем вы хотите с ним поговорить?

Однако прежде чем он успел объяснить, по всей видимости, поняла все сама. Заглянув за его плечо, Грит Адигар увидела автомобиль, припаркованный у обочины, и задумчиво кивнула.

– Речь идет о Коре. Вы из полиции, верно?

Рудольф снова не успел ничего сказать.

– Маргрет предупреждала меня, что, скорее всего, кто-то приедет, – пояснила Грит Адигар. – Проходите же. Об этом не обязательно говорить на пороге.

Она отошла от двери, и все тут же изменилось.

За дверью обнаружился узкий темный коридор. Обои на стенах были, наверное, такими же старыми, как и дом. Слева была лестница, на ступеньках лежал потрепанный полосатый ковер. Прямо напротив входа была дверь в комнату. Она была слегка приоткрыта, и в щель падала полоска дневного света. За дверью находилась кухня. Справа была еще одна дверь. Только подойдя ближе, Рудольф заметил, что она тоже открыта.

За ней была, по всей видимости, гостиная. Окно выходило на улицу. Изнутри белоснежных гардин не было видно, потому что шторы из тяжелой коричневой ткани были задернуты. Комната была погружена во мрак. За дверью стояла еще одна женщина.

Когда она вдруг сделала шаг вперед, Рудольф вздрогнул. Лицо как у землеройки. Седые волосы до пояса; казалось, их не мыли несколько недель. Неуклюжую фигуру, словно слишком просторное пальто, окружал кисловатый затхлый запах. Женщина была довольно высокой, наверное, была бы на пару сантиметров выше его самого, если бы держалась прямо. Но она стояла так, будто на плечах у нее лежал мешок весом в центнер. Тело облегал выцветший, когда-то пестрый передник.

Проходя мимо седой женщины, Грит Адигар тронула ее за плечо:

– Мы так не договаривались, Элсбет! Сначала ты съешь все, что на тарелке, а потом можешь молиться дальше.

Элсбет не отреагировала на эти слова. Она посмотрела исподлобья на Рудольфа Гровиана и поинтересовалась:

– Он ищет шлюху?

– Нет. Он хочет поговорить с Вильгельмом. Я все ему объясню.

После этих слов на лице и тонких губах Элсбет заиграло что-то вроде улыбки, сопровождаемой задумчивым наклоном головы.

– Господня чаша терпения истощилась, и Он покарал его. Лишил голоса и сил. Бросил на ложе, с которого ему уже не подняться.

Какая большая разница – слушать, что Кора Бендер рассказывает о своей матери, и видеть ее во плоти. Несмотря на теплый летний день, Рудольфу Гровиану стало зябко. Представив себе ребенка, вынужденного изо дня в день слушать этот зловещий тон, он поежился.

– Да ладно тебе, Элсбет, – сказала Грит Адигар, крепко схватила ее за плечи и подтолкнула в кухню. – Сейчас ты сядешь за стол и будешь поступать так, как угодно Богу. А Ему угодны пустые тарелки. Выбрасывать такую чудесную еду – это расточительство. А ты знаешь, что Он думает на этот счет…

Рудольфу Гровиану она сказала:

– Не обращайте на нее внимания. Она и раньше неважно себя чувствовала. Ну а с понедельника ей стало совсем плохо. И если вы спросите, кого Элсбет назвала шлюхой, то я отвечу: она имела в виду не Кору. Речь шла о Маргрет. Элсбет считает шлюхой каждую женщину, которая состоит в отношениях с женатым мужчиной.

С точки зрения Рудольфа эти комментарии были излишними. А в тех случаях, когда ему пытались что-то объяснить, он превращался в слух и пытался понять, чем это вызвано.

Затем они втроем оказались за кухонным столом. На одном из боковых шкафов стояло множество фотографий в рамочках. На каждой из них была Кора Бендер, одна, с сыном, мужем, с ними обоими. Свадебное фото. Моментальный снимок в послеродовой палате. Новый дом. Проследив за его взглядом, Грит Адигар пояснила, снова не дожидаясь, пока ее спросят:

– Маргрет регулярно присылала им фотографии. Это алтарь Вильгельма. Он мог часами сидеть перед ним и рассматривать снимки. Он мечтал, чтобы Кора его навестила. Хотел увидеть внука. Но она ни разу не приехала. И я думаю, он знал, что больше ее не увидит.

«Хорошенькое начало», – подумал Рудольф Гровиан, намереваясь перейти к вопросу, о который постоянно спотыкался. От соседки он узнает об этом быстрее, чем от родителей или тетки.

– Вильгельм Рош насиловал свою дочь?

От возмущения у Грит Адигар чуть глаза не вывалились из орбит.

– Вильгельм? Да вы что! Такое могло прийти в голову только полицейскому. Да он скорее бы сам себя кастрировал! Кора была для него смыслом жизни. Когда она отсюда уехала, это едва его не убило. А когда в понедельник Маргрет…

И она стала рассказывать по порядку. Маргрет Рош побывала здесь два дня назад. Она вовсе не скрылась, желая избежать дальнейших расспросов, а с лучшими намерениями в ночь на понедельник отправилась в Буххольц, чтобы осторожно сообщить брату о случившемся. Но осторожно не получилось. У Вильгельма Роша случился приступ. Он был в тяжелом состоянии. Маргрет поехала с ним в больницу.

В понедельник события развивались стремительно, и Маргрет Рош связывалась с Грит Адигар всего один раз. Она сообщила, что состояние Вильгельма почти безнадежное. И что, возможно, приедет кто-нибудь из полиции, потому что Кора совершила ужасную глупость.

– Она пыталась себя убить? – поинтересовалась Грит Адигар.

– Нет.

От облегчения соседка закрыла лицо руками и пробормотала:

– Слава богу! Я думала, она снова это сделала. Потому что Вильгельм…

Снова! Рудольфу Гровиану показалось, что Грит Адигар очень хорошо информирована. Что она знает гораздо больше, чем женщина, которая почти не общалась с семьей брата. Что она может помочь ему так же, как и родители Коры Бендер. И что она готова рассказать все, что ей известно.

Однако Грит Адигар заговорила не сразу. Сначала она поинтересовалась, что же натворила Кора. Грит говорила так, словно речь шла о вполне безобидных вещах, при этом на губах у нее играла улыбка. Но она быстро застыла.

Рудольф решил быть с ней откровенным и описал ситуацию с помощью пары коротких фраз. Грит Адигар несколько раз судорожно сглотнула. Присутствие духа вернулось к ней только через некоторое время.

– Господи всемогущий!

Элсбет Рош подняла голову, которая до этого момента была опущена над тарелкой. В ее тихом голосе послышались резкие интонации.

– Не поминай имя Его…

– Заткнись, Элсбет! – оборвала ее Грит Адигар. Шумно вдохнула, выдохнула. – Как звали того мужчину?

– Георг Франкенберг.

– Никогда не слышала этого имени.

Рудольф показал ей фотографию, Грит опять покачала головой. Серебристого фольксвагена Golf с боннскими номерами она ни разу не видела.

– А как насчет Ганса Бёккеля, Оттмара Деннера или прозвищ Франки, Бёкки и Тигр?

Она с сожалением пожала плечами.

– Они ни о чем мне не говорят.

– А Джонни Гитарист?

Грит Адигар слегка улыбнулась.

– Это имя мне знакомо. Но о нем вам лучше поговорить с моими девочками. Я знаю только, что пару лет назад Джонни вскружил голову половине Буххольца. Моя Мелани не стала исключением… Он был музыкантом. А музыканты нравятся молоденьким девочкам гораздо больше, чем автомеханики.

«Музыкант», – повторил про себя Рудольф. Грит Адигар понятия не имела, на каком инструменте он играл. И не могла себе представить, чтобы Кора с ним сошлась.

– У нее ведь был парень, Хорсти.

Рудольф Гровиан чуть не забыл об этом имени.

Грит Адигар снова улыбнулась, словно извиняясь.

– К сожалению, я знаю только его имя. Для нас он всегда был просто Хорсти. А для Коры – любовью всей ее жизни. Когда она с ним познакомилась, ей было семнадцать. Спустя три месяца она заявила, что однажды выйдет за него замуж и уедет отсюда. Она была в восторге от него. Никто этого не понимал. Хорсти был невысоким худосочным пареньком, похожим на альбиноса, светлая кожа и волосы соломенного цвета, только глаза не красные. Пару раз я видела его мельком, когда он слонялся по улице и ждал Кору… Моя Мелани могла бы рассказать вам больше. К сожалению, она сейчас в Дании, приедет только на следующей неделе. Она часто видела их вместе, влюбленность Коры ее забавляла. Мелани называла Хорсти «спаржевым Тарзаном».

Час от часу не легче. Спаржевый Тарзан в качестве бойфренда. Рудольф Гровиан задал следующий вопрос:

– Вы знаете подробности о попытке самоубийства, о ее причинах?

Грит Адигар медленно кивнула, но тут же уточнила:

– Мне известно лишь то, что рассказала Кора. Это случилось не здесь. Она сказала, что бросилась под машину, а причин не назвала. Да в этом и не было нужды. Все и так было ясно: она так и не смогла оправиться после смерти Магдалины.

 

Глава десятая

Услышав это имя, Рудольф Гровиан почувствовал неприятное подергивание в затылке и невероятную злость на Маргрет Рош. Спаситель и кающаяся Магдалина! Грит Адигар почти полчаса без перерыва говорила о голубом сверточке, лишениях, жестяном ведре, волдырях от ожогов, израненных коленях, мокрых простынях и опустошенной душе.

Даже слушать ее было мучительно. Рудольфу все время казалось, что вот сейчас, в следующую секунду, он поймет что-то, заметит какую-то взаимосвязь, о существовании которой до сих пор даже не подозревал. И принимать которую отказывался: слишком уж она была похожа на безумие. Глядя на бормочущую что-то себе под нос Элсбет, Рудольф подумал, что невозможно представить, чтобы эта женщина могла вырастить нормального ребенка.

Взаимосвязь не прослеживалась. Рудольф понял только одно: почему Кора Бендер до сих пор ни разу не упомянула о своей сестре. Потому что ее смерть налагала на нее груз вины, которую ничто не могло облегчить. Кора была виновата с самого рождения: забрала себе все силы материнской утробы.

Рудольфу хотелось сломать хребет этому жалкому созданию. Глядя на то, как она сидит, склонившись над тарелкой, он понимал, что смерть Георга Франкенберга на ее совести. Да, она не убила его собственноручно, но это не снимало груза ответственности с ее костлявых плеч.

Грит Адигар описала своевольного, но тихого и замкнутого ребенка и мятежную девушку, которая, с одной стороны, трогательно заботилась о больной сестре, а с другой – пыталась обрести хоть какую-то личную свободу. Субботние вечера Кора проводила с Хорсти в «Аладдине»…

Нехорошее это было место. Ходили слухи, что много лет назад там можно было купить не только напитки, но и наркотики. «Аладдин» закрыли четыре года назад. Сейчас на его месте стоит опрятный ресторан, где кормят недорогими, но изысканными блюдами.

– Кора была наркоманкой? – спросил Рудольф.

– Нет, пока жила здесь, – уверенно ответила Грит Адигар. – Кора была очень ответственным человеком. А позже… Сказать вам честно?

Это разумелось само собой. Грит Адигар продолжила:

– Не думаю. Я всегда считала, что шрамы на ее руках скорее опровергают это подозрение. Это ведь наверняка следы загноившихся ран. Мне ни разу не доводилось иметь дело с «торчками», но хотела бы я посмотреть на того, кто стал бы колоть иглой в гноящиеся опухоли. Нет, в этом случае наркоман сделал бы укол в ногу или куда-то еще, об этом многие говорят. Я беседовала об этом с Корой. И она сказала: «Я тоже в это не верю, Грит. Но я во многое не верю, а тем не менее это так. Неудивительно, что я стала колоться. После такой трагедии…»

По словам Грит Адигар, трагедия произошла в августе, пять лет тому назад. Лично она при этом не присутствовала, в ту субботу она гостила у знакомых и вернулась домой лишь поздно ночью. Поэтому могла только высказать предположения, и неоднократно это подчеркнула. Однако эти предположения были вполне похожи на правду.

В апреле врачи обнаружили, что время Магдалины истекло. В середине мая ее состояние ухудшилось. Кора перестала выходить из дома, даже за покупками. Теперь в магазин ходил Вильгельм. Кора же день и ночь сидела у постели сестры.

Именно в это время Грит Адигар несколько раз видела Хорсти: он слонялся по улице, чтобы быть поближе к Коре и хоть глазком взглянуть на любовь всей своей жизни.

Это противоречило словам Маргрет Рош. Грит Адигар их опровергла.

– Скорее всего, Маргрет неправильно поняла Вильгельма. Дурная компания! Вряд ли он бы так выразился. А даже если и так, это было сказано не о Хорсти, а о Магдалине. Вильгельм не ладил с младшей дочерью. С ней было нелегко. Когда человек смертельно болен, это ведь еще не значит, что у него нет воли к жизни. А она у Магдалины была, можете мне поверить.

Грит Адигар улыбнулась одними губами и стала рассказывать дальше, о последних месяцах Магдалины. Приближалась ее смерть. И, как это часто бывает с обреченными, незадолго до конца они расцветают. Кажется, что они поправляются. В августе Вильгельм и Элсбет поехали в Гамбург, и Кора позволила себе провести субботний вечер с верным Хорсти. Ее не было всего пару часов. Когда она вернулась, ее сестра была мертва…

Грит Адигар поднялась.

– Хочу вам кое-что показать. Идемте со мной.

Таращившаяся в тарелку Элсбет осталась в кухне. Грит Адигар вышла в коридор и стала подниматься по узкой лестнице на второй этаж. Там было всего три двери. И одну из них Грит открыла.

За дверью была по-спартански обставленная комната: две кровати и ночной столик, больше там ничего не было. На столике стоял маленький будильник, стрелки которого остановились между четырьмя и пятью часами. Рядом с ним лежал плеер с наушниками, за ним – стопка кассет. А перед ними стояла фотография в серебристой рамке.

Это был любительский снимок. На нем были запечатлены две девушки, сидящие рядом на кровати. У обеих были длинные волосы, у одной – белокурые, у другой – каштановые.

Рудольф Гровиан взял в руки фото и принялся его рассматривать. Дольше всего он изучал обрамленное каштановыми волосами лицо Коры. Такой улыбки, встревоженной и нежной, он у нее еще не видел. Одну руку Кора положила на плечо сестре. А Магдалина…

– Они обе очень красивы, – произнес Рудольф.

– Да, они обе были хорошенькими, – согласилась Грит Адигар. – Но для того, чтобы описать внешность Магдалины, этих слов недостаточно. Она могла бы сводить мужчин с ума. Иногда я думала, что природа решила компенсировать ее внутренние дефекты внешней привлекательностью или, наоборот, с помощью болезни позаботилась о том, чтобы эта девушка не погубила ни одного мужчину.

Она вздохнула и, пожав плечами, смущенно улыбнулась.

– Когда такое происходит на твоих глазах, в голову невольно приходят странные мысли. Должно быть, в юности так же выглядела Элсбет. Неудивительно, что она сошла с ума из-за болезни младшей дочери. Кора больше похожа на Вильгельма, а Магдалина была точной копией матери.

– Но глядя на фотографию, не скажешь, что Магдалина больна, – удивленно произнес Рудольф.

Грит Адигар снова улыбнулась.

– Чертовщина, да? Из-за нарушения сердечной функции все ее тело оплыло. Кроме того, отказывали почки. Но несмотря на это у нее был цветущий вид. И только синюшный оттенок кожи выдавал, что с Магдалиной что-то не так. Прежде чем мне разрешили сделать снимок, Кора полчаса колдовала над ее макияжем. Магдалина не разрешала себя фотографировать. Она была очень тщеславной и согласилась только после того, как сестра привела ее в порядок. Это единственный снимок, на котором она запечатлена. Я сделала его в начале апреля, за два дня до того, как Магдалину в последний раз повезли в Эппендорф. Мы тогда еще думали, что ей стало лучше. Она поправилась, лицо округлилось, ноги больше не были похожи на палки. Но все это было из-за отеков. Мы узнали об этом гораздо позже…

Рудольф поставил фотографию на место и улыбнулся. Над второй кроватью висела полка, где в ряд, корешком к корешку, стояли книги.

– Книги мы нашли тогда в сарае, – пояснила Грит Адигар. – Вильгельм только потом повесил полку над кроватью Коры и расставил их.

В основном это была специальная медицинская литература. Тематика была весьма примечательной: религиозное безумие и самоисцеление с помощью силы воли.

Грит Адигар не стала упоминать о том, что в сарае Вильгельм нашел еще одну, очень маленькую тоненькую книжицу, в которой были лишь цифры. Более тридцати тысяч марок! Вильгельм сказал: «Где, ради всего святого, она взяла столько денег?»

– С тех пор как Коре исполнилось шестнадцать, бо́льшую часть карманных денег она стала тратить на книги, – говорила Грит Адигар. – Я часто видела, как она вечером выходит из дома. Пробирается в сарай. Там Кора хранила модную одежду и косметику; все, что так важно для юных девушек и чего Элсбет не потерпела бы. А еще книги… Отправляясь в город, Кора переодевалась и наносила макияж. Можно было подумать, что она собирается развлечься. Но под мышкой у нее, как правило, был один из этих томов. А с книгами не ходят на танцы, в кино и кафе. Кора не развлекалась. Вряд ли ее можно упрекать за то, что в субботу она встречалась с Хорсти. Ведь ей нужно было хоть немного свободы, хоть пару часов в неделю для себя. Остальное время она посвящала сестре.

Грит Адигар рассказала, как однажды Кора прочла в каком-то журнале о трансплантации сердца, об огромных успехах, которых удалось достичь американским хирургам. Она часто заявляла, что однажды отвезет туда Магдалину. Чего она не хотела или не могла понять, так это того, что пересадкой сердца ситуацию не исправить.

– Если бы дело было только в этом, – говорила Грит Адигар, – врачи в Эппендорфе сделали бы такую операцию, просто ради того, чтобы показать: им это под силу. Не знаю, в чем была причина. Об этом вам стоит поговорить с Маргрет. Она забирала из клиники историю болезни. Пока Магдалина была жива, никто не знал, как у нее на самом деле обстоят дела. Вильгельм этим не интересовался. Элсбет не могла понять, что говорили ей врачи. А Магдалина не желала понимать это и молчала. В апреле врачи предложили ей остаться в больнице. Она настояла на том, чтобы умереть дома. Вроде бы Магдалина заявила, что там за ней ухаживают именно так, как ей нужно. Вот только дома она ни слова никому не сказала. А потом, когда Кора вернулась, она увидела, что ее сестра мертва… На следующее утро Вильгельм заглянул в комнату и увидел, что его старшая дочь исчезла.

– Когда именно это произошло? – поинтересовался Рудольф.

– Подождите… Дата указана в свидетельстве о смерти. Сейчас принесу, оно лежит в спальне.

Грит Адигар бросилась к двери, через две секунды вернулась и протянула ему документ.

– Сердечно-почечная недостаточность, – прочел Рудольф.

Подпись врача. Она была неразборчивой, но он и не пытался ее разобрать. Шестнадцатое мая – день рождения Магдалины. Сестра Коры Бендер умерла шестнадцатого августа.

Число шестнадцать. Не нужно быть психологом, чтобы понять, какое значение имела эта дата в жизни Коры Бендер и почему в первой версии своей истории она переместила знакомство с Джонни на май. Она принимала желаемое за действительное в соответствии с девизом: лучше в мае, а не в августе. Таким образом можно было забыть о погибшей с Люнебургской пустоши, равно как и об утверждении, что ее тетка ему солгала.

Маргрет, вероятно, сказала ему правду, по крайней мере, намекнула на нее. Как она могла это утаить? Злость на Маргрет Рош не уменьшилась ни на йоту. Сначала она заявляла, что предоставит ему всю необходимую информацию, а потом, в самом важном месте, принялась возводить стены. Чистой воды бесстыдство! Она препятствовала оперативно-розыскным действиям, а может и хотела ввести полицейских в заблуждение.

Он еще побеседует об этом с Маргрет Рош. Сейчас же Рудольф перевел разговор на другую тему, интересовавшую его больше всего: на роковую попытку самоубийства и последовавшее за ним лечение. К сожалению, об этом Грит Адигар мало что знала.

Кто-то ей звонил – тогда, в ноябре, за несколько дней до того, как Кора вернулась домой. Грит Адигар была взволнована и не разобрала имени. Переспрашивать она не стала, а сразу же побежала в соседний дом и позвала к телефону Вильгельма. Он должен помнить имя звонившего. Вильгельм разговаривал по телефону довольно долго… Грит Адигар могла лишь сказать, как выглядела Кора, когда вернулась домой. Судя по всему, ее лечащий врач был дилетантом. Нельзя отпускать пациентку в таком состоянии, если у тебя есть хотя бы капля ответственности.

Кора приехала на такси. (Номера у автомобиля были гамбургские.) Она едва стояла на ногах. Водитель не стал ей помогать, а развернулся и уехал прочь.

Грит Адигар покачала головой.

– Она стояла на улице и глядела на дом, словно видела его впервые. Затем медленно направилась к крыльцу. Я заметила ее в окно, выбежала на улицу и заговорила с ней. Кора не обратила на меня внимания… Элсбет открыла дверь… Эх, понимаете, у Элсбет-то с головой не все в порядке. Она посмотрела на дочь и заявила: «Кора умерла. Обе мои дочери мертвы». Кора закричала. Я никогда еще не слышала, чтобы человек так кричал. Словно зверь.

Грит Адигар продолжала рассказывать, как Кора рухнула на колени и стала биться головой о ступеньки крыльца. В прихожую выбежал Вильгельм. Они вместе отнесли Кору на второй этаж. Раздели. Когда сняли платье, увидели истощенное тело. Лоб Коры был разбит в кровь, на нем – свежий шрам. Он уже хорошо зажил, в отличие от локтей. Пока они раздевали Кору, она повторяла: «Магдалина не могла умереть! Мы вместе с ней полетим в Америку!»

– У меня было такое чувство, – продолжала Грит Адигар, – что она ничего не помнит. Что она забыла ту ночь. Полностью. После сильного шока такое может случиться…

По всей видимости, Грит не подумала о том, что Кора действительно узнала о смерти сестры только в ноябре, потому что не вернулась домой той ночью.

«Джонни Гитарист, – размышлял Рудольф, – вскруживший головы половине Буххольца. А она для него была пустым местом. До того вечера. Три месяца Кора просидела у постели сестры. И тут рискнула выйти из дому, радуясь тому, что Магдалине вроде бы стало лучше. И какое же это было счастье, когда Джонни наконец-то ее заметил! Хорсти она отшила с ледяной улыбкой, а может быть, его в тот вечер и не было в «Аладдине». С гулко бьющимся сердцем Кора села в серебристый фольксваген Golf, к Джонни и его толстому дружку. Может быть, с ними была еще одна девушка, а может быть, и нет. Это сейчас не самое важное.

Вопрос вот в чем: могла ли Кора ради своей мечты бросить больную сестру на произвол судьбы и больше не возвращаться домой? Это тяжело себе представить после того, что рассказала Грит Адигар. Возникал и еще один вопрос, которому Рудольф до сих пор не придавал значения. Можно ли серьезное повреждение черепа вылечить за пару недель? Это тоже тяжело себе представить.

Из дома родителей Коры Бендер он чуть позже отправился в ресторан, где можно было недорого и вкусно поесть. Рудольфу не повезло: с трех до шести вечера там было закрыто. Поэтому сначала он поехал в больницу, где Вильгельм Рош боролся за жизнь, а Маргрет Рош стояла на страже, командуя обслуживающим персоналом. С отцом Коры Бендер Рудольф поговорить не смог. А Маргрет упорно хранила молчание.

Какое отношение к делу Франкенберга имеет девушка, пять лет назад умершая от сердечно-почечной недостаточности? Совершенно никакого! Но достаточно было упомянуть имя Магдалины, чтобы выбить у Коры почву из-под ног. Встревоженная тетушка Маргрет переложила ответственность на свою племянницу. Уж пусть он – пожалуйста – вспомнит! Она сказала Коре: Расскажи, почему ты ушла из дома в августе. То, что Кора не последовала ее совету, говорит само за себя. Комплекс вины; этого недалекому сотруднику уголовной полиции ни за что не понять.

«Недалекого сотрудника уголовной полиции» Рудольф проглотил, не сказав ни слова. Да Маргрет Рош и не оставила ему времени на возмущение. Ей удалось отвлечь его и направить по другому следу. Ведь в понедельник – еще до того, как она заговорила о безумном поступке Коры – Маргрет первым делом попыталась узнать у Вильгельма название клиники, где тогда лечилась ее племянница.

О клинике Вильгельм ничего не знал. Знал только имя врача! Тот сам назвал ему свое имя и адрес. Но когда чуть позже отец Коры послал по этому адресу письмо с благодарностью, оно вернулось нераспечатанным с пометкой «Адресат неизвестен»!

– Любопытно, не правда ли? – сдержанно поинтересовалась Маргрет Рош. – Почему этот человек назвал вымышленное имя? Что он сделал с Корой? Могу себе представить!

Она шумно вздохнула и покачала головой.

– Знаете, когда я разозлилась сильнее всего, господин Гровиан? Когда Кора сидела с этим у меня в кухне.

– С чем – с этим?

Маргрет Рош снова вздохнула и смущенно пожала плечами.

– С героином. Я ведь рассказывала вам, что Кора думала, будто ее ужасное состояние – следствие ломки. Она купила на вокзале немного героина и попросила меня сделать ей укол. Я отобрала у нее наркотик. Еще тогда я заметила, что Кора не умеет обращаться со шприцем, а значит, эту дрянь вводил ей тот тип. Но сейчас я думаю, что, если бы это было так, Кора хотя бы раз должна была видеть, как это делается. А она понятия об этом не имела. Можете проверить сами, если мне не верите.

Да, Рудольф больше не верил ни единому ее слову. Ни истории про врача, назвавшегося фальшивым именем, ни остальному. У Маргрет Рош было достаточно времени, чтобы договориться с Грит Адигар. Симпатичная соседка подготовила почву, заботливая тетушка посадила цветочек. Однако Рудольф не понимал, какую цель они преследуют. Будучи медсестрой, Маргрет Рош не могла быть настолько наивной, чтобы полагать, будто он поверит, что начинающий студент-медик смог вылечить черепно-мозговую травму, полученную Корой Бендер.

Что ж, у Рудольфа Гровиана не оставалось иного выхода, кроме как послать запросы во все больницы Гамбурга и его окрестностей. Не забыл он и о частных врачах. Это была работа для человека, который любит висеть на телефоне, пока у него не отвалятся уши.

Рудольфу не хватало информации, для того чтобы найти Хорсти. Кроме того, ему хотелось есть. После разговора с Маргрет Рош он предпринял еще одну попытку получить недорогой ужин. Часы показывали начало седьмого.

Стейк действительно оказался великолепным, на гарнир нареканий тоже не было. Рудольф сказал Мехтхильде, что, скорее всего, приедет очень поздно и его не стоит ждать к ужину.

Чуть дольше часа Рудольф провел в этом уютном и добротном заведении, пытаясь представить, как оно выглядело во времена «Аладдина». Приветливый официант ничем помочь ему не смог, поскольку жил, по его словам, в Буххольце всего пару лет и никогда не слышал о Джонни, Бёкки и Тигре, равно как и о Франки с Хорсти.

В начале девятого Рудольф наконец пустился в долгий обратный путь. Он получил кое-какую информацию, но не продвинулся ни на шаг. Скорее наоборот! Несмотря на поздний час, Рудольф четыре раза попал в пробку. Он провел в дороге семь часов и дома был в половине четвертого утра.

Мехтхильда спала. На его подушке лежала записка с просьбой обязательно позвонить Вернеру Хосу. Но было уже слишком поздно. Стараясь не шуметь, Рудольф забрался в постель и лег рядом с Мехтхильдой. Его глаза слипались от усталости, в голове гудело, шея и плечи онемели. Спустя две минуты он уснул.

А на следующее утро Рудольф узнал, что Кора Бендер по-своему попыталась закончить расследование. Это известие настигло его подобно удару хлыста. Он не чувствовал бы себя хуже, даже если бы дал ей заряженный пистолет.

Пачка бумажных платков! Да еще и полупустая! Как он мог хоть на секунду подумать, будто знает, что происходит у Коры в голове?

Рудольф несколько минут сидел за своим письменным столом, просто сидел и смотрел на кофеварку. На донышке чайника снова образовалась коричневая пленка… В половине десятого Рудольф вышел из кабинета, купил в супермаркете бутылочку моющего средства и губку. Он не только отчистил чайник, но и отполировал старую кофеварку до зеркального блеска. И даже не заметил этого.

Рудольф видел только руку Коры Бендер, сжимающую пачку платков. В какой-то момент он услышал ее голос: Вы даже не представляете, что произойдет, если я обо всем вам расскажу. Все оживет.

Теперь он догадывался, что она имела в виду. По крайней мере, теперь Рудольф знал, какого духа призвал. Кающуюся Магдалину.

Кора лежала на постели. Ее руки и ноги были зафиксированы широкими тканевыми манжетами. Голова болела от сильного удара о стену и от укола – ей дали успокоительное. Это она еще помнила. Кора возмущалась, дралась, брыкалась, кусалась и кричала, никого к себе не подпуская.

Кое-что из этого осталось у нее в памяти, но впечатления были слишком размытыми. С тех пор как ее принесли в эту комнату, Кора лежала на спине и дремала. Несмотря на то что она чувствовала манжеты на запястьях и лодыжках, а также широкий пластырь на лбу, ей все было безразлично.

В голове постепенно прояснялось, но слез по-прежнему не было. Ее сердце билось, она дышала и даже могла размышлять. Однако, тем не менее, ее существование закончилось. Вот только она не дотянула несколько минут до вечности и оказалась в худшем из возможных мест. Конечная станция: дурдом!

В комнате стояло еще несколько кроватей, однако на них никого не было. Тем не менее ими пользовались: об этом красноречиво свидетельствовало скомканное постельное белье. Те, кто спит на этих кроватях, могут свободно перемещаться. А она – нет! Самым же постыдным в этой ситуации был подгузник. Кора отчетливо его ощущала.

В какой-то момент дверь открылась. Чьи-то руки торопливо ощупали путы, и над ней склонилось безучастное лицо.

– Как вы себя чувствуете?

Никак! Кора вообще не хотела себя чувствовать. Она отвернулась. Пара слезинок просочилась в наволочку, еще две-три побежали вдоль носа и достигли сомкнутых губ. Кора слизнула их кончиком языка.

Ей хотелось пить, но она предпочла бы откусить себе язык, вместо того чтобы попросить воды. В горле пересохло и болело, в носу тоже.

В комнате было очень светло; судя по всему, день едва перевалил за половину. Створка зарешеченного окна была слегка приоткрыта. Снаружи доносился стрекот воробьев. Пружинящие, чавкающие шаги резиновых подошв удалились в направлении двери, и Кора снова осталась одна – наедине со своими мыслями, воспоминаниями, страхами и чувством вины.

Она чувствовала каждый удар своего сердца, и всякий раз желала, чтобы эта глупая штука наконец остановилась. Кора сосредоточилась на этом. Если можно жить только благодаря силе воли, то почему благодаря ей нельзя умереть? Но у Коры ничего не получалось. Ее сердце продолжало биться.

Позже дверь опять открылась. На улице все еще было светло. Кто-то вошел в комнату, неся в руках поднос. Ужин. Вот только он был приготовлен не для женщины, обладающей свободой выбора и способной принимать решения, а для зомби. Поильник и кусок хлеба, на который положили сыр, нарезанный маленькими кусочками. Кто-то одной рукой взял Кору за подбородок, а другой поднес носик поильника к ее губам. Она недовольно отвернулась, и бульон пролился на наволочку. В нос ей ударил запах перечной мяты. Голос произнес равнодушно:

– Если вы не будете есть и пить добровольно, вас станут кормить насильно. Ну так что, откроете рот или нет?

Кора не подчинилась, несмотря на то что жажда была невыносимой, в горле еще больше пересохло, а язык опух.

Тот, кто приходил с подносом, ушел. Дверь захлопнулась. Но ненадолго – вскоре она снова открылась. На этот раз пришел ОН.

Кора поняла, кто это, едва он склонился над ней. Компетентность окружала его, словно аура. Она сверкала в его глазах, сочилась из носа при каждом выдохе.

Я обладаю знанием и властью! Я могу спасти тебя от вечного проклятия. Доверься мне, и тебе станет легче.

В Коре еще оставались последние капли непокорности. И эти капли думали: «Ошибаешься, сарделька. Принес карты?»

Его голос звучал приветливо.

– Вы не хотите есть?

Кора была не уверена в том, нужно ли ему отвечать. Кто знает, что за этим последует? В конце концов он, чего доброго, никогда не выпустит ее из этой комнаты, из этого подгузника, из своих когтей.

И тогда она решила проверить. Просто чтобы показать ему, что он обломает об нее зубы. Она уличная проститутка-наркоманка, а улица закаляет. Голос Коры прозвучал хрипло.

– Большое спасибо, я не голодна. Но если бы у вас нашлась для меня сигарета, я была бы вам благодарна.

– Очень жаль, – отозвался мужчина, – но сигарет у меня с собой нет. Я не курю.

– Вот так совпадение! – прохрипела Кора. – У нас с вами есть кое-что общее. Я ведь тоже не курю. Десять лет назад бросила. Просто подумала, что, если получу сигарету, у меня освободится хотя бы одна рука.

– Вы хотите освободить руку?

– Вообще-то нет. Мне очень удобно лежать вот так. Просто иногда возникает желание почесать нос.

На самом деле она хотела использовать другое, более вульгарное слово. Жопа! Но это было словечко Магдалины, и оно не хотело слетать с ее губ.

– Если будете вести себя разумно, я позабочусь о том, чтобы ваши путы ослабили.

– Разве я не доказала своего благоразумия? – спросила Кора. – Я хотела сберечь для государства кругленькую сумму. Нужно вернуть смертную казнь. Око за око, так написано в Библии. Жизнь за жизнь.

Но мужчина не попался на эту удочку.

– Все зависит от вас, – спокойно произнес он. – Если вы поедите, примете медикаменты…

Отвечать Коре было тяжело. Но раз уж она начала, нужно было продолжать.

– И что же хорошего вы мне принесли? Немного резедорма?

У нее в мозгу промелькнула короткая вспышка: ухоженная узкая рука и стакан апельсинового сока. Они тут же исчезли в темноте. И недоверчивый женский голос поинтересовался:

– Что это ты ей даешь?

Ответил мужской голос, знакомый, но не мягкий, просто рассудительный.

– Резедорм. Так подействует быстрее.

И женщина недовольным тоном произнесла:

– Но она ведь даже не очнулась до конца. Она сможет глотать?

Мужчина ответил немного раздраженно:

– Это я и намерен выяснить. И я предпочел бы, чтобы ты помолчала. Возможно, она нас слышит.

Вокруг по-прежнему было очень темно. Кора почувствовала, как чья-то рука скользнула к ее затылку, и услышала голос.

– Моргните, если понимаете меня.

Она моргнула, но перед глазами у нее стоял туман.

– Хорошо, – произнес мужской голос. – Попытайтесь поднять голову. Я вам помогу. – И холодный край стакана коснулся ее губ. – Пейте до дна, – сказал мужчина. – Медленно… Глоточек, еще один… Да, чудесно, у вас все получается. А сейчас вам лучше уснуть. Вы должны много спать.

Сон пришел сразу же после того, как Кора выпила стакан апельсинового сока. Словно ее ударили по голове мешком с картофелем. Нет, это был не мешок… а пепельница, стоявшая на низеньком столике!

Это тоже было всего лишь вспышкой в ее мозгу, подсвеченной зеленым, красным, синим и желтым. В ней не было никакого смысла, она просто возникла из ниоткуда. Может быть, потому что шеф упомянул о пепельнице? Вспышка сопровождалась металлическим привкусом во рту и болезненным вскриком, больше похожим на визг: Эта стерва меня укусила!

Рука метнулась к столу и снова возникла прямо у Коры перед лицом – с тяжелой стеклянной пепельницей; опустилась – и больше ничего не было. И сейчас это всего лишь мысль, больше похожая на усмешку.

Не мучай себя вопросом о том, кто раскроил тебе череп. Ты же это знаешь! Это сделал один из последних клиентов, заплативший тебе таким вот образом.

Психиатр все еще стоял, склонившись над Корой и внимательно наблюдая за малейшими изменениями в ее состоянии.

– Вы уже принимали резедорм? – поинтересовался он.

– У меня богатый опыт, – отозвалась Кора. – Что именно вас интересует? – В горле у нее было так сухо, что ей казалось, будто кто-то жонглирует там иголками. Но она продолжала говорить. – Что вас интересует: общение с набожной матерью, утешение слабого отца или прием наркотиков?

– Резедорм – это не наркотик, – отозвался психиатр. – Это снотворное.

– Да знаю я! – пробормотала Кора.

Произнеся это, она вспомнила, что резедорм давала ей Маргрет – по рекомендации своего друга, Ахима Мика. Врач и медсестра…

Нет! Нет, все было совсем не так. Ахим Мик никогда не подносил стакан к ее губам, а Маргрет никогда не давала ей апельсинового сока! Маргрет давала ей воду. И голос из воспоминания принадлежал не ей.

Должно быть, это говорила мрачная медсестра. А врачом был тот тип с тонкими руками и аккуратно подстриженной бородкой! Забавно, до сих пор Кора ни разу не вспоминала о стакане в его руке. Только о шприцах. И о том, что он ей говорил! Клиенты-извращенцы!

Она устала, очень устала…

– Все я знаю, – повторила Кора. – Вы должны позволить мне поспать.

Психиатр еще немного постоял у ее кровати, но она перестала обращать на него внимание.

Закрыв глаза, Кора увидела, что стоит в воде. Малыш сидел у ее ног и играл красной рыбкой. Узкая белая спинка, гладкие круглые плечи, тонкая шейка и белокурые волосы… Он был похож на девочку. На Магдалину, когда она была лишь свертком, который носили из одной комнаты в другую и который Кора ненавидела всеми фибрами своей невинной детской души.

Почему она не решилась поплавать? Малыш не пошел бы за ней. Для него она была всего лишь женщиной, кормившей его по выходным йогуртом и яблоками, вместо того чтобы давать ему детский шоколад и мармеладных мишек. Не имеет значения, что он называл ее мамой. Может быть, когда-нибудь его подсознание свяжет воспоминание о ней со вкусом яблок голден делишес и маленьким окровавленным ножом для очистки фруктов. Когда-нибудь бабушка ему скажет:

– Хорошо, что твоя мать с нами больше не живет. Она была шлюхой. Чего мы только не узнали о ней после того, как она ушла…

В какой-то момент Кора услышала шаги, направлявшиеся к двери. Это было не важно. Психиатр придет сюда снова – словно демон, которого она призвала из ада.

«Вызвал я без знанья духов к нам во двор и забыл чуранье, как им дать отпор!»

«Ученик чародея». Это стихотворение им задавали учить в школе. И врач постоянно заставлял Кору читать его вслух. Тогда ей это нравилось. Теперь уже нет. Слишком много духов появилось вокруг нее.

А тот, который только что закрыл за собой дверь, не успокоится, пока на поверхность не всплывет последняя крупица дерьма. Парочка клиентов-извращенцев, которые раскроили череп проститутке под кайфом, когда решили, что достаточно повеселились. Это его работа, ему за это платят.

Она могла бы сопротивляться – и только оттягивала бы неизбежное. Пути назад нет, она не имеет права молчать. Она лишилась прав, когда вонзила в того мужчину маленький ножик. И те, что снаружи, хотят знать почему. Кора тоже хотела бы это знать. Песня – несерьезная причина. Ей уже казалось невероятным, что когда-то она ее боялась.

В какой-то момент Кора уснула и не видела женщин, вошедших в комнату и, возможно, стоявших у ее постели, а затем разошедшихся по своим кроватям. На следующее утро ей казалось, что кто-то гладил ее ночью по волосам и по лицу. Должно быть, это был отец, который хотел еще раз обнять ее и, возможно, принес тарелку чуть теплого фасолевого супа, зная, что она голодна как волк.

Когда Кора проснулась, постели снова были пусты. Она чувствовала себя полумертвой. Ей вспомнился странный сон, привидевшийся незадолго до пробуждения: она заталкивала себе в нос обрывки бумаги и кляп в горло. А потом – удар по лбу. Она даже сознания не потеряла. Паника, удушье… Скрежет ключа в замке. Пронзительный голос охранницы:

– Господи! Я так и думала, что она слетит с катушек.

Чужие пальцы у нее в горле. Красные круги перед глазами. Конечная станция – дурдом. И это был не сон.

Принесли завтрак. Коре отвязали левую руку, и она немного поела. Вскоре после завтрака от пут освободили ее правую руку и обе ноги. Коре велели встать, помыться и одеться. Все ее тело онемело от долгого лежания, разум парализовало от страха. В девять часов нужно идти к шефу – так ей сказали.

Что-то в душе Коры отказывалось называть его так. Шеф – это Рудольф Гровиан, ужасный человек, который никак не мог понять, какую боль ей причинил. Впрочем, ему можно было бы солгать. С психиатром же подобные попытки казались совершенно бесперспективными.

Его зовут профессор Бурте. Он и выглядел как профессор, невысокий и хилый. Карлик, да, наверное, так и есть. Лишь карлики могут зарываться в чужие головы, пробираться во все уголки, заглядывать за повороты.

Профессор Бурте вел себя так же приветливо, как и вечером, излучал спокойствие и уверенность. Добродушный отец всего сущего, способный читать в чужих сердцах. Он смотрел на нее, не отводя глаз.

В душе у Коры больше не было непокорности, не было протеста. За ночь она стала маленькой, а отец сидел на краешке кровати, отчаянно пытаясь продемонстрировать ей свою любовь. Тем самым он превратил ее в крохотного, прозрачного человечка, которому разрешили сесть в кресло и удобно там устроиться.

Профессор начал с вопроса о том, как она себя чувствует.

– Отвратительно, – произнесла Кора и глубоко вздохнула.

Суставы болели, но это было не страшно. Отцу не следовало приходить. Она ведь приказала Маргрет ему помешать. Кора принялась массировать левое запястье правой рукой, не сводя с профессора взгляда и ожидая следующего вопроса.

Он говорил так мягко, что это казалось невыносимым. Потому что все его слова были ложью. Он хотел побеседовать с Корой о смысле жизни и о бегстве от наказания.

– Я не хотела избежать наказания, – сказала она. – Просто не желала слушать, что именно шеф узнал от отца.

– А что он мог узнать?

«Тебя это не касается, коротышка, – подумала Кора. – Он узнал о том, что я…»

Однажды отец пришел в нашу комнату и принялся рыться в прикроватной тумбочке. Это была самая обычная тумбочка – с выдвижным ящиком и дверцей. Внизу Магдалина хранила кассеты. В ящике лежали ее лекарства. И свеча! Одна из тех, которые мать покупала для алтаря. Мама никогда не заходила в нашу комнату. Зато заходил отец. Он нашел свечу. И понял, что я использовала ее не для молитв: фитиль на конце был немного запачкан.

Я увидела, что отец стоит в дверях, терзаемый отвращением и разочарованием. Он протянул ко мне руку.

– Что здесь происходит? Что ты с этим делаешь?

Я услышала собственный голос:

– А ты что, не догадываешься? Ты же очень хорошо разбираешься в человеческой природе. Разве не ты однажды рассказывал мне, что с возрастом этому будет невозможно противиться? У меня тоже есть желания. Но я предпочитаю сухой вариант. Свеча не выстреливает, не воняет. Положи ее на место и убирайся.

Отец бросил свечу на пол и, опустив плечи, направился к лестнице. Он плакал, как в ту ночь, когда сидел на краешке моей кровати и пытался объяснить ужас своего существования. На этот раз он ничего не объяснял, только бормотал:

– В кого ты превратилась? Ты же хуже шлюхи!

С годами все изменилось. По всей видимости, это было как-то связано с взрослением. Есть вещи, которые не хочется понимать, но приходится. Отец – мужчина. И у него имеются потребности, как и у всякого мужчины. Он злится, становится несправедливым, когда его лишают возможности испытать удовлетворение. В каком-то смысле я его понимала.

С возрастом я часто стала думать о том, каково это – быть любимой. Не только душой, но и телом. Готовность отдаться, страсть, французские поцелуи, оргазм и все такое. Постепенно я привыкла к тому, что у меня большая грудь и периодически бывают кровотечения. У меня больше не было проблем с использованием тампонов. И иногда я думала: какая разница, вставляю я тампон или в меня входит мужчина… Не может быть, чтобы отличие было так уж велико. И если уж мужчине это нужно…

Но я понимала и мать, которая больше не хотела этим заниматься. В общем-то она была жалким созданием. Что я хочу сказать? Если у женщины не все дома, она ведь в этом не виновата. Дело в том, что мама действительно верила во всю эту чушь: что сексом можно заниматься только в том случае, если хочешь зачать ребенка.

Пока она не забеременела, все было в порядке. И при этом мать могла убеждать себя, что очень старается оказать услугу любимому боженьке. Она так и не поняла, что две тысячи лет – это чертовски долгий срок, за который на свет произвели огромное количество людей.

Все могло быть и так, как написала тогда в письме Маргрет. Что Спаситель вообще не имеет ко всем этим запретам никакого отношения. Что эта чепуха была придумана гораздо позже, его представителями на земле. И людям пришлось в это поверить. А что еще им оставалось делать, если они не умели ни читать, ни писать?

Стоит только представить себе, как обстояли дела в Буххольце. Горстка дворов, скудная земля. Чтобы помочь пережить зиму немногочисленному скоту, людям иногда приходилось снимать солому с крыш. Отец как-то рассказывал мне, что откормленная свинья в то время весила сто фунтов. Сегодня это просто смешно. А потом была чума и тридцать лет войны.

Люди были бедными и глупыми, зачастую они не знали, как прокормить детей. И когда священник начинал говорить им, что поддаваться желаниям плоти – грех и достойно порицания, они смотрели на себя и своих детей и думали: «Слушайте, а ведь он прав. Если мы перестанем этим заниматься, больше не будет голодных ртов, которые нужно заткнуть».

Причем женщин это касалось больше, чем мужчин. Проклятье Евы. Им же никто не давал обезболивающих, когда они мучились в схватках. Это было частью проклятья: рожать будешь в муках…

Когда ответственность стала невыносимой, когда мать перестала понимать, как справиться с этой ситуацией, она просто сбежала в бедность и глупость. И застряла там. Ей больше не нужно было заботиться о ребенке, которого она не хотела – и не получила. Она ведь знала, что аборт – это грех. Но наверняка нашлись люди, заявившие, что, будучи честной немкой, не стоит рожать ребенка от врага. И она им поверила.

Маме всегда нужен был кто-то, кто сказал бы ей, что хорошо, а что плохо. В юности она верила фюреру, чуть позже – победителю; себе же она не верила никогда. Мне мать верила – когда я говорила то, что ей хотелось слышать. С помощью парочки цитат из Библии ее легко было обвести вокруг пальца.

Отец ничем подобным не заморачивался. Приходя домой поздно ночью, да еще и навеселе, он говорил матери, что у них на работе был небольшой праздник. Он ведь не может все время этого избегать! Мама так же хорошо, как и я, знала, что он был с другой женщиной.

С тех пор как я застукала его в ванной, отец часто ходил к проституткам. После напивался до полусмерти, потому что чувствовал себя ужасно. А затем всю ярость, все презрение, которое испытывал к себе, вымещал на жене. Когда он прогонял ее от креста к плите, чтобы она еще раз подогрела ужин, мне было жаль ее. И я ничего не могла с собой поделать. Я говорила:

– Оставь, мам, я сама все сделаю.

Иногда мне хотелось плакать при виде того, как она украдкой пробирается обратно в гостиную. Мне было всего четырнадцать-пятнадцать лет, а я чувствовала себя старухой. Как будто у меня двое детей, которые больше и старше меня самой. Но это ничего не меняло. Я несла за них ответственность, должна была заботиться о них, воспитывать.

Маму воспитывать было незачем. Она была послушной девочкой. У нее никогда не было грязных мыслей, только грязное белье. А вот отец был ужасным хулиганом, с которым нужно быть построже. Уже в пятнадцать лет я говорила ему:

– Во сколько тебе обошлась сегодняшняя шлюха? В сто марок? В двести? На этой неделе мне нужно триста. Все подорожало. Кроме тебя, в доме есть еще люди, и у них тоже есть потребности.

Отец смотрел на меня, молча вынимал деньги из кошелька и придвигал ко мне по столу. Я знала, что он презирает меня за выражения, которые я выбирала. А я презирала его.

Мы стали врагами. Так бывает между матерью и сыном. Сын делает что-то такое, что не нравится матери. Потому что он знает: мать тоже это сделала бы – или, в моем случае, еще сделает. Но из них двоих мать сильнее. Пока они живут под одной крышей, она обладает огромной властью над сыном. Ведь он ее любит и от всей души желает, чтобы она любила его и гордилась им, даже если он постоянно кричит на нее, швыряя ей в лицо свои гнев и разочарование. Во всем виноваты отчаяние, одиночество и страх перед тем, что его оставит последний человек, который его любит.

Не мама, а я сломала отца. Это я была виновата в том, что он присоединился к ней. Что он в старости делил с женой не только постель, но и крест. Что он забыл о том, что был мужчиной. А он действительно совершенно забыл об этом, как будто доказательство у него наконец-то отсохло.

Потом я часто спрашивала себя, как могла решиться на это: спать с мужчинами за деньги. Я знаю, почему это делала – чтобы накопить на операцию. И в какой-то момент мне понадобилась дурь, чтобы заглушить отвращение – а для этого нужно еще больше денег. Однако такого объяснения мне всегда было мало. И самое ужасное – у меня в памяти ничего этого не сохранилось.

Я помню, как мы с Хорсти однажды курили гашиш в машине. Он скрутил «косяк» и дал мне разок затянуться. А потом сказал, что я все сделала неправильно, потому что сразу же выдохнула дым. Вот и все, остальное стерлось из памяти. То ли это было следствием наркомании, то ли имело какое-то отношение к черепно-мозговой травме, не знаю.

Врач говорил мне, что возможно как то, так и другое, что это называется вытеснением. Ведь я совершала поступки, которые нормальные люди не совершают. А мне хотелось быть нормальной. Я не желала думать о мужчинах, которым себя продавала, поэтому вытолкала их всех за стену. Я не желала, чтобы у меня в памяти оставались их лица, тела и лапавшие меня руки. Я не хотела видеть их перед собой. Дело в том, что мне больше не хотелось вспоминать…

И, несмотря на это, я часто задавалась вопросом: были они старыми или молодыми. Думаю, поначалу это были старики. Мужчины вроде отца, которым дома невмоготу и которые вынуждены удовлетворять свои потребности в ванной или на улице. Которые хотели лишь немного нежности и подтверждения того, что они все еще мужчины. Иногда я спрашивала себя, почему не предложила своему отцу:

– Ты можешь прийти ко мне, если тебе понадобится. Скажи честно, ты ведь уже думал об этом? Не переживай, ты не принесешь в жертву никакого агнца. Я никогда не была агнцем. Я всегда была волком. Ты даже представить себе не можешь, сколько всего я украла в «Альди» и «Вулворте». А также забрала силу из материнского живота. Перекачала ее через пуповину. Истощила ее мозг и толкнула в пучину безумия. Я – вервольф, выпрыгиваю ночью из ящика и пожираю невинных детей. А со стариков, которые не в силах сопротивляться, сдираю кожу и вырываю им сердце из груди. Я – зло во плоти, дочь сатаны. А поскольку ты – мой отец, то, соответственно, ты – сатана. Приходи в мои объятия, несчастный черт! Когда я была маленькой, ты звал меня. А теперь я зову тебя.

Но я ни разу не произнесла этого вслух. Однако по-своему пыталась извиниться перед отцом. Возможно, я видела его в каждом мужчине, с которым спала. Возможно, в какой-то момент я действительно поняла, что мужчины беззащитны перед своими потребностями. Не каждый обладает силой Спасителя, способного отречься и простить – даже шлюху Магдалину.

 

Глава одиннадцатая

Ее время вышло. Профессор попросил Кору рассказать ему о жизни с набожной матерью и слабохарактерным отцом. И она это сделала. Чтобы покончить с этим как можно скорее, Кора рассказала и о постыдном. Это было нелегко, но она справилась и была довольна собой и уверена в том, что профессор немедленно передаст ее слова прокурору.

Может быть, тогда кто-нибудь выяснит, что Франки был для нее всего лишь клиентом. Неплохое объяснение! Ей пришлось его убить, пока он не узнал ее и не сказал ничего ее мужу.

При мысли о Гереоне ей на глаза набежали жгучие слезы. Но тут же высохли. Годы, проведенные с ним, были все равно что заколки и помада, украденные в «Вулворте» и проданные или подаренные на школьном дворе другим девочкам. Теперь с этим покончено, раз и навсегда. В суде Гереон узнает, кому клялся в верности…

На обед было картофельное пюре с разваренными овощами. Мясо, нарезанное мелкими кубиками и состоявшее в основном из жира и сухожилий, плавало в неаппетитном коричневом соусе. На десерт принесли стаканчик фруктового йогурта.

На подносе лежала пластиковая ложка. Кора вспомнила, что произошло на озере, и все всколыхнулось вновь. Ну почему сын не попросил у нее йогурт? Маленькой пластиковой ложкой она просто поцарапала бы Франки лицо.

Кора съела немного пюре. У него был картонный привкус. Взяв в руки йогурт, она встала у зарешеченного окна, глядя на небо и спрашивая себя, где обедают те, кто спит на других кроватях. Неужели ее считают настолько опасной, что ей нельзя даже обедать вместе с остальными? Есть ли здесь люди или ей просто хотят внушить, что на остальных кроватях кто-то спит? Может быть, это проверка, просто чтобы проверить ее адекватность? Может быть, во время следующего разговора профессор захочет спросить ее, как она уживается с соседями по палате?

Некоторое время Кора размышляла, что ему ответить. Потом как следует взвесила вероятность того, что Франки был ее клиентом. Если профессор не додумается до этого сам, придется ткнуть его носом.

В конце концов Кора спросила себя, почувствовала ли Магдалина облегчение, оказавшись наверху и увидев, что матери еще нет. И поет ли теперь ее сестра «Славься, славься», и не скучно ли ей. А может она сидит где-нибудь в тихом уголке вместе со Спасителем? Лицом к лицу. Однажды Магдалина указала на картинку в Библии и сказала:

– Представь Его гладко выбритым и с современной стрижкой. Он бы неплохо выглядел…

Франки тоже выглядел неплохо. У него было красивое лицо, хоть и грубоватое. Вряд ли ей поверят, если она скажет, что он был ее клиентом. Ему незачем было ходить к проституткам. Такие как он не бывают извращенцами.

Кора отчетливо видела его перед собой – в тот миг, когда он сел и попросил выключить музыку. Может быть, эта мелодия мучила его так же, как и ее. Может быть, Франки был благодарен ей, когда она избавила его от мук. Как он смотрел на нее…

Она простояла у окна почти до двух часов, радуясь, что ее не стали снова привязывать к кровати. Поднос забрали. Поругали ее за то, что она не притронулась к овощам и мясу. Кора виновато улыбнулась и показала на горло.

– Мне все еще больно глотать. Но йогурт я съела. И если завтра будет суп, то наверняка съем две порции.

Затем она снова осталась одна.

Дважды Кора слышала шорох под дверью. Она не оборачивалась, и так зная, что это. Недремлющее око. В два часа в замке провернулся ключ. Кора подумала о кофе и о кусочке сухого пирога из дюренской больницы, где она провела некоторое время после рождения сына. Там после обеда всегда давали кофе – а полдник соединяли с ужином, чтобы поскорее уйти домой.

Дверь открылась. Кора обернулась. И в тот же миг страх набросился на нее, словно разъяренная собака. На пороге стоял шеф! Нейтральное выражение лица, маска, за которой таилось то, что он, по всей видимости, услышал от ее отца.

За неподвижной маской Рудольф Гровиан скрывал исключительно собственные чувства. Mea culpa! Мехтхильда считала так же. В обед он съездил домой – просто не выдержал больше в кабинете с отполированной до блеска кофеваркой и стулом, на котором сидела Кора. Жена его не ждала: обычно в обед он домой не приезжал. Можно было не тратить лишних слов. Она сама спросила:

– Что случилось, Руди?

И когда он все ей объяснил и рассказал, что, по его мнению, он должен делать дальше, она ответила:

– Руди, ты спятил. Оставь бедняжку в покое. Ты не сможешь ей помочь, только запутаешь все еще больше. Сейчас она хотя бы в безопасности, за ней присматривают.

– В безопасности! Не смеши меня! Ты хоть представляешь себе, что происходит в психиатрической клинике?

– Нет, Руди, – сказала Мехтхильда. Она приготовила ему яичницу из нескольких яиц. – И не хочу представлять. Достаточно того, что мне известно, что происходит у вас в полиции. Другое дело, если вы с Хосом накажете того, кто это заслужил. Но эта молодая женщина!.. Руди, ты только подумай, что ей довелось пережить!

Он думал об этом постоянно. Кроме всего прочего закон обязывал его отыскать факты, которые могли бы помочь снять с нее обвинение. Рудольф так и сказал Мехтхильде. А она ответила:

– Так сделай это, Руди. Сделай это, ради бога, и отнеси все, что найдешь, прокурору. Но не ей. И уж точно не стоит сообщать ей о том, что ее отец при смерти. Что еще ты собираешься на нее взвалить?

Рудольф Гровиан представил себе, как Кора стоит у окна – жалкое создание, лицо которого переливается всеми цветами радуги. На лбу – широкий пластырь. Рудольф подумал о том, что принес в кармане пиджака, и о том, что должен был ей сказать. И снова услышал слова Мехтхильды: «Руди, у тебя не все дома!»

Дверь за ним закрылась.

– Мне очень жаль, – начал Рудольф Гровиан, приготовившись к тому, что Кора накинется на него с кулаками, когда он продолжит.

Он уже начал раздумывать о том, как помешать санитарам засунуть ее в смирительную рубашку. Но Кора только еще больше съежилась, глядя на него сквозь слезы, и поджала дрожащие губы, как ребенок, которому хочется заплакать, но который знает, что это запрещено.

– Вы не желаете присесть, госпожа Бендер?

Она покачала головой.

– Кровоизлияние в мозг? – прошептала она. – И как он? Будет жить?

– Врачи в этом уверены, – солгал Рудольф. – Маргрет не отходит от него ни на шаг.

– Это хорошо, – пробормотала Кора.

Затем все же подошла к кровати и села. Рудольф дал ей пару минут, наблюдая за тем, как она приходит в себя после потрясения, как в ее душе снова появляется надежда. Кора расправила плечи, подняла голову и посмотрела на него:

– Значит, вы не смогли поговорить с ним?

– Не смог.

По ее лицу скользнула улыбка. Внезапно Рудольфу показалось, что она довольна.

– Отлично! – воскликнула Кора. – И я не хочу с вами разговаривать. Уходите!

Рудольф не двинулся с места, хотя и подумал, что, возможно, это было бы разумнее всего. Возможно, психиатрическая клиника – это сущий кошмар, но профессор Бурте – опытный эксперт. Он выяснит, почему погиб Георг Франкенберг. И наверняка узнает, была ли Кора Бендер знакома с ним, когда и при каких обстоятельствах они встретились, принимала ли она в ту пору героин или это произошло значительно позже. То, что он задумал, было глупо. Это не будет иметь доказательной силы в суде. Не поможет установить связь с Георгом Франкенбергом. А для того, чтобы убедиться, не провела ли ее тетка в очередной раз отвлекающий маневр…

Рудольф глубоко вздохнул.

– Я понимаю, что вы очень злы на меня, госпожа Бендер. Понимаю и то, что вы не хотите со мной говорить. Но я пришел не затем, чтобы с вами разговаривать. Я хотел попросить вас об одолжении…

Кора посмотрела на него – вопросительно, удивленно – и по-прежнему с торжествующим блеском в глазах. Рудольф опустил руку во внутренний карман пиджака. Проклятье! Вот он и достал эту штуку. И теперь хотел выяснить правду. Он вынул из кармана пластиковый пакет, подошел к столу и разложил на нем несколько предметов: запакованный шприц, ложку из жаропрочной пластмассы, огарок свечи, жгут для перевязки и маленький пакетик с похожим на пудру содержимым.

Кора пробежала по ним взглядом и поморщилась, демонстрируя отвращение.

– Зачем это все? Вы любите американцев, да? Они неплохо умеют обращаться с газовыми камерами и смертельными инъекциями, экономят государству кучу средств, а мы ведь почти разорены. Что же я должна для вас сделать? Вколоть себе «золотую дозу»?

– В пакетике не так уж много порошка, – отозвался Рудольф.

Она безучастно пожала плечами.

– Так что, это просто для затравки? Очень мило с вашей стороны, но я, пожалуй, откажусь. Видите ли, здесь я получаю достаточно лекарств. Очень интересно, смогу ли я с такой же легкостью отвыкнуть от них, как от этого.

– Неужели вам так легко было отвыкнуть от наркотиков? – Рудольфу почему-то захотелось улыбнуться. Казалось, перед ним – мизерное доказательство того, что ее тетя сказала правду. – Значит, вы – невероятное исключение, – добавил он. – У других это протекает очень тяжело.

– Я проспала ломку, – дерзко отозвалась Кора.

Он кивнул.

– При участии любезного врача, полагаю. Конечно же, у медиков есть возможность облегчить человеку абстинентный синдром. Но судя по тому, что я слышал раньше, они заставляют наркомана пройти через ад, чтобы его вылечить. Что ж, ад бывает разный. Об этом мы поговорим позже…

– Не буду я об этом говорить, – с нажимом произнесла Кора. – Ни сейчас, ни позже.

– Ладно, – сказал Рудольф. – Вы не обязаны говорить на эту тему. И колоть вы это тоже себе не обязаны. Просто покажите мне, что вы умеете с этим обращаться.

Кора негромко, презрительно засмеялась.

– Ах, вот в чем дело! Вы говорили с Маргрет? Что же она вам рассказала? Что я не сумела тогда сделать себе укол? Видите ли, бывают ситуации, когда не знаешь, что делать. Когда боишься, что тебя вышвырнут, потому что ты и так доставляешь массу проблем. А если при этом еще и станет известно, что ты наркоманка… Тут уж приходится крутиться.

Она еще раз негромко хмыкнула.

– А что будет, если я докажу вам, что умею со всем этим обращаться? Тогда вы наконец оставите меня в покое?

Когда Рудольф кивнул, Кора поднялась с кровати и подошла к столу. Подняла правый указательный палец, словно напоминая ребенку о том, что нужно быть внимательным.

– Хорошо, тогда давайте договоримся. Я выполню вашу просьбу. А за это вы оставите в покое не только меня, но и моего отца. И пожмем друг другу руки.

Рудольф протянул ей ладонь и удивился крепкому пожатию крохотных пальчиков. Отпустив ее руку, он дал ей зажигалку.

Кора вздохнула, посмотрела на запечатанный шприц и жгут.

– Но я буду колоть не в руку, – сказала она. – Мне никогда не нравилось это ощущение. Достаточно ведь просто заправить шприц. А поднесу я его к запястью. В сгиб локтя я все равно не попаду. Вы согласны?

Рудольф еще раз кивнул.

– Что ж, тогда дайте мне вспомнить. Это было довольно давно. – Она поднесла пальцы к вискам, а затем решила: – Сначала приклеим к столу свечку. Но если на столешнице останутся следы воска, пеняйте на себя. Это была ваша идея.

– Вам не обязательно приклеивать свечу к столу, госпожа Бендер, – успел произнести Рудольф, когда она поднесла зажигалку к фитилю, перевернула огарок над столом и стала ждать, когда с него натечет воск.

– Но так надежнее, – заявила Кора, – когда дрожат руки. А они ведь, как правило, дрожат. Свеча будет стоять ровно, и можно сосредоточиться на ложке и не рассыпать драгоценный порошок. Так, что дальше?

Взяв в руки пакетик, она потерла его между пальцами, рассматривая белый порошок сквозь прозрачную пленку.

– Что это? Это же не наркотик! Вы ведь не имеете права мне его давать.

Она принялась внимательно рассматривать содержимое пакетика.

– Да вы бы этого и не сделали. Вы же не настолько глупы! Вы ведь знаете, что я на вас настучу, едва вы повернетесь ко мне спиной. Что вы туда положили? Не муку, она не настолько светлая…

Когда Рудольф не ответил, Кора сказала:

– Я спрашиваю для того, чтобы правильно приготовить раствор. В нем не должно быть комочков, иначе жидкость не пройдет через иглу.

Рудольф Гровиан промолчал. Равнодушно пожав плечами, Кора осторожно разорвала пакетик, сначала понюхала его содержимое, затем намочила палец и сунула его внутрь. Не спуская с шефа глаз, она медленно поднесла руку ко рту и коснулась пальцем языка.

– Сахарная пудра, – определила Кора. – Так нечестно. Особенно если учесть, что я обожаю сладкое. Может быть, у вас и кусочек масла в кармане найдется? Тогда я приготовлю чудесную карамельку. От нее будет больше проку, чем от этой чепухи.

Рудольф и на этот раз не отреагировал. Он вдруг почувствовал себя ужасно глупо и подумал, что следовало бы послать Маргрет Рош черту с ее идеями, которые были ничем иным, как отвлекающим маневром.

Кора снова пожала плечами.

– Ну ладно. Покончим с этим.

Высыпав содержимое пакетика в ложку, она направилась со всем этим к умывальнику, повернула кран, отрегулировала его так, чтобы из него капало, затем поднесла к нему наполненную сахаром ложку, кивая всякий раз, когда туда падала капля. Казалось, Кора считает. Дважды она осторожно перемешивала массу кончиком пальца, а затем, когда, по всей видимости, осталась довольна консистенцией, закрыла кран и вернулась к столу. Она улыбнулась Рудольфу, поднося ложку к пламени свечи. Он изо всех сил старался сохранять нейтральное выражение лица.

– Тут хоть вода чистая, – сказала Кора, – раньше мы из унитазов черпали. Кто знает, что за дерьмо я загоняла себе в руки! Можно не удивляться, что они выглядят так, словно их погрызли крысы.

Она была не уверена в себе, и это было заметно. Постоянно переводила взгляд с его лица на ложку. Наконец убрала ее от огня, улыбнулась Рудольфу и небрежно произнесла:

– Думаю, теперь раствор достаточно теплый. Не обязательно ведь его кипятить.

Он с трудом сдержал улыбку. Когда Кора потянулась свободной рукой за шприцом, Рудольф удержал ее.

– Благодарю, госпожа Бендер, этого достаточно. Заправлять шприц необязательно.

Он не знал, смеяться ему или сердиться. Не знал он и того, какое это имеет значение для дела Франкенберга. Ясно было одно: ее тетка была права. Кора Бендер действительно понятия не имела, как обращаться с героином. Она никогда собственноручно не делала себе укол, а всего лишь видела, как делают это другие по телевизору.

Рудольф Гровиан задул свечу, забрал ложку у нее из рук и смыл сахарную пудру проточной водой. Затем упаковал все обратно в пластиковый пакет и убрал в карман пиджака.

– Так, – произнес Рудольф. – Вы еще помните, о чем мы договаривались? Вы докажете мне, что умеете со всем этим обращаться, и я оставлю вас в покое. Сейчас вы продемонстрировали свою некомпетентность. Значит, я могу задать вам еще пару вопросов.

Кора так растерялась, что несколько секунд молча смотрела на него, затем покачала головой и сердито сверкнула глазами.

– Разве я в чем-то ошиблась? Да, знаю, сначала нужно было распаковать шприц. И я сделала бы это. Справилась бы и одной рукой, помогла бы себе зубами. Послушайте, это была довольно мерзкая затея. И к тому же вы остановили мою руку, прежде чем я успела вам все показать. А теперь утверждаете, что я не справилась…

– Не в этом дело, госпожа Бендер.

– А в чем же?

– Зачем вам это знать? Вы ведь больше не хотите иметь что-либо общее с героином.

К черту страх и чувство вины! Сейчас он чувствовал себя хорошо, чертовски хорошо. Первый шаг был сделан. Теперь нужно было сделать второй. То, что Кора Бендер села на свою кровать и демонстративно уставилась в окно, было не так уж важно. Рудольф был уверен, что сумеет ее разговорить. До сих пор ему всегда удавалось втянуть ее в беседу, пробудить в ней интерес, выломать пару камешков из ее защитной стены. Нужно нанести еще несколько ударов, осторожно и в нужное место.

– С вашим отцом мне поговорить не удалось, – начал Рудольф, – а побеседовать с вашей мамой я даже не пытался. Но мне помогла ваша соседка. – Сделав крохотную паузу, он произнес имя: – Грит Адигар. Вы ведь наверняка ее помните.

Кора не ответила, продолжая смотреть в окно и сжимая нижнюю губу зубами.

– Она рассказала мне о Хорсти и Джонни Гитаристе, – продолжал он, смешивая повествование Грит Адигар с собственными домыслами. – Джонни был другом Георга Франкенберга. А Хорсти – невысоким щуплым пареньком со светлой кожей и соломенными волосами. Вы дружили с ним с тех самых пор, как вам исполнилось семнадцать. Ваша соседка рассказала мне и о Магдалине. О том, что вы очень любили свою сестру и сделали для нее все возможное. И что ее смерть выбила вас из колеи…

Рудольф не спускал с Коры глаз. Она же продолжала сидеть и смотреть в окно, покусывая нижнюю губу. Как сильно она побледнела! Он едва снова не испытал к ней сочувствия. Едва. Сочувствие ей не поможет.

– Итак, – произнес Рудольф после паузы, словно ставя точку в воздухе. – Я хочу, чтобы вы кое-что поняли, госпожа Бендер. Я не ваш отец. Я не ваша мать. Не ваша тетя и не ваша соседка. Могу себе представить, что, когда вы вернулись домой, вас мучило чувство вины. Но Магдалина меня не интересует. Я не хочу знать, почему вы оставили сестру одну именно в тот вечер. Это совершенно не имеет для меня значения. Вы это понимаете?

Кора не отреагировала, и он продолжил:

– Я хочу знать только одно: что произошло в ту ночь в «Аладдине» и что было дальше. Что стало с Хорсти, остались ли вы вместе с Джонни, когда и где вы познакомились с Георгом Франкенбергом. Когда вы попробовали героин, кто вам его дал. Но самое главное, я хочу знать, как звали врача, который вас лечил.

Никакой реакции. Руки Коры лежали на коленях. Нижнюю губу она прокусила до крови.

– И не нужно мне снова лгать, госпожа Бендер, – сурово произнес Рудольф, словно говорил с ребенком, и, в общем-то, именно так он к ней и относился. – Вы же понимаете, что я все выясню. Что-то быстро, на что-то потребуется больше времени. Но в конце концов я буду знать все. Двое моих коллег с самого утра сидят на телефоне, и перед ними лежит очень длинный список. Они обзванивают всех врачей, все больницы в Гамбурге и окрестностях. Вы позволите нам сэкономить кучу времени и денег, если расскажете обо всем добровольно.

Это произошло настолько неожиданно, что он вздрогнул. Сначала это был лишь шепот. Затем он стал громче. Через некоторое время Кора уже кричала:

– Я не знаю! Не знаю! И не хочу знать. Когда же вы наконец это поймете? Я никуда в тот вечер не уезжала! Я ведь не могла оставить сестру одну в день ее рождения!

Рудольф поднял ладони, пытаясь ее успокоить.

– Госпожа Бендер, возьмите себя в руки. Я говорю не о дне рождения вашей сестры. Мне уже известно, что в тот вечер вы не выходили из дому. Я говорю о той августовской ночи, когда умерла Магдалина.

Кора покачала головой и встряхнулась, тяжело дыша. Прошла почти минута, прежде чем она медленно подняла руку и показала пальцем на дверь.

– Я ничего не скажу. Сколько раз еще вам это повторить? Говорю в последний раз: вон! Исчезните! Убирайтесь прочь! Вы хуже чумы. Вы всерьез думаете, что я буду с вами откровенничать? Это было бы безумием. Я расскажу вам обо всем этом дерьме, а потом задохнусь от вони.

Она продолжала качать головой, а в конце даже несколько раз топнула ногой.

– Нет! Все! Хватит! На этом заканчиваем! Иначе вы в конце концов еще и сестру мне в постель уложите. Вон! А не то я так заору, что весь дом на уши встанет. И тогда я скажу, что вы хотели дать мне наркотик, а я выбросила его в умывальник. Мне поверят. У вас ведь еще осталось кое-что в кармане. А потом я заявлю, что вы хотели со мной переспать. И попробуйте докажите обратное. Если вы немедленно не уберетесь вон, я прикончу вас, так же, как вы приканчиваете меня. Я буду говорить только с профессором. Ему я сегодня утром рассказала все.

– Все? – протянул Рудольф, не обращая внимания на ее угрозы. – Вы действительно рассказали ему все, госпожа Бендер?

Прошло несколько секунд, в течение которых она с неподвижным выражением лица смотрела мимо него на дверь и понемногу успокаивалась.

– Я сказала ему все, что он должен знать.

– А что вы от него скрыли?

Прошло еще некоторое время. Кора несколько раз сглотнула, собираясь с силами для ответа.

– Ничего важного. – Следующие слова она с трудом выдавливала из себя. Было видно, что ей тяжело говорить. – Для вас это не имеет значения. У меня была сестра, которая умерла в восемнадцатилетнем возрасте от сердечно-почечной недостаточности.

Эти проклятые колебания! Рассудок уверенной рукой указывал Рудольфу на дверь, а сердце требовало протянуть к ней руки. «Все в порядке, девочка, все в порядке. Это не твоя вина. Ты за это не в ответе. Никто не рождается виновным…»

Однако вместо этого он произнес:

– Ваша сестра была смертельно больна, госпожа Бендер. В апреле она приехала из клиники домой, чтобы умереть под родным кровом. Просто она никому об этом не сказала.

– Это неправда. – Голос Коры звучал так, словно она едва дышала.

– Нет, правда, – с нажимом возразил Рудольф. – Врачи могут это подтвердить. А если не верите врачам, спросите у своей тети – она забирала документы из больницы. Там все записано, госпожа Бендер. Ваша сестра все равно умерла бы, даже если бы вы в тот вечер остались дома. Вы не смогли бы этого предотвратить…

Что-то похожее на улыбку тронуло уголки ее губ. Кора рассмеялась, а может, всхлипнула – Рудольф не смог разобрать.

– Заткнитесь! Вы понятие не имеете, о чем говорите.

– Так скажите же мне об этом, госпожа Бендер. Расскажите.

Она покачала головой, замотала ею из стороны в сторону, так сильно, что подбородок и нос слились в одну сплошную линию.

Я ни с кем не могу говорить о Магдалине. Если бы я это сделала, рассказала бы правду, все решили бы, что я ее ненавидела – ненавидела так сильно, что могла убить. Так думал отец, так думала Маргрет… А Грит не знала что и думать.

Я не убивала Магдалину. Я не могла ее убить. Она ведь была моей сестрой, и я ее любила. Не всегда, готова это признать, не с самого начала. Но ведь то, что поначалу я ее не любила, было совершенно естественно. Каждый ребенок на моем месте чувствовал бы то же самое.

Магдалина украла у меня детство. Она отняла у меня мать, а у отца – женщину, в которой он отчаянно нуждался. Веселую, жизнерадостную женщину, которой мама когда-то была. Маргрет рассказывала мне об этом. Мама любила карнавалы, умела смеяться и танцевать и была не против пропустить иногда стаканчик. Она регулярно, потому что сама этого хотела, спала со своим мужем. Мечтала иметь ребенка. А став матерью, радовалась рождению первенца…

Я никогда не видела, чтобы моя мать смеялась, видела лишь, как она молилась; я никогда не видела ее счастливой, только безумной. И такой сделала ее Магдалина. Если бы не младшая сестра, мне не пришлось бы услышать о том, что я забрала всю силу из материнского живота. Мне не пришлось бы из года в год молиться, пока не посинеют губы и не заноют колени. Не пришлось бы спать в одной комнате с отцом, не пришлось бы увидеть, как он сам себя удовлетворяет. Не пришлось бы выслушивать, что я для него – всего лишь сочный кусок плоти. Я бы никогда не испытала отвращения. Не мочилась бы в постель много лет подряд. У меня не было бы страхов, связанных с менструацией. Ведь у меня была бы мать, которая объяснила бы мне все, помогла бы справиться с трудностями, когда они возникли. И, может быть, тогда моя жизнь была бы совершенно иной.

Но у Магдалины также не было матери. Я очень хорошо помню, как однажды она заговорила об этом. Ей тогда исполнилось пятнадцать. Моя сестра снова съездила на два дня в Эппендорф, и ее снова обследовали с головы до ног. Ей сделали электрокардиограмму, анализ крови, всевозможные тесты, в результате которых получалось всего одно число. Каждый раз оно было чертовски маленьким. На этот раз это была цифра пять. Пять месяцев! Столько времени дали врачи Магдалине.

Ее сердце стало слишком большим и окончательно пришло в негодность. Врачи прямо говорили ей об этом. Раньше они пытались объясняться с матерью, однако с некоторых пор это было бесполезно. А отец в то время… Что ж, он перестал интересоваться тем, что происходит в доме.

Вечером, когда Магдалина вернулась из клиники, мы уже лежали в постелях. В комнате было еще светло. Магдалина посмотрела в потолок.

– Сейчас мне уже безразлично, что говорят врачи, – заявила она. – До сих пор они ошибались. И на этот раз будет то же самое, вот увидишь. Я успею поседеть и постареть, и ты, наверное, будешь единственной из нашей семьи, кто доживет до этого дня. Мне трудно предположить, что наши милые мамочка и папочка не помрут к тому времени.

Сложив руки под головой, моя сестра тут же убрала их и выругалась:

– Вот дерьмо, даже лечь не могу так, как мне хочется. И все равно: в ближайшее время я не почернею. Ты должна кое-что пообещать мне, Кора. Не дай мне сгнить, не клади меня в землю к червям. Организуй мне нормальное чистое пламя. Если не останется другого выхода, отнеси меня куда-нибудь в глушь, вылей канистру бензина и представь себе, что стоишь в гостиной перед жестяным ведром. Я хочу пережить ад, прежде чем отправиться на небо. Мне дурно от одной мысли о том, что я прибуду наверх, а она будет ждать меня у ворот в рай.

Магдалина негромко рассмеялась:

– Ты представляешь, что начнется на небе, если наша мать там обустроится? Старого доброго Петра можно будет отправлять на пенсию, это я тебе гарантирую. Мать станет командовать приемом душ, и уж она-то отсортирует, кому можно в рай, а кому нет. Постепенно она вообще перестанет кого-либо туда пускать. Зато когда ей станет скучно, она сможет сесть рядышком с Петром. Будут себе болтать о старых добрых временах. Можем поспорить, мама знает об этом больше, чем он. Не знает она только, что нужна здесь, внизу.

Несколько минут моя сестра молчала, глядя в потолок, словно пыталась сквозь него увидеть фантазии матери. А затем снова медленно заговорила.

– Сейчас я уже рада, что она не знает об этом. Когда мама три дня подряд не может найти время, чтобы помыться, я даже благодарна ей за то, что она ко мне не подходит. Но раньше мне часто хотелось, чтобы она меня обняла, вместо того чтобы нести всю эту чушь. Особенно тогда, когда мне стало совсем плохо. Мне было настолько паршиво, ты даже представить себе не можешь. Меня выворачивало наизнанку. Я думала, что во время следующего приступа у меня лопнет аневризма. И кто же подставлял мне тазик? Кто вытирал пот со лба, кто убирал волосы назад? Молоденькая медсестра-практикантка. Мама, которая вообще-то была со мной ради того, чтобы заботиться обо мне, валялась на коленях. Иногда мне хотелось, чтобы медсестра дала ей пинка. Мама была мне очень нужна, Кора, а ее со мной не было. Хоть она и находилась постоянно рядом со мной. Впрочем, кому я это рассказываю? С тобой мамы тоже не было.

Магдалина медленно перекатила голову по подушке, повернулась и посмотрела на меня.

– Тебе тоже иногда хотелось, чтобы мама тебя обняла?

– Вообще-то нет, – отозвалась я.

Магдалина вздохнула.

– Что ж, у тебя был отец. А теперь есть парень. Расскажи мне о нем.

И я рассказала ей о парне, которого не существовало. Он был крутым перцем, на два года старше меня, уже окончил школу. Ездил на мопеде, а по вечерам мы встречались у городского озерца. У моего парня были богатые родители, очень современные. У них был классный дом, один из тех, что стояли в лесу у дороги на Дибберсен, – проезжая мимо, можно было увидеть одни только крыши. Помещение было обставлено очень шикарно. И, конечно же, родители моего парня были не против, когда он приводил меня домой. Наоборот, я им нравилась, и они очень радовались всякий раз при моем появлении. Перекинувшись со мной парой слов, они никогда не задерживали меня и своего сына надолго, зная, что мы предпочли бы остаться наедине. Мы поднимались наверх в его комнату, слушали музыку, лежа на кровати, целовались и ласкали друг друга.

Я каждый вечер рассказывала об этом Магдалине. Я отводила ее наверх после ужина, помогала раздеться, поддерживала ее, когда она чистила зубы, мыла ее, мазала кремом и укладывала в постель, приговаривая:

– Я так жду встречи с ним!

Я дала ему имя – Томас. В школе был мальчик, которого так звали и который мне нравился. Он был не таким грубым и распущенным, как остальные. О нем самом я знала мало. Он ходил в гимназию, я видела его только на переменах. Обычно он сидел в углу на полу и читал книгу. На девочек он внимания не обращал – а они на него. Он носил очки.

У моего Томаса очков, конечно же, не было – Магдалина сочла бы это недостатком. Ей нравились высокие, сильные, красивые парни, безудержные и нежные. Томас был уже вторым моим вымышленным бойфрендом.

Когда Магдалина уже лежала в постели, я спускалась вниз и говорила матери:

– Мне нужно помедитировать пред Божьими очами.

Я не могла оставаться в доме, ведь тогда моя сестра быстро заметила бы обман.

Я шла в город. В центре всегда что-нибудь происходило. Шла стройка. Я смотрела на строительные площадки и представляла себе, что однажды они нас окружат. Возведут стену вокруг нашего дома, чтобы изолировать, словно больных чумой, о которых раньше рассказывал мне отец. Иногда я воображала, что встречаюсь с Томасом. Настоящим, в очках и с книгой. Что мы садимся где-нибудь и читаем вдвоем.

У меня тоже были книги. Мне пришлось заказывать их, и они оказались довольно дорогими. Впрочем, денег у меня было достаточно. Из тех трехсот марок, которые я каждую неделю требовала у отца на хозяйство, я расходовала меньше трети, и несмотря на это жили мы лучше, чем раньше. Я уже не продавала заколки на школьном дворе. Помаду – да, и другую косметику – то, что легко было спрятать и дорого стоило. А один раз я даже украла плеер.

Магдалине я тоже принесла плеер. Она всегда брала его с собой в постель. Можно было даже не прятаться – мать перестала заходить к нам в комнату. Она перемещалась между домашним алтарем и своей постелью, препоручив свои земные обязанности мне.

Прежде чем отправиться в школу, я готовила завтрак и ухаживала за Магдалиной. Возвращаясь домой, готовила обед. Ходила за покупками, стирала и поддерживала чистоту в доме. И каждую свободную минуту проводила со своей сестрой, до тех пор, пока вечером она не отправлялась в постель, а я – на прогулку.

Одна девочка из нашего класса периодически записывала мне на кассету шлягеры. (За это я время от времени что-нибудь ей дарила.) Иначе какой Магдалине прок от плеера? Она любила музыку. В течение тех трех часов, которые я отсутствовала, она слушала одну кассету за другой, пока я не возвращалась.

Прежде чем войти в дом, я забегала в сарай. Там, под мешками для картофеля, лежали уже не сладости. Там была куча других вещей, в том числе сигареты и маленькая зажигалка. Я прикуривала сигарету, делала пару затяжек. Затем, старательно затушив ее, убирала обратно в пачку. Таким образом сигарету удавалось растянуть на несколько дней.

Курение не доставляло мне удовольствия, от него у меня кружилась голова и хотелось кашлять. Но Магдалина считала, что курить – это круто. Она чувствовала, что от меня пахнет табачным дымом. Спустя пару месяцев, уже после эпохи Томаса, я бросила курить. Сестре сказала, что мой новый парень ненавидит сигареты и терпеть не может, когда девушки курят. Мол, он заявил мне, что это все равно что целовать пепельницу. Я не хотела рисковать, потому что он потрясающе выглядел и у меня становилось мокро в трусиках, стоило ему лишь коснуться моей ноги. Магдалина прекрасно меня понимала.

Новый парень – я уже и не помню, как его назвала – был старше меня на три года. Он был первым, с кем я переспала. Магдалина попросила меня показать, как это было.

Я сделала все, что смогла. Иногда она говорила:

– Когда я стану достаточно взрослой, чтобы принимать самостоятельные решения, я решусь еще на одну операцию. Уж я найду врача, который это сделает.

Мы хотели вместе полететь в США, в один из крупных кардиоцентров. Постоянно подсчитывали, сколько денег соберем до ее восемнадцатого дня рождения, если каждую неделю будем откладывать по двести марок. Я говорила Магдалине, что ровно столько мне удается сэкономить на хозяйственных расходах. При этом я умалчивала о том, что денег было вдвое больше, ведь иначе она бы удивилась и могла бы догадаться, что я воровала, как сорока.

Магдалина сказала, что с двумястами марками в неделю каши не сваришь. И тогда я рассказала ей, что однажды нашла на вокзале кошелек с тысячей марок. И что теперь я постоянно начеку, потому что там куча людей и обращаются они со своими вещами довольно небрежно, даже не замечая, когда что-то теряют.

Моя сестра рассмеялась.

– Ты такая милая, – произнесла она. – Но все равно овца. Чтобы собрать столько денег, сколько нужно на операцию, тебе придется ограбить банк. А полагаться на то, что кто-то потеряет кошелек…

Я чуть было не сказала ей, что в сарае у меня намного больше, чем тысяча марок. Но я прочитала в газете, сколько стоит операция в США. Денег у меня было гораздо меньше. И я не знала, где их достать.

Если бы, окончив школу, я смогла пойти работать, возможно, мне удалось бы решить эту проблему. Но кто-то ведь должен был заниматься хозяйством и заботиться о Магдалине. Мама с этим уже не справилась бы, даже если бы захотела. Она часто находилась в таком состоянии, что путала кастрюлю с супом и умывальник. Отец купил современную стиральную машинку, но мать к ней даже не подходила. Думаю, она ее боялась – считала, что это дьявольский подарок. Нужно перекрыть воду и сорок дней поститься в пустыне. Мне удавалось отговорить мать от этой затеи, но приходилось постоянно следить, чтобы она не наделала глупостей.

Магдалина тоже считала, что будет лучше, если я останусь дома.

– Работать… – передразнивала она меня. – Кем ты собираешься работать? В своем возрасте ты в лучшем случае сможешь пойти в ученики. А это три года, за которые ты почти ничего не получишь. Если ты действительно хочешь собрать деньги мне на операцию, нам нужно придумать что-нибудь другое. Есть у меня одна идея… Мне известна работа, за которую молодым хорошо платят. Но я не знаю, что ты на это скажешь.

 

Глава двенадцатая

После того как Кору Бендер перевели из следственного изолятора в клинику, органам юстиции пришлось назначить ей адвоката. Со стороны ее родственников до сих пор не было предпринято никаких шагов в этом направлении.

Свекор со свекровью, казалось, забыли о ее существовании. Тетя, медсестра по образованию, находилась на севере Германии, наблюдая за тем, как умирает старик, для которого уже никто ничего не мог сделать. От матери нечего было и ждать.

В списке адвокатов земельного суда в городе Кельне числился также доктор Эберхард Браунинг – и его очень ценили. Друзья, в числе которых было несколько судей, называли его Харди. Тридцать восемь лет, не женат. В его жизни существовала только одна женщина, которая действительно имела для него значение: Хелена, его мать, с которой он жил под одной крышей.

Хелена Браунинг долгие годы работала в той же сфере, что и профессор Бурте. Она часто выступала в суде как эксперт и лишь дважды не сумела помешать назначить в качестве меры пресечения содержание под стражей. Хелена Браунинг специализировалась – и не только в суде – на случаях, в которых имели место серьезные нарушения. Однако два года назад она вышла на пенсию.

Эберхард Браунинг считал психиатрию и психологию двумя обоюдоострыми мечами. Душевнобольные преступники приводили его в восторг еще с юности, однако только в теории. В реальности же они вселяли в него ужас. К счастью, в его повседневной жизни они были скорее исключением.

Если мужчина в состоянии алкогольного опьянения или из ревности убивал свою жену, Эберхард мог это понять. Если безупречный служащий после развеселого корпоратива вдруг изнасиловал свою сотрудницу – за такого человека Харди мог вступиться, даже если лично ему он был противен.

Эберхард Браунинг предпочитал иметь дело с рефлексами, которые можно предсказать, с мотивацией, которую можно понять. Ему нужен был откровенный разговор, не обязательно раскаяние; если клиент готов был сотрудничать, это было довольно приятно, но Харди вполне готов был смириться и с отказом.

Всего этого нельзя было ожидать от созданий, которым Хелена посвятила половину жизни. Они существовали в мире, доступа в который у Эберхарда не было. О них интересно было поговорить за вечерними посиделками, однако в рабочее время Эберхард Браунинг предпочитал иметь дело с подзащитными, действия и душевное состояние которых были целиком и полностью ясны.

Таким и показалось дело Георга Франкенберга судье, проверяющему законность содержания под стражей. Молодая женщина, которая на глазах у многочисленных свидетелей убила своего бывшего любовника, поначалу отрицала, что была знакома с этим человеком, но после увещеваний допрашивавшего ее полицейского изменила свои показания, объяснила мотивацию и даже попыталась совершить самоубийство.

Прокуратура собрала почти все необходимые следственные документы. Не хватало только заключения психиатра. А это могло затянуться. У профессора Бурте было очень много работы. Подписанного признания тоже еще не было, поскольку женщина отказалась от предыдущих показаний и с тех пор упрямо утверждала, что не знала жертву. Не вызывало сомнений, на что она при этом рассчитывала. И Эберхард Браунинг был именно тем человеком, который способен был убедить ее в том, что арест предпочтительнее пребывания в психиатрической клинике.

То, что в настоящее время Кора Бендер находилась именно там, Эберхард Браунинг объяснял ее попыткой суицида. Бумажные платки! Придет же такое в голову. Он считал это утонченным ходом, полагаясь на личное впечатление судьи, проверявшего законность содержания под стражей, а тот описал обвиняемую как особу весьма хладнокровную. Однако адвокат понимал, что судья не хотел рисковать.

Эберхард Браунинг попросил дать ему возможность ознакомиться с делом и спустя пять дней после смерти Георга Франкенберга получил копии всех существующих документов. Это было в четверг. Рано вечером он начал изучать дело, начав со свидетельских показаний, сделанных вскоре после совершения преступления и дополненных деталями, не имевшими непосредственного отношения к случившемуся.

Поведение жертвы показалось Эберхарду таким же однозначным, как и отцу семейства, который описал его для протокола. В личное дело, содержавшее информацию о Коре Бендер, позднее была внесена информация: сестра, Магдалина Рош, умершая пять лет назад от сердечно-почечной недостаточности. Этой приписке Эберхард значения не придал.

Копии магнитофонных записей внушили ему нехорошее, но непродолжительное чувство. Либо Кора Бендер некоторое время находилась в состоянии, для которого самым мягким названием можно было бы считать «смятение», либо же устроила для допрашивавших ее полицейских первоклассное шоу. Отдав предпочтение второму варианту, Эберхард подумал, что неплохо было бы узнать мнение мамы. К сожалению, когда он наконец отложил дело в сторону, Хелена уже легла спать. Было далеко за полночь. На следующее утро за завтраком времени для обстоятельной беседы почти не было. Эберхард лишь мимоходом упомянул, что получил новое, очень интересное дело: еще одна женщина, вообразившая, будто психиатрическая клиника – это санаторий.

Приехав в контору, он сразу же договорился о том, во сколько встретится со своей подзащитной. Адвокат твердо намерен был дать ей понять, что если она полностью признает свою вину, то может надеяться на смягчение приговора. И в пятницу днем ровно в пятнадцать часов перед ним открылась дверь и он впервые увидел Кору Бендер.

Она стояла у окна, одетая в простую юбку и блузку незамысловатого покроя – и то и другое было мятым и в пятнах. Чулок на ней не было. Босые ноги были обуты в туфли на невысоких каблуках. Волосы, казалось, не мыли уже несколько дней. А когда она медленно обернулась к нему, ее лицо…

Эберхард Браунинг невольно задержал дыхание и впервые усомнился в собственной правоте. Какая глупость! Ее глаза напоминали стеклянные пуговицы на голове у старого плюшевого медвежонка, который был у него в детстве. Они были довольно большими, те пуговицы, и когда Эберхард подносил их к свету, то отражался в них. Не только он, но и его комната – в общем, окружающая обстановка. Старый медвежонок никогда не делился с ним даже каплей своего внутреннего соломенного мира.

Адвокат съежился от ужаса и опустил плечи. Ему показалось, что портфель в его руке стал в два раза тяжелее. Медленно выпустив воздух из легких, Эберхард сглотнул и произнес подчеркнуто спокойным и очень твердым голосом:

– Здравствуйте, госпожа Бендер. Я – ваш адвокат, Эберхард Браунинг.

Степень доктора он опустил – это показалось ему излишним при виде этих стеклянных глаз и желто-зеленого лица.

Оглядев его с головы до ног, Кора Бендер не проявила ни малейшей заинтересованности.

– Мой адвокат, – пробормотала она. Ее голос также ничего не выражал.

– Суд уполномочил меня отстаивать ваши интересы или, выражаясь более простым языком, защищать вас. Вы знаете, в чем вас обвиняют?

Глядя на нее, Эберхард готов был поклясться, что ей это неизвестно. Она не ответила на его вопрос.

– Здесь довольно жарко, – заявила Кора Бендер, снова повернувшись к зарешеченному окну. – Хотя на улице, кажется, пасмурно. В такую погоду не поплаваешь. Надо мне было оставаться в озере. Тогда сейчас я могла бы спокойно и мирно жить с тем мужчиной под водой.

Она вздрогнула и вздохнула.

– Мы обсуждали это сегодня утром – господин профессор и я. То, что я бы хотела жить с тем мужчиной в озере. И что по пятницам я говорила бы ему: ты ошибаешься, мой милый, сегодня уже понедельник. Но ведь сегодня пятница, правда? Я спрашивала об этом утром у профессора. И он сказал, что это действительно так.

Несколько секунд Кора Бендер молчала, а затем снова повернула голову в сторону Эберхарда и смерила его оценивающим взглядом через плечо.

– Или он мне солгал? Если хотите оказать мне любезность, скажите, что он солгал. Просто ужас с этими эскулапами. Думаешь, что они говорят правду, а на самом деле они ошибаются. И наоборот. Один из них сказал мне как-то, что я – шлюха-наркоманка, да еще такая, которая спала только с извращенцами.

Приподняв плечи, она тут же снова их опустила.

– К сожалению, он не ошибся. Просто извращенцы платят больше. А мне нужно было собрать кучу денег к определенному сроку. Все ведь зависело только от меня. И она потребовала, чтобы я это сделала. Она хотела, чтобы я своим телом заплатила за ее сердце.

Мимолетная улыбка на долю секунды оживила ее лицо, но тут же исчезла.

– Я бы все для нее сделала, – заявила Кора. – Если бы это было возможно, вырвала бы сердце из своей груди и отдала бы ей. Магдалина это знала. Она много чего знала о пропащих людях. Знала она и то, что я пала так низко, что это не имело бы уже никакого значения.

Эберхард Браунинг смотрел на нее, пытаясь понять, что именно она говорит. Сердце, сестра…

Кора задумчиво кивнула.

– Но этого я для нее сделать не могла. Мне ведь было всего шестнадцать. Я ни разу еще не спала с мужчиной. Всю ночь я плакала и умоляла, чтобы Магдалина придумала что-нибудь другое. И знаете, что она сказала? «Тебе ведь не обязательно трахаться с мужиками, овца. Обычные половые отношения приносят мало денег. Заработать по-настоящему можно только на садо-мазо, и при этом тебе не обязательно подставлять свою киску какому-то куску дерьма. Достаточно просто завести стариков как следует. Дай им плетку. Ущипни за задницу, вонзи иглу в детородный орган, им это нравится». Но я не могла мучить стариков. От одной мысли об этом…

Кора закрыла рот рукой. Задумчивое кивание сменилось таким же задумчивым покачиванием головой.

– Магдалина сказала, что при этом мне достаточно вспоминать об отце. О том, как он на меня… Моя сестра сказала, что, когда я показала ей, как он трогал мои трусики, она просто пыталась сделать так, чтобы я не впала в истерику, и только поэтому и уверяла меня, что в этом нет ничего такого. Но чтобы выяснить, намочила ли я постель, не обязательно лезть ко мне между ног. Достаточно было посмотреть на простыню. Когда Магдалина сказала это, я сразу поняла, что она – Зверь. Но каждый ведь пытается чего-то добиться, правда? Она просто хотела жить…

Эберхард Браунинг едва заставил себя произнести:

– Мы все этого хотим.

Кора кивнула.

– Лучше бы я это сделала. Ведь многие только этого и хотят. Им можно оказать услугу, мучая и унижая их. Таким образом я могла бы легально избавиться от сестры. А я должна была от нее избавиться! Сама бы она не умерла. А после операции Магдалина смогла бы жить самостоятельно, я была ей не нужна… Почему я не сделала этого, пока еще была такая возможность? Почему решилась на это только тогда, когда Магдалина была уже мертва? Как думаете, может быть, все дело в угрызениях совести? Может быть, я хотела убить двух зайцев одним выстрелом? Извиниться перед отцом и одновременно заявить: «Эй Ты, там, наверху, взгляни вниз. Смотри, я делаю это. Я делаю это ради Тебя».

Она смотрела Эберхарду в лицо, и где-то в глубине этих стеклянных глаз тлела искра. Но это была не жизнь, а сплошная мука – словно искры адского пламени.

– Я делала это, – протяжно вздохнув, произнесла Кора. – Не так, как рассказывала Магдалина. Я никогда не смогла бы уколоть мужчину иглой. Я перевернула все с ног на голову и подставила свое тело. Но и это оказалось выше моих сил. Чтобы выдержать всю эту похабщину, я стала ширяться. Звучит логично, не так ли? Ведь правда это логично? Но шеф мне не верит. А вы верите?

Эберхард Браунинг почувствовал страстное желание постучать кулаками в дверь и потребовать, чтобы его выпустили. От взгляда этих глаз, искра в которых загорелась ярче, из этой комнаты и, по возможности, от этого поручения. Он вспомнил примечание: «сердечно-почечная недостаточность». Наверное, это была ошибка – и не единственная в этом деле. А он позволил его себе навязать!

Однако в двери адвокат не постучал, лишь принялся мысленно насвистывать. Веселую песенку. Ich hab den Vater Rhein in seinem Bett gesehen. Почему ему в голову пришла именно она, Эберхард не знал, однако мысленное насвистывание песенок с самого детства помогало ему успокоиться.

Кровати в палате были тщательно застелены. И только по белью можно было понять, что на них спали: оно было в пятнах и помято, так же, как одежда Коры Бендер.

Женщина затихла почти на целую минуту. Однако Эберхард заметил это только тогда, когда она проследила за его взглядом, усмехнулась и произнесла:

– Кажется, будто я здесь не одна, правда? Но не позволяйте сбить себя с толку. Это просто отвлекающий маневр. До сих пор я видела только обслуживающий персонал, профессора и шефа. Полагаю, они хотят проверить, в своем ли я уме и не начну ли разговаривать с несуществующими людьми.

Эта перемена застала Эберхарда врасплох. Ее голос, даже ее взгляд – все вдруг стало ироничным. С ней сыграли злую шутку и еще не поняли, что она давно уже это разгадала. Что ж, она имела полное право смеяться над чужой глупостью.

Кора пожала плечами и добавила:

– Но, возможно, все дело в том, что я слишком много сплю? Стоит моей голове коснуться подушки, и уже спустя две секунды я куда-то проваливаюсь. И тогда можно палить из пушки у меня над ухом – я не проснусь. Утром им постоянно приходится меня трясти. То, что я так много и с удовольствием сплю, профессор считает дурным знаком. Наверное, он тоже читал когда-то, что сон – младший брат смерти.

Она весело рассмеялась:

– Какая чушь! Я никогда не думала о младших братьях. Я много лет спала в одной комнате со старшим. И еще радовалась, когда он переехал в соседнюю комнату, а младшая сестра – ко мне. Иногда это так глупо, что нуждается в запрете.

Эберхард Браунинг уже вздохнул было с облегчением и попытался придумать, как начать заготовленную речь, но Кора вдруг заморгала, а когда вновь заговорила, ее голос звучал приглушенно и почти так же безучастно, как и вначале.

– Извините, вы, наверное, не понимаете, что я имею в виду. Иногда мне и самой это неизвестно. Я не всегда понимаю, что делаю. Профессор считает, что это последствия психотропных средств, с помощью которых лечат мою депрессию. А я скажу вам, что здесь окопалась кучка лжецов.

Она расправила плечи, ее голос окреп.

– Но я прорвусь, – заявила Кора. – Как всегда. Раньше я часто говорила, что если меня пнуть под зад, я машинально сделаю два шага вперед. Это довольно эффективно, вы так не считаете?

Это было сказано уже совершенно отчетливо, а затем ее голос зазвучал резко и насмешливо.

– Не надо делать такое испуганное лицо. Я не сумасшедшая, просто притворяюсь. Быть сумасшедшей – это удобно. Я быстро это поняла. Можно молоть откровенную чушь, нести полнейшую ерунду в ответ на неудобные вопросы. И все так этому радуются. Им это нужно, ради самоутверждения; в конце концов, они на этом зарабатывают. Но мы с вами поговорим как умные люди. Вы ведь не обязаны рассказывать, что я в своем уме. Полагаю, что раз уж вы – мой адвокат, вам следует соблюдать конфиденциальность. Но мне это ни к чему. Очень жаль, что вы напрасно сюда пришли.

Эберхард Браунинг чувствовал себя так, словно стоял под контрастным душем. Он не знал ни что думать о ее болтовне, ни как на нее реагировать.

– Суд поручил мне вас защищать, – слабым голосом повторил он.

Кора с сожалением пожала плечами; ее желто-зеленое лицо выражало высокомерие.

– А почему суд решил, будто я хочу, чтобы меня защищали? На мне вы ничего не заработаете, дорогой. Скажите суду, что я вышвырнула вас прочь. Можете еще добавить, что, поговорив со мной, передумали.

– Это невозможно, госпожа Бендер, – заявил Эберхард. – Вам необходим адвокат и… – Больше он ничего не успел сказать.

– Чушь, – небрежно перебила она его. – Никто мне не нужен. Я отлично справлюсь сама, если оставить меня в покое. Кстати, я никогда не бываю одна. Вы знаете стихотворение «Ученик чародея»?

Когда Эберхард озадаченно кивнул, Кора заявила:

– Я не вызывала духов. Это сделал шеф. Эта сволочь вызвала их из ада, одного за другим. А теперь он натравил на меня еще и Магдалину. Я подозревала, что так и будет, если я подпущу его к ней, поэтому и держала на расстоянии. Но потом он поговорил с Грит. И теперь я не знаю, как мне от них избавиться. Джонни, Бёкки и Тигр… Понятия не имею, откуда они взялись. И я – черт побери – не знаю, куда их девать, чтобы они перестали топтать мой рассудок.

Она ударила себя кулаком по раскрытой ладони, глубоко вздохнула и еще раз улыбнулась. Улыбка была уже не высокомерной, а всего лишь жалкой.

– С такой компанией я в надежных руках, поверьте. Я не мечтала о том, чтобы закончить дни в сумасшедшем доме. Но выбирать не приходится. Кроме того, это не слишком отличается от тюрьмы. Может быть, здесь даже лучше; по крайней мере, у меня не будет неприятностей с другими бабами. Я послушно глотаю пилюли, по большей части съедаю все на тарелке, рассказываю профессору то, что он хочет слышать… Но на этом мы остановимся. Чтобы еще кто-то приходил и доставал меня своими вопросами, для того чтобы потом защищать в суде? Нет уж, увольте. Я не хочу, чтобы меня защищали. Сама справлюсь.

Эберхард Браунинг чувствовал себя примерно так же, как и Рудольф Гровиан в первые проведенные с Корой Бендер часы. Он не видел узкой кромки, по которой шел ее рассудок. И, чувствуя, как закипает ярость в его душе, пытался сохранять спокойствие и говорить по существу.

– Вы не можете этого сделать, госпожа Бендер. Никто не может сам представлять свои интересы перед судом присяжных. Даже я, если бы меня обвинили в тяжком преступлении. Иначе приговор не будет иметь силы и в любой момент может быть оспорен.

Сделав небольшую паузу, Эберхард подождал, не ответит ли она ему. Кора промолчала, и он сделал несколько шагов по направлению к столу, поставил на него портфель, однако сразу открывать его не стал, а придвинул к себе один из стульев и произнес:

– Таковы факты. Нравится нам это или нет, роли не играет. Меня назначили на должность вашего адвоката, и я не мог отказаться. Сейчас я мог бы отступить. Мог бы сказать судье, что госпожа Бендер не желает сотрудничать и поэтому я не могу представлять ее интересы. Он отнесся бы к этому с пониманием, освободил бы меня от обязательств и назначил бы вам другого адвоката. Конечно же, вы могли бы отказаться и от него, равно как и от третьего, и от четвертого. Не знаю, сколько судья стал бы терпеть подобные выходки, прежде чем чаша его терпения переполнилась бы. Возможно, вы поймете, что у вас есть лишь два варианта: в суде вас буду защищать я или кто-нибудь другой.

Эберхард и сам не знал, зачем ей все это объясняет. Было бы гораздо проще произнести эту речь перед судьей. Вот только в данный момент Эберхард не видел причин, по которым мог бы в скором времени пожалеть о своих словах. Он чувствовал, что Кора Бендер смеется над ним, и готов был поклясться, что она пытается играть с ним в ту же игру, что и с полицейскими, которые вели допрос. Джонни, Бёкки и Тигр!

С ним этот номер не пройдет! Она играла свою роль просто блестяще. Но он – сколько себя помнил – жил с Хеленой. И если чему-то и научился у нее, так это тому, что, если человек способен смеяться над простачком, который послушно проглотил пару его сказочек, он точно знает, что делает.

Эберхард наблюдал за лицом Коры Бендер, и оно его завораживало: усмешка, кривившая ее губы и вдыхавшая жизнь в стеклянные глаза. Она развлекалась от души, это уж точно. Он был уверен, что Хелена подтвердила бы его мнение, если бы здесь присутствовала. Кора Бендер думала, что может одурачить весь мир.

– Значит, мы оба в одинаковом положении, да? – спросила она, подходя к столу и опускаясь на один из стульев. – И что же мы теперь будем делать? Мне искренне жаль, что эта участь выпала именно вам. Но если дела обстоят именно так, то лучше уж я отдам предпочтение вам. Иначе они, чего доброго, пришлют мне в конце концов какого-нибудь старого пердуна. На вас хоть смотреть приятно. Я облегчу вам задачу, постараюсь, чтобы это дело не стало для вас слишком трудным. Я виновна, тут уж ничего не попишешь. Я полностью признаю это, однако больше ничего говорить не намерена. Этого достаточно?

Эберхард Браунинг наконец сел, открыл портфель, достал оттуда стопку документов и положил ее перед собой на стол.

– Для обвинения хватит, – произнес он и накрыл рукой папку. – Похоже, все очень плохо.

Кора снова усмехнулась.

– Я к этому привыкла. У меня всегда были неважные перспективы. Можете убирать эти бумажки обратно, я знаю, что там написано. «Точно нанесенные удары»! И еще кое-что. Одному небу известно, что еще раскопал шеф. А когда господин профессор со мной закончит, он наверняка захочет написать для прокурора чудесный отчет. Может быть, он окажет вам услугу и упомянет несколько смягчающих обстоятельств…

Протяжно вздохнув, она добавила:

– Посмотрим. Когда у вас на руках будут все необходимые документы, подумайте над стратегией. И тогда приходите снова, мы все спокойно обсудим. До тех пор я, может быть, немного поумнею. А сейчас мы просто зря тратим время.

Кора бросила тоскливый взгляд на окно. Ее голос стал меланхоличным. На короткое время Эберхарду Браунингу опять показалось, что она хочет доказать ему свою дееспособность.

– Вообще-то мне нужно следить за своими словами, – заявила она. – Вам никогда не казалось, что нужно держать свой рассудок обеими руками? Поверьте мне, это довольно тяжело. Я временами даже думать боюсь. Иногда мне приходится трижды смотреть на решетку, чтобы понять, что я не дома. Видения настолько реальны, как будто я стою в центре своей комнаты. Укладываю сестру в постель, мою ее. Она сидит у меня за спиной в кухне… Не знаю, к чему это. Зачем мне переживать все это еще раз? Я оставила прошлое далеко позади и крепко захлопнула дверь. А шеф ее выбил. Ему не следовало мне угрожать. С этого все и началось.

Кора удивленно покачала головой и уточнила:

– Нет, началось все на озере. Но тогда я просто почувствовала вкус малинового лимонада и увидела маленький крест. А теперь ощущаю на языке его кровь и вижу три больших… Я вижу их повсюду, куда ни посмотрю. А в центре висит невинный.

Прерывать ее монолог Эберхарду совершенно не хотелось. Но устраивать для него шоу явно не стоило. Самое время дать ей это понять.

– Кто вам угрожал и как именно? – поинтересовался он.

Кора снова перевела взгляд на окно. На ее лице появилось такое же безучастное выражение, что и вначале.

– Шеф, – пробормотала она и чуть громче пояснила: – Его зовут Рудольф Гровиан. Упрямая ищейка, скажу я вам. Он заявил, что нашел девушку со сломанными ребрами.

Кора опять посмотрела на Эберхарда, и глаза у нее снова были словно из чистого, незамутненного стекла.

– Ужасно, не правда ли? – Она с усилием кивнула головой. – Но тут уж ничего не поделаешь. Он просто выполняет свою работу. Я знаю, что не имею права на него жаловаться. Да и не хочу. Но теперь у шефа столько информации, что он мог бы успокоиться. Однако он не успокоится, пока меня не прикончит. Я сломаюсь…

От звука ее голоса по спине у Эберхарда побежали мурашки. Последнюю фразу Кора произнесла хриплым шепотом и ударила себя кулаком в грудь. Несколько секунд посидела, зажмурившись от боли. А затем снова заговорила.

– Мне хотелось свернуть ему шею. Но он мне чем-то нравится. Ведь Спаситель говорил: возлюби врагов своих. Шеф стал моим первым врагом. А ведь поначалу я казалась себе такой сильной. Тот мужчина лежал и истекал кровью, и я чувствовала себя просто отлично. Как Голиаф. Я была Голиафом. Такой огромной, что увидела на высоком столике нож и смогла его взять. А потом пришел маленький Давид и заявил, что должен поговорить с моим отцом. Я занервничала и начала лгать напропалую. А самое смешное, что чем дольше я рассказывала, тем больше видела. Картину с пятнами и зеленые камни на полу, толстяка и девушку на лестнице. А теперь вижу три креста. Я знаю, что убила невинного человека. И мне страшно. Я ужасно боюсь гнева его отца.

Эберхард Браунинг не смог заставить себя сделать то, что намеревался – перейти к сути дела. Он жалел, что рядом нет Хелены, которая могла бы высказать свое мнение и посоветовать ему, как себя вести.

Кора Бендер сжала губы и провела ладонями по лицу, на миг закрыв его. А затем прошептала:

– Иногда, ночью, когда я думаю, что сплю, он подходит к моей кровати. Я не вижу его, только ощущаю. Он склоняется надо мной и говорит: «Мой сын не виноват в этом кошмаре. Он сделал все, что мог». И каждый раз, когда он это говорит, мне хочется закричать: «Ты лжешь!» Но я не могу этого сделать. Я не могу открыть рот, потому что сплю.

Спустя целую вечность она убрала руки от лица, и оно оказалось именно таким, каким Эберхард в детстве представлял себе лицо умалишенного.

– Не переживайте, – устало пробормотала Кора. – Я понимаю, как все это выглядит со стороны. А еще я понимаю, кому могу это говорить, а кому – нет. В присутствии профессора я не произношу ни слова о Спасителе и о кающейся Магдалине. Поначалу я действительно не хотела больше иметь с ней ничего общего. Но затем она омыла Ему ноги и все изменилось. Вы знаете Библию?

Взгляд, которым сопровождался этот вопрос, был критичным, трезвым. Как будто у эксперта, пытающегося что-то донести до любителя. Эберхард невольно еще больше опустил плечи.

– Немного, – отозвался он.

– Если у вас есть вопросы об этом, – продолжала она, – просто задайте их мне. Я знаю каждое слово, даже те места, которые никогда не были написаны. Омывая Ему ноги, она просто хотела к Нему подлизаться. Хотела уничтожить Его, и у нее это получилось. Я сделала это. Не знаю почему, правда не знаю. Причина не может быть только в песне.

И Кора принялась выстукивать пальцами ритм на столешнице.

– Это была его песня. И она засела у меня в голове. Как она туда попала? Значит, я его знала, вы так не считаете? Но почему тогда я его не помню? Думаете, он действительно мог быть одним из моих клиентов? Их я ведь тоже не помню. Все, что случилось после ее смерти, стерлось у меня из памяти. Я закопала все это настолько глубоко, что больше не смогу откопать. Я перерыла весь свой мозг в поисках информации и ничего не нашла. Возможно, подсказка где-то здесь.

Кора постучала пальцем по прикрытому волосами лбу.

– И тогда я могу копать хоть до скончания века и ничего не найти. В это место он нанес первый удар, сейчас мне это уже известно. А потом еще раз – сбоку. Затем стало темно. Наверное, они решили, что я умерла. И выбросили меня на улицу. Как думаете, рассказать профессору то же самое, что я рассказала шефу? Возможно, тогда не будет противоречий. Нельзя путаться в показаниях, иначе попадаешься на крючок.

– А что же вы рассказали шефу? – нерешительно поинтересовался Эберхард Браунинг.

– Ну, о тех двух мужчинах… когда Франки сидел на диване. Разве этого нет в ваших записях?

Он покачал головой.

– Странно, – отозвалась Кора. – Каким угодно, но небрежным я его никогда не считала. – И вдруг заторопилась: – Я сказала, что это были друзья Франки и что девушка хотела, чтобы я подпустила к себе обоих одновременно. На этом я и собираюсь остановиться. Я намерена заявить, что Франки был моим сутенером.

– А он действительно им был? – поинтересовался Эберхард Браунинг.

– Конечно же нет! – ответила Кора. В ее голосе послышалось негодование. – Однако никто не сможет доказать обратное. Я уже думала об этом, но сейчас… – Она не договорила и улыбнулась, словно извиняясь. – Видите ли, когда я начинаю думать, у меня в голове все путается. Но не переживайте, я справлюсь со своими мыслями.

Она откинулась на спинку стула и примирительно улыбнулась.

– Вот теперь мы все обсудили. Что ж, по крайней мере, вы не зря пришли. А сейчас я попытаюсь об этом подумать. Возможно, вам лучше уйти.

Эберхард Браунинг тоже так считал. Теперь он мог попытаться поставить себя на ее место… Нет, ему это не удастся, и ее мотивацию он понять тоже не мог, зато понимал допрашивавшего ее сотрудника полиции. Эберхард чувствовал, что сначала должен обсудить все это с Хеленой.

Она постоянно спотыкалась об обломки, снова поднималась и блуждала по грудам развалин, которые когда-то были ее мозгом, аккуратно разделенным стеной на две половинки. После последнего визита шефа все стало настолько ужасным, что Кора потеряла себя. Иногда она находила какие-то фрагменты, но, как правило, все они были из прошлого.

Когда явился ее адвокат, в этой сумятице всплыли некоторые части Коры, которая после рождения ребенка дала отпор старику, в конце концов отвоевав у него кабинет, зарплату и даже дом. Теперь эти фрагменты уплывали прочь, а он продолжал сидеть за столом напротив нее.

И Кора снова оказывалась у постели Магдалины и рядом с Франки на озере. Погружалась лицом в его кровь, чтобы в следующий миг увидеть улыбку Джонни, устроившегося на переднем сиденье автомобиля, и при этом четко знать, что это невозможно. Это было так же нереально, как и Бог-Отец, склонявшийся над ней по ночам и говоривший о невиновности Своего Сына, в то время как она думала, что спит.

Ей нужен человек, который помог бы убрать с дороги самые большие обломки. Но он должен быть особенным. Такой, который понимал бы ее и, при необходимости, верил в духов и желания, способные стать образами. Когда уже ничего не помогает, остается верить в чудо. Но особенный человек не появился. Поэтому Кора пыталась в одиночку навести хоть какой-то порядок, создать хотя бы видимость уборки.

То, что остальные кровати – это не просто отвлекающий маневр, она осознала вскоре после того, как поговорила со своим адвокатом. Через какое время это произошло, она сказать не могла – все дни были похожи один на другой. Но это не важно. Ей было не о чем говорить с другими женщинами. В отличие от нее они в каком-то смысле были еще свободны. А Кора могла выйти из этой палаты только в том случае, если ей предстояла очередная беседа с профессором. Страх перед ним скоро остался в прошлом. Она быстро выяснила, что он хочет от нее услышать. Под конец они даже поговорили о Магдалине: Кора решила, что профессор все равно узнает о ней от шефа.

Франки был виноват в смерти Магдалины – в конце концов именно об этом они договорились с адвокатом. Профессор не сразу ей поверил, поскольку отец Франки был его коллегой и тоже был профессором. «Красивый мальчик из хорошей семьи, – так он сказал, – зачем ему заниматься сутенерством?»

Примерно так же когда-то думала и Кора. Но сейчас было уже не важно, что она думала. Главное, чтобы ее мысли вдруг не разбежались подобно стаду пугливых баранов. К сожалению, когда на них набрасывались волки, они по большей части поступали именно так. Но не во время разговора о Франки-сутенере. Тут стадо крепко держалось вместе, а волки были далеко.

«Почему нет? – возражала Кора. – Франки считал, что это круто, когда у тебя есть кобылка, которая пляшет под твою дудку». Конечно же, он никогда не говорил об этом со своим отцом. Об этом не знал никто, кроме них. Но на самом деле так и было! В тот августовский вечер он задержал Кору. Потребовал, чтобы она переспала с двумя мужчинами одновременно.

Он много требовал от нее, слишком много. А когда Магдалина умерла и Кора так в нем нуждалась, она ему надоела. Франки нашел себе новую подружку. И поскольку Кора не хотела уходить, велел друзьям преподать ей урок. Приказал избить ее, а сам наблюдал за этим. Вместе со своей новой девушкой.

Если бы адвокат мог ее слышать, он бы ею гордился. Несмотря на то что профессор был экспертом, его было так же легко обмануть, как и маму. За три сеанса Кора рассказала ему множество деталей, приукрашивая то одно, то другое и выставляя на обозрение гадости, какие только был способен изобрести ее мозг. Маленькие чертенята с раскаленными щипцами были ей в этом отношении отличными помощниками.

Когда профессору надоедало ее слушать, он велел отвести Кору обратно в палату. Там она могла позволить себе расслабиться и становилась сумасшедшей. Когда рядом не было ни одной живой души, было не важно, где она находится и существует ли вообще. Рядом с ней были видения. Мать и отец, Магдалина и Джонни, Бёкки и Тигр, Франки и врач; страх, стыд и чувство вины.

Время от времени приходили люди – медперсонал. Однако поскольку они входили через двери, Кора знала, как себя вести. Она разговаривала с ними совершенно нормально, ограничиваясь при этом шаблонными фразами, чтобы не допустить ошибку. Например, она говорила:

– Чем же меня сегодня накормят? Как вкусно пахнет!

Затем, рассматривая пюре, произносила:

– Жаль, что у меня плохой аппетит. Но я всегда мало ела.

Иногда она интересовалась:

– Как вы считаете, можно мне как-нибудь выпить настоящего кофе? Я постоянно чувствую усталость. Чашка кофе наверняка пошла бы мне на пользу.

На самом деле Кора чувствовала себя не такой уж усталой, потому что пила прописанные лекарства только по вечерам. После них она моментально засыпала, и ей не приходилось разговаривать с другими женщинами. Ее могли бы спросить, как она здесь очутилась… Еду, лежавшую на подносе утром, она выбрасывала. Медперсонал вел себя небрежно, а Кора была очень убедительна.

Без медикаментов она лучше контролировала ситуацию, могла просить прощения у отца, рассказывать матери о Божьем оке на лоне природы, Магдалине – о горячих бойфрендах и поездке в Америку. И только с Франки и остальными парнями она не перекинулась ни словечком. Когда Франки смотрел на нее и в его глазах отражалось всепрощение, в горле у Коры появлялся ком. Должно быть, он знал, что родился жертвенным агнцем, для того чтобы искупить ее грехи своей кровью. Как еще можно объяснить его взгляд?

Возможно, то, что проповедовала ее мать, не было такой уж чушью? Если две тысячи лет тому назад Он поднялся в небо, кто или что могло помешать Ему вернуться, чтобы помочь и спасти еще раз? Чтобы дать ей почувствовать несколько минут абсолютной свободы. Возможно, Он пришел со светловолосой женщиной к озеру по одной-единственной причине: чтобы показать ей, что Магдалина была Зверем. И, возможно, Он хотел, чтобы она боролась, не за внешнюю свободу, а только за внутреннюю, за чувство спасения через Него.

Коре хотелось бы обсудить это со своим адвокатом. Но с ним она больше не виделась. Однажды пришел шеф и захотел поговорить с ней о пустяках. Она покачала головой, и он этим удовлетворился. Да и приходил он не как полицейский, а скорее как обычный посетитель.

И как посетитель, он кое-что ей принес: журнал, шампунь и немного фруктов. Три яблока. Сорт голден делишес. Никакого ножа. Положив пакет на стол, шеф немного смутился.

– Надеюсь, – произнес он, – вы сможете съесть их не разрезая.

Благодаря смущению он выглядел безобидным и человечным. Первые вопросы, которые он задал, довершили картину. Шеф поинтересовался, не приходили ли к ней гости.

– Один раз приходил адвокат.

А больше никто?

А кто мог бы к ней прийти? Кора догадывалась, на кого он намекает. На Гереона! Вот только эта глава закончена. Теперь ей казалось, что проведенные с ним годы она придумала. Семья, работа, ребенок, дом, красивая жизнь… Сказка. В ее историях всегда был драматичный конец и никакого продолжения.

Шеф еще раз побеседовал с Маргрет и рассказал об этом Коре. Он снова преодолел неблизкий путь до Буххольца, чтобы узнать о состоянии ее отца, поскольку считал, что, возможно, ей это будет интересно. Конечно, Коре это было интересно, она до слез была тронута тем, что враг проявил к ней такое добросердечное, человечное отношение.

Маргрет все еще ухаживала за братом. Шеф передал Коре привет от нее. Узнав о том, что племянницу перевели из следственного изолятора в психиатрическую клинику, она обеспокоилась. Он дословно повторил слова Маргрет:

– Ради Всевышнего, вытащите ее оттуда, пока она на самом деле не потеряла рассудок! Вы хоть понимаете, что с ней делаете?

Он был честен с Корой. Признался, что, к сожалению, никак не может повлиять на ситуацию. Что все зависит только от нее. От ее готовности сотрудничать с профессором Бурте. Спросил, рассказала ли она профессору о Магдалине.

– Да, конечно, – заверила его Кора.

Рудольф Гровиан покачал головой. Ее улыбка была многозначительной, с равным успехом она могла бы сказать: «Я его одурачила».

– Госпожа Бендер, – произнес Рудольф с отеческим укором, – вы должны сказать профессору правду, чтобы он мог составить о вас более полное представление. Обманывая его, вы вредите себе. От его заключения зависит ваше будущее.

Кора негромко рассмеялась.

– Я не хочу никакого будущего. У меня есть прошлое, которого хватит на сотню лет. Передайте Маргрет привет от меня. Она ошибается, это похоже на отпуск. Правда, тут не загоришь, но в остальном все как полагается. Сервис здесь не хуже, чем в дешевом отеле. Все очень милы, никто не возмущается, не ждет чаевых. Видите, днем у меня даже есть отдельный номер. Вот что я вам скажу: если об этом пройдет слух, вы погрязнете в работе. И однажды будете рады возможности составить мне здесь компанию. Тут у вас будет покой, это я вам гарантирую. Иногда – приятный разговор с образованным человеком. А в остальное время можно предаваться мыслям.

– А каким именно мыслям вы предаетесь, госпожа Бендер?

Она пожала плечами.

– Ах, когда как. Больше всего мне нравится думать о том, что лучше бы Франки попыталась убить его жена. А я бы просто отобрала у нее нож. Честно говоря, я предпочла бы, чтобы маленькие чертенята занялись моими грехами позже. Я не Понтий Пилат.

Рудольф Гровиан кивнул. Дома у него случился скандал, первый настоящий скандал за последние десять, двенадцать, а может и пятнадцать лет. Когда Мехтхильда разбушевалась, он даже не смог вспомнить, когда такое было в последний раз. Она устроила ему ужасную сцену, когда за завтраком он мимоходом спросил, можно ли взять запасную бутылку шампуня из ванной и, может быть, еще газету или что-нибудь еще почитать.

Мехтхильда уставилась на мужа с удивлением и даже недоверием.

– Ты что, хочешь помыть голову Хосу и почитать ему вслух? Или задумал что-то еще? Руди, ты же не собираешься…

Конечно же, он собирался, просто обязан был это сделать. Во время своего второго визита в Буххольц Рудольф многое узнал, гораздо больше, чем надеялся. Но этого по-прежнему было недостаточно. Ему не хватало еще нескольких обломков. Они были у Коры в голове. Это-то он и попытался донести до Мехтхильды.

Тогда его жена ринулась в гостиную, схватила яблоки из вазочки с фруктами и швырнула их на стол.

– Вот, это тоже можешь взять. С помощью этих фруктов ты сможешь реконструировать ход событий.

Но это было лишним. То, что он хотел реконструировать, было связано не с яблоками, а с лимонами.

Рудольф начал безобидный разговор. Мол, ее отцу уже лучше. Врачи считают, что его жизнь вне опасности. Маргрет хочет подыскать для брата хороший дом престарелых. Она подумывает о том, чтобы на следующей неделе вернуться в Кельн. Затем спросил, можно ли Коре с ним разговаривать. Возможно, адвокат советовал ей молчать?

Этим предположением он снова ее рассмешил.

– Нет. Судя по его виду, ему самому нужен хороший совет. Знаете, он мне чем-то напомнил Хорсти. Не то чтобы он тщедушный, но такой же робкий и впечатлительный.

Вообще-то Рудольф Гровиан хотел еще немного поговорить о ее адвокате. Эберхард Браунинг – это имя он слышал от прокурора, однако оно ни о чем ему не говорило. Рудольфу хотелось узнать, строг ли Эберхард Браунинг. Среди адвокатов, которых суд назначал для защиты, было много таких, которые делали для своих клиентов все, что могли.

Мехтхильда считала, что Коре Бендер нужен один серьезный адвокат, который первым делом позаботился бы о том, чтобы некий полицейский оставил его подопечную в покое. Потому что этот некий полицейский сам близок к тому, чтобы потерять рассудок. Возможно, это был единственный положительный момент в их ссоре: Мехтхильда искренне о нем беспокоилась.

– Ты себя не жалеешь, Руди. Лезешь в то, что тебя не касается. Посмотри на себя! Господи, тебе же не двадцать пять лет, ты должен как следует отдыхать.

Последние несколько ночей он почти не спал. Слишком много мыслей! Рудольф предпочел бы поделиться с кем-нибудь некоторыми из них. Например, с адвокатом Коры Бендер. Ясно, что ему, полицейскому, она отказывает в доступе к неприкосновенному. Он ведь атаковал ее с первой минуты. Но вот защитнику, славному малому, с порога заявившему: «Я на твоей стороне…»

То, что она только что сказала, не давало возможности предположить у адвоката силу внушения и сноровку. А Хорсти – это уже вторая тема за сегодняшний день. Рудольф подхватил эту нить, мысленно благодаря Кору за то, что ему не пришлось изворачиваться и подталкивать ее к этому.

Он не для того проделал далекий путь в Буххольц, чтобы поговорить с Маргрет или поинтересоваться состоянием отца Коры. Интересоваться было уже нечем: Вильгельм Рош умер. Маргрет подыскивала дом престарелых для своей невестки. Соседка уже не могла заботиться о ней. Но Рудольф не смог сказать об этом Коре, профессору Бурте незачем было предупреждать его:

– Госпожа Бендер может не справиться с этой информацией.

Разумеется!

А вот Хорсти был отличной, безопасной темой.

Рудольфу не понадобилось много усилий, чтобы найти друга ее юности. Дочь Грит Адигар, Мелани, уже вернувшаяся из Дании, помогла ему в этом. Она вспомнила фамилию Хорсти – Кремер, и где его можно найти. В Азендорфе, небольшом местечке неподалеку от Буххольца. Знала Мелани и кое-что другое.

Они сидели втроем в светлой, обставленной современной мебелью гостиной. Мелани Адигар усиленно напрягала память.

Однажды она видела Кору вместе с Джонни Гитаристом в «Аладдине». Это было в день рождения Магдалины. Тут Грит Адигар попыталась возразить дочери:

– Ты, должно быть, ошибаешься. В тот день Кора не могла уйти из дома.

Мелани ответила ей с упреком в голосе:

– Мама, я прекрасно помню, что видела. Потому что тоже удивилась. Я даже поговорила с Корой. Она была одна и…

А потом выяснилось кое-что еще. Джонни Гитарист, белокурый Адонис, потрясающий парень, Мелани тоже была к нему неравнодушна. Правда, наслаждаться его обществом следовало очень осторожно! Ведь за ним постоянно таскался этот маленький толстячок.

Мелани видела как-то, как одна девушка, побыв с этими двумя, вернулась обратно в «Аладдин». Она была вся в слезах! Взяв еще нескольких подруг, девушка удалилась в туалет. Мелани стало любопытно, она пошла за ними и за всхлипами смогла разобрать несколько фраз:

– Какая свинья! Он просто сидел и смотрел. Позволил ему это сделать… Я пожалуюсь на них в полицию!

Другой голос посоветовал ей:

– Лучше держи рот на замке. Мы тебя предупреждали. Ты поехала с ними добровольно.

Все хранили молчание. Несмотря на это Джонни становилось все труднее знакомиться с девушками, он уже не пользовался таким успехом. Было понятно, что рано или поздно ему придется сменить ареал обитания. Однако вряд ли слухи о связанной с ним опасности дошли до Коры. Ведь она-то была все время с Хорсти.

Но не в тот вечер. Джонни тут же воспользовался представившимся шансом, а Кора влюбилась в него по уши, прямо не в себе была. Они танцевали и обнимались. Мелани наблюдала за ними с твердым намерением предупредить Кору, пока та не позволила Джонни уговорить ее прокатиться. Но случилось чудо. В тот вечер толстячку тоже повезло. Мелани видела, как он танцевал – почти без остановки, с одной и той же девушкой. Она была новенькой в «Аладдине», светловолосая и немного полноватая, но очень хорошенькая. То, что нужно для низкорослого толстячка.

– Мы ушли в половине одиннадцатого, – рассказывала Мелани Адигар. – На тот момент толстяк все еще танцевал со своей новой знакомой. А Кора была вместе с Джонни. Я решила не портить ей вечер. Подумала, что если они будут вчетвером, вряд ли случится что-то плохое. Тогда я видела Кору в последний раз. Джонни и его друг с тех пор тоже не появлялись.

Хорсти Кремер подтвердил эту информацию и дополнил ее. В последний раз он виделся с Корой в первые выходные мая. Она сказала, что сможет встретиться с ним только через две недели. Никаких особых причин для этого она не назвала, и уж точно не говорила о том, что ее сестре стало хуже. Впрочем, она довольно редко говорила о сестре.

Шестнадцатого мая Хорсти Кремер остался дома. Двадцать третьего он тщетно прождал Кору в «Аладдине». Два вечера крутился неподалеку от ее родительского дома в надежде увидеть ее и получить объяснения. Все оказалось напрасным. Из-за собственной робости он не осмелился позвонить в дверь, потому что Кора постоянно рассказывала ему страшилки про строгого отца.

В последнюю субботу мая Хорсти Кремер еще раз решил попытать счастья в «Аладдине». Кора там не появилась. Он расспросил присутствующих и узнал, что шестнадцатого мая она самым подлым образом предала его. Не только Мелани Адигар видела начало ее романа с Джонни Гитаристом. Некоторые утверждали, что позднее, уже ночью, Кора села в автомобиль к Джонни и его маленькому толстенькому дружку – вместе с еще одной девушкой, которую, однако, никто не знал!

Рудольф Гровиан тут же вспомнил о найденном скелете. Да уж: если они будут вчетвером, ничего плохого не случится.

Что это была за машина, никто уже не мог вспомнить. Мелани Адигар тоже этого не знала.

– Они не всегда приезжали на одной и той же машине. Возможно, и на серебристом «гольфе». Наверное, он принадлежал толстяку. Джонни балдел от роскошных тачек. Порше, ягуар… Раз я видела, как он вылезал из америкосовской жестянки. Понятия не имею, что за марка. Нежно-зеленого цвета, это я точно помню, с огромными задними антикрыльями, такая олдовая, в общем, самое то, чтобы повыпендриваться. Я тогда еще подумала, что у этого типа богатый папочка. Или же они сдают машины напрокат.

Хорсти Кремер тоже ничего не смог сказать по поводу машины. Марку ему не назвали. Просто сказали, что Кора села в машину к Джонни. Хорсти запил свое горе. К середине июня он метался между разочарованием и надеждой, что Кора к нему вернется. Джонни славился тем, что приезжал в Буххольц только полакомиться.

Хорсти проводил в «Аладдине» все выходные, каждый вечер бродил у дома родителей Коры. Однажды в воскресенье он не вытерпел и позвонил в двери.

Рудольфу Гровиану он рассказал:

– Дверь открыла старуха, всклокоченная, страшная. Я спросил ее о Коре, а она мне ответила: «Нет тут никакой Коры. Моя дочь пропала». Я подумал, что ослышался.

Рудольф Гровиан тоже так подумал. Пропала! Уже в конце июня? В то время как ее тетка и соседка были уверены, что Кора сидела у постели умирающей сестры вплоть до шестнадцатого августа!

Однако и Грит Адигар, и Маргрет Рош внезапно растеряли свою уверенность. После слов дочери Грит Адигар пошла на попятную. Она ведь не была тут все время, с мая по август. И почему-то теперь, когда она задумалась над этим, ситуация показалась ей странной. Вильгельму вдруг перестало нравиться, что она забегает к ним поболтать. Грит не подумала ничего такого, когда он перестал пускать ее дальше кухни. Она верила ему, когда он с встревоженным выражением лица указывал на потолок и бормотал:

– Кора от нее не отходит.

Зачем Вильгельму было лгать?

Вот и Маргрет задалась этим вопросом. Если Кора, как предполагал Рудольф Гровиан, исчезла еще шестнадцатого мая, то почему, звоня сестре семнадцатого, Вильгельм говорил лишь о плохой компании?

Его уже не спросишь… Рудольф Гровиан попытал счастья с Элсбет Рош. Он побеседовал с ней глазу на глаз! Маргрет, поселившаяся в доме после смерти брата, неохотно вышла из кухни. Следом за этим ему пришлось выслушать, что Магдалина во вновь обретенной красе восседает у ног Господа, теперь, когда ее тело лишилось недостатков и греховных мыслей.

Смысла в этом было мало. Поначалу Рудольф подумал, что Элсбет забыла о старшей дочери. Однако затем она рассказала об исчадье ада, оставившем всех в дураках. Оно ошивалось в храмах греха, вместо того, чтобы обдумывать свои поступки. Увлекло на погибель страдающее существо, поскольку было ослеплено жаждой плоти. В какой именно момент исчадье исчезло из родительского дома, Элсбет не знала.

Этот лепет можно было не принимать во внимание. Двое других свидетелей дали гораздо больше информации. К сожалению, в суде она не будет иметь никакой ценности. Хорсти Кремер мог пересказать только слухи. Он даже не помнил, кто именно сказал ему тогда об измене Коры. А Мелани Адигар не видела, ушла ли Кора в ту майскую ночь из кабака одна или в сопровождении Джонни, маленького толстяка и незнакомой девушки…

Казалось, Кору обрадовало сообщение о том, что Рудольф побеседовал с другом ее юности. Ее тон стал меланхоличным.

– Ну и как он там? Чем занимается? Женился?

Она слушала шефа, спрашивала, не забыл ли о ней Хорсти. А потом стала рассказывать сама. О вечерах в «Аладдине», где они иногда танцевали, а иногда стояли в углу. Хорсти обожал Удо Линденберга. Не жесткие, а только лирические композиции. «В темных, глубоких переходах прошлого. Дыхание воспоминания плывет по морям времен». И теперь она брела по темным переходам и периодически ее с головой накрывала холодная волна времени.

Сейчас волна была едва теплой. Кора негромко рассмеялась.

– Хорсти был милым. Часто меня мучила совесть, ведь я использовала его, чтобы остальные парни держались от меня подальше. Я хотела дождаться своего единственного. Подло, правда?

Рудольф Гровиан лишь пожал плечами, давая ей возможность выговориться, а сам ломал голову над тем, как обойти утес под названием Магдалина и при этом упомянуть о шестнадцатом мая. Только вечер в «Аладдине» и короткая сцена на парковке, ни о чем другом он говорить с Корой не хотел. Рудольф ни в коем случае не думал снова пробираться за ее стену, как во время последнего разговора, когда он добрые четверть часа наблюдал за тем, как она качает головой, прежде чем понял, что она отключилась.

Ему хотелось просто узнать, что было дальше с ней и Джонни. Ведь должно же было что-то быть. Не вызывало сомнений: Джонни это и есть Ганс Бёккель. Бёккель приводил девушек в подвал, развлекался с ними и следил за тем, чтобы его друзьям тоже досталось. И если с Корой произошло то же самое, что и с той малышкой, всхлипы которой слышала у двери туалета Мелани Адигар, история обретала смысл.

Большая любовь заставила ее отдаться двум мужчинам одновременно. У толстяка в тот вечер была девушка, но оставался еще Георг Франкенберг. И даже если Франки действительно был сдержанным и серьезным молодым человеком, он был бы не первым, кого удалось увлечь в такой ситуации. Оставалось лишь доказать, что Георг Франкенберг сломал руку не шестнадцатого мая, а немного позже.

Для того чтобы представить, как именно это произошло, не нужно обладать богатой фантазией. Нужно было лишь провести несколько бессонных ночей, во время которых Рудольф представлял, как молодой человек приходит домой в полнейшем раздрае. Как рассказывает отцу об одной или двух мертвых девушках. Молодому человеку страшно. Отец успокаивает его, задает несколько вопросов и узнает: никто не видел его сына с этими двумя. Кроме того, это произошло вдали от родного дома. Итак, не переживай, мальчик мой. Мы решим этот вопрос. Даже больно не будет. Предварительно я сделаю тебе укол.

Рудольф Гровиан мысленно находился во Франкфурте, в «Аладдине» и нескольких других местах и вроде бы не пропустил ничего серьезного. Он слышал, что Кора продолжала говорить о Хорсти, который его абсолютно не интересовал.

Она вздохнула.

– Надеюсь, он счастлив в браке. Нет, правда, я желаю ему этого от всей души. Хорсти это заслужил. Он всегда старался поступать правильно. На день рождения подарил мне кассету, которую сам записал. «Queen». У нас уже была такая кассета, но его запись была лучше. На ней вообще не было шумов. «We are the champions» и «Bohemian Rhapsody». Магдалина от них просто с ума сходила. В ту неделю она только это и слушала. Она была в восторге от голоса Фредди Меркьюри. А теперь он давно уже мертв… Господи, почему все они мертвы?

Кора в ужасе распахнула глаза и прикрыла рот ладонью.

– Но его не я, правда? Его я точно не… Он был болен. Ну, то есть я хочу сказать, что читала о том, что он очень болен.

Рудольф Гровиан не понял, что она имела в виду. Для него речь по-прежнему шла о Хорсти Кремере. Увидев в глазах Коры ужас, он поспешил ее заверить:

– Нет-нет, не волнуйтесь, госпожа Бендер. Он жив-здоров. Скоро у его жены будет ребенок. Хорсти очень ждет его. Он чувствует себя просто отлично. Я ведь с ним говорил. Он открыл небольшую автомастерскую.

– Вы лжете, – заявила Кора.

Она закусила губу и покачала головой. И в ее мозгу возник образ…

Она забыла о шефе и смотрела на маленький будильник, стоявший на ночном столике. Он был отчетливо виден. Стрелки показывали начало двенадцатого.

Магдалина не услышала ее шагов на лестнице, потому что на ней были наушники от плеера, а громкость была включена на максимум. Сестра выпрямилась с удивленным, но довольным выражением лица.

– Ты суперпунктуальна. Неужели на дискотеке нечего было ловить?

Кора подошла к постели, убрала с лица Магдалины длинные пряди и поцеловала ее в щеку.

– Абсолютно нечего. У меня не было ни малейшего желания там торчать. Хотелось побыть с тобой.

Из крохотных наушников, которые Магдалина держала в руке, звучал приглушенный голос Фредди Меркьюри. «Bohemian Rhapsody». Is this the real life? Нет, не настоящая. Сплошная ложь.

– Я уже много лет хожу ради тебя на панель. Скоро мы соберем нужную сумму. – Неправда! С кражами так быстро не выходит. – Я порвала со своим парнем. Надоел он мне своими постоянными расспросами. Но у меня уже появился новый, его зовут Хорст. Крутой тип.

Чушь! Спаржевый Тарзан, над которым все насмехаются.

– Я хотела побыть с тобой.

Не хотела!

Я предпочла бы остаться в «Аладдине». Там был Джонни. Я никогда тебе о нем не рассказывала. И сейчас ничего не расскажу. Джонни принадлежит только мне. Представь себе парня, молодого, сильного, красивого, как на картине. Он похож на архангела из маминой Библии. А я касалась его, его плеч, его лица. Держала за талию, чувствовала его руки на своей шее…

Ладонь Коры все еще лежала на волосах Магдалины. Опустив ее, она провела по гладкой щеке. Очертила пальцем контуры губ.

– Ты не хочешь еще раз сходить в туалет, прежде чем мы ляжем спать?

Магдалина покачала головой. Кора встала с кровати.

– Тогда я принесу остатки шампанского.

Бутылка была почти полной – в восемь они выпили всего по глотку. Магдалина утверждала, что ей не нравится вкус шампанского. Сама Кора была очень осторожна, поскольку ее сестра настояла, чтобы она поехала в «Аладдин». И сейчас она была благодарна ей за настойчивость.

Когда Кора вернулась в комнату, неся в руках бутылку и два бокала, Магдалина сидела, облокотившись на подушки. Она улыбнулась, окинула сестру критическим взглядом с головы до ног.

– Ты такая странная. Что-то случилось?

– Нет. А что должно было случиться?

Я скучаю по Джонни. Я так долго мечтала, чтобы он со мной заговорил. На большее я не рассчитывала. А он пригласил меня танцевать. Мы касались друг друга. Мне хотелось бы с ним встречаться, хотелось, чтобы он меня любил. Джонни был возбужден, я чувствовала это во время танца. Когда мне нужно было уходить, мое сердце едва не разорвалось на куски. Через неделю он меня и не узнает. Я должна была остаться с ним. Такой шанс выпадает раз в жизни. И я получила его потому, что больше никого не было, потому что Джонни было скучно. Я это знаю. И я упустила свой единственный шанс… Но я ведь обещала тебе, что не задержусь.

Иногда я так тебя ненавижу! А сейчас еще больше, чем вначале, и уже не как ребенок. Я ненавижу тебя как женщина, у которой отняли жизнь. Если бы не ты, я была бы свободна. Мне не пришлось бы два года торчать в «Аладдине» с этим прилипалой по имени Хорсти. Все смеялись надо мной. Я снова стала посмешищем. Кора Рош перестала молиться на школьном дворе. Теперь она сидит со спаржевым Тарзаном в «Аладдине». На нормального парня у нее нет времени. Потому что у нее есть сестра, которая пожирает ее жизнь.

Но сегодня я им всем показала! Всем этим важным птицам. Там была Мелани со своей компашкой. Ты не знаешь Мелани. Ты никого не знаешь, только себя. Мы немного поговорили. Мелани спрашивала о Хорсти.

– Куда ты подевала своего спаржевого Тарзана?

– Сидит дома, сгибает бананы, – отозвалась я.

Потом я хотела выпить и ехать домой. Но именно в этот миг вошли они – Джонни и его друг.

Может быть, мне все же стоит рассказать тебе о них? Во всех подробностях. Только чтобы ты поняла, что я не позволю тебе меня уничтожить, что я все еще способна чувствовать, как всякий нормальный человек. Хочешь послушать? Как они вошли, сели за столик, огляделись по сторонам. Как они переговаривались между собой. Я могла только представлять себе, о чем они беседуют: «Здесь ловить нечего, давай поедем в другое место».

А потом толстяк увидел девушку. Он всегда кого-нибудь замечает, но до сих пор ему не везло. Не знаю, сколько раз я наблюдала за тем, как его отшивали. И я думала, что в этот раз будет то же самое. Он встал из-за стола и направился к девушке. Заговорил с ней. И она пошла с ним на танцпол.

Джонни остался за столиком один. Ему было скучно, я это видела. «Сегодня тебе не везет», – подумала я. И тут он перевел взгляд на меня. И улыбнулся. Не знаю, улыбнулась ли я в ответ. В тот миг мне показалось, что мое лицо застыло. А сердце едва не растаяло.

И вдруг Джонни поднялся. Подошел ко мне. Знаешь, что он сказал?

– Оставила надежные руки дома, чтобы несчастному парню тоже выпал шанс?

Я не верила своим ушам. Джонни спросил меня, не хочу ли я с ним потанцевать. Еще как хочу! Во время танца он говорил мне, что до сих пор не отваживался ко мне подойти, потому что рядом со мной всегда был Хорсти. Джонни так крепко меня обнимал, что я несколько раз невольно подумала о свече. Она была далеко не такой толстой, как то, что я ощущала.

Губы Джонни были у моего лба, и я ждала, когда он меня поцелует. Но он лишь спросил, не хочу ли я поехать в другое место с ним и его другом. С ним одним я бы поехала, сразу же. И тогда тебе пришлось бы подождать меня немного дольше. Но его друг… Одна девушка мне как-то говорила, что они могут только вдвоем. Могу себе представить, что она имела в виду! Я не думала, что девушка, с которой танцевал толстяк, тоже захочет поехать, ведь она только-только с ним познакомилась. Возможно, она танцевала с ним просто потому, что надеялась через него добраться до Джонни.

И тогда я сказала:

– Я бы поехала, но ничего не выйдет. Я не могу гулять слишком долго. Моя сестра осталась дома одна.

Джонни удивился.

– А сколько лет твоей сестре?

– Сегодня исполнилось восемнадцать, – отозвалась я.

Он рассмеялся.

– Почему же тогда она сидит дома? Почему не пришла с тобой?

– Она неважно себя чувствует.

Он очень хотел, чтобы я осталась, чтобы поехала с ним. С ним одним. Поглядев на толстяка и девушку, Джонни произнес:

– Тигр, как я вижу, занят. Он наверняка не будет возражать, если мы уедем без него.

Мне показалось забавным, что он назвал друга Тигром. Потому что на самом деле тот был похож на маленького розового поросенка.

Джонни спросил:

– Ты не можешь позвонить домой, наплести родителям про вечеринку и попросить их посидеть сегодня с сестрой?

И я ответила:

– У меня нет родителей.

Их действительно не было. Никогда. Мы с тобой были одни. А поскольку я старше и сильнее, я должна о тебе заботиться. И я ушла, чуть не умерев при этом. Мне казалось, будто я вырываю свое сердце из груди. Джонни обещал мне назвать свое настоящее имя, если я останусь. Он умолял: еще полчаса, еще один танец! Затем вышел вместе со мной на парковку. И прежде чем я села в машину, наконец-то меня поцеловал. Это было совсем не так, как с Хорсти. В «Аладдине» Джонни пил виски-колу. Может быть, дело в этом? Поцелуй был невероятно сладким. Прошло несколько секунд. Я подумала, что могла бы стоять рядом с ним часами.

Отпустив меня, Джонни сказал:

– Спой своей сестре колыбельную и возвращайся, хорошо? Я буду ждать тебя.

Когда я уезжала, он стоял на парковке и махал мне вслед. И я подумала, что, возможно, мне действительно стоит вернуться сюда, когда ты уснешь. Спой сестре колыбельную…

 

Глава тринадцатая

Рудольф отвлекся всего на секунду, но этого оказалось достаточно. Стоило Коре произнести имя Магдалины, как она тут же уплыла. Рудольф Гровиан наблюдал за тем, как Кора направилась к кровати, села – боком, лицом к подушке. Одной рукой она гладила помятую наволочку. И судя по тому, как менялось выражение ее лица, было понятно, что она уже не с ним.

Он надеялся услышать несколько слов, хотя бы бормотание, из которого можно будет извлечь какую-то информацию о том, что она переживает. Однако этой услуги Кора ему не оказала. А прочесть по ее лицу… На нем застыло выражение отвращения и неприязни, она несколько раз судорожно сглотнула. Казалось, она едва сдерживает тошноту.

Прошло несколько минут. Рудольф не осмеливался с ней заговорить. Одному небу было известно, где она сейчас была. Затем Кора снова вынырнула, совершенно неожиданно. Ее глаза расширились от ужаса. Она провела рукой по лбу.

– Я поехала домой, – четко произнесла Кора.

Он облегченно вздохнул и поспешно согласился:

– Конечно, госпожа Бендер.

– Я не бросила Магдалину одну на произвол судьбы.

Главное – не трогать Магдалину! Помня о прошлом разговоре, Рудольф предпочел бы оставить ее профессору Бурте.

– Конечно, не бросили, госпожа Бендер. Но мы говорим не о Магдалине. Мы говорим о Хорсти. После того как вы перестали приходить в «Аладдин», он несколько раз спрашивал о вас.

Кора смотрела на него. Она выглядела растерянной и неуверенной. Не зная, слышит ли она его вообще, Рудольф медленно продолжил:

– Это было в июне. Вы тогда были еще дома. Или в июне вас там уже не было?

Конечно же, ее там не было! Он готов был побиться об заклад. Кора пропала в мае, а не в августе. И по какой-то непонятной причине ее отец сказал… Может быть, он считал, что лучше посадить ее рядом с кроватью Магдалины, пока все не прояснится?

Теперь Рудольф играл в эту игру так же хорошо, как и она, ее тетя и соседка – в полуметре от правды. Кора ничего не заметила.

– Один раз Хорсти даже разговаривал с вашим отцом. И тот сказал ему, что вы знать его больше не хотите. Что теперь вы встречаетесь с Джонни – так сказал ваш отец. Это было в июне.

Рудольф и сам не знал, какой реакции от нее ожидал. Какой-нибудь. И она не заставила себя ждать. Кора опустила голову и пробормотала:

– Нет, я поехала домой.

Что-то в ее тоне озадачило его. Рудольф еще больше насторожился.

– Конечно, поехали. Но вы ведь были с Джонни?

– Да.

– Вы помните, когда это было?

– Да. Сейчас я вспомнила: в день рождения Магдалины. Но я поехала домой…

«Неправда», – подумал он.

– Конечно, госпожа Бендер. Я в этом ни капли не сомневаюсь. Вы помните тот вечер?

– Совершенно четко. Только что вспомнила. Я поехала домой около одиннадцати часов.

Так он ничего не добьется. Полицейский решил зайти с другого конца.

– А зачем вы поехали домой?

– Я обещала Магдалине, что скоро вернусь. А еще я боялась, что Тигр захочет поехать с нами. Та девушка с нами точно не поехала бы. Она ведь только-только с ним познакомилась.

Девушка! Рудольф чуть было не присвистнул. Отлично, продолжаем в том же духе. Расскажи мне о ней, медленно, осторожно.

– Как ее звали, госпожа Бендер?

– Понятия не имею.

Отлично, похоже, никто этого не знает. Неудивительно, что в указанное время в Буххольце никто никого не искал. Одному небу было известно, откуда приехала эта несчастная. Но вернемся к главному.

– А Франки тоже там был?

Кора посмотрела на свои руки, растопырила пальцы, потерла ногти. На ее лице появилось выражение как у упрямого ребенка.

– Вы не помните, госпожа Бендер?

– Почему же, помню. Его там не было. Я его никогда прежде не видела.

Глубоко вздохнув, Рудольф решился ударить прямо в цель.

– Видели, госпожа Бендер. Вы видели его. Однажды в подвале. И это произошло в ту ночь. Но это было гораздо позже, чем в одиннадцать. Я точно это знаю. Если в одиннадцать вы поехали домой, значит, позже вы вернулись. Я очень хорошо понимаю, что вам захотелось вернуться. Любая на вашем месте поехала бы обратно в «Аладдин». Вы были по уши влюблены в Джонни и хотели быть с ним. Это совершенно нормально. Так поступила бы любая нормальная девушка, госпожа Бендер. А вы ведь были нормальной девушкой, не так ли? Вы не были безумны. Только безумная могла бы бросить Джонни и… остаться дома.

Он чуть было не сказал «…сидеть у кровати больной сестры». Едва успев проглотить эти слова, Рудольф продолжил:

– В ту ночь вы вместе с Джонни, маленьким толстяком и еще одной девушкой сели в машину и уехали. У меня есть свидетели этого. А Франки, судя по всему, был уже в подвале, когда вы явились туда вместе с остальными.

– Я не знаю. – Голос Коры звучал так, словно она вот-вот расплачется. – Действительно не знаю. Помню только, что поехала домой в одиннадцать. А потом – октябрь. Мне неизвестно, почему так получилось.

Ее пальцы сплелись, стали тереть, скручивать и мять друг друга, словно у нее не было другой поддержки, кроме собственных рук. В голосе слышалась паника. Во взгляде читалась мольба: «Поверьте и поймите!»

– Я не бросила сестру на произвол судьбы. Я все для нее сделала. Все. Только на панель не пошла. Я хотела сделать это с мужчиной, которого полюблю. А Джонни… Я думала об этом, когда мы танцевали. Что я хочу этого – с ним. Даже если это будет всего лишь раз. Мне было все равно. Однажды я испытала бы это, и никто не сумел бы у меня этого отнять. «Спой сестре колыбельную, – так он сказал. – Я буду тебя ждать». И я подумала, что если она устанет и уснет, то, может быть, я смогу еще раз…

Открыв глаза, Кора заявила:

– Но я была осторожна. Я всегда была осторожна, уж поверьте. Я любила ее и никогда не сделала бы ничего такого, что могло бы ей навредить. Всегда была очень внимательна. Я знала, за чем нужно следить. Если Магдалина задерживала дыхание, я сразу же останавливалась. А если оно учащалось, двигалась медленнее. Одну руку я всегда клала ей на грудь, проверяя, как бьется сердце. Я никогда не ложилась на нее сверху, никогда. Обычно я делала это пальцами. Очень редко – свечой. А языком… Мне было слишком… Она мне все уши об этом прожужжала. Один раз я попробовала, но мне показалось, что это противно и опасно – так я не могла следить за тем, как она дышит.

Прикусив нижнюю губу, Кора беспомощно пожала плечами. В ее голосе слышались сдавленные рыдания.

– Я знаю, что это было неправильно. Я не должна была этого делать, это противоестественно. За это были уничтожены Содом и Гоморра. И я не хотела этого делать. Но Магдалина сказала, что это запрещено только для отцов и братьев, а не для сестер. И ведь ей было так тяжело. Она так хотела хоть разок переспать с мужчиной, но этого никогда бы не… У нее ведь была только я. И собственные чувства.

Голос Коры прервался, и, всхлипнув, она взмолилась:

– Только профессору об этом не говорите! Обещаете?

– Конечно, госпожа Бендер, обещаю.

Рудольф произнес эти слова, прежде чем успел осознать, что именно она ему только что доверила. Понимание пришло с небольшим опозданием. Кора уже продолжала, когда до него наконец дошло, как именно нужно понимать это «Я любила ее». Дословно!

– Магдалина говорила, что оргазм – это потрясающе. А я не знала, так ли это. И в тот вечер намерена была узнать. А тут надо ехать домой. Когда я вернулась, Магдалина что-то заметила и не давала мне покоя. «Ты такая странная, – сказала она. – Что-то случилось?» А потом заявила, что я должна сама допить шампанское. Мол, ей оно не нравится и у нее от него кружится голова.

Всхлипы стихли. Кора плакала без слез, не сводя глаз с собственных рук, с мнущих друг друга, переплетающихся пальцев. У Рудольфа возникло желание обнять ее или хотя бы сказать что-нибудь утешительное. Но ему не хотелось ее перебивать, поэтому он продолжал вслушиваться в ее лепет.

– Я осталась с Магдалиной. Сделала все, что она хотела. Накрасила ей ногти. Мы слушали музыку. Я не знаю, что вдруг произошло. Неожиданно она сказала: «Станцуй для меня!»

Пальцы, лежавшие на коленях, снова сплелись. Рудольф услышал хруст суставов, пытаясь осознать, о чем идет речь. Провал в памяти! Ее упрямое отрицание было похоже на подтверждение. Он не ошибся: Коры не было дома, когда умерла ее сестра. Она узнала об этом только в ноябре…

Ее голос прервал его размышления. Кора произносила фразы так, словно ей не хватало воздуха.

– «Станцуй для меня! Живи для меня. Выкури для меня сигарету. Пойди ради меня на панель. Выбирай ради меня клиентов, которые платят больше. А чтобы у тебя было хоть что-нибудь свое, сходи на дискотеку. Найди себе парня, переспи с ним. А потом расскажи, как это было». Я рассказывала ей о свете в «Аладдине», о том, как он мерцает, когда музыка начинает звучать громче. Красный, зеленый, желтый, синий…

«Цветомузыка», – успел подумать Рудольф. И тут Кора вскрикнула.

– Это такой же свет, как в подвале! Я не могу туда пойти. Пожалуйста, держите меня! Помогите мне! Я не вынесу этого. Сделайте что-нибудь! Сделайте же что-нибудь! Я не хочу идти в подвал!

И она принялась размахивать руками, словно пытаясь ухватиться за что-то.

Нужно было позвать профессора Бурте. Эта мысль пришла Рудольфу в голову, но он тут же ее отбросил. Профессор – человек занятой. Неизвестно, сможет ли он сейчас найти время на то, чтобы исследовать подвал вместе с Корой. Возможно, он решит, что лучше дать ей успокоительное.

Рудольф Гровиан подумал, что вполне контролирует ситуацию. Он сел рядом с Корой на кровать, взял ее за руки и сжал их. Затем приобнял ее и попытался успокоить, хотя у него самого сердце едва не выпрыгивало из груди. Она была не в себе. Взгляд метался по комнате. Грудь и плечи вздрагивали, дыхание было сбивчивым.

– Успокойтесь, госпожа Бендер, успокойтесь. Я с вами. Я вас держу. Вы чувствуете мои руки? Ничего не случится. Сейчас мы вместе спустимся туда и оглядимся. А потом я выведу вас обратно. Обещаю.

Это было безумием. Но что еще он мог сказать? Кора вцепилась в его ладони. Ее руки дрожали так сильно, что дрожь передалась и ему. Она зажмурилась.

– Скажите мне, что вы видите, госпожа Бендер. Что в подвале? Кто там, внизу?

Она описала ему комнату, погруженную в мерцающий свет. Бар у левой стены, множество бутылок на полках, за ними – зеркало. В противоположном углу – музыкальные инструменты и усилитель на возвышении. Звучала «Song of Tiger». И Кора под нее танцевала. Одна в центре комнаты. Справа у стены стоял диван, рядом с ним – низенький столик, на нем – пепельница.

«Song of Tiger»! Безумная песня, безумный танец. Затем Франки отбросил палочки, подошел к дивану и сел рядом с девушкой. Джонни поставил кассету, и в комнате снова загрохотала песня, отражаясь от стен. Тигр направился к бару. Ему опять не повезло, но его это, похоже, не волновало.

Кора все еще танцевала. Уже не одна. Джонни обнимал ее, целовал. Это было словно во сне. Даже тогда, когда он запустил руку ей под юбку. Она наслаждалась его прикосновениями. И на этот раз не для Магдалины, а только для себя самой. Нельзя вечно жить за двоих.

В какой-то момент они очутились на полу. Джонни раздевал ее. Все было хорошо. Франки сидел на диване, не обращая на них внимания. Он разговаривал с девушкой. Тигр стоял у бара и резал на куски лимон, посыпая тыльную сторону ладони белым порошком. Затем облизал ладонь, запил прозрачной жидкостью из небольшого стакана и откусил лимон. Повторил процедуру трижды. Потом опустил руку в карман и произнес:

– Я кое-что принес. Немного «снежка». Сейчас нам станет уютнее.

Рудольф Гровиан слушал ее, крепко держа за руки, сжимая их в надежде на то, что она это чувствует. Кора продолжала лежать на полу. Франки и девушка наблюдали за тем, как Джонни ее любит. Подошел Тигр. И тоже захотел свою долю.

– Подвинься, Бёкки, – произнес он.

Джонни не стал ему возражать. А девушка сказала:

– Дай ей немного, это расслабляет.

Последовало еще несколько разборчивых фраз:

– Что это ты делаешь? Я не хочу. Никакого кокаина! Убери это!

Затем послышалось бормотание, нечеткие слова. И вдруг Кора резко повернула голову в сторону. Ее голос звучал отрывисто, дыхание сбилось.

– Что ты делаешь? Немедленно прекрати! Ты что, ненормальный? Отпусти ее, черт тебя побери! Немедленно отпусти ее!

И вдруг все ее тело вздрогнуло. Она закричала:

– Нет! Прекрати. Немедленно!

Крик перешел в причитания. Кора мотала головой из стороны в сторону, ее глаза были широко открыты. Она посмотрела на Рудольфа, но полицейский готов был поклясться, что она его не видит.

– Не бей! Прекрати, ты же убьешь ее! Прекратите! Перестаньте, свиньи! Отпустите меня! Отпустите!

Это он уже слышал. Немного в другой редакции, но примерно так он себе это и представлял. И, несмотря на это, Рудольф был не готов к тому, что произошло дальше. Кора с поразительной силой вырвалась, освободила руки и вскочила. Все произошло настолько быстро, что он не успел отреагировать. Сжав правую руку в кулак, Кора ударила его в шею. При этом она хрипло выкрикивала:

– Я сломаю тебе хребет, свинья! Вспорю тебе шею! Перережу горло!

Она перечисляла точки, отмеченные в отчете судебно-медицинской экспертизы, и после каждой фразы наносила удар. Один, два, три, прежде чем он сумел поймать ее запястье. И едва Рудольф сжал ее правую руку, как она ударила его кулаком левой. Прошло несколько секунд, прежде чем он схватил и левую и наконец поднялся.

Держа Кору на расстоянии вытянутой руки, Рудольф встряхнул ее и закричал:

– Госпожа Бендер! Прекратите, госпожа Бендер!

Две секунды она стояла напротив, глядя на него с недоумением. Потом пробормотала что-то неразборчивое – и рухнула на пол.

Профессор Бурте даже не пытался скрывать свой гнев. Сотрудник уголовной полиции во второй раз доводил своими вопросами до обморока психически больную пациентку. А ведь он предупреждал! Профессору оставалось лишь покачать головой и поинтересоваться:

– Что вы о себе возомнили? Разве я не дал вам понять, что вы не можете обращаться с госпожой Бендер, как с обычной преступницей? Больше вы с ней разговаривать не будете! Неужели вы не понимаете, что ее попытка суицида лишь следствие вашей дурацкой техники ведения допросов?

Рудольф Гровиан не стал оправдываться. Они уже выяснили, что он ни слова не сказал ей о смерти отца. Кору Бендер поспешно увезли на обследование: она все еще была без сознания. Видит бог, Рудольф готов был отдать все что угодно за то, чтобы последних тридцати минут, проведенных с ней, не было. Он уже и сам не понимал, как мог повести себя настолько глупо.

– Я выведу вас обратно.

Ошибочка! Это не так уж просто. Он старался. Несколько минут хлопал ее по щекам, звал по имени, брызгал в лицо холодной водой. И все это время думал об одном: если бы у нее в руке был нож…

Рудольфу было плохо. Но в то же время он был доволен. Она перечислила: хребет, шея, горло. Умышленное убийство? Нет, быть этого не может! Если бы она не чистила в тот момент яблоко для сынишки, то просто поколотила бы Георга Франкенберга кулаками и сделала бы то, что помешали ей сделать несколько лет назад – в ситуации, в которой каждый удар был лишь проявлением самообороны.

И об этом ему очень хотелось бы поговорить с профессором Бурте. Но Рудольфу не давали вставить слово. В течение долгих секунд его засыпали терминами: шизоидный тип, ограниченная индивидуальная зона, осознанное противопоставление между собственным «я» и внешним миром, ранимое существо, отчасти отстраненное от близких людей. Она уступила первенство миру снов, идей и принципов.

Все это звучало очень внушительно, но, честно говоря, совсем не интересовало Рудольфа. То, что приходило ему в голову, конечно же, можно было считать интерпретацией профана, однако производило гораздо большее впечатление. Спустя пять лет никакой самозащиты быть не может. Спустя пять лет может быть лишь убийство. Но только если кто-нибудь не докажет, что в момент убийства Кора Бендер находилась не у озера Отто-Майглер-Зе, а в том подвале, будь он трижды неладен. А он не мог этого доказать, не мог. Это – задача профессора.

Рудольф покорно, не моргнув глазом, стерпел головомойку. Профессор Бурте успокоился и поинтересовался, что именно говорила Кора Бендер незадолго до обморока. Рудольф Гровиан описал сцену в подвале и предшествовавший разговор. О том, что Кора на него напала, он умолчал. Однако произнес несколько фраз, подразумевавших самооборону. И что она пыталась защитить не столько себя, сколько ту, другую девушку.

Когда он договорил, профессор Бурте кивнул. Это не было выражением согласия, напротив. Конечно же, Бурте сцена в подвале была знакома, даже две ее версии. Одна – с пленки, где говорилось о ломающихся ребрах. Вторая – с сутенером на диване.

Должна была существовать и третья версия, к которой Кора Бендер не подпускала никого. Она могла пролить свет на то, что действительно произошло в подвале, полагал Бурте. Возможно, собственная похоть вернулась к Коре бумерангом. А если так, то сцена в подвале не имеет значения, она – лишь крохотный фрагмент черной полосы в жизни Коры Бендер. И она защищает эту полосу от вторжения всеми доступными ей способами, в случае необходимости – в ущерб собственному душевному здоровью. Как будто Рудольф Гровиан не знал об этом раньше.

Профессор Бурте подробно объяснил разницу между правдой и ложью, рассказал о том, как Кора Бендер с ними обращается. Во время стресса она поначалу придерживается правды. Когда удается настроиться на ситуацию и давление спадает, начинает искать для себя выгоду. Этого можно добиться только с помощью лжи. Однако ложь создает новое давление. Возбуждение, которое Кора при этом демонстрирует, может вызвать у непрофессионала ощущение, будто сейчас ему откроется истина.

Так было на допросе. С Бурте Кора попыталась сыграть в ту же игру. Но он – специалист, его так просто не проведешь. Никто не отрицает, что много лет назад Кора Бендер имела негативный опыт общения с мужчиной, и, скорее всего, даже не с одним. Никто не ставит под сомнение тот факт, что обошлись с ней при этом скверно. С учетом ее тенденции к саморазрушению она, по всей видимости, действовала на мужчин с соответствующими склонностями как вызов.

На этом месте Рудольф Гровиан впервые осмелился возразить:

– Если вы намекаете на то, что она пошла на панель, то это не так. Ее сестра предлагала это и даже требовала этого от нее, если я правильно понял. Но госпожа Бендер не смогла этого сделать.

Его собеседник многозначительно улыбнулся.

– Еще как смогла, господин Гровиан. После смерти сестры она выбрала для себя худший способ наказания, который только могла себе представить: клиентов-извращенцев. Она описала мне несколько встреч. За свою жизнь я наслушался всякого, но тут даже мне стало не по себе. Вы же согласитесь, господин Гровиан, что ни одна женщина не станет сознаваться в подобном, если она этого не делала. Это потребность в искуплении в сочетании с подспудным желанием инцеста с отцом.

– Чушь собачья! – возмутился Рудольф Гровиан, понимая, как это звучит: словно, несмотря на возражения, слова Бурте его убедили.

Однако это было не так. Было лишь недоумение, из-за которого он лишился дара речи. Уверенность, с которой это было сказано… Словно Бурте стоял рядом и все видел.

Так оно и было – конечно, в переносном смысле. То, что он описывал Рудольфу Гровиану, было, по его словам, внутренним убеждением Коры Бендер. Будучи опытным и внимательным наблюдателем, Бурте умел извлекать крупицы правды из огромной кучи лжи.

– Боюсь, – сухо произнес Рудольф Гровиан, – что из этой истории вы извлекли ложь. Не знаю, зачем она рассказывает вам этот бред. Но по времени не сходится. Она была…

Он хотел сообщить профессору о том, что только что выяснил. Что после дня рождения Магдалины был подвал, а потом сразу же наступил октябрь. Бурте оборвал его небрежным взмахом руки. Дело не во времени. И даже не в проституции. Нет никаких причин так кипятиться.

Речь идет лишь о смерти Георга Франкенберга, о мотивах Коры Бендер и о ее благоразумии. Последнего не было. Кора Бендер невменяемая. Ее нельзя привлечь к ответственности за содеянное. Дело было не в мужчине и его поведении. Триггером послужила женщина.

В этот миг Рудольф Гровиан услышал слова Коры: «Мужчине просто не повезло: он лежал сверху».

Тем не менее полицейский покачал головой.

– Не знаю, из чего вы это заключили, господин Бурте. Вы допускаете огромную ошибку, с кондачка отметая сцену в подвале. Я слышал о ней уже дважды! А я тоже опытный и внимательный наблюдатель. В некоем подвале госпожу Бендер изнасиловали и едва не убили двое мужчин. В процессе была убита девушка, вполне вероятно, что это сделал Георг Франкенберг. Именно поэтому он должен был умереть.

К этому моменту профессор Бурте полностью успокоился. Он откинулся на спинку кресла, смерил полицейского задумчивым взглядом и поинтересовался:

– А на чем основана ваша уверенность? На словах госпожи Бендер? Или у вас есть доказательства?

Нет, черт побери. Он опирался только на слова. Парочка тут, парочка там. Хорсти Кремер, Мелани Адигар и Джонни Гитарист! Пока даже неясно, действительно ли Ганс Бёккель и Джонни Гитарист – одно и то же лицо. А Бёккель был единственным связующим звеном с Франкенбергом. Нельзя ведь в суде выдвигать в качестве аргумента «Song of Tiger»!

– Вам жаль ее, – заявил профессор Бурте, когда Рудольф промолчал. Это было похоже на приговор и повисло в воздухе, словно неоспоримый факт. – Вам хочется ей помочь, и вы стараетесь найти ее действиям рациональное объяснение. У вас есть дочь, не так ли? Сколько ей лет, господин Гровиан?

Когда ответа снова не последовало, Бурте кивнул сам себе, словно подтверждая собственные слова, и опять заговорил отеческим тоном, который довел Рудольфа Гровиана до бешенства.

– Я прослушал не только последнюю пленку и понимаю ваше рвение. Молодая женщина, которой хотелось всего лишь жить по-человечески, такая беспомощная, в отчаянии, жертва обстоятельств, на которые она не могла повлиять, молит вас ее понять. Стоит перед вами в полнейшем раздрае. Лепечет о помощи и падает в обморок. Вы были с ней наедине, когда это случилось, не так ли? Просьба о помощи была адресована исключительно вам. В этот момент вы были заместителем ее отца. И точно так же себя чувствовали. А несколько минут назад эта сцена повторилась. Отец, господин Гровиан, хочет верить своей дочери. Подумайте об этом. И спросите себя, как бы вы оценили свое поведение, если бы его продемонстрировал ваш коллега!

Рудольф Гровиан стиснул зубы, поэтому ответ прозвучал сдавленно:

– Я здесь не затем, чтобы вы меня анализировали. Я всего лишь пытался разобраться с недавно полученной информацией.

Бурте важно кивнул.

– А госпожа Бендер смогла ее подтвердить?

– В некотором смысле.

Профессор снова кивнул. Но что это за новая информация, не спросил.

– Она подтвердит вам все что угодно, господин Гровиан. Все, что позволит установить вам связь между ней и Георгом Франкенбергом. Она ведь сама пытается найти рациональное объяснение своим действиям. Его смерть словно освободила ее, и она ищет причину. Судорожно пытается ввести его в свою жизнь. И, чтобы добиться этого, даже сажает его на диван в роли своего сутенера.

Рудольф Гровиан хотел что-то сказать, однако резкий жест профессора снова заставил его умолкнуть.

– Я попытаюсь кое-что вам объяснить. И очень надеюсь, что после этого вы окончательно поймете, где заканчивается ваша работа и начинается моя. Забудем о Георге Франкенберге и о подвале. Травма госпожи Бендер называется вовсе не «подвал», а «Магдалина».

Для профессора Бурте все выглядело просто. Для него Георг Франкенберг был лишь случайной жертвой. На его месте мог быть кто угодно, кто находился бы в сопровождении женщины, которая напомнила Коре Бендер о сестре. Еще раз убить женщину, разрушившую ее жизнь, Кора Бендер не сумела. В отчаянии – а отчаяние было очень велико – она набросилась на мужчину. Его смерть позволила ей убить сразу двух зайцев. Кора исполнила величайшее желание Магдалины – послала ей красивого мужчину. И, вместо Магдалины, жена Франкенберга оттолкнула ее руку, сигнализируя тем самым, что больше ей помощь не нужна. В тот миг Кора Бендер почувствовала такую свободу, что даже пожизненное заключение ее уже не пугало. Она сама считала, что заслуживает наказания.

Рудольф Гровиан выслушал профессора, и глазом не моргнув. Жизнь как картотека преступлений. Вранье, кража, наркотики. И – вишенка на торте – убийство. Нет! Только не Георг Франкенберг. О нем лучше пока забыть. Жертву звали Магдалиной!

Убила ли Кора Бендер свою сестру умышленно, потому что воспринимала ее как разрушительницу собственного «я» (не только собственного, их отец тоже пострадал, а Кора Бендер боготворила своего отца) или же это случилось по неосторожности, в наркотическом угаре, этого профессор Бурте не знал. Но ломающиеся ребра принадлежали Магдалине.

И Рудольф Гровиан услышал слова Коры: Одну руку я всегда клала ей на грудь… Этого ему было довольно. «Эскулап, – подумал он, – даже не замечает, что позаимствовал образ ее мышления. Послушать Кору Бендер полчаса – и снова поверишь в Вайнахтсманна».

Но он не поверит! Он собрал факты.

– У меня к вам предложение, – произнес Рудольф, вставая. – Вы будете выполнять свою работу, а я – свою. Если вы напишете это в своем заключении, я опровергну ваши слова в два счета.

Профессор Бурте изъявил желание услышать опровержение немедленно. И Рудольф Гровиан перечислил факты. Факт номер один: когда умерла ее сестра, Коры уже три месяца как не было дома. По всей видимости, она лежала с проломленным черепом в какой-то клинике, из которой ее выписали только в ноябре. Факт номер два касался проституции как искупления в сочетании с подспудным желанием совершить инцест с отцом. Красивая формулировка. Он бы не сумел так выразиться. Но, к сожалению, это невозможно – с пробитым черепом на панели не постоишь. Не говоря уже о том, что у Коры не было такого подспудного желания.

– Вам стоило бы открыть Библию, господин Бурте. Там все написано. Она по-своему пытается сказать нам правду. Проституткой была Магдалина.

Покачав головой, Рудольф улыбнулся.

– Магдалина провела предварительную работу, а в подвале они довершили начатое. Если вы мне не верите, попробуйте включить цветомузыку. Или поставьте Коре Бендер песню «Song of Tiger». Готов спорить, что именно это послужило толчком, а вовсе не госпожа Франкенберг. Она сама сказала: это была песня. На всякий случай возьмите с собой санитара, когда будете ставить эксперимент. Я видел у вас парочку крепких ребят…

Медленно направляясь к двери, Рудольф выложил последний козырь. Факт номер три.

– И, при случае, спросите у госпожи Бендер, сколько капель воды зачерпывает наркоман из унитаза, чтобы придать наркотику нужную консистенцию.

Профессор Бурте нахмурился.

– Зачем мне…

Рудольф Гровиан уже положил ладонь на дверную ручку.

– Вы меня поняли. Дайте ей набор для укола. И пусть проверят кожу госпожи Бендер, каждый ее сантиметр. Если вы найдете хоть один шрам, который дает повод сделать заключение о применении садомазохистских практик, я уволюсь из органов правопорядка. Но мне не придется этого делать.

Он открыл дверь, шагнул в широкий коридор и произнес:

– Подумайте о песне, господин профессор. К сожалению, я не рискнул ее включить. Но при следующей возможности наверстаю упущенное. Если госпожа Бендер оказалась здесь из-за моих методов ведения допроса, то ими же я ее отсюда и вытащу. Это я вам обещаю, господин Бурте.

Уходя из клиники, Рудольф был в ярости и в то же время чувствовал себя совершенно беспомощным. У него не было даже аттестата зрелости, карьеру он сделал исключительно благодаря своим пробивным качествам. Разве он сможет спорить с профессором, если до этого дойдет? Он не мог требовать даже проведения контрэкспертизы.

Вернувшись в Хюрт, Рудольф открыл телефонный справочник. Эберхард Браунинг, это имя он нашел дважды – телефон адвокатской конторы и домашний. Набрал номер конторы. К сожалению, поговорить с доктором Браунингом не удается, а встречу дружелюбная секретарша могла предложить только на следующий день. Проявив настойчивость, полицейский все же сумел добиться того, чтобы его соединили с адвокатом.

Когда Рудольф Гровиан назвал свое имя и причину, по которой решил позвонить, Эберхард Браунинг пришел в замешательство. В телефонной трубке послышалось:

– Ах, господи, шеф!

Негромкий смешок – и снова деловой тон.

– Я бы так или иначе попросил вас о встрече в ближайшее время. Возникла некоторая неясность…

Рудольф Гровиан не дал ему договорить.

– Некоторая? – Он позволил себе рассмеяться, хотя ему было не до смеха. Затем снова заговорил, энергично и напористо. – Я был бы вам очень признателен, если бы вы уделили мне немного времени. Понимаю, что вы заняты, но мое время тоже чего-то стоит. В ближайшие дни я буду занят, а дело не терпит отлагательств.

Да еще как не терпит! Судя по тому, как вел себя Бурте, экспертиза близилась к завершению. Если это чертово заключение окажется у прокурора… В голове у Рудольфа роились объяснения Бурте, напоминая растревоженное осиное гнездо. На его месте мог быть кто угодно, кто находился бы в сопровождении женщины…

По всей видимости, это не совсем так. По крайней мере, он, Рудольф, не был в сопровождении женщины, когда Кора на него бросилась. Именно в этом все дело. Он слышал, как она перечисляла: хребет, шея, горло… Рудольф не заметил, что его собеседник колеблется. И только когда в трубке послышалось протяжное «да», вернулся к разговору.

– Посмотрю в календаре… – сказал адвокат.

Что увидел там Эберхард Браунинг, полицейский так и не узнал, зато услышал вопрос:

– Вам подойдет сегодняшний вечер? У вас есть мой домашний адрес?

– Да.

– Хорошо. В восемь часов вас устроит?

– А нельзя ли немного раньше?

Сейчас еще четырех не было, и полицейский не знал, чем занять себя до вечера. Вряд ли он сможет сосредоточиться на чем-то, пока все это не будет наконец позади.

– Как насчет шести? Или в это время вы будете ужинать?

Они сошлись на семи.

Положив телефонную трубку на рычаг, Рудольф заварил кофе и, выпивая первую чашку, еще раз прослушал кассету.

Мне просто хотелось жить, жить нормальной жизнью!

И вот это:

Гереону не нужно было этого делать.

«Оральный секс, – подумал Рудольф. – Мечта Магдалины. Вот почему Кора Бендер взбесилась, когда ее муж попытался доставить ей “особенное удовольствие”». В какой-то мере это все объясняло.

За второй чашкой кофе он по памяти зафиксировал описание подвала. Реконструкция получилась потрясающей. Рудольф видел перед собой бутылки на полках, за ними – зеркало. И на фоне всего этого – низенький толстенький парень, насыпающий белый порошок на тыльную сторону ладони, слизывающий его и откусывающий кусок лимона. «Текила, – подумал Рудольф. – Текила, кокаин и «подвинься чуток, Бёкки». Собственная похоть вернулась к ней бумерангом! Что за чушь?! Однако у него были показания Маргрет Рош, о том, что ее племянницу мучили кошмары, в то время, когда воспоминания были еще свежи.

Рудольф задумался, пришла ли Кора в себя, сумела ли вернуться самостоятельно. Проклинает ли она его за то, что он сделал с ней, за то, что он, несмотря на свои обещания, бросил ее в подвале одну.

Пришел Вернер Хос, принес кое-какие новости, оторвав Рудольфа от мрачных размышлений. Пока что не было информации по поводу местонахождения Оттмара Деннера, а Ганс Бёккель по-прежнему оставался лишь именем на бумаге. В больницах Гамбурга они до сих пор ничего не нашли. Но зато Уту Франкенберг отпустили домой.

Чудесно! С ней обязательно нужно будет поговорить. Может быть, Франки когда-нибудь рассказывал ей, где занимался музыкой с друзьями. Положив записи допроса в сумку, Рудольф отправился в Кельн.

На месте он был минута в минуту. Эберхард Браунинг жил в четырехэтажном старинном здании, очень ухоженном, фасад был украшен лепниной и недавно оштукатурен. Но Рудольф почти не обратил внимания на дом. После звонка сработал электромеханический замок и дверь подъезда открылась.

За ней обнаружился темный холл, в котором царила приятная прохлада. Пол был выложен черно-белой плиткой. В голове у Рудольфа промелькнули слова Коры: Пол был инкрустирован маленькими зелеными камешками. Нужно будет найти этот дом.

Здесь был лифт, но Рудольф предпочел подняться по лестнице. Квартира Эберхарда Браунинга находилась на третьем этаже. Большие старинные комнаты с высокими потолками, огромными оконными проемами, изысканным антиквариатом и несколькими пышными комнатными растениями в нишах. Все двери в холл были открыты. Его окутывал мягкий вечерний свет.

Адвокат Коры Бендер встретил Рудольфа в дверях квартиры. Он не производил впечатления робкого человека, казался скорее напряженным. Проведя полицейского через просторный холл в гостиную, он произнес:

– Надеюсь, вы не против, если при нашем разговоре будет присутствовать моя мама.

«Вот черт!» – подумал Рудольф Гровиан, а вслух произнес:

– Нет.

Он увидел ее сразу же, как только вошел в комнату. Пожилая дама с аристократической внешностью, немного за шестьдесят, умное лицо, серебристо-седые волосы, аккуратная, строгая стрижка. Наверное, ходит к парикмахеру дважды в неделю… Интересно, воспользовалась ли Кора Бендер его шампунем?

Рудольф приветливо поздоровался с Хеленой, крепко пожал протянутую руку, обратил внимание на рубин размером с ноготь в тяжелой золотой оправе. Перед его мысленным взором всплыли спутанные пряди. Почему Кора до сих пор их не помыла? Неужели уже списала себя со счетов? Клиенты-извращенцы! Должна же она понимать, что подобное утверждение окончательно закрывает ей путь назад. Ее муж не похож на человека, способного с этим справиться.

Чуть позже Рудольф уже сидел в кресле с полосатой обивкой, рядом с ним стоял невысокий инкрустированный столик с изогнутыми ножками, на полированной столешнице – чашка из тончайшего фарфора. Кофе был правильного цвета, но без кофеина. Полицейский не знал, с чего начать.

«Робин Гуд, – иронично подумал он, – мститель за убогих, защитник вдов и сирот. А еще – ограниченных в дееспособности! Ну что ж, вперед, Робин, дай этому парню понять, что нужно его подзащитной. Разумный эксперт, который не поставит штампа ей на лоб. Коре нужно поговорить с женщиной. Пожилому мужчине она довериться не может. Возможно, при этом она видит перед собой своего отца. Но женщина…» Затем перед его мысленным взором возникла сидящая за кухонным столом Элсбет, и он покачал головой. Чушь.

Слабо улыбнувшись Хелене, Рудольф вперил взгляд в Эберхарда Браунинга и начал:

– Сегодня я был у госпожи Бендер. Она сказала, что уже беседовала с вами. Вы были у нее один раз?

Когда Эберхард Браунинг нерешительно кивнул, полицейский поинтересовался:

– Вы считаете, что одного разговора достаточно?

– Конечно, нет. Но мне пришли еще не все документы. Жду результатов психиатрической экспертизы.

– Я могу сказать вам, что там будет написано. Невменяемая! Георг Франкенберг стал случайной жертвой. Это могло произойти с кем угодно.

Эберхард Браунинг глядел на него, слегка наморщив лоб. Ответа от него можно было не ждать. Поэтому Рудольф спросил:

– Какое впечатление произвела на вас госпожа Бендер?

Пожилая леди не сводила с него глаз, он прекрасно это видел. Заметил он и взгляд, с которым она ждала ответа своего сына, и ее улыбку, не знал только, как это расценить. Казалось, ее это забавляет. А Эберхард Браунинг по-прежнему молчал.

Рудольф Гровиан усмехнулся.

– Да ладно вам, господин Браунинг. Вы ведь не впервые ведете подобные беседы. Какое впечатление произвела на вас госпожа Бендер? Она наболтала вам кучу ерунды, я прав? Рассказывала библейские истории, о Спасителе и кающейся Магдалине?

По натуре Эберхард Браунинг был человеком недоверчивым и очень осторожным. И вел подобные разговоры действительно не впервые. Обычно все сводилось к тому, что такой вот полицейский пытался воззвать к его совести. Мол, можно настаивать лишь на содержании под стражей. И срок чтобы был не слишком маленький. «Вы подумайте, сколько там всего накопилось!» Стандартная фраза. А в случае Коры Бендер накопилось много всего.

Адвокат прекрасно помнил «чушь», которую она ему скормила. Последние несколько дней он довольно часто говорил об этом с Хеленой. Не только о «чуши», но и о четких, недвусмысленных фразах насчет ее сестры. Я должна была от нее избавиться.

Хелена придерживалась того же мнения, что и ее сын. Она прочла протоколы допроса и сказала:

– Харди, я не могу дать оценку душевному состоянию этой женщины, сидя здесь, в кресле. Не могу я сказать тебе и того, знала ли она жертву. Нельзя полностью исключить вероятность, что этот мужчина был всего лишь ее бывшим клиентом. В эту сферу часто тянет как раз молодых людей из хорошей семьи. Но полиции будет очень тяжело установить эту связь. А даже если им это и удастся, для тебя это будет скорее невыгодно. Не хочу вмешиваться в твою работу. Я ведь знаю, что ты не хочешь, чтобы ее отправили в психиатрическую клинику. Но, возможно, ты изменишь свое отношение. Это было бы наилучшим выходом. Все равно ты мало что можешь сделать для этой женщины. Уговори ее побеседовать с Бурте о крестах и явлении Бога-Отца к ее кровати. Это прозвучит более странно, чем примитивная аффективная реакция бывшей проститутки.

Хелена была права!

– Господин Гровиан, – начал Эберхард, понимающе ухмыляясь. А затем продолжил неторопливо: – Я не считаю, что госпожа Бендер рассказала мне чушь. Да, вы предпочли бы видеть эту женщину за решеткой. Но… – Он не договорил.

Рудольф Гровиан перебил его одним-единственным словом, и прозвучало оно очень решительно.

– Нет! – После короткой паузы полицейский пояснил: – Я предпочел бы видеть ее на террасе ее собственного дома, у кровати сыночка, рядом с кухонной плитой. Да все равно, хоть в чулане, который она называет кабинетом. Там она чувствовала себя хорошо. Там она была взрослой, прилежной, довольной жизнью женщиной. Вы хоть раз осматривали тот закуток? Взгляните на него. Там даже окна нет. В семействе Бендер она была надежной рабочей лошадкой. И, несмотря на это, чувствовала себя свободной. Это было ее раем. И тут возникает вопрос, каким же тогда должен быть ад?

Рудольф сам не верил, что сказал это. Но слова так легко сорвались с его губ. И это было правдой. Впервые за долгое время он признался себе, что профессор Бурте не совсем неправ в своих предположениях. По крайней мере, насчет него он не ошибся. К черту! Девятнадцать лет под одной крышей с Элсбет были достаточным наказанием. При «пожизненном» после пятнадцати лет заключения можно рассчитывать на амнистию. С этой точки зрения Кора Бендер отсидела на четыре года больше положенного срока. Правосудие должно явить свою милость, хотя бы разок.

– Что вы знаете о детстве и юности Коры Бендер, господин Браунинг? Вам известно только то, что есть в деле? Или она говорила с вами на эту тему?

Не говорила. Поэтому Рудольф сделал это за нее – уложил весь ужас в четверть часа, и с последней фразой извлек из сумки одну из кассет.

– А затем произошло вот это! – произнес он. – Я совершенно уверен, что все так и было. Именно так, как она описывает. Но я не могу доказать это, господин Браунинг. Не могу!

Помочь справиться с подавленностью, которую он испытывал, произнося эти слова, могла лишь щепотка иронии. Полицейский указал налево.

– У вас отличная стереоустановка. Кассетник и все, что нужно. Сейчас я вам предоставлю возможность, которой лишила вас госпожа Бендер: присутствовать при допросе. Вы многое упустили. Вам нужно это услышать. Слова, записанные на бумаге, действуют иначе. Включайте. Я уже перемотал кассету.

Когда магнитофон включился, Рудольфу показалось, будто Кора сидит на диване рядом с пожилой леди. Он слышал ее голос из больших колонок. Всхлипывания, мольбы, лепет – и снова: «Помогите!»

Он увидел, как Эберхард Браунинг несколько раз судорожно сглотнул. Полицейскому хотелось последовать его примеру, пришлось запить позыв кофе. Через несколько минут голос Коры Бендер стих.

– Сегодня я снова довел ее до этого места, – негромко произнес Рудольф. – Она набросилась на меня. Точно так же, как на Франкенберга. Если бы у нее в руке был нож, я бы здесь не сидел.

Эберхард Браунинг не ответил. Он смотрел на магнитофон, словно ждал продолжения. Но его не последовало. А Хелена молчала, даже взглядом не желая ничего ему подсказать. И он вынужден был признаться:

– Я не совсем понимаю, чего вы от меня хотите, господин Гровиан.

Рудольф Гровиан снова ощутил прилив ярости. На языке у него вертелся вопрос: «А что вы обычно делаете, когда вас назначают адвокатом подсудимого? Выступаете в роли защитника?»

Но он сдержался.

– Добейтесь, чтобы Коре Бендер назначили еще одну психиатрическую экспертизу, – потребовал он и немного удивился, когда пожилая леди вдруг вмешалась в разговор:

– Господин Бурте – эксперт с отличной репутацией.

– Возможно, – отозвался полицейский. – Но когда Кора Бендер начинает лгать, никакая репутация не поможет. Она бросила ему жирную наживку, и он ее заглотнул. Проституция и клиенты-извращенцы. – Он заметил, как изменилось выражение лица Эберхарда Браунинга. В покер этому парню не выиграть. – Она и вам рассказала эту чушь? – Ответа не последовало, лишь многозначительный взгляд. – Послушайте! – произнес Рудольф и чуть не рассмеялся. Послушайте! Он увидел перед собой Кору, ее дрожащие пальцы, ярость во взгляде. Оставьте в покое моего отца!

Но полицейский не рассмеялся, лишь еще раз настойчиво произнес:

– Послушайте! Я должен знать, что она вам рассказала. Каждое слово, даже если все это кажется вам бредом. Она дает кучу подсказок. Нужно только правильно их интерпретировать.

Эберхард Браунинг подошел к стереосистеме, вынул из магнитофона кассету, протянул Рудольфу и сказал, чтобы соблюсти формальности:

– Мне нужны копии всех аудиозаписей. В том числе той песни, которая звучала на озере.

– Она говорила с вами о песне?

Эберхард Браунинг не ответил. Он снова медленно уселся в кресло и неодобрительно наморщил лоб.

– Господин Гровиан, не думаете же вы, что я стану распространяться о разговоре с госпожой Бендер в присутствии противной стороны?

– Черт побери! Я не противная сторона. Мне что, в ноги вам поклониться, чтобы вы заговорили? Да, я сижу здесь как следователь по делу. Но я не враг Коре Бендер.

– Госпожа Бендер считает иначе.

Хелена по-прежнему ему не помогала. Она сидела и улыбалась. Эберхард Браунинг начал приходить к выводу, что ему не помешает пересказать некоторые откровения своей подзащитной.

Он начал с Давида и Голиафа, затем перешел к трем крестам, с одним невинным в центре, к Богу-Отцу, который иногда приходил по ночам к ее постели, склонялся над ней и говорил о невиновности своего сына.

Рудольф Гровиан внимательно слушал. Но быстро понял, что все это пустая трата времени.

– Да, – протянул он, поднимаясь с полосатого кресла и улыбаясь пожилой леди. – Все мы время от времени испытываем искушение пойти по пути наименьшего сопротивления. Никто не осудит бедняжку. Мы просто ее закроем. И люди больше не будут задаваться вопросом, почему она так поступила. Я тоже так думал. Но потом решил, что обязан докопаться до сути. И вот теперь я по уши в этом деле. Боюсь только, что дальше она меня не пустит. Бурте считает, что мои методы расследования привели госпожу Бендер в психиатрическую клинику. Для хорошего адвоката это наверняка отличная пожива.

В этот момент Эберхард Браунинг вспомнил о своей роли, точнее, его ткнули в нее носом. Адвокат, назначенный судом для защиты! Он почувствовал себя немного неуютно. Конечно же, ему нужно спокойно обсудить это с Хеленой и подумать, какие еще существуют варианты. Однако, возможно, не стоит перекладывать всю работу на прокурора. Если за эту женщину вступается полицейский, значит, ее шансы не так уж мизерны.

Эберхард смущенно откашлялся.

– Строго между нами, господин Гровиан. При наличии экспертизы с противоположным результатом какие у меня шансы добиться оправдания?

– Никаких, – спокойно ответил Рудольф Гровиан. – Абсолютно. Но пара лет тюрьмы – это лучше, чем смертный приговор. А я боюсь, что в деле Коры Бендер все идет к этому. Ей больше не нужен судья. Она сама вынесла себе приговор. И сейчас пытается дать нам доказательства. Возможно, в следующий раз, когда она попытается с собой покончить, ей повезет больше. Полагаю, в тюрьме она передумает – там ведь сидят обычные преступники. А чтобы там оказаться, господин Браунинг, ей достаточно лишь признать, что на озере она узнала Георга Франкенберга и захотела ему отомстить.

– Отомстить за что? – спросил Эберхард Браунинг.

И Рудольф Гровиан объяснил ему, за что. То, что он предлагал, было совершенно нелегально. И могло стоить ему карьеры. Но в данный момент его это не волновало.

Когда Рудольф попрощался с адвокатом, было уже около девяти. В течение последнего часа, проведенного у Браунингов, он неоднократно удивлялся интересу, который проявляла к этому делу пожилая леди, пока Эберхард Браунинг не объяснил ему, какая у нее профессия. Неплохая комбинация, решил Рудольф и задумался, согласится ли Кора Бендер поговорить с Хеленой Браунинг.

Для того чтобы нанести еще один визит, было уже довольно поздно. Однако до сих пор с Утой Франкенберг обходились очень деликатно. Никто не мучил ее вопросами. Всего два-три ответа, больше ему ничего от нее не нужно.

В десять минут десятого Рудольф припарковал автомобиль неподалеку от квартиры Франкенбергов. Она находилась в современном доме гостиничного типа. Дверь ему открыл Винфрид Майльхофер. В гостиной сидела молодая женщина. Как и жена Франкенберга, в прошлую субботу она не могла давать свидетельские показания. Однако на данный момент Вернер Хос уже опросил ее.

Рудольфу было известно ее имя. Алиса Вингер, чей флирт с Майльхофером так неожиданно прервала Кора Бендер. По всей видимости, за это время женщины сблизились. То, как они говорили друг с другом, позволяло предположить между ними дружеские отношения.

– Прошу прощения за столь поздний визит, – начал Рудольф. – Однако дело не терпит отлагательств. Я не хотел только ради этого вызывать госпожу Франкенберг в Хюрт. На мои вопросы она может ответить и здесь.

Но пока что он ее не видел.

– Ута прилегла отдохнуть, – сообщила Алиса Вингер. – А что это за вопросы?

Ничего особенного. Для начала он хотел бы узнать, где и когда она познакомилась со своим мужем. На этот вопрос Алиса Вингер могла ему ответить.

– Это произошло в декабре прошлого года. В музее Людвига. Я при этом присутствовала.

Упоминал ли ее муж когда-либо имя Коры? Алиса Вингер тут же замкнулась.

– Этого я даже представить себе не могу.

Что ж, есть еще несколько имен, на которые он наткнулся в ходе расследования. А также:

– Я предпочел бы поговорить с госпожой Франкенберг лично. Простая формальность.

– Я позову ее.

Алиса Вингер поднялась и вышла из комнаты. Ее не было несколько минут. Винфрид Майльхофер воспользовался возможностью, чтобы поинтересоваться:

– Расследование продвигается?

Полицейский кивнул. Почему-то ему стало легче от того, что именно мужчина, ставший свидетелем убийства, уверен, что расследование все еще продолжается.

– Я не могу это забыть, – негромко произнес Винфрид Майльхофер. – Как Ута сидела рядом с Франки и смотрела на него. Она была счастлива. Возможно, не стоит об этом говорить, однако мне стало жаль ее. Странная бывает у людей реакция. Я должен был испытывать ужас. И я его испытывал. Но меня потрясла реакция Франки и моя собственная. Я не предполагал, что может возникнуть ситуация, когда я не смогу сдвинуться с места. Я мог бы это предотвратить. Первый удар – нет. Но второй… и…

Его прервала Алиса Вингер. Вернувшись в комнату, она произнесла:

– Ута сейчас придет. Прошу, будьте с ней поделикатнее. Рана еще свежа. Они были так счастливы.

– Да, конечно.

Рудольфу стало неловко. Вот она, другая сторона. Сторона, которую нужно было защитить. Порядочные граждане, жизнь которых в доли секунды разрушило чье-то безумие.

Прошло еще несколько минут, прежде чем в дверях появилась Ута Франкенберг. В первое мгновение Рудольф обратил внимание на розовый халат, плюшевый, до пола. Она закуталась в него так плотно, словно мерзла. Над воротником было круглое серое лицо, измученное бессонницей, заплаканное; нос и глаза покраснели. А вокруг – густые светлые волосы, собранные в хвост и прихваченные заколкой на затылке. Больше он ничего не увидел.

Полицейский повторил вопрос, ответ на который уже получил от Алисы Вингер. Ута Франкенберг подтвердила слова подруги еле слышным голосом. Рудольф заговорил о прежних друзьях ее мужа. Женщина могла сказать только то, что говорил ей Франки. А он не любил об этом рассказывать. Один раз, когда она заговорила с ним о песне, которую он слушал каждый вечер и без которой будто бы не мог уснуть, он показал ей несколько фотографий и признался, что это была величайшая глупость в его жизни.

Имени «Кора» она от него ни разу не слышала. Но Франки никогда не бегал за юбками, в отличие от своих дружков. То, чем они оба занимались, часто отталкивало его, так он говорил. Девушки и кокаин. Кокаин и девушки. А однажды Франки сказал, что всегда ждал встречи с ней. Что она – его мечта, та самая женщина, которая нужна ему, чтобы исцелиться.

Ута Франкенберг говорила таким тоном, словно находилась под действием сильнодействующего успокоительного. Рудольф лишь кивал время от времени, несмотря на то что упоминание о фотографиях заставило его напрячься. «Поделикатнее, – подумал он. – Будьте с ней поделикатнее». Конечно!

– Госпожа Франкенберг, а эти старые фотографии, они еще у вас?

– Франки хотел их выбросить, но я уговорила его этого не делать. Они у меня… – Только что она сидела на диване, и вот поднялась, подошла к шкафу, наклонилась, вытащила ящик, извлекла оттуда альбом. – Возможно, они здесь.

Там их не было. В спальне был еще один альбом, но у Уты не было сил, чтобы идти туда. Алиса Вингер сделала это за нее. И вот Ута Франкенберг снова сидит на диване, альбом лежит у нее на коленях, и она впивается взглядом в фотографию размером с открытку. Франки! Погладив снимок кончиками пальцев, женщина расплакалась и перестала листать альбом.

Рудольф Гровиан старался быть терпеливым. Алиса Вингер забрала у подруги альбом, полистала его, вынула фотографию.

– Вы это имеете в виду?

Да, именно это! Полицейский облегченно вздохнул и почувствовал, что снова стал свободным. Ему не пришлось лгать, манипулировать, делать то, что всего час назад он предложил адвокату: «Если все ниточки оборвутся, мы превратим Франки в милого, но избалованного парня из хорошей семьи, который – если угодно, под воздействием алкоголя и кокаина – допустил, чтобы в августе пять лет тому назад его друзья изнасиловали девушку. Никто не сможет это доказать, но не сможет и опровергнуть, если мы будем придерживаться даты – шестнадцатое августа. Рука Франки к тому времени уже зажила. Прибегнем ко лжи. Я приведу вам свидетельницу, которая покажет под присягой, что видела, как шестнадцатого августа Кора Бендер садилась в автомобиль Георга Франкенберга. Уверен, что ее соседка окажет ей эту услугу, если мы гарантируем, что это останется без последствий. А пока вы втолкуете госпоже Бендер, что во время допроса она не должна проронить ни слова о Спасителе и кающейся Магдалине, равно как и о сутенере. Нам с вами нужна душещипательная история любви с грустным концом.

И именно так оно и было! Снимок был затемнен, но при желании и наличии описания кое-что можно было рассмотреть. Музыкальные инструменты в углу на возвышении. Двое мужчин. Тот, что на барабанах, – по всей видимости, Франки. Он поднял руки. Его лицо превратилось в размытое пятно. Второй был виден гораздо лучше. Он стоял за клавишными. Белокурый парень с мечтательным выражением лица. Невысокий, коренастый.

– Кто это?

Ута Франкенберг проследила за его вытянутой рукой.

– По всей видимости, Оттмар Деннер.

«Тигр», – подумал полицейский.

– Ваш муж никогда не говорил, какая кличка у Оттмара Деннера? Может быть, Тигр?

– Нет, никогда.

– А других прозвищ он не называл? Бёкки или Джонни Гитарист?

– Нет.

Жаль! Очень жаль!

– На этой фотографии только двое мужчин, госпожа Франкенберг. А где же третий? Ганс Бёккель?

Как где? За фотоаппаратом!

– Бюкклер, – машинально поправила она. – Не Бёккель, а Бюкклер. Пишется через «ю».

Винфрид Майльхофер пробормотал:

– Извините, наверное, я плохо запомнил.

– Но тут должна быть и фотография Ганса Бюкклера, – словно разговаривая сама с собой, сказала Ута Франкенберг.

Снова взяв альбом, она перевернула страницу, покачала головой. Перелистнула еще одну.

– Вот, – произнесла она, вынула фотографию из прозрачной пленки и протянула Рудольфу, одновременно коснувшись ладонью затылка и быстро качнув головой.

Рудольф Гровиан отметил сразу два обстоятельства. Во-первых, мужчина на фотографии… Описывая Джонни, Мелани Адигар изобразила его портрет. Белокурый Адонис. Он словно позировал греческим камнетесам, когда те ваяли статуи своих богов. А во-вторых, волосы, упавшие на спину Уте Франкенберг. Светлые, длинные, до бедер.

Полицейский почувствовал, как его сердце подпрыгнуло, потому что в ту же секунду он увидел самого себя, как стоит у прикроватного столика и держит в руке фотографию в серебристой рамке. «Магдалина», – подумал Рудольф. Триггером послужила женщина.

Проклятье! Этот карлик из психиатрической экспертизы был прав! Но этого не может быть!.. Рудольф держал в руках доказательство. Он снова сосредоточился на снимке. Ганс Бюкклер стоял у бара в подвале, сжимая в руках бокал.

– Вы знаете, где были сделаны эти снимки, госпожа Франкенберг?

Та кивнула.

– В подвале для репетиций.

– А где он находился?

– Не знаю. Для вас это важно?

– Очень.

– Но я действительно не знаю… Может быть, в доме родителей Деннера или Ганса Бюкклера? Да, наверное, там. Я не знаю, где жил Ганс. Где-то на севере Германии… Его отец имел какое-то отношение к музыке. Музыкальный агент, наверное, но точно сказать не могу.

– Мне нужно забрать эти фотографии, госпожа Франкенберг. А также другие, если есть еще снимки, сделанные в этом подвале. Может быть, есть фотография дома?

Фотографии дома найти не удалось, зато нашлись еще два снимка из подвала. Они были довольно четкими. На одном – диван и низенький столик. На диване сидит Франки. Был еще один снимок, на котором были запечатлены он и Деннер рядом с красным спортивным автомобилем.

– Вы знаете, кому принадлежало это авто?

Ута лишь кивнула, глядя на фото в его руке. Ответить она не могла. Вместо нее заговорил Винфрид Майльхофер:

– Этот автомобиль принадлежал Франки. Когда мы с ним познакомились, он у него еще был.

Попрощавшись с Утой, Винфридом и Алисой, он почувствовал себя немного лучше. Совсем чуть-чуть. У Рудольфа было не так уж много. В общем-то, лишь надежда на то, что в кармане у него – фотография Джонни. И внутренний голос, подсказывавший, что лучше бы он взял фотографию Уты Франкенберг. И показал ее Коре. И спросил бы:

– Кто это, госпожа Бендер?

Рудольф мысленно представил себе ее улыбку, такую яркую, испуганную и нежную одновременно – как на фотографии в ее комнате. И услышал, как она с тоской в голосе произносит:

– Это Магдалина.

 

Глава четырнадцатая

Волосы были еще влажными: она помыла их после завтрака. Маргрет забыла положить ей в чемодан фен. Шла вторая половина дня, Кора это знала. А больше – почти ничего, лишь то, что волосы у нее все еще влажные. Она чувствовала прохладу на затылке. Когда в окно залетал порыв ветра, это ощущение усиливалось. Но кроме этого Кора ничего не чувствовала.

Один раз зачесалась нога, чуть ниже подколенной впадинки, – как будто там устроилось насекомое. Это было некоторое время назад. Кора долго размышляла над тем, стоит ли коснуться этого места – почесаться, прогнать насекомое. Вряд ли это был комар. Она сосредоточилась на этой мысли, пытаясь выяснить, можно ли определить это только с помощью концентрации. Кора не посмотрела туда и руку не протянула. В какой-то момент зуд прекратился. Полчаса назад. Кора была уверена в этом, потому что считала секунды.

Вернувшись от профессора, она все время считала. Счет перевалил за десять тысяч, когда зуд в ноге заставил ее прерваться, и пришлось начинать сначала. Восемнадцать! Столько прожила Магдалина. Девятнадцать – столько лет было тогда ей самой. Двадцать – она медленно возвращалась к жизни. Двадцать один – вообразила, будто сможет вести такую же жизнь, как тысячи других людей, выйдя замуж за мужчину, слишком глупого, чтобы представлять опасность. Однако это оказалось ошибкой. Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре… все.

Профессор сказал:

– Вижу, вы вымыли голову, госпожа Бендер.

В тот момент ее волосы были мокрыми. Профессору это понравилось. Он спросил, как часто она мыла их раньше. Наверняка каждый день! Естественные ли у нее кудри или завивка? И каким шампунем она воспользовалась? У него такой приятный, свежий запах.

– Шампунь очень хороший, – ответила Кора. – Мне принес его шеф. Где он? Я его убила?

Она помнила, что нанесла ему удар – маленьким ножом, лежавшим на баре. Каким-то образом ухитрилась его схватить. И в тот миг, когда она наносила удар, он был не шефом, а человеком, который сделал то, чего не должен был делать. Затем Кора еще раз, всего на мгновение, увидела его лицо, даже узнала его, но не могла понять, идет ли у него кровь, жив ли он вообще. Сразу же стало темно.

А потом – белая постель и узкое встревоженное лицо, склонившееся над ней. Не хватало аккуратно подстриженной бородки. «Сбрил», – тут же подумала Кора. Побрился, пока она спала. Она ждала, что он даст ей апельсиновый сок, попросит пошевелить руками и ногами. Потребует рассказать какое-нибудь стихотворение из школьной программы или введет какое-то лекарство в катетер на запястье. А может, проверит повязку на голове, уколет иглой в стопу…

И страх, этот безумный страх, что все началось сначала, что ей придется снова пережить это: возвращение домой, равнодушный голос матери, стоящей в дверном проеме. Кора умерла. Обе мои дочери мертвы.

И отец у ее постели:

– Что ты натворила, Кора?

И встревоженное лицо Грит, не знающей, можно ли говорить или лучше молчать. И ощупью пробирающейся вперед. Каждая фраза – как удар молота.

– Можешь не беспокоиться: Маргрет обо всем позаботилась. В свидетельстве о смерти написано «сердечно-почечная недостаточность». Она забрала документы из Эппендорфа и добыла труп; наверное, это девушка-наркоманка. Маргрет помог ее друг, он же и свидетельство выписал.

Грит покачала головой и пожала плечами, а затем продолжила:

– Она была еще очень молода. Маргрет привезла ее на машине… Но нам ведь нужно было устроить похороны. Мы организовали кремацию. Магдалина хотела именно этого. И Маргрет сказала, что на этом все закончится. Если когда-нибудь начнутся глупые расспросы, нам будет что на них ответить.

Панический страх перед тем, что придется снова услышать все это, едва не убил Кору. Она кричала, хватала за руку, проверявшую пульс на ее запястье, цеплялась за нее изо всех сил.

– Я не хочу домой! Пожалуйста, не отсылайте меня! Оставьте меня здесь. Я могу помогать вам по хозяйству. Сделаю все, что вы захотите. Только не отправляйте меня домой! Моя сестра умерла. Я убила Магдалину…

Она не знала, сколько времени кричала, молила и цеплялась за руку. Прошла целая вечность, прежде чем Кора осознала свою ошибку. Он не брился. У него вообще не было бороды. Это же профессор. И она все ему рассказала. Даже если на следующее утро он будет делать вид, будто ничего не слышал. Пусть хоть тысячу раз спрашивает, каким шампунем она вымыла голову. Он добился своей цели: вытащил из нее последние крохи информации.

Четыре тысячи триста двадцать семь.

Четыре тысячи триста двадцать восемь.

Кости Магдалины в пыли, среди засохших пучков травы.

Четыре тысячи триста двадцать девять.

Четыре тысячи триста тридцать.

Неизвестная погибшая! Скелет неподалеку от учебного полигона на Люнебургской пустоши.

Четыре тысячи триста тридцать один! Не думать об этом! Думать нельзя, да ей этого и не хотелось.

Грит произнесла:

– Когда в то воскресное майское утро твой отец пришел ко мне и сказал: «Мои девочки пропали», я ему сначала не поверила. Потом подумала, что тебе пришлось отвезти Магдалину в Эппендорф. Мы позвонили в разные места. Нигде ничего. Днем мы нашли автомобиль на парковке возле «Аладдина». Мы не могли объяснить это, не знали, что делать. Я предложила твоему отцу пойти в полицию, но он категорически отказался. Мне даже показалось, что он предположил, что это ты… Магдалину…

Протяжно вздохнув, Грит продолжила:

– Наверное, я никогда не пойму, как ему могло прийти это в голову. Кому как не ему следовало бы знать, что за Магдалину ты скорее позволила бы себя четвертовать. Да, и мы стали рассказывать соседям, что ее время близится к концу и ты не отходишь от нее ни на шаг. Счастье, что Мелани в те выходные ночевала у своих друзей. Думаю, она не смогла бы молчать.

Потом Грит заговорила об августе:

– Я по-прежнему считаю, что Маргрет поступила неправильно. И упрекаю себя, что не промолчала, когда прочитала в газете о том, что нашли тело. Сначала я не хотела говорить об этом с твоим отцом, подумала, что это лишний раз его взволнует. Так оно и было. Он сразу же позвонил Маргрет. И знаешь, что он ей сказал? «Мы нашли Магдалину». Я возразила: «Вильгельм, это же неправда! Нашли труп какой-то девушки, который никто уже не сможет опознать. Не может быть, чтобы это была Магдалина. При ней должны были найти одежду, хотя бы ночную рубашку. Она ведь всегда надевала ночную рубашку». Он странно посмотрел на меня и покачал головой. А потом Маргрет сказала: «Не важно, что это за тело. Нужно что-то предпринять. Мы и так слишком долго ждали». И в общем-то она была права. Мы не могли без конца утверждать, будто ты сидишь у постели Магдалины. Кроме того, мы уже не верили в то, что она жива.

На восьми тысячах семисот сорока трех Кора услышала поворот ключа в замке. Она продолжала считать, твердо уверенная в том, что за ней опять пришли, чтобы отвести к профессору.

Утренний сеанс прошел для него весьма непродуктивно. Он интересовался, о чем они в последний раз беседовали с шефом. Лживый пес! Ему ведь давно об этом известно. Не настолько она глупа, чтобы этого не понимать.

Профессор спросил, не хочет ли она еще раз поговорить с ним о подвале. И о том, что обычно сутенеры – люди неверующие. Что зачастую они поручают кому-то избивать девушек, и сами тоже их поколачивают, но не орут при этом «Боже! Боже! Боже!» Но Коре-то наверняка часто приходилось произносить слово «Боже». Ей ведь хотелось вести нормальную жизнь. С порядочным молодым человеком.

Он сказал, что знает, как тяжело ей было из-за Магдалины. А потом захотел поговорить о музыке. О песнях, которые любила слушать ее сестра. Не помнит ли Кора каких-нибудь названий?

Однако на ее вопрос, где же шеф, профессор отвечать не стал. Не проронил ни слова о том, жив ли он. Кора тоже перестала отвечать на его вопросы. И тогда он включил музыку. Заставил ее прослушать ударные, гитару и посвистывание орга́на. «Song of Tiger»!

А затем этот лживый пес поинтересовался, как она себя чувствует. О чем она сейчас думает. Как о чем? Восемнадцать! Девятнадцать! Двадцать! Двадцать один! Коре пришлось стиснуть зубы так, что едва не хрустнули челюсти. Но это сработало. Двадцать два! Двадцать три! Двадцать четыре!

Профессор занервничал. По его внешнему виду нельзя было этого сказать, но Кора почувствовала это и стала считать дальше, дальше, дальше…

Восемь тысяч семьсот сорок четыре. Дверь открылась. В комнату вошел один из санитаров. Тот самый, который дважды заглядывал к ней вчера вечером. Он убрал ей волосы со лба и спросил:

– Как ты себя чувствуешь, девочка? Нормально?

Его звали Марио. Он был симпатичный, всегда приветливый, всегда в хорошем настроении, темноволосый – как ее отец в молодости. И сильный, просто невероятно сильный. Марио с легкостью мог взять под мышку взрослого мужчину и без труда вынести его из комнаты, даже если бы этот мужчина трепыхался, брыкался и колотил Марио кулаками по спине.

Однажды Кора это видела, когда возвращалась в палату из кабинета профессора. И подумала, что, возможно, ее отец тоже когда-то был таким. Таким же высоким, как Марио, таким же сильным, как Марио. И таким же красивым, как Марио. Она представляла себе, как мама в него влюбилась, как впервые позволила ему себя поцеловать. Как наслаждалась этим. Как зачала от него ребенка. Как радовалась поздней беременности и мужчине, который был рядом с ней. Кора представляла себя на месте матери, а Марио – на месте своего отца.

Вчера вечером она тоже представляла себе это, когда была под воздействием медикаментов и не могла думать, только желать: чтобы Марио поднял ее с постели и унес далеко-далеко прочь. Обратно в подвал. Положил бы ее там на пол. Встал посреди комнаты, как Геркулес. И взял бы каждого из тех, кто там был, под мышку. Вынес бы их всех на улицу. И убил бы. Всех! А когда все было бы кончено, вернулся бы к ней, поднял с пола и сказал: «Все позади, девочка. Все осталось в прошлом». И позволил бы ей поспать – целую вечность.

Желать подобное было грешно. Вся жизнь – грех. И смерть тоже. Она убила свою сестру. А увидев мертвую Магдалину, в панике убежала из дома. Поехала обратно в «Аладдин», где ее ждал Джонни. Он помог ей увезти труп в пустошь. Они бросили Магдалину там, где ее не скоро найдут. Неподалеку от заброшенного учебного полигона, туда никто не ходил, даже солдаты. Там Магдалина могла превратиться в вонючую, отвратительную кучу дерьма.

Должно быть, так оно и было. Кора точно не знала, но Грит считала, что все было именно так. Причем соседка думала, что Магдалина была уже мертва, когда Кора в ту ночь вернулась домой. Грит ошибалась. И теперь профессор тоже об этом знал. И, если Кора перестанет считать, ей придется задать себе вопрос: «Почему я не разожгла костер? Я ведь обещала Магдалине это сделать. Неужели у нас не было бензина? В машине у отца всегда есть полная канистра. Но отцовская машина стояла возле «Аладдина». Не может быть, чтобы в тот день я ездила на ней. Значит, мне кто-то помог. Я не справилась бы с этим в одиночку. Если бы я была одна, Магдалина сгорела бы в огне. Должно быть, со мной был кто-то еще, кто не захотел вести отцовскую машину. У кого не было полной канистры бензина. Или же он считал, что огонь – это слишком опасно. Он боялся, что кто-нибудь увидит пламя. Это был Джонни?! Иначе и быть не могло».

Марио подмигнул Коре правым глазом, словно заговорщик. Она увидела у него в руке поднос. На нем стояли маленький чайник из толстого фарфора и две чашки с блюдцами. Поставив поднос на стол, Марио прижал палец к губам.

– Это останется между нами, – произнес он. – Я сам его заварил. Настоящий, хороший кофе.

Кора закусила губу и заморгала, прогоняя слезы.

– Ну, – проговорил Марио, – это ты брось. Мы ведь не хотим разбавить кофе? Одна чашка для тебя, одна – для твоего гостя.

– Шеф пришел? Он еще жив?

– Конечно, жив, – широко усмехнулся Марио. – Но еще не скоро здесь появится. Профессор устроил ему головомойку.

Кора представила, как шеф тоже ходит с мокрыми волосами, а Марио тем временем добавил:

– Пришел ваш адвокат. Садись за стол и выпей с ним кофе.

Обернувшись к двери, он крикнул:

– Проходите. Она в порядке. – Снова подмигнул Коре и поднял вверх большой палец, словно мог поднять таким образом и ее настроение. – А я останусь здесь, ладно? Присмотрю, чтобы ничего не случилось. – И Марио застыл в дверях, по стойке смирно, как солдат.

Когда в комнату вошел адвокат, Кора соскользнула с постели, чувствуя себя ребенком с коротенькими ножками. Она помнила, что уже видела его и довольно долго с ним разговаривала. Но…

– Простите, я забыла ваше имя.

– Это не страшно, – отозвался он. – Мне тоже приходится все записывать. Иначе я половину забуду. Моя фамилия Браунинг.

Представляясь, он улыбнулся Коре. В отличие от Марио, улыбка у него была довольно напряженной. Кора почувствовала, что ему неуютно в ее присутствии.

– Вы меня боитесь?

– Нет, госпожа Бендер, – отозвался адвокат. – С чего бы мне вас бояться?

Этого она не знала, но понимала, что не ошиблась.

– Я не сделаю вам ничего плохого, – заверила она посетителя. – Я больше никому ничего плохого не сделаю. Если бы Франки сказал мне, что он человек, я бы и ему ничего плохого не сделала – наверное. Но он этого не сказал. Он хотел, чтобы я это сделала. В прошлый раз я забыла вам об этом сообщить.

– Ладно, госпожа Бендер, – отозвался адвокат. – Об этом мы можем поговорить позднее.

– Нет, – возразила она. – Больше я говорить не буду. Только считать. Тогда вообще ничего плохого не случится.

Как и во время своего первого визита, Эберхард Браунинг пришел с портфелем. Поставив его у стола, адвокат сел на один из стульев, так, чтобы дверь и санитар оставались в поле его зрения. Сильный мужчина! Бицепсы как у борца. Его вид успокаивал.

– Вы должны мне кое в чем помочь, госпожа Бендер, – произнес адвокат.

Хелена как следует его проинструктировала. Объяснения Рудольфа Гровиана, то, что он вступился за Кору Бендер, и в первую очередь его готовность рискнуть своей карьерой, произвели на нее большое впечатление.

– Он умеет заставить почувствовать вкус к делу. Конечно же, это не значит, что я одобряю его предложение. Ради бога, Харди! Я могу лишь настойчиво посоветовать тебе держаться от этого дела подальше. Знаешь, Харди, у Бурте действительно очень хорошая репутация, ничего плохого о нем я сказать не могу. Но он слишком уж цепляется за теорию Фрейда. А в таком запутанном деле этого недостаточно. Возможно, этот Гровиан прав в своем предположении. Нельзя недооценивать мнение непрофессионала; кроме того, он собрал кое-какие факты, подтверждающие его слова. И нельзя отрицать, что он нашел к обвиняемой подход. Сумел ее разговорить. И ты тоже сумеешь, Харди. Это вопрос авторитета… Но решение принимать тебе. Я не хочу вмешиваться. Только, когда будешь беседовать с ней, веди себя естественно и взывай к ее готовности помочь, к чувству ответственности.

Хелене легко было говорить!

– Позволите налить вам кофе?

Кора даже не уточнила, какой именно помощи он от нее ожидает.

– Да. Это очень мило с вашей стороны, – ответил Эберхард.

– Вы не возражаете, если я буду стоять? Я весь день просидела. Час – в кабинете у профессора Бурте, остальное время – на постели.

Хелена сказала сыну:

– Не позволяй ей отклоняться от темы. Не давай отвлечься. Если она попытается это сделать – а она наверняка попытается, – сразу же возвращай ее к исходной точке. И не разрешай себя провоцировать, Харди. Она сделает это, если у нее осталась хоть капля разума. Представь себе ребенка, который предоставлен самому себе. Если внезапно появится человек, который станет утверждать, что ребенок ему нравится и он хочет ему помочь, тот станет его проверять. Попытается довести его до белого каления. Покажи ей границы дозволенного. Сохраняй спокойствие, держись уверенно, Харди. Ты ведь способен справиться с ребенком.

– Я предпочел бы, чтобы вы сели, – сказал он.

После инструкций Хелены и зная о ее даре предвидения, он был готов ко всему. К усмешке, возражениям, скучающему или безучастному выражению лица. Но ничего подобного не было.

Вытащив из-под стола стул, Кора послушно села. Поставила ступни рядом, поправила юбку, натянув ее на колени, и улыбнулась ему.

– Я до сих пор не знаю, что это было: комар или нервная реакция. Надо было посмотреть. Глупо было этого не сделать. Если это был комар, он наверняка еще в комнате. И ночью вернется. Надо было его прибить. Прибить! Просто прибить! Этот дурацкий комар хотел меня укусить. А все, что кусается, нужно убивать.

Эберхард Браунинг не мог решить, в себе ли она, подтверждает ли мнение Рудольфа Гровиана и с помощью иносказания сообщает о своей танатомании или просто несет чушь. Поэтому он решил придерживаться инструкций Хелены.

– Я здесь не для того, чтобы говорить о комарах, госпожа Бендер. Я принес фотографии и хотел бы, чтобы вы посмотрели на этих мужчин и сказали мне…

Больше он ничего не успел произнести.

– Я не хочу смотреть на мужчин.

Вот и все. Точка! Точнее, судя по выражению ее лица, не точка, а восклицательный знак.

«Она всего лишь ребенок, – напомнил себе Эберхард, – нелюбимый ребенок». Это было словно заклинание.

– Это очень важно, госпожа Бендер. Посмотрите на фотографии и скажите мне, знаете ли вы кого-нибудь из этих людей.

– Нет! – В подтверждение своих слов Кора энергично покачала головой. – Среди этих снимков наверняка есть фотография Франки. А я не стану на нее смотреть. Мне не нужно освежать в памяти его лицо. Я вижу его так отчетливо, что могла бы даже нарисовать.

Вдруг ее голос сорвался. С губ слетел звук, похожий на судорожный всхлип.

– Я вижу его в крови. Вижу за ударными, вижу на кресте. Он всегда висит в центре. Он был Спасителем. Нет! Нет, прошу вас, не смотрите на меня так! Я не сошла с ума. Я прочла это в его глазах. Но я – не Пилат. Я не могу приказать подать мне миску для мытья рук.

«Это бессмысленно, – подумал Эберхард Браунинг. – Даже если мы дойдем до судебного разбирательства, одна такая вспышка – и все пропало».

Кора закрыла лицо руками и заговорила сдавленным голосом:

– Он не хотел умирать. Он молил своего отца: да минет меня чаша сия. У него была такая красивая жена… Почему вы не позволяете мне умереть? Я не хочу больше думать! Не могу больше. Мне придется начать все сначала. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один…

Эберхард Браунинг вздохнул, глубоко, ровно, выдох, вдох, и послал Хелену вместе с ее вновь проснувшейся любовью к профессии ко всем чертям. А вслед за ней – и Рудольфа Гровиана, внушившего ему эту нелепую мысль.

Санитар стоял в дверях не шевелясь, словно ничего не видел и не слышал. Он стоял там не в качестве телохранителя для Эберхарда и не в роли сторожевого пса для Коры. Он стоял там по указанию прокурора, который не отказался бы быть здесь лично. Профессор Бурте сумел отговорить его от этого и отсоветовал подпускать к Коре Бендер кого-нибудь из следователей. Поэтому выбор пал на адвоката. Однако им нужен был также беспристрастный свидетель. По возможности такой, на которого Кора отреагирует положительно. Иначе, сказал профессор, ничего не выйдет. Никто из госпожи Бендер и слова не вытянет.

В портфеле у Эберхарда лежало двадцать снимков. Он не знал, кто на них запечатлен. Рудольф Гровиан принес их ему в контору вскоре после обеда. (Полицейская лаборатория работала в ночную смену.) Двадцать мужских фотопортретов, все изображенные на них – примерно одного возраста. На снимках – одни лица. И фон размыт настолько, что не дает ни малейших зацепок.

Сделав глоток кофе, Эберхард отставил чашку. Кора досчитала до сорока пяти, когда он наконец решился ее перебить.

– Хватит, госпожа Бендер. Сейчас вы посмотрите на фотографии. Я не знаю, есть ли среди них снимок Франки. Если увидите, скажите мне. Я его уберу. Вам не обязательно на него смотреть. Только на других. Скажите мне, если кого-нибудь узнаете. И назовите его имя, если оно вам известно.

Кора перестала считать. Адвокат был не готов к такому повороту событий и расценил это как личный успех. Когда он открыл портфель, к столу подошел санитар и застыл рядом.

Эберхарду Браунингу стало немного легче. Не то чтобы ему было страшно, но подстраховаться не помешает, ведь Кора Бендер накинулась даже на Гровиана. Адвокат положил на стол конверт. Большой коричневый конверт. Ободряюще кивнул Коре, вынимая снимки.

Она уставилась на них, словно на клубок ядовитых змей.

– Откуда они у вас? – поинтересовалась Кора.

– Господин Гровиан принес сегодня после обеда.

В ее глазах промелькнул интерес:

– Как у него дела?

– Хорошо. Он передает вам привет.

– Он злится на меня?

– Нет. С чего бы?

Она наклонилась к Эберхарду через стол и прошептала:

– Я же ткнула его ножом.

– Нет, госпожа Бендер, – энергично покачал головой адвокат. – Ножа у вас не было. Вы несколько раз ударили его, но господин Гровиан на вас не обижается. Он раздразнил вас, вы были очень взволнованы… Он действительно на вас не сердится. И хотел бы, чтобы вы посмотрели на фотографии. Ему пришлось побегать, чтобы их собрать. Он сказал, что среди них есть даже фото его зятя.

Кора снова откинулась на спинку стула, поджала губы и скрестила руки на груди.

– Что ж, ладно. Я посмотрю на эти фотографии.

Эберхард придвинул к ней снимки. Кора опять склонилась над столом, вгляделась в первый снимок, покачала головой и отложила его в сторону. Второй, третий, четвертый… Каждый раз она качала головой.

– А кто же из них зять господина Гровиана? – поинтересовалась она, взяв в руки пятый снимок.

– Не знаю, госпожа Бендер. И не имею права знать.

– Жаль, – пробормотала она.

На шестом снимке она запнулась, нахмурилась, поднесла палец к губам и стала грызть ноготь.

– Разве так бывает? Я видела его всего один раз. Но не знаю где. Не знаю, как его зовут. Что мы с ним будем делать?

– Отложим в сторону, – предложил адвокат.

Кора взглянула на седьмой и восьмой снимки. На девятом она зажмурилась и хриплым голосом потребовала:

– Уберите скорее! Это Франки.

Эберхард забрал фотографию и переложил ее в стопку уже отбракованных снимков.

Прошло несколько минут, прежде чем Кора смогла продолжить. Санитар положил руку ей на плечо, успокаивая. Кора посмотрела на него и кивнула, сжав губы. Затем взглянула на десятый, одиннадцатый и двенадцатый снимки.

На тринадцатом она сказала:

– Эту свинью я даже знать не хочу. Мне неинтересно, как его зовут.

Она энергично передвинула фотографию поближе к адвокату.

– Но мне нужно знать, как его зовут, – напомнил Эберхард.

– Тигр, – коротко ответила Кора, внимательно вглядываясь в четырнадцатый снимок.

На пятнадцатом она криво усмехнулась.

– Господи, ну и нос у него.

– Вы его знаете?

– Нет. Но вы посмотрите на этот огромный нос.

Все шло лучше, чем он предполагал. Браунинг гордился собой и думал, что драмы не предвидится. Но на восемнадцатой фотографии обстановка накалилась.

Эберхард Браунинг не сразу это заметил. А вот санитар тут же заподозрил, что что-то не так. И снова положил руку Коре на плечо. И тут Эберхард увидел, как она смотрит на фотографию.

– Вы знаете этого мужчину? – поинтересовался он.

Кора не ответила на его вопрос. Трудно было понять, что выражает ее лицо. Тоску? Печаль? Или ненависть?

Внезапно она стукнула кулаком по столу, даже чашки на блюдцах подпрыгнули. Из ее чашки на стол выплеснулся кофе. Сквозь звон посуды послышался срывающийся голос:

– Что ты со мной сделал? Я ведь согласилась на это только ради тебя! Я не хотела, чтобы она умерла. Она должна была спать. Ты сказал, чтобы я ее уложила и приехала к тебе. Я приехала? Ты же должен это знать!

Эберхард Браунинг не мог заставить себя повторить вопрос. Он вытащил из кармана носовой платок и кое-как вытер разлившийся кофе, чтобы не испачкались фотографии.

Вмешался санитар. Он наклонился к Коре и успокаивающим тоном произнес:

– Эй, девочка, не волнуйся. Это всего лишь фотография. Она ничего тебе не сделает. Я рядом. Скажи мне, кто это, и я предупрежу охрану. Тогда его не пропустят, если он вдруг заявится.

Кора всхлипнула.

– Он всюду пролезет. Это сатана. Вы когда-нибудь видели портрет Люцифера, Марио? Его рисуют с длинным хвостом, копытами и рогами. Изображают в виде козла с вилами. Но он не может так выглядеть, он ведь был одним из ангелов. И именно в таком виде он предстает перед человеком. Сводит девушек с ума, все хотят быть вместе с ним. Никто не слушает предостережений. Я тоже не слушала. Его друг называл его Бёкки. Мне следовало бы догадаться, что это неспроста. У каждого есть выбор между добром и злом. Я выбрала зло.

Эберхард Браунинг не осмелился отнять у нее фотографию. Вместо него это сделал санитар.

– Бёкки, – произнес Марио. – Что ж, положим его к Тигру. Думаю, там ему самое место.

Кора кивнула.

Санитар стал расспрашивать дальше.

– А с этим что? Он тоже из этой компании?

Она посмотрела на фотографию и пожала плечами.

– Мне кажется, что я видела его у шефа. Поэтому подумала, что это его зять. Но ведь этого не может быть. Или его зять – полицейский?

– Спросим у шефа, когда он придет в следующий раз, – предложил Марио и обернулся к Эберхарду Браунингу. – Это все или вам нужно что-нибудь еще?

Адвокат спрятал фотографии обратно в конверт. Отмечать Бёкки и Тигра он не имел права. Кора должна была еще раз опознать Ганса Бюкклера и Оттмара Деннера в присутствии судьи.

Эберхард покачал головой.

– Нет. Думаю, теперь вы можете оставить нас наедине.

Однако было не похоже, что он сам верил в свои слова.

Санитар вышел из комнаты. Эберхард допил остывший кофе. Кора же до сих пор даже не притронулась к своей чашке.

Она с тоской посмотрела в окно.

– Мы закончили?

– Не совсем. – Эберхард замялся.

Рудольф Гровиан сказал ему: «Если она опознает мужчин, это будет означать, что мы продвинулись далеко вперед. Затем нам нужно будет узнать название клиники. В Гамбурге нам не повезло. Конечно, мы опросили не всех медиков… Но того врача нам вряд ли удастся найти. Хотя ее тетка считает иначе…»

За этим последовал негромкий нервный смешок.

К этому моменту Кору уже успели тщательно обследовать. Сделали рентген головы. Отчет невролога лежал у прокурора. Весьма маловероятно, чтобы такие повреждения лечили в частном врачебном кабинете.

На рентгеновском снимке была настоящая паутина. Для каждого фрагмента имелось специальное название: лобная кость, теменная кость, височная кость, взрывной перелом, перелом от перегиба, пластинчатый перелом. Допускалось эпидуральное кровоизлияние и многое другое.

Конечно же, поставить точный диагноз спустя пять лет было невозможно. Однако сам факт, что Кора смогла пережить эти травмы, был доказательством врачебного вмешательства, а для этого необходима соответствующая аппаратура. Вне клиники такое лечение невозможно. Эберхард Браунинг напустил на себя деловитый вид, положил портфель на колени и стал копаться в нем, ничего не вынимая. Мать прочитала ему целую лекцию о мотивации Коры Бендер и ее желании всеми правдами и неправдами обмануть полицию в этом вопросе и во многих других.

Хелена сказала:

– Дай своей подзащитной понять, что ей нечего терять. О проститутке-наркоманке уже все знают. Чтобы выманить ее из укрытия, расскажи ей о том, что думает Гровиан о ее зависимости. Если ты сумеешь заставить ее усомниться в том, что она была проституткой, то победишь, Харди. И тогда ты предложишь ей то, чего она так отчаянно желает: нормальную жизнь порядочной женщины.

Эберхард предпринял попытку, ни на что особо не надеясь. Что ж, Кора Бендер хотя бы его выслушала. Иногда выражение ее лица подтверждало слова Хелены.

Когда Эберхард замолчал, Кора пожала плечами и улыбнулась, словно извиняясь.

– То, что вы говорите, очень мило. Хотелось бы мне, чтобы вы оказались правы. – Глубоко вздохнув, она устремила взгляд мимо него. – А что будет с человеком, который считает, что произошло преступление, и делает все, чтобы его скрыть?

– С ним ничего не будет, если об этом никто не узнает. Но сейчас мы с вами должны поговорить о клинике, госпожа Бендер.

– Нет, – возразила она, потирая пальцы. – Поговорим об этом позже. Я должна спросить вас еще кое о чем. Вы ведь мой адвокат и не имеете права разглашать информацию. Предположим, похоронен человек, которого где-то нашли. Никто не знал, как его звали. Его кости зарыли в землю. Вот только этот человек предпочел бы пламя. А теперь предположим, что я об этом знала. Могу ли я пойти туда и сказать: «Я хочу выполнить последнее желание этого несчастного. Хочу, чтобы его кремировали». Могу ли я это сделать?

– Если вы знали этого человека, то можете.

– Но тогда мне придется назвать его имя, не так ли? – Она продолжала потирать пальцы, стараясь не глядеть на него.

Эберхард не понимал, к чему она клонит, однако постарался набраться терпения.

– Да, придется.

– А если я не имею права это делать?

– Тогда, к сожалению, ничего не получится.

Наконец Кора подняла взгляд. На ее лице читалась решимость.

– Но я обязана это сделать! Иначе я сойду с ума. Придумайте что-нибудь. Должна же быть какая-то возможность. Если вы мне поможете, то и я вам, возможно, тоже.

Адвокат глубоко вздохнул.

– Госпожа Бендер, мы могли бы обсудить это в другой раз? Это очень сложно. Сначала я должен выяснить, существует ли такая возможность. Я это сделаю, обещаю вам. Но сейчас мне нужно узнать, в какой больнице вас тогда лечили. А если вам это неизвестно, скажите мне просто, в каком это было городе. Дайте мне хоть какую-то зацепку, чтобы я мог доказать, что вы не были проституткой. Наркоманкой вы точно не были, господин Гровиан уже это выяснил. И он не может себе представить, чтобы вы спали с клиентами-извращенцами.

Эберхард надеялся, что после упоминания о Гровиане в Коре снова проснется готовность сотрудничать. Однако он ошибся. Она никак не отреагировала на его последние слова, просто сидела и смотрела на него с безучастным выражением лица. Эберхард решил забыть о советах Хелены. К черту психологически обоснованные инструкции! Он адвокат, и у него должны быть другие аргументы.

– Неужели вы действительно хотите сидеть здесь до скончания века и считать, чтобы не думать? Не лучше ли один раз как следует подумать и освободиться от этого? В одном вы можете мне поверить, госпожа Бендер: пару лет тюрьмы – а больше не будет, это я вам обещаю, – пройдут быстро. В тюрьме никто не сходит с ума. Зато здесь, – он постучал по столешнице, – можно лишиться рассудка. Вы этого хотите?

Кора снова не ответила, продолжая глядеть на него и покусывать нижнюю губу.

– Не думаю, что вы этого хотите, – решительно произнес Эберхард. Он почувствовал себя увереннее, его слова звучали все более и более убедительно. – Вы убили мужчину, госпожа Бендер, обычного человека, не Спасителя. Мы выясним, почему вы это сделали. Докажем, что на то была причина, которую поймет любой нормальный человек. А через пару лет, госпожа Бендер, вы будете свободны. Подумайте-ка об этом. Вам всего двадцать четыре года. Вы можете еще раз…

В ее взгляде промелькнуло едва заметное удивление.

– Он знал, сколько мне лет, – произнесла Кора, перебивая адвоката.

– Ага, – отозвался он, не догадываясь, о ком идет речь, и не зная, можно ли возвращаться к первоначальной теме.

Выражение ее лица говорило о том, что она пытается сосредоточиться.

– Откуда он об этом знал, если у меня не было при себе документов? Он сказал, что меня нашли на дороге, без одежды и документов, тяжело раненную, под завязку накачанную героином. А потом добавил: вам ведь еще нет двадцати. Как он мог это определить, навскидку? По моему лицу понять этого было нельзя – выглядела я ужасно. Посмотрите на мои водительские права. Мне ведь тогда пришлось сделать себе новые документы. Старые снимки остались, но в управлении их не захотели брать. Они не поверили, что это мои фотографии. Потому что я выглядела значительно старше… Он не мог знать, сколько мне лет.

Несколько секунд Кора помолчала, гладя себя пальцами по лбу и вздыхая.

– Его имя мне и правда неизвестно, – наконец произнесла она. – Он мне его не называл. Я как-то спросила его, где я. На этот вопрос он тоже не ответил. И я не знаю, где села в поезд. Проводник сказал, что мне пора выходить. При мне была бумажка, на ней было написано, куда мне ехать. И деньги были. Кто-то должен был дать таксисту адрес и деньги. Грит уверяет, что я приехала на такси.

Она еще раз вздохнула и с сожалением пожала плечами.

– Если вы обещаете помочь мне кремировать сестру и гарантируете, что Маргрет и Ахима не накажут за поддельное свидетельство и неизвестную девушку, я опишу вам внешность врача. Больше я ничего сделать не могу. Итак, вы обещаете?

Эберхард кивнул и полчаса спустя говорил в телефонную трубку:

– Не знаю, что об этом и думать, господин Гровиан. Кора Бендер стоит на своем. К ней приходил только врач и изредка медсестра. Палата представляла собой крохотную комнатушку, так она сказала. Без окон, места хватало только для кровати и медицинских приборов. Мне показалось, что это очень похоже на кладовку.

А затем он пересказал устный портрет врача. Когда Эберхард закончил, в телефоне воцарилось молчание.

– Господин Гровиан? – позвал адвокат.

– Да, я на связи, – прозвучал голос. – Просто… – Несколько секунд тишины. – Господи, – недоуменно произнес Рудольф Гровиан, – это ведь исключено. Это же… Сколько там километров? Не меньше семисот. Это невозможно.

Вот уже полчаса Кора сидела рядом с ним в машине. В начале поездки Рудольф Гровиан пытался подготовить ее к очной ставке. Объяснил, куда они едут и зачем. Предварительно договорившись с адвокатом, судьей, профессором Бурте и Эберхардом Браунингом, он трижды проинструктировал Кору, что она должна говорить.

В обычной ситуации это не имело бы совершенно никакого смысла. Но ситуация обычной не была. Даже профессор Бурте считал – и убедил в этом судью и прокурора, – что заставить Кору можно только при помощи плетки.

Этот человек меня лечил.

Рудольфу Гровиану плетка не потребовалась. Кора выслушала его и кивнула, когда он спросил, все ли она поняла и окажет ли ему эту услугу, ведь он потратил столько времени и сил на то, чтобы разыскать врача.

Специалист в области неврологии и травматологии. Главврач собственной клиники. Профессор Йоганнес Франкенберг!

Рудольф не стал называть Коре его имя. Он без труда понял ход ее мыслей. Если Франки был Спасителем, то Йоганнес Франкенберг неизбежно становился самим Господом. И в этой роли часто стоял у ее постели, когда она находилась в полубессознательном состоянии.

Всемогущий Господь, который – в прямом смысле слова – сотворил с ней чудо – сшил ее раздробленный череп. Сколько раз он склонялся над ней, светил лампочкой в неподвижные веки и говорил:

– Мой сын не виновен во всех этих бедах.

Возможно, он считал, что должен говорить ей это на пути в вечность. Вряд ли он всерьез рассчитывал вытащить ее с того света.

Хелена Браунинг объяснила: «Когда пациент без сознания или в коме, никогда не знаешь точно, что именно он воспринимает».

А Кора Бендер произнесла:

– Я действительно хотела бы оказать вам услугу. Но не знаю, смогу ли. Что я должна ему сказать? Господи, разве вы не понимаете? Он был так добр ко мне. А я убила его единственного сына. Франки ведь ничего мне не сделал.

Это было два дня тому назад. Профессор Бурте был не в восторге от его визита в больницу. Сначала они долго беседовали наедине – эксперт и полицейский без аттестата зрелости.

Факты на стол, хотя, строго говоря, это опять всего лишь слова. Но это было точное описание человеческой внешности, он мог бы это подтвердить. И даже профессор Бурте вынужден был согласиться, что все это не могло быть исключительно плодом воображения Коры Бендер. Он разрешил полицейскому немного с ней побеседовать.

Рудольф прекрасно помнил, как она вздрогнула, когда он вошел. Как уставилась на его шею и задрожала. И успокоилась только тогда, когда он во второй раз объяснил, зачем явился.

– В ближайшие несколько дней я хочу прокатиться с вами, госпожа Бендер. Поедем во Франкфурт. Только мы вдвоем.

Два дня тому назад она согласилась. А когда он приехал за ней полчаса назад… Кора сидела и смотрела на дорогу. Рудольф предпринял еще одну попытку.

– Итак, госпожа Бендер, как я уже говорил, вам не нужно разговаривать с господином Франкенбергом. Просто посмотрите на него, и мы уйдем. А потом вы скажете мне, он ли…

Она наконец отреагировала – бросила на него измученный взгляд.

– Мы не могли бы поговорить о чем-нибудь другом? Я сделаю это, посмотрю на него, когда приедем. Но пока мы не приехали, нам ведь не обязательно это обсуждать.

Все это было произнесено монотонным голосом. Полицейский был уверен в том, что в клинике Кору накачали лекарствами, прежде чем передать ему. И надеялся лишь, что она не уснет по дороге. Что ж, разговор – это хороший способ борьбы с сонливостью. И он не обязательно должен быть о Франкенберге.

– А о чем бы вы хотели поговорить?

– Не знаю. У меня в голове словно целое ведро воды.

– Я знаю одно хорошее средство.

Было около десяти, и у них еще было время: Йоганнес Франкенберг согласился уделить им пару минут в час дня, и приезжать туда раньше не было смысла. Рудольф Гровиан сообщил ему о своем визите, однако не упомянул, что приедет не один. Перерыв на кофе наверняка пойдет им на пользу.

Вскоре полицейский заехал на стоянку. Потом сел вместе с Корой за столик у окна. Она насыпа́ла сахар себе в чашку, пока Рудольф ее не остановил.

– Только не размешивайте. Иначе не сможете пить этот кофе. Вы ведь пьете его без сахара, не так ли?

Кора покачала головой и посмотрела в окно. В профиль ее лицо казалось еще бледнее.

– Я хочу вас кое о чем спросить.

– Вперед, – подбодрил ее Рудольф.

Глубоко вздохнув, она сделала глоток кофе.

– Девушка, – нерешительно начала Кора. – Вы ведь рассказывали мне о мертвой девушке, которую нашли возле учебного полигона. Вы знаете, что с ней стало?

– Ее похоронили, – произнес он.

– Так я и думала. А вы знаете где?

– Нет. Но могу выяснить, если вас это интересует.

– Очень интересует. Если вы сумеете выяснить это и скажете мне, я буду вам очень благодарна.

Полицейский лишь кивнул, перебирая в уме всевозможные мотивы. Однако истинная причина ее действий осталась для него тайной. Эберхард Браунинг не понял, о каком свидетельстве и о какой незнакомой женщине говорила Кора, но обещание ей, конечно же, дал. И Рудольф Гровиан по-прежнему исходил из того, что Магдалина Рош умерла шестнадцатого августа от сердечно-почечной недостаточности.

Кора снова взяла чашку и хотела поднести ее ко рту, но у нее так сильно дрожали руки, что кофе расплескался и закапал на стол. Со звоном поставив чашку на блюдце, она заявила:

– Я не могу. Этого быть не может. Вы подумайте: мы тогда не могли столько проехать. Это было в Гамбурге, не во Франкфурте. Я ведь видела указатели на автобане. Нужно поворачивать. Он был таким приятным человеком… Может быть, он действительно нашел меня на улице? Может ведь быть, что я долго шла пешком? Так много времени прошло…

– Не думаю, что вы могли идти, госпожа Бендер, – отозвался Рудольф.

– Ах, бросьте. – Она устало махнула рукой. – Вы верите только в ложь. Никто не сказал вам правду, поверьте мне. – Кора снова отвернулась к окну и несколько секунд молча смотрела в него. А затем, не поворачиваясь, поинтересовалась: – Что со мной будет, если я признаюсь еще в одном убийстве? Их станет уже два. Что мне за это будет?

– За одно признание – ничего, – заявил полицейский. – Вам придется предоставить нам еще один труп.

Кора посмотрела на свой кофе и снова поднесла чашку ко рту. Ее руки все еще сильно дрожали, но она сумела сделать глоток, не пролив кофе. Поставив чашку обратно, Кора сказала:

– У вас ведь есть она, та девушка из пустоши.

На ее лице промелькнула улыбка, когда она заявила:

– Это я ее убила. Я.

Рудольф не отреагировал на ее заявление, и Кора добавила:

– Это признание. И я хочу, чтобы вы именно так и относились к моим словам.

Он кивнул.

– В таком случае мне нужны подробности.

– Знаю. Я солгала вам насчет дня рождения Магдалины. Когда она уснула, я опять поехала в «Аладдин». Но Джонни там уже не было, только девушка, с которой танцевал Тигр. Она сообщила мне, что они оба отправились в другое место. Мол, Джонни сказал, что не стоит ждать «эту зажатую козу». Я так разозлилась, что потеряла над собой контроль. Я спросила ее, не хочет ли она поехать со мной. А потом мы оказались в пустоши. Я била ее, пинала ногами. Прыгнула ей на грудь. При этом ее ребра хрустнули… Когда она умерла, я ее раздела, чтобы подумали, будто это сделали мужики. Вещи я выбросила по дороге… Давайте вернемся. Вы сможете записать это в протокол.

– Мы не поедем обратно, госпожа Бендер, – решительно отозвался Рудольф. – Протокол я смогу составить и позже. С тех пор прошло пять лет, и пару часов роли не сыграют.

Ее губы подрагивали, как в ту ночь, когда Рудольф подумал, что она устраивает перед ним спектакль.

– Но я не хочу туда. И не могу, действительно не могу. Он ведь спросит меня, зачем я это сделала. А мой адвокат сказал, что я не должна ни слова говорить о Спасителе. И тогда он решит, что надо было дать мне подохнуть. Лучше бы он так и сделал. А он спас мне жизнь…

Рудольф потянулся через стол, взял ее руки в свои и крепко сжал их. Кора наконец посмотрела ему в глаза.

– Слушайте меня внимательно, госпожа Бендер. Господин Франкенберг спас вам жизнь, это похвально. Но прежде чем он это сделал, кто-то подверг ее опасности. И он не хотел, чтобы этот кто-то сел в тюрьму. Ради чужого человека он бы так не поступил. Подумайте об этом. Только об этом. Вы меня поняли?

Она кивнула, и он отпустил ее руки.

– Но за убийство той девушки мне придется сесть в тюрьму?

– Да, конечно, – отозвался полицейский.

– И не на пару лет?

– Нет, это было умышленное убийство. За это вас ждет пожизненное заключение.

Он заплатил за кофе, взял Кору за руку и повел обратно к машине. Казалось, ей стало легче. По дороге она рассказывала ему о своей жизни с Гереоном. Три года в мыльном пузыре. А мыльные пузыри легко лопаются. Но ничего, малышу будет хорошо с дедушкой и бабушкой, в этом она уверена.

Они приехали почти на час раньше. Рудольф остановил автомобиль на парковке напротив клиники. Это было красивое двухэтажное здание с белоснежной штукатуркой. Рудольф надеялся увидеть на лице Коры признаки узнавания. Но ничего этого не было. Прокурор считал вот что: «Если все действительно так и было, ее наверняка накачали наркотиками, прежде чем доставить на вокзал. К сожалению, этого нельзя доказать, даже если она узнает профессора Франкенберга. Тут нужно его признание, а на это лучше не рассчитывайте».

Кора несколько минут смотрела в окно автомобиля, неуютно поеживаясь. А затем потребовала, чтобы шеф записал ее признание об умышленном убийстве девушки. Просто на всякий случай. Никогда ведь не знаешь, что произойдет, может быть, сейчас ей станет плохо. А Коре хотелось, чтобы это осталось позади.

Рудольф поддался на уговоры: нацарапал пару фраз в блокноте и дал ей подписать. Она откинулась на спинку сиденья.

– У нас еще много времени?

– Почти целый час.

– Мы можем немного размяться?

Парковка была обсажена кустами, двухэтажное здание окружали старые деревья.

– Выглядит очень мирно, – произнесла Кора.

Рудольф подождал, пока она выйдет, и закрыл автомобиль. А затем пошел вместе с Корой вдоль кустов по направлению к клинике. За ней располагался частный дом. Еще по первому своему визиту сюда полицейский помнил, что он был выдержан в том же стиле, что и клиника.

Разминаться Рудольфу не хотелось. Он медленно повел Кору к зданию, желая поскорее с этим покончить. Она опять начала что-то ему рассказывать. Сейчас она была похожа на ребенка, который поет и насвистывает, спускаясь в темный подвал. Полицейский прекрасно понимал, как Кора себя чувствует: виноватой от кончиков волос до пяток.

Собственные чувства он пытался вынести за скобки. Он не в силах ей помочь. Ни он, ни Браунинг, ни прокурор, ни судья. Они могут найти тысячу возможных причин, по которым умер Георг Франкенберг. Но никто не снимет с ее плеч груза вины за смерть Магдалины. Бурте может попытаться объяснить ей, что это был несчастный случай или же убийство из милосердия.

Вдруг Рудольф понял, что тут он ошибается и она пыталась ему это объяснить. Смерть Магдалины! Он догадался, чей скелет нашли в августе пять лет тому назад. Но прыгнуть двумя ногами на грудь… Что за чушь! Должно быть, Кора надавила чуть сильнее рукой, когда ласкала сестру, думая о Джонни.

Отец, любивший ее больше всего на свете, хранил молчание. Сумасшедшая мать ничего не поняла. Соседку перестали пускать в дом. Возможно, труп пролежал несколько месяцев в комнате наверху, пока Маргрет не решилась наконец что-нибудь предпринять; она вывезла скелет в пустошь, подделала свидетельство о смерти. Все просто.

К входной двери вели три ступеньки. Рудольф шел на шаг впереди Коры. Он нажал кнопку звонка, и через несколько секунд дверь открылась. Молодая женщина в белом халате, миловидная и изящная, вопросительно посмотрела на него и, заглянув через плечо, скептически покосилась на его спутницу.

– Что вам угодно?

Рудольф предъявил служебное удостоверение.

– Мы записаны на час дня к профессору Франкенбергу. К сожалению, мы приехали раньше назначенного времени.

Ничего страшного. Они могут подождать в приемной. Рудольф вошел первым и пересек холл. Кора последовала за ним, испуганно съежившись, словно прямо посреди приемной стояла плаха. Но там был лишь диван, пододвинутый к стене. Рядом с ним стояла огромная пальма с похожими на зонт листьями. А над диваном висела современная картина в простой раме. Во время первого визита Рудольфа Гровиана провели в другое помещение и он ее не видел.

Кора направилась прямо к картине и остановилась напротив дивана. На ее лице отражались удивление и смущение. Она опустила взгляд, посмотрела на пол, затем снова на картину, провела рукой по стене рядом с диваном.

– Что-то не так, – сдержанно произнесла Кора. – Они замуровали лестницу. – И она бессильным жестом обвела комнату. – Они все здесь перестроили. – Кора ткнула пальцем в противоположную стену. – Там мы и стояли. Мы с Джонни. Мне было плохо, потому что я… Магдалину…

Не договорив, она встрепенулась, и внезапно ее затошнило. А затем Кора, запинаясь, снова заговорила.

 

Глава пятнадцатая

Я никогда не ненавидела ее сильнее, чем в тот миг, когда она вытянулась на постели. Я знала, что на этот раз моих пальцев и свечи будет недостаточно – потом Магдалине обычно хотелось поговорить и пообниматься. Для того чтобы она устала по-настоящему, я должна была сделать это языком… Мне стало дурно от одной мысли об этом.

Именно в тот миг я поняла, что все наоборот: не я жила за нее, а она жила моей жизнью. Раньше отец называл ее воробышком. Она, словно воробей, выхватывала зерна овса из моей дерьмовой жизни. А мне оставляла то, что ей не подошло. Отвратительно!

Возможно, это шампанское перевернуло все с ног на голову. А возможно, Джонни, которого я оставила в кафе. Мне казалось, что, целуя и лаская Магдалину, я сгораю изнутри. Именно это делал бы со мной Джонни, если бы я осталась с ним.

И тогда я начала ей рассказывать. Правду. До сих пор у меня не было ни одного мужчины, только платонические отношения со спаржевым Тарзаном. Никакого горячего секса с крутыми перцами, лишь несколько вялых поцелуев, отдававших пивом. А теперь появился тот самый единственный, от которого у меня голова идет кругом.

Магдалина лежала и молча слушала. Когда я расплакалась, она меня обняла. Я почувствовала на спине ее руки. Она просунула руку под футболку и стала гладить меня по спине. Я слышала ее шепот:

– Все в порядке. Все хорошо, сокровище мое. Прости меня. Я для тебя – ужасная обуза, знаю. Но осталось уже недолго. Совсем недолго, сокровище мое, обещаю.

Моя сестра положила ладони мне на грудь. Я не хотела, чтобы она меня трогала. Я хотела бы чувствовать руки Джонни, слышать его шепот, наслаждаться его поцелуями.

Не знаю, сказала ли я об этом Магдалине. Наверное, да, потому что внезапно она отодвинулась от меня и заявила:

– Ты получишь то, что хочешь, милая. Бери его. И я совершенно не хочу знать, как это будет. – И вдруг, сев на постели, произнесла: – Знаешь, что мы сейчас сделаем? Поедем к Джонни.

Она всегда говорила «мы», имея в виду меня. Мне невольно вспомнилось, как Магдалина рассказывала о том, что в тяжелые времена ей хотелось, чтобы мама обняла ее. И что у нее никогда никого не было. Лишь я.

Мне стало стыдно за то, что я ей только что наговорила. Она ведь не виновата, что больна. Но и я не виновата в том, что влюбилась. Мне было девятнадцать! То, что в девятнадцать лет я влюбилась в парня, было совершенно нормально. Не могла же я остаток жизни выдумывать мужчин и показывать сестре, как они меня любили. Я хотела узнать, каково это, именно сейчас, в этот момент.

А потом, вернувшись домой, я могла бы сказать отцу:

– Теперь я знаю, чего тебе не хватало все эти годы. Прости меня, папа! Прости за те ужасные вещи, которые я тебе говорила. Прости меня за отвращение. Наверное, я испытывала отвращение только к самой себе. Но теперь все позади. Теперь я женщина. Я переспала с мужчиной. И это было чудесно.

Я ведь просто хотела жить. Жить, как все нормальные люди. С мужчиной, которого я люблю и который любит меня. Со стариком-отцом, который всем доволен.

Он никогда больше не будет рассказывать мне о черном Буххольце, чтобы не думать о маленьких детях, которых он расстрелял в Польше. Если бы он не был тогда солдатом, этого наверняка не случилось бы. И я хотела, чтобы он понял: он был виноват в этом так же, как и я – в болезни Магдалины. Я хотела, чтобы он обо всем забыл.

Лучше пусть думает о внуках, которых я однажды посажу ему на колени. Я хотела, чтобы отец мной гордился. Хотела, чтобы он видел в своих детях награду, а не наказание, чтобы он перестал думать о том, что было бы лучше, если бы Магдалина никогда не родилась.

Моя сестра улыбнулась. У меня немного кружилась голова от шампанского, мыслей и чувств. Мне было очень тяжело. Магдалина сказала «мы». А это означало, что я должна снова поехать в «Аладдин». Оставив ее наедине с кошмарами, мыслями и чувствами.

– Так не пойдет, – заявила я. – У тебя ведь день рождения.

– И именно поэтому это случится сегодня, – мягко возразила мне Магдалина. – Должно случиться. Ты поможешь мне встать и…

И только тогда я поняла, что она имеет в виду.

– Да ты с ума сошла, – сказала я.

Всю неделю моя сестра почти не вставала с постели. Не спускалась в кухню даже для того, чтобы поесть. Ходила только в туалет. Мыла я ее в постели и держала мисочку, чтобы она могла почистить зубы. Она не встанет даже с моей помощью. Это было очевидно.

Но Магдалина считала иначе. Если она чего-то хотела, то могла быть очень настойчивой.

– Не ломай комедию, Кора. Если я говорю тебе, что это возможно, значит, так и есть. Я целую неделю отдыхала и сейчас чувствую себя просто великолепно. Ты знаешь, что я даже немного поправилась? Посмотри на мои ноги. Если я не буду за собой следить, то растолстею. Я хорошо себя чувствую. Это не просто слова. Я ведь не стала бы предлагать такое, зная, что это невозможно.

Она недоверчиво прищурилась.

– Или ты не хочешь брать меня с собой? Там, снаружи, твоя территория, верно? А я должна послушно лежать в постели.

– Неправда.

– Но похоже на правду. А может, ты боишься за меня? Не надо. Я знаю, что это мне по силам. – Моя сестра негромко рассмеялась. – У нас еще есть время. Спешить незачем. Если твой Джонни говорил серьезно, он подождет. И будет на месте даже в двенадцать. Ты поможешь мне одеться и накраситься. Маникюр можно сделать в самом конце – ногти высохнут по дороге.

– Так не пойдет, – повторила я.

Но Магдалина продолжала настаивать:

– Еще как пойдет. Если мы хотим полететь в Америку, нам все равно придется это сделать. Ситуация похожа: тебе нужно лишь помочь мне спуститься по лестнице. В машине я буду сидеть. На дискотеке тоже. Пару метров через парковку я преодолею легко. Устроюсь в уголке и буду смотреть, как ты танцуешь с Джонни.

Она заметила, что я все еще сомневаюсь, и сказала:

– Нет! Я не хочу на тебя смотреть. Это твой вечер. А я составлю компанию его другу. Ты ведь говорила, что они повсюду ходят вдвоем. Какой он, этот друг?

– Довольно милый, – солгала я. – Веселый парень. Называет себя Тигром.

О том, что именно в этот вечер он впервые за все время закадрил девушку, я решила не упоминать. И сейчас тоже решила промолчать, на всякий случай.

– Звучит заманчиво, – усмехнулась Магдалина. – Он такой же полосатый и мужественный?

Мы обе рассмеялись.

– Не знаю, – отозвалась я. – Я не видела его без штанов и рубашки.

Магдалина продолжала смеяться.

– Ну, я восполню этот пробел, когда ты скроешься с Джонни. – Склонив голову набок, она посмотрела на меня снизу вверх. – Вот увидишь, это будет круто. Тебе понравится.

Я все еще не соглашалась. Но понимала, что Магдалина права: нам ведь действительно придется поехать в Америку. И тогда я подумала, что мы можем устроить репетицию, не уезжая при этом далеко от дома.

Магдалина выбрала мою темно-синюю сатиновую блузку и белую юбку с кружевным подолом. Юбка была почти прозрачной, сквозь кружево проглядывали ноги. Моя сестра действительно поправилась: ноги у нее были стройными, но уже не худыми.

Пока я помогала ей одеваться, она говорила:

– Я как-нибудь скоротаю время, пока ты не вернешься. Представляешь, я – и на дискотеке? Ты знаешь, как давно мне этого хотелось? Никогда не думала, что сумею попасть туда еще в этом году. Господи, вот это день рождения!

Магдалина выбрала темно-красный лак для ногтей, чтобы не было видно, что на самом деле они синие. В машине она спросила меня, сколько у нас денег.

– Тридцать тысяч, – отозвалась я. – Не девяносто. Извини.

Она пожала плечами.

– Но тридцать – это тоже много. Как тебе удалось их собрать?

На этот раз я пожала плечами.

– Экономила. Покупала все по дешевке.

Магдалина странно покосилась на меня, но ничего не сказала. Я ехала медленно и очень осторожно. Из-за выпитого шампанского я боялась попасть в аварию. И еще я боялась за сестру. Очень боялась.

– Да забудь ты об этом, – сказала она. – Я ведь не в первый раз еду на машине. Дорога в клинику гораздо тяжелее. И намного длиннее. Но до сих пор мне удавалось выжить. – Моя сестра снова рассмеялась.

И тогда я действительно расслабилась. Мы вышли на парковке. Там было не так много машин, как обычно. Я увидела, что серебристый «гольф» все еще на месте, и мое сердце застучало чаще. Мы легко преодолели несколько метров до входа в «Аладдин»: обхватив Магдалину за талию, я медленно продвигалась вперед. У двери она остановилась.

– Подожди несколько секунд, – попросила моя сестра. – Позволь мне насладиться моментом.

Было немного ветрено, и я не слышала ее дыхания.

– Ты не можешь идти? – спросила я.

– Еще как могу. Просто хочу осмотреться. Отпусти меня, иначе подумают, что ты таскаешь с собой манекен.

Я убрала руки, но была готова, если что, тут же ее подхватить. Магдалина сделала шаг, затем еще один. Она даже не держалась за стену. Затем обернулась ко мне и рассмеялась:

– Видишь, я чувствую себя просто отлично.

Заметив улыбку на лице Джонни, я тоже почувствовала себя просто отлично. Они с Тигром сидели за столиком и болтали. Незнакомой девушки и след простыл. Джонни не удивился, увидев, что я вернулась. А то, что я привела с собой Магдалину…

Мне было неприятно, когда он уставился на нее и обольстительно улыбнулся. Она ему понравилась. Она кому угодно понравилась бы. После того как я ее принарядила, Магдалина выглядела просто потрясающе.

Она тоже заметила взгляд и улыбку Джонни.

– Чтобы между нами не возникло недопонимания, – начала моя сестра, – скажу сразу: я приехала только для того, чтобы посмотреть на Тигра. Мне стало известно, что здесь бегает один такой, свободный. Можно присесть?

Тигр расплылся в улыбке, радостно кивнул и немного подвинулся на скамейке. Магдалина оперлась о столешницу обеими руками.

– У меня что-то ноги подкашиваются, – сказала она. – Весь день пролежала в постели. Напрасно я себе это позволила: это плохо для кровообращения.

Она села рядом с Тигром, а я – рядом с Джонни. Он понял, что с Магдалиной у него ничего не выйдет, и, обняв меня за плечи, крепко прижал к себе.

– Что, не получилось с колыбельной? – спросил он.

Магдалина услышала его слова и рассмеялась.

– Для колыбельных я уже слишком взрослая!

Мне стало неприятно. Я совсем забыла, что рассказала ей об этом. Джонни захотел потанцевать. Звучала песня группы «Beach Boys». Продолжая обнимать меня, он сказал:

– Вы совершенно не похожи. Это действительно твоя сестра?

– Нет, – отозвалась я. – Моя сестра спит дома. Она тяжело больна. А это Магдалина. Мы встретились на улице, на парковке. И решили вас разыграть.

– Вот как, – только и сказал Джонни.

Не помню, как долго мы танцевали. Мне показалось – совсем чуть-чуть. Но, наверное, прошло не меньше получаса. Когда мы вернулись к столику, Магдалина заявила, что музыка здесь дурацкая.

– У них что, нет «Queen»?

И тут Тигр произнес:

– Да что такое «Queen»? Хочешь послушать по-настоящему крутую группу? Вживую?

– У тебя что, завалялась такая в кармане? – поинтересовалась моя сестра.

– И в рубашке, и в туфлях, – отозвался он, – но не вся. Я – клавишник. – Тигр показал на Джонни: – Бас-гитара. А ударника мы оставили в подвале. Франки не захотел ехать с нами. Он не любит веселиться. Все время боится, что неожиданно нагрянут его старики.

И тут же спросил:

– Слушайте, как насчет того, чтобы устроить ему сюрприз? Тут же скучно. Давайте поедем туда и устроим вечеринку! Оторвем Франки от книжек.

От этого предложения Магдалина пришла в восторг. Я вспомнила о шампанском и сказала, что теперь не смогу сесть за руль. Джонни ответил, что мы можем поехать на их машине. И пообещал привезти нас обратно.

Выходя на улицу, Магдалина опиралась на Тигра, но это было почти незаметно. Она была выше его и положила руку ему на плечи, словно они были знакомы тысячу лет. Ему это нравилось. Мы обе устроились на заднем сиденье, Джонни сел впереди.

У меня сердце выпрыгивало из груди – я волновалась за Магдалину. Я считала, что мы поступаем неправильно, слишком рискуем. Но все-таки это было чудесно – из-за Джонни. Во время поездки он оборачивался ко мне. Ничего не говорил, просто глядел на меня так, будто мы были одни в целом мире.

На дорогу и на дом я не смотрела. Знаю только, что когда машина остановилась, мы с Магдалиной вышли. Парни открыли дверцы каждый со своей стороны и протянули нам руки. Джонни сразу же обнял меня, Тигр – Магдалину.

Он обращался с ней очень мило – нежно и заботливо. Когда мы сидели за столом в «Аладдине», она наплела ему, что лежала в постели из-за гастрита. И Тигр сказал, что теперь она в надежных руках. Он изучал медицину, и Франки тоже. Франки вообще спец. Однажды станет профессором, как его старик. Сестра успела рассказать мне об этом, прежде чем… Думаю, она сказала мне об этом в машине, но точно уже не помню.

Парни оказались у двери раньше нас. Может быть, у Тигра был ключ, а может быть, ему пришлось позвонить, не знаю. Они были уже в доме, когда мы с Магдалиной добрались до двери. Джонни встретил меня на пороге и попросил закрыть глаза. Он поддерживал меня, подталкивал в спину и целовал. Один раз пробормотал:

– Осторожно, ступеньки.

Поднял меня и снова поставил на ноги только после того, как мы оказались в прихожей – в огромном белом холле.

Джонни прижал меня к стене и снова поцеловал. Посмотрев поверх его плеча, я увидела картину, а рядом – лестницу. Тигр и Магдалина были уже на ступеньках. Она спускалась самостоятельно, держась рукой за перила. «Проклятье, – подумала я, – она сейчас упадет!» Нельзя позволять ей идти одной. Почему Магдалина не разрешает Тигру ей помочь?

Думаю, я знаю ответ. Наверняка едва войдя в дом, она увидела Франки. Может быть, он открыл им дверь. Он был гораздо привлекательнее, чем розовый поросенок.

Магдалина обернулась на лестнице и крикнула:

– Вы идете? Продолжим внизу. Там наверняка уютнее.

Я услышала ударные. И Джонни сказал:

– Она права. Давайте пойдем вниз.

Когда мы с Джонни спустились в подвал, Магдалина уже устроилась на диване и не отрываясь смотрела в угол, где стояли музыкальные инструменты. Франки сидел за ударными и играл, не сводя с нее глаз.

Тигр стоял у бара и резал лимон.

– Сначала глоток огненной воды, – услышала я его слова. Он посмотрел на Магдалину. – Хочешь стаканчик?

Она покачала головой.

– Лимонад, если есть. Никакой водки. Иначе мой желудок снова взбунтуется.

Затем они нам сыграли – больше для Магдалины, чем для меня. Она была звездой этого вечера. Думаю, каждый из них троих с удовольствием поимел бы ее. Но она смотрела только на Франки. Моя сестра велела мне танцевать. И я подчинилась.

Джонни постоянно мне улыбался. Мне стало тепло. Очень тепло, и внизу тоже. А Магдалина в мерцающем ярком свете выглядела круто. Темно-синяя блузка гармонировала со светлыми волосами. А стройные ноги под прозрачным кружевом… Теперь совершенно не было видно, что у нее бледная кожа. Моя сестра казалась загорелой – словно только что вернулась с пляжа.

Затем Франки подбросил палочки в воздух, встал и направился к дивану. И сел рядом с ней. Тигр снова поплелся к бару, выпил еще пару стаканов. Джонни включил стереоустановку. Зазвучала мелодия, записанная их группой. Джонни подошел ко мне, и мы стали танцевать. И хотя музыка была довольно быстрой, он обнимал меня, медленно раздевая.

Я чувствовала его руки на спине, губы на шее. В какой-то момент мы очутились на полу. Это было просто чудесно, но насладиться по-настоящему я не смогла. Мне не удавалось сосредоточиться на происходящем, потому что я все время посматривала на диван.

Франки положил руку на спинку. Казалось, будто он обнимает Магдалину. Они разговаривали, но из-за громкой музыки я не могла разобрать слов, видела только, как они смотрят друг на друга – она на него, а он – на нее. В какой-то момент Франки поцеловал Магдалину. И я подумала: пусть целует, это ей не повредит. Он был очень нежен и осторожен. А когда снял с нее блузку…

Конечно же, он заметил оставшиеся после операций шрамы. Провел по ним пальцем, очень нежно. Захотел узнать, откуда они. Музыка на некоторое время стихла, и я услышала каждое его слово. Ответ Магдалины я тоже услышала.

– Это моя лестница в небо, – сказала она.

После этого я некоторое время не обращала внимания на них, а также на Тигра, который стоял у бара и затягивался первой щепоткой кокаина. Затем он подошел к нам, встал рядом и стал смотреть. Мне было неприятно, я бы предпочла оказаться наедине с Джонни. Но сказать об этом не решилась: я не могла оставить Магдалину наедине с двумя мужчинами.

В руке у Тигра было маленькое зеркальце и трубочка. Джонни выпрямился и взял немного порошка. Тигр крикнул в сторону дивана:

– А ты будешь, Франки?

Франки отказался: он целовал Магдалину.

После этого Тигр встал на колени рядом с моей головой. Погладил меня по груди. Я подумала, что Джонни его прогонит, но тот ничего не сказал. Я потребовала:

– Прекрати. Убери руки. Я не хочу, – и так далее.

Магдалина посмотрела на меня и крикнула:

– Да не выделывайся ты! Что тут такого? – И, обращаясь к Тигру, добавила: – Дай ей щепотку, это расслабляет. Она какая-то зажатая.

Он протянул мне зеркало, но я не хотела принимать наркотики. И тогда Магдалина сказала:

– Не порть нам развлечение, мое сокровище. Я тебе сто раз говорила, что это круто. Возьми немного, расслабься, пусть тебя побалуют.

Я ничего не хотела брать с этого чертова зеркала. Я хотела только Джонни. Он сунул палец мне в рот, макнул его в порошок, а затем принялся втирать его мне под язык.

– Убери, – потребовала я.

– Хорошо, – произнес он, сползая ниже.

Я почувствовала, как он поцеловал меня там. Это было… Это было безумие.

Магдалина перестала обращать на меня внимание. Да и Франки закрывал ей обзор. Он положил ее себе на колени, обнимая обеими руками, целуя и гладя по спине. Я никогда не забуду выражение его лица. Думаю, в тот миг он был очень счастлив.

И я тоже. Тигр перестал ко мне приставать. Некоторое время он просто стоял на коленях у моей головы и наблюдал. А затем расстегнул штаны. В тот момент мне было уже все равно. Противно мне не было. Это не слишком отличалось от сосания пальца. Я вдруг подумала о маме. Интересно, что она сказала бы, если бы увидела меня сейчас? На полу, с двумя мужчинами одновременно…

Это было неправильно. Все это было неправильно. Но чудесно. Живот жгло огнем, шампанское било в голову, в крови кипел кокаин, и повсюду был Джонни.

В какой-то момент я снова посмотрела на диван. Мне почти ничего не было видно – нога Тигра заслоняла мне обзор. Я видела только спину. Голую спину, широкую и темную в мерцающем ярком свете. В первую секунду я не поняла, что происходит. Магдалина больше не лежала у Франки на коленях. Она была под ним. Моя сестра сбросила не только блузку, но и юбку, и теперь они свисали с дивана.

Все произошло очень быстро, но я видела это, словно в замедленной киносъемке. Франки любил Магдалину, сначала медленно, затем ускорил темп. Поцеловал ее. А потом вдруг остановился и вскочил.

Стоя на коленях у нее между ног, он бил ее в грудь кулаком и кричал:

– О боже!

Затем бросился на нее, снова поцеловал, зажав ей при этом нос, вскочил, опять ударил, на этот раз обеими кулаками одновременно, крича при этом:

– О боже! Ну же, давай! О боже, боже, боже! – И с каждым словом снова и снова бил ее кулаками в грудь.

Голова Магдалины металась из стороны в сторону. Правая нога свесилась с дивана. Левая лежала на спинке. А потом соскользнула вниз…

Между двумя музыкальными произведениями снова образовалась пауза, короткая, с полсекунды. Франки снова ударил Магдалину, и я услышала хруст. Я знала, что это ломаются ее ребра, но не могла броситься к сестре. Я вообще ничего не могла сделать. И подумала о ноже, лежавшем на барной стойке, и о том, куда я должна его ударить, чтобы он не убил мою сестру.

Джонни был на мне – прижимал к полу своей тяжестью. Тигр обеими руками держал мою голову. Я не могла даже закричать, потому что у меня во рту был его половой орган. Снова заиграла музыка, и Франки заорал, пытаясь заглушить шум:

– Помогите же мне! Помогите! Она не дышит.

В его глазах плескалось безумие.

Джонни наконец понял, что что-то не так, и тоже закричал:

– Ты что, спятил? Что ты там вытворяешь, идиот?

Франки не ответил, лишь снова принялся как одержимый колотить Магдалину кулаками.

И тогда закричал Тигр:

– Эта тварь меня укусила!

Он протянул руку к столику и схватил пепельницу. Я увидела ее приближение, в ней преломлялся свет. Музыка продолжала играть: «Song of Tiger». Потом стало темно и тихо…

На обратном пути Кора негромко плакала. Иногда она качала головой и плач на несколько секунд прекращался. Рудольф Гровиан решил оставить ее в покое. Застыв перед картиной, она говорила, будто в трансе; стояла прямо, неподвижно, с закрытыми глазами, сжав руки в кулаки. «Словно замерзла», – невольно подумал он. А теперь она постепенно оттаивала. И, надо надеяться, понимала, что тогда произошло.

У Рудольфа не было сомнений: Магдалина хотела этого. Она знала, что жить ей осталось недолго. Ни единого шанса спастись: ее сердце уже не справлялось с нагрузкой. Он спросил себя, что было бы, если бы Кора отказалась выполнить ее желание, сказала бы: «Ни в коем случае! Мы остаемся дома!» Тогда Магдалина, наверное, искала бы смерти в ее объятиях – и нашла бы ее. И ложное чувство вины никуда бы не делось.

Но помочь ей осознать это уже не его задача. А о том, что она услышала от Йоганнеса Франкенберга, пусть решают судьи.

Мой сын невиновен в этом кошмаре.

Это уж точно. В голову приходило только одно: слова Грит Адигар о красоте Магдалины и предусмотрительности природы. К сожалению, природа не учла силы воли этой девушки и один мужчина все же был сражен. Рудольф Гровиан не мог считать иначе. Если бы ему представилась такая возможность, он высказал бы Магдалине все, что о ней думает. Для него она стояла на одной ступеньке с безответственными идиотами, которые вылетают на встречную полосу – чтобы покончить с собой и заодно с несколькими ни в чем неповинными людьми.

Георг Франкенберг был серьезным молодым человеком, уделял время своему увлечению и общался с друзьями лишь по выходным. А поскольку родителям это не нравилось, молодые люди предавались своей страсти в доме бабушки, тайком, без их ведома.

Здание находилось в районе Гамбург-Ведель. Там родилась мать Георга. Несколько месяцев дом пустовал. Семья Франкенбергов уже подумывала о том, чтобы его продать, но пока что не нашлось покупателя, который согласился бы заплатить запрашиваемую цену. Георг часто ездил туда на выходные, чтобы присмотреть за домом. По крайней мере, так он говорил. Однако его мать уже давно подозревала, что им движет не только чувство долга.

Там бывал его друг, этот невысокий толстяк из Бонна, Оттмар Деннер. Он не нравился матери Георга. Ее сын дважды привозил его во Франкфурт. Были во взгляде этого Оттмара Деннера хитреца и жажда развлечений. А в ту субботу в мае…

Госпожа Франкенберг неоднократно пыталась дозвониться сыну в Кельн, но тщетно. Вскоре после полудня она позвонила в Гамбург. И кто же подошел к телефону? Оттмар Деннер!

Он затараторил:

– Ну наконец-то, Бёкки! Я уж думал, ты снова пропал. Я целый час жду твоего звонка. А теперь ноги в руки – и захвати по дороге бутылку огненной воды. Франки опять забыл об этом. Кокаин достанем сегодня вечером. Горячая будет ночка, чувак! Эй, Бёкки, ты чего не отвечаешь?

Госпожа Франкенберг молча положила трубку и настояла на том, чтобы немедленно поехать в Гамбург.

– Я знала, что там что-то неладно, – сказала она мужу. – Все зашло слишком далеко. Тебе придется серьезно поговорить с сыном.

Они приехали около двух часов ночи. Дверь дома была открыта. Георг сидел в подвале на полу, держа на коленях окровавленную голову обнаженной девушки и повторяя одну и ту же фразу:

– Пусть она сделает вдох… Она вдруг перестала дышать…

Йоганнес Франкенберг не понял, что имел в виду его сын. Девушка, лежавшая у него на коленях, была тяжело ранена и находилась без сознания, но явно была жива. Пока что! Однако то, что там была еще одна девушка, его жена поняла уже гораздо позже, обратив внимание на кучку тряпья. И только спустя три дня Георг смог объяснить, что Ганс Бюкклер и Оттмар Деннер вынесли ее тело из дома незадолго до их приезда.

Деннер и Бюкклер хотели увезти и Кору, но Георг не допустил этого. И он снова и снова повторял:

– Я не убивал Магдалину… Она просто вдруг перестала дышать.

«Сердечная недостаточность, – подумал Рудольф Гровиан, – или аневризма лопнула от напряжения. В любом случае это была естественная смерть – и для Магдалины, возможно, даже чудесная. Франки дал ей то, чего она хотела. Он сделал все, что мог».

То, что описала Кора, было похоже на попытки реанимировать Магдалину. А еще Рудольф Гровиан вспомнил о молодой пациентке, о которой говорил Винфрид Майльхофер. Франки сломал ей два ребра, потому что не мог смириться с ее смертью. Возможно, он увидел в ней Магдалину… «Спаситель, – подумал Рудольф. – Он действительно был Спасителем. Спас Магдалину от страданий, а Кору избавил от обузы. И только от чувства вины избавить ее не смог. Наоборот! Из-за него она теперь предстанет перед законом».

Кора продолжала плакать. Прошло больше часа, прежде чем она наконец-то повернулась к полицейскому и поинтересовалась:

– Ну как я могла об этом забыть?

Он пожал плечами.

– Госпожа Бендер, об этом вам лучше поговорить с профессором Бурте. Задайте ему этот вопрос. Он наверняка сможет вам все объяснить.

– Но я спрашиваю у вас. Как я могла об этом забыть?

– Это со многими случается, – произнес Рудольф, помолчав пару секунд. – В новостях часто говорят об авариях. Некоторые участники помнят только, как подъезжали к перекрестку. А что случилось потом – неизвестно.

– К перекрестку… – пробормотала Кора.

Она снова покачала головой и несколько минут помолчала. А когда заговорила снова, в ее голосе появилась горечь.

– Пять лет!

Голос Коры задрожал, и она умолкла, а потом пояснила:

– Я целых пять лет думала, будто убила сестру. Все так думали: отец, Маргрет, Грит. Нет, Грит так не думала. Она всегда говорила: «Не верю, что ты это сделала». Но она также говорила: «Не верю, что ты кололась». Однако стоило посмотреть на мои руки, и все становилось ясно.

И вдруг Кора отбросила левую руку в сторону. Рудольф качнулся вперед и ударился локтем о руль.

– Осторожней, госпожа Бендер! – крикнул он.

У него вспотели ладони. Стрелка спидометра показывала сто шестьдесят. Слева от него был дорожный отбойник, справа – колонна грузовиков.

Не обращая внимания на шефа, Кора замерла, не убирая руку.

– Зачем он это сделал?

Полицейский медленно сбросил скорость – делать это резко было бы нельзя, иначе он мог бы столкнуться с ехавшим сзади водителем. Потом Рудольф взял руку Коры и положил ей на колени.

– Не делайте так больше. Или вы хотите убить нас обоих?

– Зачем он это сделал? – повторила Кора.

– Вы же знаете…

– Нет! – воскликнула она. – Не знаю. Для того чтобы уберечь Франки, ему не обязательно было калечить меня. Достаточно было рассказать мне, что я бросилась под колеса его машины. Я так часто жалела, что мне не удалось покончить с собой… Он говорил о травмах в промежности, а у меня их просто не могло быть – Джонни не причинил мне вреда. Зачем он мне лгал? Господи, я до сих пор слышу его слова: «Серьезные повреждения позволяют сделать только один вывод…» Зачем он так сказал?

Кора была вне себя. А Рудольфу хотелось, чтобы она успокоилась. Он не мог въехать на узкую полосу стоянки: между грузовиками не было просвета.

– Вы же знаете ответ, госпожа Бендер.

– Да, знаю. Но я хочу услышать его от вас. Скажите! Ну же, говорите! Мне нужно услышать это от кого-нибудь. Когда я думаю об этом, легче мне не становится.

Однако Рудольф не мог выполнить ее просьбу. Отбросив чувства, он снова стал просто полицейским. Полицейским, проделавшим хорошую работу. И ему больше не хотелось вкладывать ей в уста слова и отправлять обратно к Бурте с предварительно заготовленной версией.

Но все же он сказал:

– Отец Франки боялся, что вы пойдете в полицию. Он не знал, сколько продлится ваша амнезия. Если бы вы когда-нибудь вспомнили о том, что случилось в подвале, кто бы вам тогда поверил? В конце концов, прошло почти шесть месяцев. О том, что все это время вы лежали у него дома, знали только он, его жена и сын. А теперь успокойтесь, госпожа Бендер. Когда мы вернемся, поговорите обо всем этом с профессором Бурте. Я тоже с ним поговорю. И с прокурором, и с судьей. Я расскажу им о том, что мы услышали от господина Франкенберга.

А они услышали многое. Об экстренной помощи в подвале. Потом – о долгой дороге сквозь ночь. Франки на заднем сиденье держал голову Коры на коленях. Его пальцы были на ее шее; каждые несколько секунд, словно в бреду, он повторял: «Пульс еще прощупывается».

Насколько велик был риск для нее не пережить поездку, должны судить эксперты. Что делали бы Франкенберги, если бы крохотный огонек в ее теле угас?

Возможно, они на это надеялись. Не Франки, а его родители. В этом случае Йоганнесу Франкенбергу не пришлось бы ломать руку своему сыну… Был бы обнаружен еще один труп неизвестной где-то на обочине, без одежды и документов. Еще одна несчастная, как та, что нашли в Люнебургской пустоши. На вопрос о том, действительно ли это было тело Магдалины, придется отвечать Оттмару Деннеру и Гансу Бюкклеру. Если удастся их найти.

– Нельзя было брать ее с собой, – прервала Кора размышления шефа. – Я знала, что не следовало этого делать. Прекрасно знала. Возможно, мне было все равно, умрет ли она. Я просто хотела быть с Джонни. Все из-за этого! Моя мать всегда говорила, что желания плоти ведут к бедам.

– Госпожа Бендер, ваша мать – сумасшедшая, – напомнил Рудольф. – И всегда была такой.

– Нет, – пробормотала Кора, – не всегда. Маргрет как-то рассказывала мне… – Она не договорила и спросила: – Что будет с Маргрет?

Но не дала Рудольфу ответить, заговорив быстро-быстро:

– Послушайте, давайте условимся: я ведь сказала Джонни, что моя сестра дома и больна. И что я встретила эту девушку на парковке. Мы же можем повторить эту версию. Никому не удастся опровергнуть наши слова.

– Госпожа Бендер, сделайте одолжение, вспомните, что советовала вам Маргрет. Подумайте о себе. Я не единственный, кто слышал, что вы сказали. Кроме того, со слов своего сына господин Франкенберг знает о том, что погибшую девушку звали Магдалина. И вы сами заявили ему о том, что вам нужно ехать домой, к больной сестре.

– Конечно. Это доказывает, что она была дома! – воскликнула Кора. – А Франки не мог знать об этом наверняка. Девушка сказала ему, что ее зовут Магдалина и она моя сестра. Но это была всего лишь игра. Мы могли договориться с ней об этом. Врачи в Эппендорфе подтвердят, что она не могла быть моей сестрой. Магдалина была слишком тяжело больна, чтобы выходить из дому. Это сработает. Вам стоит только захотеть…

Рудольф покачал головой.

– Не сработает, госпожа Бендер. Вы не сможете выпутать Маргрет из этой истории.

– Но она сделала это только ради меня. Нельзя же посадить ее за это в тюрьму! Вы не арестуете Маргрет, пообещайте мне!

Это Рудольф мог пообещать ей с чистой совестью. За Маргрет он не отвечает, ею пусть занимаются его коллеги из Северной Германии. Впрочем, возникает вопрос, в чем именно ее обвинять. Организация похорон не преследуется по закону. Кремация… И тут он вспомнил.

Слова Грит Адигар: «Все прошло как положено. Сначала огонь. Потом море. Похороны в узком кругу». И только Маргрет знала, что находится в урне. Грит Адигар видела, как она развеяла пепел над Северным морем.

Рудольф спросил себя, кого Маргрет могла отправить в крематорий и заглядывал ли судмедэксперт, как это обычно бывает, в гроб перед отправкой в печь. И тут полицейского бросило в жар. Он вспомнил, что Кора сказала о совершенной Маргрет краже. Будь оно все проклято! Это было неслыханно, но вряд ли сегодня удастся это доказать, если уж пять лет назад никто не заметил, что где-то не досчитались трупа.

Полицейский невольно усмехнулся. При наличии определенной ловкости и фантазии… А того и другого у Маргрет было в избытке. «А ведь она права, – подумал он. – Это не просто может, это должно сработать. История болезни Магдалины. Показания Грит Адигар и Ганса Бюкклера. И Ахим Мик, выдавший свидетельство о смерти. Он скорее откусит себе язык, чем признается в том, что достал где-то труп для своей подружки».

Кора стояла у окна и смотрела на ненастный день. На улице было холодно и сыро. Утром шел дождь. На дворе был февраль. И сегодня – ее последний день за решеткой. Кора знала об этом, но не могла поверить.

Во время своего визита Эберхард Браунинг сказал:

– Я приеду за вами после обеда, госпожа Бендер. Точное время, к сожалению, назвать не могу.

Плюс-минус пару минут – это не важно. У нее много времени, слишком много времени. У остальных его не было. У профессора для нее нашлась только четверть часа – вскоре после полудня. Давали картофельное пюре, горох в мучном супе и куриную ножку с безвкусной корочкой и небольшим количеством мяса на кости. После обеда пришел Марио и отвел Кору к профессору. Бурте хотел что-то объяснить ей, пожелать всего доброго и напутствовать перед началом новой жизни. Он ходатайствовал о ее освобождении и переводе на амбулаторное лечение. Теперь она была ему уже неинтересна.

Она была уже никому неинтересна. В том числе и судьям. Судебного производства по делу Коры Бендер не было. Не было обвинения в убийстве или хотя бы умышленном нанесении тяжких телесных повреждений. Не было приговора: «пожизненное заключение»! Можно было как-то жить дальше. Но что она думала по этому поводу, никого не интересовало.

Дело дошло только до канцелярии следственного судьи. На основании психологической экспертизы прокурор не стал ходатайствовать о начале судебного производства.

Невменяема!

Тут даже на расследование нечего было рассчитывать.

Но выслушали всех. Рудольфа Гровиана, Йоганнеса Франкенберга. Даже Ганса Бюкклера! Его разыскали в Киле. Кора его не видела, да оно и к лучшему.

Ганс Бюкклер показал под присягой, что однажды в майскую ночь пять лет тому назад вместе с Оттмаром Деннером в спешном порядке покинул дом в районе Гамбург-Ведель, после того, как оказалось, что Георг Франкенберг убил девушку. Кем она была, Ганс Бюкклер не знал. Он помнил только, что они с Деннером познакомились в забегаловке с двумя красотками, которые выдавали себя за сестер, но на самом деле ими не были. Что случилось с телом и другой девушкой, Ганс Бюкклер не знал. В лжесвидетельстве его обвинить было нельзя.

Эксперты-психологи подробно изучили сцену в подвале, а еще подробнее – черную душу Коры Бендер. Рожденная виновной, она девятнадцать лет отмотала в средневековой темнице. Но в конце концов преступником оказался отец. Нет, не ее, о ее отце и речи быть не могло. Настоящим преступником был отец Франки. Однако об этом в заключении не говорилось, так утверждал лишь назначенный судом защитник.

Эберхард Браунинг был великолепен. Он построил свою речь при активном участии Хелены и говорил перед следственным судьей так, словно стоял перед большой судейской коллегией. Однако сдержать свое обещание он не смог. Эберхард не добился небольшого тюремного заключения. Кору поместили обратно в психушку, до тех пор пока профессор Бурте не счел, что она в состоянии заботиться о себе самостоятельно.

Все прошло быстрее, чем ожидалось. И вот февральский день. Она стоит у окна. А позади, на постели, лежит маленький чемоданчик, который целую вечность тому назад, явно в другой жизни, принесла в кабинет шефа Маргрет.

Кора думала о маленькой квартирке своей тети. Диван, большего Маргрет предложить ей не могла, ванная комната настолько узкая, что, садясь на унитаз, ударяешься коленями о дверь. Однажды Кора уже пробовала начать там новую жизнь. Утром она должна была покидать квартиру, вечером возвращаться, как будто ходила на работу. Только на этот раз она будет отправляться не в кафе на Герцогштрассе, а в дневной стационар.

Профессор был убежден, что Кора справится со своей болезнью, ведь рядом с ней была Маргрет, женщина с революционными взглядами. Еще он был уверен в том, что подвел Кору к тому, в чем ей отказали пять лет тому назад. Однако это было не совсем так. К этому ее подвел шеф. Но Кора не стала спорить с профессором, чтобы не обижать его и не заставить усомниться в том, чего им удалось добиться совместными усилиями.

Эберхард Браунинг сказал:

– Госпожа Бендер, мы можем быть довольны.

Но она не была довольна. Перед глазами Коры по-прежнему стояло лицо Франки. Как он посмотрел на нее и выпустил ее руку. И как отпустил руку своей жены, как крикнул ей:

– Нет, Ута, только не эту! Так нечестно!

Во время одного из разговоров профессор сказал, что Франки искал смерти. Кора долго размышляла над этой фразой. И ни к чему не пришла. Ясно было одно: Франки когда-то любил смертельно больную Магдалину. А потом нашел себе женщину, как две капли воды похожую на нее.

Эберхард Браунинг приехал около четырех – хотел помочь ей отнести чемодан. Кора отказалась. Она попрощалась с Марио и пошла следом за адвокатом на улицу.

Когда она села рядом с ним в автомобиль, Эберхард сказал:

– Вчера я еще раз говорил с вашим мужем, госпожа Бендер. Мне очень жаль, но я ничего не смог добиться.

Она пожала плечами, устремив взгляд перед собой. Гереон подал на развод, ничего другого она и не ожидала. Хотя и надеялась до последнего… Ведь до того дня у озера она не сделала ничего дурного.

– Ничего страшного, – сказала Кора. – Я надеялась, что Гереон передумает, но раз уж он не хочет, тут ничего не поделаешь. Возможно, так даже лучше. Что сделано, то сделано, не так ли?

Эберхард Браунинг кивнул и сосредоточился на дороге. Она спросила:

– Мне нужно при этом присутствовать? Все ведь наверняка можно уладить без меня. Просто скажите ему, что я должна весь день находиться в клинике. Что меня выпускают только по вечерам. И еще скажите Гереону, что я хочу забрать встроенную кухню и свои личные вещи. И еще я хочу время от времени видеть ребенка. Не обязательно часто, не обязательно подолгу. Раз в месяц, пару часов, мне этого будет достаточно. Пока я живу у Маргрет, Гереон сможет заходить к нам с сыном по вечерам. Я просто хочу знать, что у малыша все хорошо.

Ответа Кора не ожидала. Она не смотрела на адвоката и не видела, кивнул ли он. Спустя несколько секунд тишины она поинтересовалась:

– А сколько может длиться это лечение? Год или два?

– Так сразу не скажешь, госпожа Бендер. Все зависит от множества факторов. И, главное, конечно же, от вас.

– Так я и думала. Всегда все зависит только от меня. – Кора негромко рассмеялась. – Тогда я буду стараться. Не могу же я вечно торчать у Маргрет! А искать отдельную квартиру, наверное, не стоит. Мне нужно как можно скорее вернуться домой. Вы не слышали ничего нового о моем отце?

Адвокат не знал, что ей на это ответить. Рудольф Гровиан взял на себя тяжелую обязанность рассказать Коре о смерти отца: «Я сделаю это. Все равно я для нее – козел отпущения». Он сообщил ей об этом вскоре после их совместной поездки во Франкфурт. И Эберхард Браунинг прекрасно об этом знал.

Она смотрела вперед, на дорогу.

– Я предполагала, – сказала Кора, – что Гереон не отзовет иск о разводе. Лучше уж мне вернуться туда, где я нужна. Буду ухаживать за отцом, я так решила. Мыть его, причесывать, кормить, – делать все то, что нужно старику, прикованному к постели. И маму заберу. Они ведь отдадут мне ее, правда? Она не опасна, ничего никому не сделает. А потом я позабочусь о том, чтобы Магдалина получила свое пламя. Я еще не знаю, как это устроить, но что-нибудь придумаю. Даже если мне придется выкопать ее тело ночью на кладбище. Как-нибудь выкручусь.

Несколько секунд она молчала, а потом улыбнулась, бросила на адвоката быстрый взгляд и добавила:

– Не бойтесь! Я говорю просто так. Шеф объяснил мне, что это осквернение трупов, нарушение покоя умерших и так далее. Я никого не буду осквернять, никому не помешаю. И я не забыла о том, что случилось с моим отцом. Боюсь, я больше никогда ничего не забуду. Все это чисто теоретические рассуждения. Просто мне нравится представлять себе, как я сижу у его постели и разговариваю с ним. Я бы очень хотела все ему объяснить…

Затем ее плечи напряглись, голос стал тверже.

– Не забудьте: встроенная кухня. Нужно сразу же перевезти ее в Буххольц. И мои личные вещи. Денег мне не нужно, их у меня достаточно. Дом тоже есть. И машина. Хотя все, конечно, старенькое. Кто-то должен заботиться о том, чтобы все это не разрушилось. Вы представляете, как выглядит наш палисадник? Отец всегда им гордился. Палисадник и гардины. Остальное было не так уж важно для него, но гардины всегда должны были быть чистыми. Господин Гровиан говорил, что когда он был там последний раз, все было в порядке. Но это было давно…

Кора вздохнула.

– Вы не знаете, как там господин Гровиан?

Эберхард Браунинг покачал головой. И она снова пожала плечами. Прошлого не воротишь, это точно.

Вот только забыть о случившемся ей уже не удастся. Это возможно только после смерти. Ну, посмотрим. Если станет невыносимо… Есть дневной стационар. И ночи в квартире у тети. Маргрет часто работает в ночную смену. И у нее в маленьком шкафчике рядом с постелью всегда есть куча таблеток…

Ссылки

[1] «Песня тигра» ( англ. ). ( Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное )

[2] Неполный такт, с которого начинается музыкальная фраза.

[3] Психотропные лекарственные средства, применяемые для лечения депрессии.

[4] Песня группы «Queen» (1975 г.). ( Примеч. пер. )

[5] Попадание в дыхательные пути жидких или твердых инородных тел. ( Примеч. пер. )

[6] Сеть магазинов в Германии. ( Примеч. пер. )

[7] Международная сеть розничной торговли. ( Примеч. пер .)

[8] Слова из баллады «Ученик чародея» И. В. Гете. Перевод Б. Пастернака. ( Примеч. пер .)

[9] Моя вина. ( лат. )

[10] Смертельный укол. ( Примеч. пер .)

[11] Я видел Рейн в его ложе ( нем. ). Песня, написанная Адольфом Теленом. ( Примеч. пер .)

[12] Немецкий рок-певец, писатель и художник, родившийся в 1946 г. ( Примеч. пер. )

[13] Это настоящая жизнь? ( англ. ) ( Примеч. пер. )

[14] Немецкий Дед Мороз.