Куриный бульон для души: 101 история о животных (сборник)

Хансен Марк Виктор

Кэнфилд Джек

Беккер Марти

Клайн Кэрол

Глава 7

Скажи «прощай!»

 

 

Роки навсегда!

Однажды в серое утро я взял на работе отгул, понимая, что сегодня – тот день, когда это должно быть сделано. Нашего пса Роки необходимо было усыпить. Болезнь разрушила его некогда сильное тело, и, несмотря на все попытки исцелить нашего любимого боксера, его недуг лишь усугублялся.

Помню, как позвал его в машину… Как он любил кататься! Но пес, похоже, чувствовал, что на этот раз все будет иначе. Я ездил с ним несколько часов, выискивая любые дела, любые предлоги, чтобы оттянуть приезд в кабинет ветеринара; но настал момент, когда больше не мог откладывать неизбежное. Выписывая ветеринару чек за то, что он «уложит спать» Роки, я чувствовал, как слезы застилают мои глаза и капают на чек, расплываясь по нему пятнами и делая его почти нечитаемым.

Роки появился у нас четыре года назад, когда родился мой первый сын. Все мы нежно любили пса, особенно маленький Роберт.

Сердце мое ныло, когда я ехал домой. Мною уже овладела тоска по Роки. Роберт встретил меня, когда я вышел из машины. Когда сын спросил, где наш пес, объяснил, что Роки теперь на небесах. И рассказал ему, что Роки очень тяжело болел, но теперь он будет счастлив и сможет все время бегать и играть. Мой маленький четырехлетний сын умолк, задумавшись, а потом, глядя на меня своими ясными голубыми глазами, с невинной улыбкой на лице указал на небо и спросил:

– Он вон там, да, папа?

Я сумел лишь утвердительно кивнуть и вошел в дом. Жена бросила всего один взгляд на мое лицо и сама начала тихо всхлипывать. Потом спросила меня, где Роберт, и я вернулся во двор за сыном.

Роберт бегал по двору взад-вперед, подбрасывая в воздух большую палку, дожидался, пока она снова упадет на землю, а потом подбирал ее и снова подбрасывал, с каждым разом все выше и выше. Когда я спросил, чем он занимается, сын обернулся ко мне и улыбнулся:

– Я играю с Роки, папа…

 

Одинокая утка

Каждое утро я стояла у окна и смотрела вслед своему мужу Джину, который отправлялся на прогулку в сером тренировочном костюме. Мне всегда казалось, что моя любовь к нему бежала по подъездной дорожке и весело топала рядом с ним. Мы были женаты четыре года. Ходил он быстро. Иногда казалось, что он пытается поскорее уйти от кого-то или чего-то. Вот глупышка, думала я, мой Джин, такой дружелюбный, ни за что не стал бы пытаться от кого-то убежать. Тогда почему же я стояла каждый день у окна и наблюдала за ним с гложущей душу тревогой? Читала ли я в языке его тела нечто такое, чего попросту не было? Муж часто говорил мне, что у меня непомерно живое воображение.

Когда мы познакомились, я думала, что, возможно, только воображаю, будто мы полюбили друг друга. Но мое воображение оказалось совершенно ни при чем. Это была любовь! Джину было пятьдесят пять лет, когда мы познакомились, а мне – пятьдесят. Мы оба потеряли партнеров, с которыми прожили по двадцать пять лет. Я вдовела уже четыре года к тому моменту, как мы поженились, и с трудом проходила через собственный ужасный процесс скорби. Некоторым людям требуется больше времени, чтобы исцелить скорбь, чем другим.

Жена Джина, Филлис, умерла всего за полгода до нашей свадьбы. Иногда, приходя с прогулки, Джин выглядел таким… больным, печальным. Но всегда улыбался мне. Я искательно заглядывала в его красивое лицо, гадая, что могло скрываться за улыбкой, в которую мне порой никак не верилось.

После прогулки Джин любил рассказывать мне о паре уток, живших на озерце, расположенном в пяти домах от нашего жилища.

– Эти утки знают меня, милая, и разговаривают со мной, – сказал Джин однажды. – Я кормлю их дробленой кукурузой. Но даже когда у меня нет при себе кукурузы, они выходят из воды, чтобы поздороваться. Я хочу, чтобы ты пошла со мной и увидела их.

И я отправилась с ним. При звуках его голоса утки, крякая, поплыли к нему через все озеро. Он наклонился к ним, когда они вперевалку выходили из воды. И каждый день после этого, когда Джин входил в дом после своих прогулок, я спрашивала: «Что сегодня рассказали тебе утки?» Как-то раз он ответил мне:

– Они сказали: «Не вздумай уходить с берега, пока мы до него не доберемся. Смотри, как быстро мы к тебе подплываем!»

В один холодный осенний день я услышала, что Джин, войдя в дом, снова и снова зовет меня по имени. Случилось что-то ужасное. Я побежала из задней половины дома в гостиную. Он сидел в своем кресле, наклонившись вперед, взявшись за голову. И плакал, не делая ни единой попытки скрыть слезы. Это одна из черт, которые я обожаю в своем муже. Он не убегает в ванную, не притворяется, будто что-то попало в глаз, – просто плачет. Я, приготовившись ждать, опустилась перед ним на колени.

– Он мертв!

Кто? – не поняла я. Кто мертв? Кто-то из соседей? Поговори со мной, Джин.

Наконец он взглянул мне прямо в глаза и заговорил, тихо, запинаясь:

– Селезень… он мертв.

Я вгляделась в лицо, полное ничем не сдерживаемой новой скорби.

– Он лежит там, словно кучка перьев. Его подруга плавает вокруг него кругами и кричит.

Я не знала, что делать, поэтому продолжала молчать. Через пару секунд Джин встал и сказал:

– Я должен похоронить селезня. Уточка не понимает, почему ее самец не может встать.

Я тоже поднялась с пола и стала смотреть, как муж идет к гаражу, берет лопату… И вдруг наш гараж показался мне иным миром. И я не была уверена, что мне можно входить в этот мир. Босая, не зная, как утешить мужа, я последовала за ним, чувствуя себя едва ли не непрошеной гостьей. Коснулась его плеча, так невесомо, что он мог бы с легкостью проигнорировать мое движение.

– Ты не против, если я тоже пойду?

Почему я говорю это шепотом?

– Да, я хочу, чтобы ты пошла со мной, – тотчас сказал он.

Боже, я не знаю, как ему помочь, не знаю даже, зачем иду с ним. Пожалуйста, помоги мне. Я побежала за туфлями и накинула куртку. Мы вместе отправились выполнять эту скорбную задачу.

Крики выжившей утки были слышны еще до того, как мы добрались до воды. Пока Джин молча копал яму в красной глине Джорджии, я сидела рядом с ним на земле, обняв колени руками. Вместо того чтобы смотреть на Джина или мертвого селезня, я уставилась на поразительное отражение ярких красных и желтых деревьев в чистой воде озера. Я очень старалась сосредоточиться на красоте осени, но панические крики утки мешали моим попыткам обрести безмятежность. Осиротевшая утка плавала возле того места, где Джин копал яму. «Кря! Кря! Кря!» – звала она. Полагаю, она думала, что Джин каким-то образом исправит ситуацию. Это было то самое место, на которое Джин приходил встречать уток на берегу. Утка продолжала крякать.

Мне хотелось сказать ей: «Смотри, уточка, все кончено. Ты должна принять смерть и боль. Я знаю, потому что сама пережила это. Воплями тут не поможешь». Но утка никогда не «говорила» со мной, так что я продолжала хранить молчание, по-прежнему не понимая своей роли во всей этой необычной драме. Потом увидела, что Джин принес пластиковую сумку. Мы на миг встретились взглядами, и он кивнул. Я осторожно подняла все еще теплое тельце селезня и опустила его в сумку.

Джин, копая, не отводил взгляда от могилки и начал говорить, обращаясь к выжившей утке, – тихонько, не поднимая глаз. Она, казалось, внимательно слушала, плавая туда-сюда по воде в нескольких сантиметрах от берега.

– Я знаю, это больно, девочка. Понимаю. Правда, понимаю. Жизнь несправедлива. Мне так жаль, девочка!

Кря! Кря! Кря! Кря! Кря!..

Я крепче сжала колени руками и посмотрела вверх, на неправдоподобно голубое небо, думая: Ты должна это выдержать, уточка. Другого выхода просто нет, когда тебя… оставили. Что-то сродни му́ке на миг шевельнулось внутри меня, и слезы вдруг обожгли глаза.

Быть оставленной – о, этот ужас быть оставленной! Джин водрузил на могилку большой камень, и мы стояли, глядя на него, как мне показалось, очень долго.

Когда мы повернулись и пошли прочь, уточка закричала нам вслед. Потом поплыла, медленно, бесцельно, в обратный путь через озеро. Я повернулась, чтобы посмотреть на нее, и сразу же об этом пожалела. Никогда прежде не видела, чтобы она плыла через озеро в одиночестве. Эта картина запечатлелась в моей памяти. Она думает, что у нее не осталось сто́ящей причины жить.

На следующее утро Джин ушел на прогулку до того, как я проснулась. Я сидела на диване, когда звякнул дверной звонок. У порога стояла привлекательная, энергичная женщина, одетая для прогулки.

– Здравствуйте. Я Мэри Джо Бейли. Живу дальше по улице. Ваш муж дома?

– Нет. Но прошу вас, входите. Джин ушел гулять.

Мэри Джо перешла прямо к делу, как только мы присели.

– Я тоже часто гуляю здесь и обнаружила мертвого селезня прямо перед тем, как его нашел ваш муж. Я уже успела вернуться домой и видела его из окна. Заметно было, что ваш муж глубоко расстроен, по тому, как он шел – быстро, но печально.

Да, я хорошо знала эту походку.

– В общем, так, – продолжала Мэри Джо, – у меня есть подруга, у которой имеется сорок любимцев-уток, и завтра я собираюсь взять трех из них.

Нашей соседке пришло в голову, что Джин, возможно, захочет присутствовать, когда она будет выпускать их в озеро.

– Я уверена, что захочет, – заверила ее я.

На следующее утро Мэри Джо заехала за нами в своем джипе, и мы отправились к озеру. Джин вынул из багажника большую проволочную клетку и осторожно опустил ее на зеленый бережок у воды. Особенно хорош был селезень кряквы, украшенный множеством зеленых перышек. Две другие утки походили на осиротевшую уточку, только были намного крупнее. Скорбящей утки нигде не было видно, но мы слышали ее одинокие жалобы. Джин приложил ладони ко рту и позвал:

– Сюда, девочка!

Она приплыла, отчаянно крякая, оставляя на воде широкий, изящный V-образный след. Мне по-прежнему странно было видеть ее в одиночестве. Она слышала взволнованное кряканье вновь прибывших сородичей и плыла так быстро, что казалось, будто это происходит в ускоренной съемке. В ее голосе безошибочно угадывались нотки надежды:

Кря? Кря? Кря?

Она торопливо приблизилась к берегу как раз в тот момент, когда Джин выпустил трех других энергичных уток. Они сразу же смешались в кучу и быстро провели нечто вроде церемонии знакомства, легонько касаясь клювов друг друга, словно целуясь.

Более крупные новые утки плавали большими кругами перед Мэри Джо и мною с Джином, то приближаясь, то удаляясь, словно давая понять: «Да, все будет просто прекрасно». Они, более зрелые, были достаточно опытными, чтобы скользить по воде молча. А уточка помоложе громко крякала: «О, счастливый день! Я была так напугана! Думала, что навечно осталась одинокой в этом большом озере». Как ни удивительно, я понемногу училась понимать утиный язык!

Мэри Джо уехала, помахав на прощание рукой. Мы с Джином помахали в ответ, а потом Джин протянул руку и привлек меня к себе. Объятие было крепким и близким. На самом деле я еще никогда не чувствовала себя такой близкой или такой нужной ему.

– Пойдем домой, – сказал он. И мы обнявшись пошли мимо большого камня на могилке селезня и дальше вверх по холму.

 

Этими самыми руками

Работая одними руками, я закончил насыпать земляной холмик над могилой Пепси. Потом сел возле него, восстанавливая в памяти прошлое и пропитываясь воспоминаниями.

Я бросил взгляд на испачканные землей руки, и слезы вдруг выступили у меня на глазах. Это были все те же руки ветеринара, которые тянули извивающегося Пепси, маленького карликового шнауцера, из тела его матери. Он родился с пуповиной вокруг шейки и лишь наполовину живой, и я буквально вдыхал жизнь в собаку, которой суждено было стать самым близким другом моего отца на этой земле. Я тогда и не знал, насколько близким.

Пепси был моим подарком папе. Мой отец всегда держал крупных собак на нашей ферме в южном Айдахо, но между Пепси и папой мгновенно возникли узы дружбы. Десять лет они делили на двоих все трапезы, одно кресло, одну постель – словом, все. Куда шел папа, туда бежал и Пепси. В городе, на ферме или на пробежке они всегда были рядом. Мама смирилась с тем, что между папой и этой маленькой собачкой образовалось нечто вроде супружеских уз.

И вот теперь Пепси нет. А меньше трех месяцев назад мы похоронили папу.

Папа несколько лет пребывал в депрессии. И однажды днем, всего через пару дней после своего 80-летия, решил покончить с жизнью в подвале нашего старого фермерского дома. Все мы были шокированы и раздавлены горем.

Родственники и друзья собрались в тот вечер у нашего дома, чтобы утешить маму и меня. Позднее, после того как уехали полицейские и все остальные, я наконец обратил внимание на неистовый лай Пепси и впустил его в дом. Только тогда до меня дошло, что песик лает уже несколько часов. Он единственный оставался дома в тот день, когда папа решил свести счеты с жизнью. Пепси, точно молния, рванул в подвал.

В тот вечер я пообещал себе, что больше никогда не войду в подвал. Это просто было слишком больно. Но вот, полный страха и ужаса, я спускался по подвальной лестнице вслед за Пепси.

Когда мы добрались до нижней ступени, я обнаружил, что Пепси застыл неподвижно, точно статуя, глядя на то место, где всего несколькими часами раньше лежал, умирая, папа. Он дрожал от волнения. Я мягко подхватил его на руки и начал подниматься по лестнице. Как только мы добрались до верхней ступени, Пепси, до того весь напряженный, обмяк в моих руках и издал мучительный стон. Я бережно уложил его на папину кровать, и он сразу же прикрыл глаза и уснул.

Когда я рассказал маме о случившемся, она очень удивилась. За десять лет, что Пепси прожил в нашем доме, маленький песик ни разу не был в подвале. Мама напомнила мне, что Пепси до смерти боялся лестниц и его всегда приходилось носить на руках даже по самым низеньким и широким ступеням.

Тогда почему же Пепси рванул вниз по этой узкой и крутой подвальной лестнице? Может быть, папа в тот день звал на помощь? Может быть, прощался со своим любимым спутником? Или Пепси просто почувствовал, что папа в беде? Что же звало его вниз так настоятельно, что Пепси пришлось повиноваться и спуститься в подвал, несмотря на свои страхи?

На следующее утро, проснувшись, Пепси стал искать отца. Расстроенный маленький песик продолжал свои поиски несколько недель.

Пепси так и не оправился после смерти папы. Он ушел в себя и угасал на глазах. Десятки анализов и мнение второго специалиста подтвердили диагноз, в правильности которого я не сомневался: Пепси умирал от душевной травмы. Несмотря на годы моей подготовки, я чувствовал себя беспомощным, не зная, как предотвратить гибель любимой собаки моего отца.

Сидя у свежего холмика на могиле Пепси, внезапно понял все с кристальной ясностью. Много лет я восторгался остротой чувств, свойственной собакам. Их слух, зрение и обоняние превосходят человеческие. Как ни печально, собачья жизнь коротка в сравнении с нашей, и я консультировал и утешал тысячи людей, оплакивавших потерю обожаемого любимца.

Однако никогда прежде не думал о том, каково домашним любимцам прощаться со своими спутниками-людьми. Видя неколебимую преданность Пепси папе и быстрое угасание пса после смерти отца, я осознал, что чувство утраты, которое испытывают наши питомцы, как минимум равно нашему собственному.

Я благодарен за любовь, которую Пепси щедро дарил моему отцу, и за его дар мне – более глубокое сострадание и понимание домашних животных, это помогло мне, профессионалу-ветеринару, стать лучше. Больше Пепси не нужно искать папу; мой отец и его верный друг, воссоединившись наконец, обрели покой.

 

Душа к душе

Я работаю в ветеринарной учебной клинике при Колорадском государственном университете консультантом программы «Перемены». Мы помогаем людям справиться с переживаниями, связанными с потерей домашнего любимца в результате болезни, несчастного случая или эвтаназии.

Однажды у меня была клиентка по имени Бонни, женщина лет пятидесяти пяти. Бонни приехала, проделав на машине полуторачасовой путь из городка Ламари, штат Вайоминг, чтобы узнать, смогут ли врачи нашей клиники как-то помочь ее 14-летней собаке Кассандре, любовно называемой Кэсси, черному стандартному пуделю. Собака около недели пребывала в летаргическом состоянии и временами полностью теряла ориентацию. Местный ветеринар не смог определить ключевую медицинскую проблему, и Бонни решила поехать в университетскую клинику, чтобы получить вторую компетентную консультацию.

Увы, Бонни не получила того ответа, на который надеялась. Утром того дня невролог Джейн Буш сказала, что у Кэсси опухоль мозга, которая может отнять у нее жизнь в любой момент.

Весть о том, что ее мохнатая подруга настолько больна, подкосила Бонни. Ей сообщили подробную информацию обо всех доступных вариантах лечения. Но любой из них выиграл бы для Кэсси всего пару недель. Как подчеркнули врачи, надежды на исцеление не было.

В этот момент Бонни и познакомили со мной. Программа «Перемены» часто помогает людям, которым предстоит принять трудное решение: усыпить питомца или предоставить природе сделать свое дело.

У Бонни были седеющие светло-каштановые волосы, которые она собирала на затылке в широкую заколку. Когда мы с ней встретились, она была одета в джинсы, теннисные туфли и белую блузку с розовыми полосками. У нее были яркие светло-голубые глаза, которые сразу же привлекли мое внимание, и еще в ней было особое спокойствие, которое сказало мне, что она все обдумала и этой женщине несвойственно принимать скоропалительные решения. Она казалась простой и приземленной, вроде тех людей, в обществе которых прошло мое детство в Небраске.

Для начала я сказала ей, что понимаю, как трудно оказаться в ее положении. Потом объяснила, что врач попросила меня заняться ее случаем, поскольку ей предстояло принять много трудных решений. Когда я договорила, она небрежно заметила:

– Я все знаю о скорби и о том, что нам иногда необходима помощь, чтобы через нее пройти.

На протяжении двадцати лет Бонни была замужем за человеком, который плохо с ней обращался. В их истории было все – и насилие, и неблагополучие во всех возможных вариациях. Ее муж был алкоголиком, поэтому часто невозможно было предсказать, что случится в любой отдельно взятый день. Бонни много раз порывалась от него уйти, но просто не могла этого сделать. Наконец, когда ей исполнилось сорок пять, она собралась с мужеством и ушла. Они с Кэсси, которой было в то время четыре года, перебрались в Ламари, штат Вайоминг, с намерением исцелить старые раны и начать новую жизнь. Кэсси любила ее и нуждалась в ней, и для Бонни это чувство было взаимным. Им предстояли трудные времена, но Бонни и Кэсси преодолевали их вместе.

Через шесть лет Бонни встретила Хэнка, мужчину, который полюбил ее так, как никто никогда не любил. Они познакомились благодаря церкви и вскоре поняли, что у них много общего, а спустя год поженились. Их семейный быт был наполнен разговорами, привязанностью, простыми занятиями и счастьем. Бонни наконец жила той жизнью, на которую всегда надеялась.

Однажды утром Хэнк готовился уходить на работу; он занимался обрезкой деревьев. Они с Бонни, как всегда, обнялись на пороге своего дома и сказали, как им повезло, что они есть друг у друга. Говорить подобные вещи вслух было для них обычным делом. Каждый из них прекрасно осознавал, какой «особенный» человек находится с ним рядом.

Бонни работала в тот день дома, не поехав в офис, где занимала должность офис-ассистента. Во второй половине дня зазвонил телефон. Сняв трубку, она услышала голос руководителя поисково-спасательной команды, в которой состояла как волонтер. Бонни часто звонили одной из первых, когда кто-нибудь попадал в беду.

В тот день Марджи сказала ей, что какой-то мужчина получил удар током от высоковольтной линии всего в двух кварталах от дома Бонни. Бонни бросила все дела, вылетела из дома и прыгнула в свой грузовик.

Прибыв на место, Бонни увидела картину, которая запечатлелась в ее памяти до конца жизни. Ее любимый Хэнк безжизненно висел на ветвях высокого хлопкового дерева.

Все сведения о том, как следует безопасно помогать человеку, получившему удар током, вылетели у нее из головы. Собственная безопасность ее не волновала. Она должна была сделать все возможное, чтобы спасти Хэнка. Она просто обязана была снять его и опустить на землю. Бонни вытащила из кузова грузовика приставную лестницу, прислонила ее к дому и начала подниматься. Дотрагиваясь до тела, которое касалось электролинии, она сама лишь каким-то чудом не получила удара током. Женщина стащила Хэнка на коричневую черепицу крыши, уложила его голову на сгиб своего локтя… И завыла, глядя в его посеревшее лицо. Глаза Хэнка невидяще уставились в ярко-голубое небо Вайоминга. Он был мертв. Ушел. Его нельзя было вернуть к жизни. Она поняла самой сокровенной глубиной своего существа, что их общая жизнь кончена.

После смерти Хэнка четыре года Бонни пыталась как-то заново собрать свою жизнь. Случались и взлеты, и падения; падения – чаще. Женщина многое узнала о скорби – о сопровождающих ее депрессии, гневе, ощущении предательства и неотступном вопросе: почему Хэнка забрали у нее таким жестоким и непредсказуемым образом? Она жила с чувством фрустрации из-за того, что они не попрощались, ей не представилась возможность сказать все, что хотелось сказать, и она не могла его утешить, успокоить, помочь ему покинуть эту жизнь и перейти в следующую. Она не была готова к такому концу. Не такой смерти ей хотелось бы для лучшего друга, возлюбленного и партнера.

Когда Бонни закончила свой рассказ, мы обе некоторое время сидели в молчании. Наконец я спросила:

– Вы хотели бы, чтобы смерть Кэсси отличалась от смерти Хэнка? Я имею в виду, хотели бы все спланировать и подготовиться к ее уходу? В таком случае не будет никаких неожиданностей, и хотя вы, возможно, укоротите ее жизнь на несколько дней, зато гарантированно будете вместе с ней до самого конца. Я говорю сейчас, Бонни, об эвтаназии. При эвтаназии вам не придется бояться, что однажды вы придете домой с работы и найдете Кэсси мертвой. Кроме того, вы сможете позаботиться о том, чтобы она умерла без боли. Если мы поможем Кэсси уйти путем эвтаназии, вы сможете быть вместе с ней, держать ее на руках, разговаривать с ней и утешать ее. Вы сможете мирно проводить ее в иную жизнь. Выбор за вами.

Глаза Бонни широко распахнулись. Ее плечи расслабились, а выражение лица смягчилось от облегчения.

– Просто в этот раз я хочу контролировать ситуацию, – проговорила она. – Хочу, чтобы эта смерть отличалась от смерти Хэнка – ради моей девочки.

Было принято решение усыпить Кэсси во второй половине дня. Я оставила их вдвоем, и следующие несколько часов Бонни и Кэсси провели на улице, лежа на траве под кленом. Бонни разговаривала с Кэсси, поглаживала ее курчавый черный мех и помогала собаке смириться с тем, с чем, похоже, не могла смириться сама. Нежный ветерок пошевеливал кроны деревьев, создавая мягкий шелестящий звуковой фон для этой мирной сцены.

Когда пришло время, Бонни привела Кэсси в комнату утешения клиентов – помещение, которое мы, участники программы «Перемены», сделали более подходящим для гуманной смерти животных и скорби клиентов. Я попросила Бонни сказать мне, если есть что-то такое, что она хотела бы сделать для Кэсси перед тем, как та умрет. Бонни рассмеялась и сказала:

– Она любит жевать салфетки «Клинекс». Хорошо бы дать ей парочку.

Я тоже рассмеялась:

– В нашем деле в салфетках никогда не бывает недостатка.

Бонни уложила собаку, сидя на полу на мягкой подушке, потом начала гладить ее и разговаривать с ней:

– Вот так, девочка. Ты здесь с мамой. Все хорошо…

В следующие полчаса Бонни и Кэсси «переговаривались» и «доделывали дела». Все, что нужно было сказать, было сказано.

Настало время эвтаназии, и Кэсси мирно засыпала, ее голова покоилась на животе у Бонни. Казалось, она была спокойна и расслаблена. Доктор Буш прошептала:

– Можем мы начать процедуру? – и Бонни утвердительно кивнула.

– Но вначале, – тихо проговорила она, – я хотела бы помолиться.

Она потянулась к нам, и все мы взялись за руки. В этом священном кругу Бонни тихо начала молитву:

– Дорогой Господь, спасибо Тебе за то, что подарил мне эту прекрасную собаку на четырнадцать прошедших лет. Я знаю, что она была Твоим даром. Сегодня, как бы больно это ни было, пора вернуть ее назад – я это понимаю. И, дорогой Господь, спасибо Тебе за то, что свел меня с этими женщинами. Они безмерно помогли мне. Я считаю их присутствие Твоим даром. Аминь.

Мы сквозь слезы прошептали свое «аминь», сжимая пальцы друг друга, в знак поддержки правильности этого момента.

А потом, пока Кэсси продолжала мирно спать на животе своей хозяйки, врач ввела собаке последнюю инъекцию. Кэсси не проснулась. За все это время она ни разу не пошевелилась. Она просто перетекла из этой жизни в следующую. Это произошло быстро, мирно и безболезненно, как мы и предсказывали. Сразу же после кончины Кэсси я сделала гипсовый отпечаток ее передней лапы, протянула слепок Бонни, и она нежно прижала его к груди. Все мы посидели молча некоторое время, потом Бонни нарушила молчание словами:

– Если уж мой муж должен был умереть, я хотела бы, чтобы он умер именно так.

И я бы этого хотела, Бонни, подумала я. И я.

Через шесть недель от Бонни пришло письмо. Она развеяла прах Кэсси на той же горе, где был развеян прах Хэнка. Теперь двое ее лучших друзей снова были вместе. Она писала, что смерть Кэсси и в особенности то, как именно она умерла, помогли ей окончательно примириться со смертью мужа.

«Смерть Кэсси явилась для меня мостиком к Хэнку, – писала она. – Через ее смерть я дала ему знать, что если бы у меня был выбор, то мне хватило бы мужества и решимости быть с ним и в момент его смерти. Думаю, в этом и заключаются смысл смерти и ее значение. Кэсси каким-то образом понимала, что может воссоединить нас душа к душе».

Через восемь месяцев Бонни снова приехала из Вайоминга в нашу клинику. На этот раз она привезла с собой нового здорового щенка Клайда – девятимесячного смеска лабрадора, полного жизни и любви. Бонни начинала жить заново.

 

Радужный мост

Есть мост, соединяющий небеса и землю.

За многоцветье его называют Радужным мостом. Эта сторона Радужного моста – земля лугов, холмов и долин, и все они покрыты роскошными зелеными травами.

Когда умирает любимый питомец, он отправляется в эту чудесную страну. Там всегда есть еда, вода и стоит теплая весенняя погода. Там старые и дряхлые животные снова молоды. Увечные снова становятся цельными. Они дни напролет играют друг с другом, довольные и спокойные.

Нет здесь только одного. Нет того особенного человека, который любил каждого из них на земле. Так что день за днем они бегают и играют, пока кто-то не перестанет играть и не поднимет голову, глядя вверх! Потом его нос вздрагивает! Уши настораживаются! Глаза пристально вглядываются! Тебя увидели – и животное внезапно бежит прочь от остальных!

Ты подхватываешь его на руки и обнимаешь. Он целует твое лицо, снова и снова, и ты опять смотришь в глаза своего доверчивого любимца.

А потом вы вместе пересекаете Радужный мост, чтобы никогда больше не разлучаться.

 

Ритуалы взросления

Один из самых трогательных моментов в моей жизни практикующего ветеринара – тот, который я провожу с клиентом, помогая переходу моих пациентов-животных из этого мира в иной. Когда жизнь становится тяжким бременем из-за боли или утраты нормальных функций, я могу помочь семье, позаботившись о том, чтобы их любимый питомец легко совершил этот переход. Принимать окончательное решение больно, и я часто чувствовала себя беспомощной, не зная, как утешить скорбящих хозяев.

Так было, пока я не познакомилась с Шейном.

Меня вызвали на осмотр десятилетнего блу хилера по имени Белкер, у которого возникли серьезные проблемы со здоровьем. Владельцы собаки – Рон, его жена Лиза и их маленький сын Шейн – были очень привязаны к Белкеру и надеялись на чудо. Я осмотрела Белкера и поняла, что он умирает от рака.

Я рассказала семейству, что чуда с Белкером не произойдет, и предложила провести процедуру эвтаназии для доброго старого пса у них дома. Пока мы договаривались, Рон и Лиза сказали мне, что, на их взгляд, четырехлетнему Шейну было бы полезно видеть эту процедуру. Им казалось, что Шейн может чему-то научиться на этом опыте.

На следующий день я ощутила такой знакомый ком в горле, когда семья Белкера окружила собаку. Шейн казался очень спокойным, он в последний раз погладил пса, и я задумалась, понимает ли он, что происходит.

Через пару минут Белкер мирно почил. Маленький мальчик, казалось, воспринял переход Белкера без трудностей или растерянности. Мы некоторое время посидели вместе после смерти Белкера, разговаривая о том печальном факте, что век животных короче человеческого.

Шейн, который молча слушал нас, подал голос:

– А я знаю, почему.

Ошарашенные, все мы повернулись к нему. То, что он сказал дальше, поразило меня: никогда не слышала более утешительного объяснения.

Шейн пояснил:

– Все рождаются для того, чтобы научиться жить хорошей жизнью – как любить всех и быть добрым, верно? – И продолжил: – Ну, животные ведь уже знают, как это делается, так что им не обязательно оставаться здесь так долго.

 

Скажи «прощай!»

Больше всего меня беспокоила неотступная мысль: я так и не смогла попрощаться.

Я уехала из дома на выходные. Дверь осталась приоткрытой, и две мои собаки, помесь белой швейцарской овчарки, Люси и Ханна, выбрались наружу. Муж позвонил мне в субботу вечером и сказал, что Люси сбила машина. Она была жива, но ее задние лапы жестоко пострадали. Ветеринары наблюдали ее и должны были решить, что делать дальше, в понедельник. Муж отсоветовал мне возвращаться с полдороги домой, потому что я все равно ничего не смогу сделать.

Я двинулась в обратный путь в понедельник утром, звоня с дороги каждые несколько часов, чтобы быть в курсе событий. При первом же звонке узнала, что врачи решили ампутировать Люси одну заднюю лапу. Потом, через несколько часов (и моих встревоженных звонков), сотрудники ветеринарной клиники сообщили мне, что операция прошла успешно и Люси спокойно отдыхает. Я знала, что не успею добраться домой до вечера, чтобы увидеться с ней в тот же день, но мне сказали, что можно приехать прямо к открытию во вторник.

Во вторник утром я собиралась в клинику, когда зазвонил телефон. Это был ветеринар.

– Мне очень жаль, но ночью мы ее потеряли, – сказал он мне. – Вчера я приехал в клинику по срочному вызову около двух часов ночи и заглянул проверить, как там ваша собака. Дыхание у нее было затруднено, так что я дал ей лекарство. Потом присел рядом с ней… И держал ее на руках, когда она умерла.

У меня перехватило дыхание, внутри ощущалась пустота. Я повесила трубку, и муж обнял меня. Пока он пытался меня утешить, подумала: Ох, Люси, как хорошо, что ты умерла не в одиночестве! Думала ли ты, что я тебя бросила? Теперь тебя нет, и я никогда не увижу тебя снова. А еще решила про себя: Больше такое не повторится.

Всего за две недели до смерти Люси одна из моих лучших подруг, Сэнди, погибла в автокатастрофе. Был такой же потрясший меня телефонный звонок, а потом пришла скорбь. Сэнди нет, и я больше никогда ее не увижу. Я никак не могла это осмыслить, ее смерть казалась нереальной. И сейчас то же самое происходило с внезапным, но отныне вечным отсутствием Люси в моей жизни.

Другая моя собака, Ханна, видела, как Люси сбила машина. Она до сих пор была растеряна и расстроена, лихорадочно искала Люси всякий раз, когда выходила из дома. Я решила, что нам обеим нужна большая доза реальности. И снова позвонила ветеринару, попросив его пока ничего не делать с телом Люси: я еду в клинику и хочу ее видеть.

Хотя я чувствовала, что это правильное решение, внутри меня все равно билась тревога. Никогда в жизни не видела мертвого тела – тем более тела существа, которое знала и любила. Смогу ли я с этим справиться?

Мы с Ханной поехали в клинику. Я взяла Ханну на поводок, когда мы вошли в помещение, где лежала Люси. Сама не знаю, чего я ожидала увидеть, но неподвижное белое тело, лежавшее на столе, показалось мне душераздирающе прекрасным. Ханна, отвлекшись на интересные запахи ветеринарной клиники, уткнулась носом в пол и не осознавала присутствия Люси, пока я мягко не подвела ее к маленькому, высотой по пояс, столику, на котором она лежала. Хвост Люси, три оставшиеся лапы и нос выступали за края столешницы. Как только Ханна учуяла Люси, ее глаза расширились. Она медленно обошла вокруг стола, обнюхивая каждый сантиметр тела подруги, до которого могла дотянуться. Закончив обход, она легла у моих ног, положила голову на передние лапы и громко вздохнула.

Я погладила Люси, ощутив под пальцами текстуру ее стоячих ушей, мягкую шерсть и плотное мускулистое тело. Она выглядела так же, как всегда, но ощущение от ее тела было иным – холодным и несколько более плотным. Это определенно было ее тело, но Люси из него ушла. Я поразила саму себя, наклонившись и поцеловав Люси в лоб. Когда мы с Ханной уходили оттуда, по моему лицу текли слезы.

Ханна была тише воды, ниже травы весь остаток дня, вся ее живость куда-то пропала. Следующие несколько недель мы нянчились с ней, как с ребенком: чаще выводили гулять, давали больше лакомств и позволяли спать на диване, который прежде был запретной зоной. Казалось, она начала приспосабливаться к своему новому статусу «единственной собаки» и, может быть, даже получать от него удовольствие.

Потеря сначала Сэнди, а потом и Люси далась мне тяжело. Однако именно вид тела Люси наконец заставил меня осознать реальность смерти. После этого мое восприятие потерь – Люси, Сэнди, даже моего собственного отца, который умер на двадцать лет раньше, – изменилось, и с течением времени я чувствовала, что постепенно исцеляюсь и оставляю боль в прошлом. Хорошо, что у меня для утешения (причем взаимного) была Ханна и я была тронута неизменной поддержкой и любовью мужа и друзей.

Прошло три года после смерти Сэнди и Люси. Меня саму удивляет, насколько часто я о них думаю. Но теперь мысли о них всегда приходят с грустной нежностью и улыбкой, а боль давно миновала. Я рада, что у меня хватило мужества поехать и в последний раз повидаться с Люси, ибо она научила меня говорить «прощай!».

 

Последнее Рождество Тото

В канун Рождества, когда я делала заключительный обход пациентов, с неба тихо падал снег. Старый кот, такой хрупкий в своей кипенно-белой шубке, мирно спал. Несколько дней назад его владелица привезла своего питомца к нам, оставив на праздничные каникулы. Увы, она опасалась, что он не доживет до Нового года. И действительно, на следующий день после того, как она привезла кота, я позвонила ей, чтобы предупредить, что ему совсем худо. Ее голос, гнусавый от слез, дал мне знать, что она все понимает:

– Пожалуйста, доктор Фоули, не надо громких слов, но пусть он упокоится легко, и сделайте все, чтобы ему было как можно уютнее.

Мы обернули дряхлое тело кота мягкими одеяльцами и электрической грелкой, чтобы согреть. Ему предложили пюре из курицы и тунца, но он отказался и теперь спал глубоким сном. Не желая, чтобы Тото оставался один в таком состоянии в эту праздничную ночь, я уложила его в большую плетеную корзину и привезла к себе домой.

Порыв ветра вырвал дверь из моей руки, когда я входила в дом. Мой кот Алоизий вышел встречать нас, а кошка Дафна робко выглядывала из-за угла комнаты, тревожно принюхиваясь к холодному зимнему воздуху. Они оба знали, что означает плетеная корзина с болтающимся сбоку электрическим шнуром. Алоизий высокомерно удалился на другой конец комнаты.

Брошенный и спасенный пациент клиники, где я работала раньше, Алоизий прожил со мной двенадцать лет – пока я училась в ветеринарной школе, работала на своем первом рабочем месте, жила в своем первом доме. Другие люди видели в нем просто кота, но для меня его присутствие стало жизненной константой. Алоизий – единственный, кто выслушивает все мои горестные повести. Негативной стороной его характера являются собственнические замашки и презрение к любому, кто вторгается на его территорию, будь то представитель семейства кошачьих или любого другого.

Дафна появилась у меня как робкая, но при этом свирепая хищница, маленькая полосатая кошечка, которую никто не мог приручить. Десять лет любви, терпения и кусочков запеченной говядины окупили себя. Теперь сердечко этой округлившейся и нахальной, напоминающей шарик на лапках кошки принадлежит мне без остатка. Однако ради поддержания мира в доме она обычно соглашается с Алоизием в том, что касается незваных гостей. Чувствуя его презрение к лежащему в корзине коту, она вежливо зашипела из угла комнаты.

– Ладно вам, грубияны здоровенные, – попеняла я кошкам. – Этот приятель уже стар и, возможно, скоро нас покинет. Мы же не хотим, чтобы он был один в канун Рождества, верно?

Ничуть не тронутые моей речью, они сверкали на нас глазами из-за елки.

Старый Тото спал в своей корзине. Я поставила ее у стола в кухне и воткнула вилку грелки в розетку. Мы с моим мужем Джорданом стали готовить рождественский ужин. Тото спал, а я то и дело проведывала его, чтобы удостовериться, что ему удобно. Дафна и Алоизий, все еще возмущенные появлением гостя, но привлеченные запахом жарившихся на гриле стейков, прокрались в кухню. Я предупредила их, что Тото стар и слаб и, чтобы показать себя хорошими хозяевами, они должны оставить его в покое.

Тото продолжал спать.

Ужин был готов, и мы с Джорданом сели за стол. Расслабившись после долгого рабочего дня, вскоре мы уже поддразнивали друг друга насчет того, какие сюрпризы могут быть скрыты в подарочных коробках, стоящих под елкой. Потом Джордан молча кивнул в сторону корзины с Тото, и я медленно повернула голову, чтобы не спугнуть кошек.

Сначала Алоизий, а за ним по пятам и Дафна медленно и осторожно приблизились к корзине. Тото не просыпался. Алоизий встал на задние лапы, заглянул в корзину и принюхался, сделав долгий, глубокий вдох. Потом мягко опустился на пол и подошел к углу корзины, ставшей ложем старого кота. Потерся о нее щекой, тихо мурлыча. Дафна последовала его примеру, заглянула в корзину и, обнюхав морду Тото, положила свою лапку на его тело, укрытое мягкими одеяльцами. Потом тоже присела на пол, замурлыкала и стала тереться о корзину. Мы с Джорданом наблюдали эту сцену в изумленном молчании. Никогда прежде эти кошки не принимали в свой дом никакого другого кота.

Встав со стула, я подошла к корзине и пригляделась к Тото. Мои кошки по-прежнему сидели каждая у своего угла корзины. Тото взглянул на меня, разок вздохнул и обмяк. Сунув руку под одеяла, я чувствовала, как его сердце постепенно перестает биться. Со слезами на глазах повернулась к Джордану, чтобы дать ему знать: Тото больше нет.

Позднее в тот же вечер я позвонила хозяйке Тото и сообщила ей, что кот умер тихо в уюте нашего дома и в последний путь его провожали еще две кошки, пожелав ему доброй дороги и Божьего благословения в его последнее Рождество.