Куриный бульон для души: 101 история о животных (сборник)

Хансен Марк Виктор

Кэнфилд Джек

Беккер Марти

Клайн Кэрол

Глава 1

О любви

 

 

Отложенная доставка

Cтелла была готова к смерти мужа. С того момента, как врачи сообщили им о неизлечимом раке, они оба смотрели в лицо неизбежному, стремясь как можно лучше провести оставшееся время вдвоем. Финансовые дела Дейва всегда были в порядке. Никакое новое бремя не пало на плечи женщины в ее вдо́вой жизни. Только ужасное одиночество – отсутствие цели в ее нынешних днях.

Супруги были бездетными по собственному выбору. Их жизнь была так полна и богата! Они довольствовались насыщенной профессиональной жизнью и обществом друг друга. У них было много друзей. Было. Теперь это слово повторялось так часто… Лишиться одного человека, которого ты любила всем сердцем, – уже одно это достаточно тяжело. Но в последние несколько лет они с Дейвом то и дело узнавали о смерти очередного друга или родственника. Все они были одного возраста – того возраста, в котором человеческие тела начинают сдавать. Умирать. Не стоит обманываться – они постарели!

И теперь, приближаясь к своему первому Рождеству без Дейва, Стелла слишком хорошо сознавала, что осталась одна.

Дрожащими пальцами она покрутила ручку радиоприемника, чтобы приглушить рождественскую музыку до едва различимого фона. К своему удивлению, увидела, что доставили почту. Морщась от неизбежной боли, причиняемой артритом, она нагнулась, чтобы поднять с пола белые конверты. В основном это были рождественские открытки, и печальные глаза Стеллы улыбались при виде привычных традиционных картинок и наполненных любовью строк внутри. Она разложила их среди прочих на крышке рояля. Во всем ее доме они были единственными праздничными украшениями. До праздников осталось меньше недели, но у нее просто не хватало духу поставить эту легкомысленную елку или хотя бы вытащить из коробки рождественские ясли, которые Дейв изготовил собственными руками.

Охваченная внезапным порывом беспредельного одиночества, Стелла закрыла лицо ладонями и дала волю слезам. Как она переживет это Рождество и грядущую за ним зиму?

Звонок в дверь оказался настолько неожиданным, что Стелле пришлось подавить удивленный вскрик. Кто это мог заглянуть к ней? Она осторожно открыла деревянную внутреннюю дверь и напряженно уставилась в окошко штормовой двери. На ее переднем крыльце стоял какой-то незнакомый молодой человек, чья голова едва виднелась из-за большой картонной коробки, которую он держал в руках. Стелла заглянула через его плечо на дорожку, но там не было ничего похожего на машину, которая намекнула бы ей, кто это такой. Собравшись с мужеством, пожилая женщина немного приоткрыла дверь, и юноша отступил вбок, чтобы проговорить в образовавшуюся щелку:

– Миссис Торнхоуп?

Она кивнула. Он продолжил:

– У меня для вас посылка.

Любопытство изгнало из ее мыслей осторожность. Она распахнула дверь, и он вошел. Улыбаясь, осторожно опустил свою ношу на пол и выпрямился, чтобы вынуть конверт, который торчал из его нагрудного кармана. Когда он протянул его ей, из коробки послышался какой-то звук. Стелла аж подскочила. Юноша рассмеялся, извинившись, наклонился над коробкой, чтобы приподнять верхние картонные крылышки, и придержал их открытыми, предлагая ей заглянуть внутрь.

Это была собака! Точнее, щенок золотистого лабрадора-ретривера. Молодой человек, подняв на руки непоседливое тельце, объяснил:

– Это вам, мэм.

Щенок весь извивался от радости, что его вызволили из плена, и лез с экстатическими мокрыми «поцелуями» к лицу молодого человека.

– Мы должны были доставить его в канун Рождества, – продолжал юноша с некоторым трудом, стараясь уберечь подбородок от влажного маленького язычка, – но у ребят в собачьей гостинице праздники начинаются с завтрашнего дня. Надеюсь, вы не против получить подарок пораньше?

Потрясение лишило Стеллу способности ясно мыслить. Не в силах составить внятное цельное предложение, она, заикаясь, пробормотала:

– Но… я не… я имею в виду… кто?..

Юноша опустил собачку на придверный коврик между ними, потом протянул руку и постучал пальцем по конверту, который она продолжала держать в руках.

– Там, внутри, письмо, которое объясняет все – практически все. Этот пес был куплен, когда его мать еще была щенной. Он должен был стать рождественским подарком.

Незнакомец развернулся, чтобы уйти. Отчаяние заставило ее непослушные губы выдавить слова:

– Но кто… кто его купил?

Задержавшись у открытой двери, он ответил:

– Ваш муж, мэм, – и исчез.

Все действительно было изложено в письме. Совершенно забыв о щенке при виде знакомого почерка, Стелла, точно лунатик, добрела до своего кресла у окна. Она заставляла наполнившиеся слезами глаза читать слова, написанные рукой мужа. Он написал это письмо за три недели до своей смерти и оставил его у владельцев собачьей гостиницы, чтобы те доставили его вместе со щенком ей, его супруге, как последний рождественский подарок от мужа. Слова письма были полны любви, они подбадривали и призывали быть сильной. Он обещал ей, что будет ждать того дня, когда она присоединится к нему. И прислал этого юного товарища, чтобы он составил ей до тех пор компанию.

Впервые вспомнив о маленьком создании, Стелла с удивлением обнаружила, что щенок молча смотрит на нее, и его маленькая, быстро дышащая пасть напоминает забавную улыбку. Стелла отложила страницы письма в сторону и потянулась к клубочку золотистого меха. Она думала, что он окажется тяжелее, но песик размером и весом был всего лишь с диванную подушечку-думку. И такой мягкий и теплый! Она пристроила его на руках, точно в колыбельке, и он лизнул ее в подбородок, потом прижался мордочкой к впадинке у основания шеи. При этом проявлении привязанности слезы по ее щекам заструились с новой силой, и щенок терпел ее плач, не шевелясь.

Наконец Стелла опустила его на колени и стала пристально разглядывать. Рассеянно вытерла влагу со щек, потом с трудом выдавила улыбку:

– Ну что ж, паренек, полагаю, жить теперь будем вместе.

Розовый язычок согласно задрожал. Улыбка Стеллы стала уверенней, а взор скользнул вбок, к окну. Сгустились сумерки. Сквозь снежные хлопья, планирующие с небес, она видела веселые рождественские огоньки, обрамляющие контуры соседских домов. Звуки гимна «Радость миру» вплывали в комнаты из кухни.

Внезапно Стелла ощутила поразительное состояние покоя, и благодать осенила ее. Это было все равно что оказаться в ласковых объятиях любимого человека. Ее сердце болезненно забилось, но билось оно от радости и изумления, а не от скорбного одиночества. Ей больше не придется чувствовать себя одинокой.

Вновь переключив внимание на песика, она заговорила с ним:

– Знаешь, приятель, у меня в подвале есть коробка, которая, думаю, тебе понравится. В ней лежат елка, украшения и гирлянды, которые произведут на тебя потрясающее впечатление! И, мне кажется, я сумею найти там и те старые ясли. Что скажешь, пойдем ее выслеживать?

Щенок согласно и радостно тявкнул, словно понимал каждое слово. Стелла поднялась, опустила щенка на пол, и они вдвоем направились в подвал, готовые вместе праздновать Рождество.

 

Беки и волк

Когда старшие братья и сестры разъехались по школам, нашей трехлетней дочери Беки стало одиноко на семейном ранчо. Ей не хватало товарищей по играм. Коровы и лошади были слишком велики, чтобы обниматься с ними, а сельскохозяйственные машины – слишком опасны для такого маленького ребенка. Мы обещали купить ей щенка, но пока этого не произошло, все новые «щенки понарошку» объявлялись чуть ли не каждый день.

Я как раз заканчивала мыть посуду после обеда, когда хлопнула экранная дверь и в дом влетела Беки, щечки которой раскраснелись от возбуждения.

– Мама! – закричала она. – Иди посмотри мою новую собачку! Я уже два раза поила ее водичкой. Ей так хочется пить!

Я вздохнула. Еще одна воображаемая собака Беки.

– Пожалуйста, пойдем, мама! – она тянула меня за джинсы, ее карие глаза смотрели умоляюще. – Песик плачет – и он не может ходить!

– Не может ходить?

А вот это что-то новенькое. Все ее предыдущие «собаки понарошку» были способны на удивительные трюки. Одна балансировала на мяче, стоя на носу. Другая прорыла нору сквозь всю землю и выпала на звезду с другой стороны. Третья танцевала на канате. И почему вдруг появилась собака, которая не умеет ходить?

– Хорошо, милая, – сказала я. К тому времени как я была готова следовать за ней, Беки уже исчезла в мескитовых зарослях. – Ты где? – позвала я.

– Я здесь, у дубовой колоды. Скорее, мама!

Я развела в стороны шипастые ветки и прикрыла глаза ладонью от ослепительного аризонского солнца. Леденящий холод сковал меня.

Она была там, сидела на корточках, закопавшись пальцами ног в песок, а на коленях у нее лежала – ошибиться было невозможно – голова волка! Над его головой возвышался массивный черный загривок. Остальная часть тела лежала, полностью скрытая, внутри полого ствола упавшего дуба.

– Беки, – во рту у меня пересохло. – Не двигайся.

Я подступила ближе. Бледно-желтые глаза сузились. Черные губы напряглись, обнажая двойной набор пятисантиметровых клыков. Вдруг волк задрожал. Его зубы щелкнули, и из глотки вырвался жалостный скулеж.

– Все хорошо, мальчик, – замурлыкала Беки. – Не бойся. Это моя мама, и она тоже тебя любит.

И тут случилось невероятное. Когда ее крохотные ручонки гладили огромную косматую голову, я услышала мягкое «хлоп, хлоп, хлоп», которое издавал хвост волка глубоко внутри ствола поваленного дерева.

«Что такое случилось с этим животным? – задумалась я. – Почему он не может встать?» Я не могла понять. Не осмеливалась и подойти ближе.

Бросила взгляд на пустую миску для воды. В мыслях мелькнуло воспоминание о том, как на прошлой неделе пять скунсов оторвали брезентовую заплату от прохудившейся трубы в лихорадочной попытке добраться до воды в последних муках бешенства. Конечно! Бешенство! Предупредительные знаки были развешаны по всему округу, и разве Беки не сказала мне: «Ему так хочется пить»?

Я должна была увести оттуда Беки.

– Милая, – в горле словно ком стоял. – Опусти его голову и подойди к маме. Мы пойдем за помощью.

Беки неохотно поднялась и поцеловала волка в нос, а потом медленно пошла ко мне, прямо в распростертые объятия. Печальные желтые глаза следили за ней. Потом волк уронил голову на песок.

Когда Беки оказалась в моих руках, в безопасности, я побежала к амбарам, где Брайан, один из наших пастухов, седлал лошадь, чтобы проведать телок на северном пастбище.

– Брайан! Иди сюда, быстро. Беки нашла волка в полой дубовой колоде возле оврага! Я думаю, у него бешенство!

– Буду там одним духом, – заверил он, а я поспешила обратно в дом, торопясь уложить Беки в кроватку на дневной сон. Я не хотела, чтобы она видела, как Брайан выходит из спального барака. Я знала, что в руках у него будет ружье.

– Но я хочу дать моей собачке водички! – упрямилась она. Я поцеловала ее и дала мягкие игрушки, чтобы она отвлеклась.

– Милая, теперь мама и Брайан о ней позаботятся, – сказала я.

Пару минут спустя я добежала до поваленного дуба. Брайан стоял возле него и смотрел на животное.

– Это мексиканский лобо, точно говорю, – сказал он, – и здоровенный какой!

Волк заскулил. И тут мы оба ощутили гангренозную вонь.

– Фу-у! Это не бешенство, – проговорил Брайан. – Но он наверняка очень серьезно ранен. Как думаете, не лучше ли мне избавить его от мучений?

Слово «да» уже готово было сорваться с моих губ, когда из кустов появилась Беки.

– Брайан поможет ему выздороветь, мама?

Она снова взгромоздила волчью голову себе на колени и зарылась лицом в грубый темный мех. На этот раз не я одна услышала мягкие удары хвоста лобо по стволу дерева.

Во второй половине дня мой муж Билл и наш ветеринар пришли осмотреть волка. Видя, какое доверие оказывает зверь нашему ребенку, док сказал мне:

– Думаю, вы позволите нам с Беки вместе позаботиться об этом парне.

Спустя пару минут, пока девочка и ветеринар утешали раненого зверя, игла для инъекций нашла свою цель. Желтые глаза закрылись.

– Теперь он спит, – проговорил ветеринар. – Помоги-ка мне, Билл.

Они вызволили массивное тело из полого ствола. Зверь был, должно быть, пяти футов в длину и весил больше сотни фунтов. Его бедро и лапа были изрешечены пулями. Док сделал все, что нужно, чтобы очистить рану, а потом ввел косматому пациенту дозу пенициллина. На следующий день снова приехал и вставил металлический штырь на место отсутствующей кости.

– Что ж, похоже, вы завели себе мексиканского лобо, – сказал док. – На вид ему года три, а они даже щенками приручаются не слишком хорошо. Я изумлен тем, как этот большой парень проникся к вашей малышке. Но между детьми и животными часто происходит нечто такое, чего мы, взрослые, не понимаем.

Беки назвала волка Ральфом и каждый день носила к поваленному дубу еду и воду. Выздоравливал Ральф тяжело. Три месяца он таскал раненую неподвижную заднюю половину тела, вцепляясь в землю когтями передних лап. Судя по тому, как он опускал веки, когда мы массировали атрофированные конечности, ясно было, что зверь испытывает мучительную боль, но он ни разу не попытался укусить руки тех, кто о нем заботился.

Через четыре месяца после того дня Ральф наконец встал сам, без посторонней помощи. Его огромное тело дрожало, когда приходили в движение долго пробывшие без работы мышцы. Мы с Биллом гладили и хвалили его. Но именно к Беки он обращался за добрым словом, за поцелуем или улыбкой. Он реагировал на эти жесты любви, размахивая своим пышным хвостом, точно маятником.

Окрепнув, Ральф стал ходить по пятам за Беки по всему ранчо. Вместе они носились по пустынным пастбищам, и златовласый ребенок часто наклонялся, шепотом делясь с хромым волком секретами чудес природы. Когда наступал вечер, он, точно безмолвная тень, возвращался в свою пустую колоду, которая определенно стала его собственным логовом. С течением времени, хотя жил он преимущественно в зарослях, манеры этого кроткого создания все больше и больше располагали нас всех к нему.

Его реакция на людей, не принадлежавших к нашей семье, – это отдельная история. Незнакомцы приводили его в ужас, однако его привязанность к Беки и желание защитить ее выгоняли волка из пустыни и полей при виде любого незнакомого пикапа или легковушки. Порой он приближался, с напряженными губами, обнажавшими нервный оскал, полный стучащих зубов. Чаще он просто отходил подальше и, наконец, забирался в свою колоду – наверное, чтобы бояться там в одиночестве.

Тот первый день, когда Беки пошла в школу, был печальным днем для Ральфа. После того как ушел школьный автобус, он отказался возвращаться в сад. Вместо этого он улегся у обочины дороги и стал ждать. Когда Беки вернулась, он принялся, хромая, скакать подле нее, нарезая безумные радостные круги. Этот приветственный ритуал соблюдался все ее школьные годы.

Хотя Ральф, казалось, был счастлив на ранчо, бывало, что в весенний брачный сезон он пропадал в окружающих пустынях и горах по нескольку недель кряду, заставляя нас волноваться о его безопасности. Это был к тому же сезон отела, и местные пастухи зорко следили за появлением койотов, кугуаров, диких собак и – разумеется – одинокого волка. Но Ральфу везло.

За двенадцать лет, что Ральф прожил на нашем ранчо, его привычки оставались неизменными. Всегда держась на расстоянии, он терпимо относился к остальным домашним любимцам и занятиям нашей хлопотливой семьи, но его любовь к Беки ни разу не поколебалась. И вот настала весна, когда наш сосед сказал нам, что застрелил насмерть волчицу и подранил ее самца, который бегал вместе с ней. И, разумеется, Ральф вернулся домой с новым пулевым ранением.

Беки, которой было уже почти пятнадцать, сидела, держа на коленях голову Ральфа. Ему тоже было, должно быть, около пятнадцати, и он поседел от старости. Пока Билл извлекал пулю, мои воспоминания устремились назад сквозь годы. И снова я видела перед собой пухленькую трехлетнюю девчушку, которая гладила голову волка, и слышала тихий голосок, шептавший: «Все хорошо, мальчик. Не бойся. Это моя мама, и она тоже тебя любит».

Хотя рана оказалась несерьезной, на сей раз Ральф никак не мог поправиться. Драгоценные килограммы веса словно стекали с него. Некогда роскошный мех стал тусклым и сухим, и он перестал наведываться в сад, ища общества Беки. Все дни напролет он тихонько лежал.

Но когда наступала ночь, несмотря на старость и дряхлость, он исчезал в пустыне и окружающих холмах. К рассвету еды в его миске не оставалось.

И вот настало то утро, когда мы нашли его мертвым. Желтые глаза закрылись. Вытянувшись перед старой дубовой колодой, он казался лишь тенью того гордого зверя, каким был когда-то. Ком в горле душил меня, когда я смотрела, как Беки гладила его косматую шею, и по лицу ее струились слезы.

– Я буду так по нему скучать! – плакала она.

Потом, когда я укрыла его одеялом, нас заставил вздрогнуть странный шорох, послышавшийся изнутри колоды. Беки заглянула внутрь. На нее в ответ уставились два маленьких желтых глаза, и в полутьме блеснули щенячьи клычки. Волчонок Ральфа!

Может быть, инстинкт умирающего подсказал ему, что оставшийся без матери отпрыск будет здесь в безопасности, как когда-то он сам, с теми, кто любил его? Горячие слезы капали на младенческую шерстку, когда Беки взяла трясущийся комочек на руки.

– Все хорошо, малыш… Ральфи, – бормотала она. – Не бойся. Это моя мама, и она тоже тебя любит.

 

Друзья

Двадцать один год назад муж подарил мне Сэма, восьминедельного шнауцера, чтобы помочь смягчить боль от потери нашей дочери, которая родилась мертвой. В последующие четырнадцать лет у нас с Сэмом возникла совершенно особенная связь. Казалось, ничто этого не изменит – никогда.

В какой-то момент мы с мужем решили перебраться из своей нью-йоркской квартиры в новый дом в Нью-Джерси. После того как мы некоторое время прожили там, наша соседка, у которой незадолго до нашего переезда окотилась кошка, спросила, не хотим ли мы взять одного котенка. Мы немного опасались ревности Сэма и его возможной реакции на вторжение в его владения, но решили рискнуть и согласились взять котенка.

Мы выбрали маленький серенький игривый меховой комочек. Это было все равно что завести в доме «дорожного бегуна» из мультика. Но постепенно, день за днем, Молния стала ходить за Сэмом по пятам – вверх по лестнице, вниз по лестнице; в кухню, наблюдать, как он ест; в гостиную, наблюдать, как он спит. Время шло, и они стали неразлучны. Спали они только вместе, ели всегда бок о бок. Когда я играла с одним, другой присоединялся. Если Сэм на что-то лаял, Молния бежала посмотреть, что там такое случилось. Когда я выводила кого-то из них из дома, другой всегда дожидался у порога нашего возвращения. Так продолжалось много лет.

А потом, ни с того ни с сего, Сэм вдруг стал страдать от конвульсий, и ему поставили диагноз: болезнь сердца. У меня не было другого выхода, кроме как усыпить его. Однако боль от принятия этого решения была ничто по сравнению с тем, что я испытывала, когда пришлось оставить Сэма у ветеринара и вернуться домой одной. На этот раз Молнии не довелось приветствовать Сэма, и не было никакого способа объяснить, что она больше никогда не увидит своего друга.

В последовавшие дни Молния, казалось, была безутешна. Она не могла словами сказать мне, что страдает, но я видела боль и разочарование в ее глазах всякий раз, как кто-то открывал входную дверь, или надежду, когда она слышала собачий лай.

Недели шли, и печаль кошки, казалось, стала утихать. Однажды я вошла в гостиную и случайно бросила взгляд на пол рядом с нашим диваном, где мы поставили скульптуру – точную копию Сэма, которую купили несколько лет назад. Лежа рядом с ней, обняв одной лапкой шею статуи, спала Молния, уютно прижавшись к своему лучшему другу.

 

Когда растаяла Снежинка

Неразлучники. Так называли нас друзья, когда мы только поженились.

Полагаю, мы с Доном заслужили это прозвище. С деньгами было туго, поскольку мы оба учились в университете на дневном отделении и при этом работали, чтобы оплачивать учебу. Иногда нам приходилось не один день откладывать мелочь, чтобы купить даже такой пустяк, как стаканчик мороженого. И все же наша крохотная, неказистая квартирка казалась нам раем. Любовь и не на такое способна, как вы знаете.

Как бы там ни было, чем чаще мы слышали слово «неразлучники», тем чаще задумывались о птицах. И однажды начали копить деньги на пару собственных неразлучников – пернатых. Мы знали, что не можем позволить себе купить и двух птиц, и красивую клетку, поэтому Дон, когда выдавалось свободное время, мастерил клетку сам.

Мы установили ее у затененного окна. Потом стали ждать, пока помятый конверт с надписью «неразлучники» не наполнится купюрами и мелочью. Наконец настал день, когда мы смогли пойти в наш местный зоомагазин, чтобы «усыновить» прибавление к нашему маленькому семейству.

Сначала мы остановились на длиннохвостых попугаях. Но стоило нам услышать пение канареек, как мы передумали. Выбрав энергичного желтого самца и милую белую самочку, мы назвали малышей Солнышком и Снежинкой.

Из-за напряженного расписания нам не удавалось проводить много времени с нашими новыми друзьями, но нам нравилось, как они каждый вечер приветствовали нас звонкими переливами песен. И они, казалось, были безмятежно счастливы друг с другом.

Время шло, и когда наши юные неразлучники стали достаточно взрослыми, чтобы завести собственную семью, мы приняли меры и приготовили для них особое местечко для гнезда и массу материала, из которого его можно было построить.

И действительно, однажды они начали находить эту идею весьма привлекательной. Снежинка была очень строгим прорабом, следившим, чтобы дизайн и украшение их гнездышка были безусловно правильными, в то время как Солнышко, который так и светился любовью, чуть из перьев не выпрыгивал, стараясь сделать все точно так, как она требовала.

А потом в один прекрасный день появилось яичко. Как они пели! И через несколько недель, когда проклюнулся крохотный птенчик, счастье их, казалось, не знало границ. Не знаю, как это происходит с точки зрения генетики, но маленькая канарейка была ярко-оранжевой. Поэтому мы с полным на то основанием назвали птенца Тыквиком.

Тянулись солнечные дни. Как мы все гордились, когда наш птенчик вылетел из гнезда на настоящую, «взрослую» жердочку!

А потом однажды Тыквик рухнул вниз со своей жердочки на дно клетки. Крохотная оранжевая птичка лежала не шевелясь. И родители, и я кинулись спасать его.

Но он был мертв. Так уж случилось. Что произошло – то ли сердце отказало, то ли он сломал шею при падении, – я никогда не узнаю. Но Тыквика больше не было с нами.

Хотя скорбели оба родителя, маленькая мать была поистине безутешна. Она не давала ни Солнышку, ни мне приблизиться к этому жалкому маленькому тельцу. Вместо радостных мелодий, которые я обычно слышала от Снежинки, теперь она издавала лишь самые душераздирающие крики и стоны. Казалось, скорбь полностью растопила ее сердечко, радость и волю.

Бедный Солнышко не знал, что и думать. Он все пытался оттолкнуть Снежинку прочь с ее печального поста, но она и не думала шевелиться. Вместо этого она снова и снова пыталась оживить своего обожаемого ребенка.

Наконец Солнышко, похоже, придумал какой-то план. Он время от времени убеждал подругу взлететь и поклевать зерен, пока он несет вахту на ее месте. Потом всякий раз, как она отлетала, он молча клал на тельце Тыквика одну соломинку из гнездового материала. Только одну. Но за несколько дней, мало-помалу, тельце птенца полностью скрылось под ними.

Поначалу Снежинка казалась растерянной, оглядывалась по сторонам, но не пыталась откопать птенца. Потом взлетела на свою обычную жердочку, да так там и осталась. Тогда я смогла спокойно сунуть руку в клетку и убрать маленькое тельце вместе с укрывавшими его соломинками.

Не знаю, осознала ли Снежинка тот молчаливый подвиг любви и исцеления, который совершил для нее Солнышко. Но они сохраняли радостную преданность друг другу до конца жизни. Любовь на такое способна, как вы знаете.

Особенно любовь неразлучников.

 

Сердечные струны

Люди тратят всю свою жизнь на поиски любви. И я не была исключением. Вплоть до одного дня, когда решила заглянуть в клетки местного приюта для бездомных животных. И там нашлась любовь, которая ждала меня.

Этого старого пса считали непригодным к «усыновлению». Изможденный метис бигля и терьера, он был найден, когда бегал вдоль дороги на трех лапах, с грыжей, поврежденным ухом и нашпигованным дробью задом.

Люди из приюта продержали его там законные семь дней – и больше, потому что он был дружелюбным, и они полагали, что, если уж кто-то потратил деньги на ампутацию его лапы, может быть, этот человек и станет о нем заботиться. Но никто не пришел.

Я познакомилась с этим псом на его десятый день пребывания в приюте. Я завозила туда старые одеяла, проходила мимо и случайно увидела его. Глядя сквозь проволочную ограду его вольера, подумала: какой привлекательный парнишка, – и мое сердце потянулось к нему. Но на самом деле я не могла взять домой еще одну собаку: у меня было уже четыре. Должен быть какой-то предел, думала я, я же не могу спасать их всех.

Отъезжая от отделения общества гуманного обращения с животными, знала, что собаку усыпят, если я ее не заберу. Какой беспомощной я себя ощущала! Когда проезжала мимо церкви, мой взгляд зацепил объявление о теме проповеди на эту неделю. Дело было в канун Рождества, и объявление вопрошало: «Есть ли место на этом постоялом дворе?»

В тот момент я поняла, что еще для одного, особенно того, кто нуждается в моей любви, место найдется всегда.

На следующее утро, как только приют открылся, я позвонила туда:

– Я приеду за тем старым побитым псом. Оставьте его для меня, – попросила я.

Мне хотелось добраться туда как можно быстрее. И с того момента, как я взяла его, он безраздельно отдал мне свое сердце.

Мой опыт говорит мне, что на свете ничто не может сравниться с чувством, которое возникает, когда спасаешь собаку. Собаки – от природы существа любящие, но добавьте к этому облегчение и благодарность – и истинная преданность польется из их сердец потоком. Эти приносящие безмерное удовлетворение узы я не променяла бы на всех щенков в мире.

Я назвала пса Тагсом, от слова «тянуть», поскольку он потянул мои сердечные струны, и я делала все, что было в моих силах, чтобы его жизнь стала счастливой. В ответ Тагс показал мне новый смысл слова «обожание». Куда бы я ни шла, он непременно хотел туда вместе со мной. Он не спускал с меня глаз, и стоило мне только бросить взгляд в его сторону, как все его тело начинало вилять от счастья. Несмотря на множество увечий и ухудшавшееся здоровье, его любовь к жизни была поразительной. Не проходило ни одного вечера, чтобы я пришла домой, а Тагс не встречал меня у двери с искрящимися глазами, с возбужденно машущим хвостом.

Мы были вместе чуть больше года. И все это время я постоянно ощущала безмолвный поток любви, идущий от него ко мне, – сильный, постоянный и глубокий. Когда пришло время ветеринару прекратить страдания Тагса, я держала его голову в ладонях, капая слезами на его старую морду, и смотрела, как он постепенно засыпает. Даже в своей печали я была благодарна ему за дар любви.

Если человек никогда не проходил через подобный опыт с домашним любимцем, то никакие слова не смогут его передать. Но если вы когда-нибудь так сильно любили животное и были столь же полно любимы в ответ, больше ничего говорить и не нужно. Некоторые меня поймут: с тех пор как Тагса не стало, мой страх перед смертью ослаб – если смерть означает, что мы наконец встретимся с Тагсом, пусть она приходит когда пожелает.

А пока я продолжаю свою работу: спасаю брошенных животных и нахожу для них дом и семью, где они смогут вкусить любви и поделиться в ответ огромным счастьем.

И часто, глядя в небо и видя нежные перистые облачка, парящие в вышине, я ловлю себя на том, что шлю им сообщение: я люблю тебя, Тагс.

 

Другой вид ангелов

Сезон выжеребки – время мечтаний. Мы только-только начали разводить аппалуз на нашем аризонском ранчо, и я грезила о голубых ленточках и нетерпеливых покупателях. В тот первый год сияющие яркие шкурки девяти крохотных аппалуз уже превратили наши пастбища в красочный ландшафт. Их морды пестрели звездочками и молниями, их крупы сверкали узорами и пятнышками, разбросанными по шкуре, точно мыльная пена.

Когда мы ждали рождения десятого жеребенка, я была уверена, что он будет самым красочным. Отцом был белый самец с каштановыми пятнами на половине тела и многоцветным хвостом, касавшимся земли. Мать была покрыта тысячами пятнышек размером в мелкую монетку. У меня уже было имя для их нерожденного отпрыска: Сверхновый.

– С лошадьми часто так бывает: чего хочешь и что получаешь – две большие разницы, – предупреждал меня мой муж Билл.

В ночь, когда кобыла должна была ожеребиться, я отслеживала ее с экрана по закрытой телесети, которую Билл установил в нашей спальне. Я видела, как кобылица лоснится от пота, как ее обведенные белыми «очками» глаза полны тревоги. Всего пара часов отделяла ее от родов, когда меня сморил сон.

Проснулась я как от толчка. Прошло три часа! Взглянув на монитор, я обнаружила, что обессилевшая кобыла лежит на боку. Роды окончились. Но где же малыш?

– Билл! Проснись! – я сильно потрясла мужа. – Кто-то украл малыша!

Дикие собаки, койоты и другие хищники тут же завладели моим воображением. Мгновения спустя мы уже были в тускло освещенном коррале.

– Где твоя крошка, мама? – вскричала я, рухнув на колени и гладя шею кобылы.

И вдруг из теней выглянула мордочка – худая, темная, уродливая. Пока это создание тщилось встать на ножки, до меня дошло, почему я не заметила его на экране: ни единого цветного пятнышка, никакой ослепительной шкурки. Наш жеребенок был бурым, как земля.

– Не могу поверить! – сказала я, когда мы присели на корточки, чтобы лучше рассмотреть его. – На этой девочке ни одного белого волоска!

Мы видели и более нежелательные для породы черты: выпуклый лоб, чудовищный покатый нос, висячие уши, огромные, как у американского зайца, и почти безволосый куцый хвостик.

– Она – атавизм, – проговорил Билл. Я знала, что мы оба думаем об одном и том же: эту девочку никто никогда не купит. Кому нужна аппалуза без ярких красок?

На следующее утро, когда пришел на работу наш старший сын Скотт и увидел наше последнее прибавление, он не стал выбирать слова.

– Что будем делать с этой уродливой тварью? – спросил он.

К этому времени ушки жеребенка уже стояли торчком.

– Она похожа на мула, – добавил Скотт. – Кому такая нужна?

Наши младшие дочери, Беки и Джейни, 15 и 12 лет, тоже задавали вопросы.

– А как вообще можно понять, что она – аппалуза? – говорила Беки. – Что, у нее пятнышки под шерстью?

– Нет, – отвечала я, – нет, но внутри она все равно аппи.

– Это означает, что у нее пятна на сердце, – подметила Джейни.

Кто знает, задумалась я. Может, и так.

С самого начала эта простушка-дурнушка, казалось, чувствовала, что она не такая, как все. Гости редко рассматривали ее, а если и смотрели, мы говорили: «О, мы теперь просто огораживаем мать». Мы не хотели, чтобы кто-то узнал, что наш прекрасный жеребец зачал этого жеребенка.

Вскоре я обратила внимание на то, что кобылка от души радуется человеческому обществу. Она и ее мать были первыми у ворот во время кормления, а когда я чистила ей скребницей шею, ее глаза закрывались от довольства. Вскоре она уже обнюхивала мою куртку, пробегала губами по моей рубашке, жевала пуговицы, отгрызая их, и даже открывала ворота, следуя за мной, чтобы потереться головой о мое бедро. Такое поведение для молодой кобылки никак нельзя назвать нормальным.

Увы, аппетит у нее был завидный. И чем больше она вырастала, тем становилась уродливее. Как и где нам найти для нее дом? – не раз задумывалась я.

Однажды мужчина-закупщик купил одну из наших лучших аппалуз для цирка. И вдруг его взгляд упал на бурую кобылку с куцым хвостом.

– Это ведь не аппалуза, верно? – спросил он. – Похожа на ослика.

Поскольку он приглядывал лошадей для цирка, я ухватилась за эту возможность.

– Вы удивитесь, – сказала я. – Эта девочка знает больше трюков, чем повар в буфете. Она умеет вытаскивать из моего кармана носовой платок и проползать под изгородями. Наловчилась забираться в поилки для скота. Даже поворачивает водопроводные краны!

– Настоящая маленькая дьяволица, а?

– Нет, – тут же возразила я, а потом по наитию добавила: – Между прочим, я назвала ее Ангелой.

Он хмыкнул.

– Ну, нам нужны броские цвета, – объяснил он мне. – Народ больше всего любит пятнистых лошадок.

Время шло, и Ангела – как мы теперь ее называли – изобретала все новые трюки. Ее любимый – открывать ворота, чтобы добраться до пищи по другую их сторону.

– Настоящая Гудини, – восхищался Билл.

– Настоящая головная боль, – не соглашался Скотт, которому всегда приходилось ее ловить.

– Нужно уделять ей больше внимания, – говорила я ему. – Ты все время обихаживаешь и тренируешь других однолеток. Никогда не дотрагиваешься до Ангелы, только орешь на нее.

– Разве у меня есть время работать с этим кувшинным рылом? К тому же папа сказал, что мы везем ее на аукцион.

– Что? Продать ее?

Я приперла Билла к стенке.

– Пожалуйста, дай ей шанс. Пусть растет на ранчо, – умоляла я. – Тогда Скотт сможет объездить ее, когда ей будет два года. С ее милым нравом она к тому времени будет кое-что стоить.

– Ну, думаю, лишняя лошадь нам пока не помешает, – проговорил он. – Отведем ее на восточное пастбище. Там не так уж много корма, но…

На некоторое время Ангела была избавлена от опасности…

Спустя две недели она стояла у нашей входной двери, жевала сухой корм из миски сторожевого пса. Она сбросила цепь с ворот пастбища и выпустила себя на волю – заодно еще с десятью лошадьми. К тому времени как Скотт и Билл загнали их, я видела, что терпение Билла иссякает.

С течением времени репертуар ее трюков только рос. Когда Билл или Скотт приезжали в поля на машине, она объедала резину с дворников. Если они оставляли открытым окно, она тащила с переднего сиденья что ни попадя – коврик, перчатку или блокнот, – а потом мчалась прочь как угорелая.

Как ни удивительно, Билл начал прощать Ангеле ее розыгрыши. Когда приезжал закупщик аппалуз, она прибегала галопом, резко тормозила футах этак в тридцати и разворачивалась, чтобы ей почесали круп.

– У нас тут свой собственный цирк имеется, – говорил Билл покупателям. К этому времени легкая улыбка проскальзывала даже под густыми усами Скотта.

Времена года одно за другим катились мимо. Палящее солнце сменилось дождями – и они принесли с собой миллионы мух. Однажды, когда Ангеле было два с половиной года, я увидела, как Скотт ведет ее к амбару.

– У нее нет никакой защиты с этим дурацким хвостом, – пояснил он мне. – Сделаю-ка я ей новый.

Тогда-то я и поняла, что чувства Скотта к этой лошадке начали меняться.

На следующее утро я не могла сдержать улыбки, видя, как Скотт нарезал и переплел два десятка прядей ярко-желтой упаковочной веревки в длинную веревочную швабру и закрепил ее липкой лентой вокруг перевязанного бинтом хвоста Ангелы.

– Вот так, – приговаривал он. – Теперь она почти похожа на настоящую лошадь.

Скотт решил «обломать» Ангелу под седло. Мы с Биллом сидели на изгороди корраля, когда он надевал на нее сбрую. Ангела горбила спину.

– Ну, сейчас у нас тут будет родео! – шепнула я мужу. Но когда Скотт затянул подпругу вокруг округлого живота Ангелы, она не стала брыкаться, как сделали бы многие другие молодые лошади. Она просто ждала.

Когда Скотт сел на нее верхом и мягко сжал бока коленями, покладистая натура аппалузы дала себя знать. Он послал ее вперед, и она отреагировала так, будто ее выезжали не один год. Я протянула руку и почесала ее выпуклый лоб.

– Когда-нибудь из нее получится потрясающая лошадка для езды по бездорожью, – сказала я.

– С таким-то темпераментом, – отозвался Скотт, – на ней можно играть в поло. Или она станет великолепной лошадью для детей.

Даже Скотт мечтал о лучшем будущем для нашей неприглядной бурой аппалузы с необыкновенного цвета хвостом.

Во время выжеребки Ангела тоненько ржала над новорожденными так, словно каждый из них был ее собственным.

– Нам нужно пустить ее в разведение, – сказала я Биллу. – Ей уже четыре. Представь только, какая хорошая мать из нее получится – с ее-то способностью любить.

Билл решил, что это хорошая мысль. Как и Скотт.

– Люди часто покупают жеребившихся кобыл, – сказал он. – Может быть, мы найдем для нее дом.

Внезапно я заметила на лице Скотта выражение, которого никогда раньше не видела. Неужто он и впрямь ее полюбил? – изумилась я.

В зимние месяцы своей беременности Ангела, казалось, и думать забыла убегать из корраля. Потом, в начале апреля, когда близился срок родов, пришли мощные ливни, и наши поля пробудились к жизни. Мы опасались, что Ангела снова начнет просачиваться сквозь ворота в поисках более зеленых пастбищ.

Однажды утром я только начинала завтракать, когда в кухонную дверь вошел Скотт. Его ореховые глаза угрюмо темнели под широкополым ковбойским стетсоном.

– Это Ангела… – тихо проговорил он. – Лучше бы тебе подъехать туда. Она вчера ночью выбралась из корраля.

Пытаясь не дать воли страхам, я пошла вслед за Скоттом к его пикапу.

– Она где-то родила жеребенка, – продолжал он, – но мы с папой не смогли его найти. Она… умирает, – я услышала, как его голос прерывается. – Кажется, она пыталась добраться до дома.

Когда мы подъехали к Ангеле, Билл сидел на корточках рядом с ней.

– Мы ничего не можем сделать, – сказал он, указывая на голубые дикие цветы в роскошных зеленых полях, до которых голодная лошадь могла легко дотянуться сквозь колючую проволоку. – Волчья травка. Некоторые лошади ее обожают, но она может стать убийцей.

Я уложила большую голову Ангелы на колени и стала гладить между ушами. На глазах Скотта вскипели слезы.

– Лучшая кобыла, какая только у нас была, – пробормотал он.

– Ангела! – молила я. – Пожалуйста, не уходи!

Глуша свою скорбь, я проводила ладонью по ее шее и вслушивалась в затрудненное дыхание. Она содрогнулась – один раз, – и я заглянула в глаза, которые больше ничего не видели. Ангела ушла.

В темной туче оцепенения я вдруг услышала, как Скотт, отошедший всего на пару ярдов, зовет нас:

– Мама! Папа! Идите-ка посмотрите на этого жеребеночка!

В гуще сладко пахнущих трав лежал крохотный жеребчик. Одно-единственное пятно освещало его мордочку, а по спине и бедрам рассыпались звездочки. Чистая, лучистая аппалуза, наша многоцветная лошадка.

– Сверхновый, – прошептала я.

Но почему-то все эти краски больше ничего не значили. Как не раз показывала нам его мать, важно не то, что снаружи, а то, что сокрыто в самой глубине сердца.

 

Домой

Леденящий ливень полоскал черный асфальт перед баром в маленьком городке. Я сидел, рассеянно глядя в водянистую тьму, как обычно в одиночестве. По другую сторону пропитанной дождем дороги был городской парк: два гектара травы, гигантские вязы и – сегодня – толща холодной воды высотой по щиколотку.

Я пробыл в этом потрепанном жизнью старом пабе с полчаса, молча нянча в руках свой бокал, когда мой задумчивый взгляд наконец остановился на среднего размера бугре в травянистой луже в метрах тридцати впереди. Еще минут десять я смотрел сквозь заплаканное стекло окна, пытаясь определить, что это за бугор – животное или просто нечто мокрое и неодушевленное.

Накануне вечером «дворянин», смахивавший на немецкую овчарку, заходил в бар, клянча жареную картошку. Он был худой, изголодавшийся – и размером как раз с тот непонятный бугор. С чего бы собаке лежать в холодной луже под ледяным дождем? – спросил я сам себя. Ответ был прост: либо это не пес, либо он слишком слаб, чтобы подняться.

Шрапнельная рана в моем левом плече ныла весь день, отдаваясь болью до самых пальцев. Я не хотел выходить наружу в такую бурю. Помилуйте, это же не мой пес; это вообще ничей пес. Просто бродяга в холодную ночь под дождем, одинокий и никому не нужный.

Как я сам, подумал я, опрокинул в рот то, что еще плескалось в моем бокале, и вышел на улицу.

Он лежал в луже глубиной в три дюйма. Когда я коснулся его, он не шелохнулся. Я подумал было, что он мертв. Подсунул руки ему под грудь и поднял на лапы. Он неуверенно стоял в луже, свесив голову, точно гирю на конце шеи. Половина его тела была покрыта паршой. Висячие уши представляли собой просто безволосые куски плоти, испещренные открытыми язвами.

– Идем, – сказал я, надеясь, что мне не придется нести этот зараженный скелет в укрытие. Его хвост разок вильнул, и он побрел за мной. Я завел его в нишу рядом с баром, где он улегся на холодный цемент и прикрыл глаза.

В квартале от того места я видел огоньки открытого допоздна универсального магазина. Купил там три банки собачьего корма «Альпо» и запихнул их под свою кожаную куртку. Я был промокший, уродливый, и на лице продавщицы читалось облегчение, когда я уходил. Гоночный глушитель на моем «харли-дэвидсоне» заставил содрогнуться стекла в баре, когда я к нему вернулся.

Девушка-бармен вскрыла для меня банки и сообщила, что пса зовут Шепом. Она сказала, что ему около года и его бывший владелец уехал в Германию, бросив собаку на улице. Шеп съел все три банки собачьего корма с вызывавшей благоговение целеустремленностью. Я хотел приласкать его, но он вонял, точно смерть, а выглядел и того хуже.

– Удачи, – сказал я, затем сел на мотоцикл и уехал.

На следующий день я получил работу – водить самосвал в маленькой компании, занимавшейся прокладкой дорог. Везя груз гравия через центр городка, я увидел Шепа, который стоял на тротуаре подле бара. Я окликнул его, и мне показалось, что он вильнул хвостом. Его реакция подняла мне настроение.

После работы я купил еще три банки «Альпо» и чизбургер. Мы с моим новым другом вместе поужинали, сидя на тротуаре. Он справился со своей долей первым.

На следующий вечер, когда я принес ему еду, он приветствовал меня с бешеным энтузиазмом. Его недокормленные лапы то и дело подламывались, и он падал на тротуар. Другие люди бросили его и скверно с ним обращались, но теперь у него появился друг, и его благодарность была более чем очевидной.

На следующий день, перевозя один груз за другим по главной улице мимо бара, я его не видел. Интересно, подумал я, может, кто-нибудь взял его к себе.

После работы я припарковал свой черный «харли» на улице и пошел по тротуару, ища пса. Я боялся того, что могу обнаружить. Он лежал на боку в переулке неподалеку. Высунутый язык свисал прямо в грязь, и лишь кончик его хвоста шевельнулся, когда он увидел меня.

Местный ветеринар еще не ушел из кабинета, так что я позаимствовал у своего работодателя пикап и загрузил вялое тело дворняги в кузов.

– Это ваша собака? – спросил ветеринар, осмотрев жалкий экземпляр, беспомощно лежавший на смотровом столе.

– Нет, – ответил я, – просто бродяга.

– У него начальная стадия чумки, – печально проговорил ветеринар. – Если у него нет дома, лучшее, что мы можем сделать, – это избавить его от мучений.

Я положил руку на плечо пса. Его запаршивевший хвост слабо застучал по столу из нержавейки.

Я громко вздохнул.

– У него есть дом, – сказал я.

Следующие три ночи и четыре дня пес – я так и звал его Шепом – лежал на боку в моей квартире. Мы с парнем, который снимал соседнюю комнату, час за часом вливали воду ему в пасть и пытались заставить проглотить немного омлета. Он не мог этого сделать, но всякий раз, как я к нему прикасался, самый кончик его хвоста слегка вилял.

Примерно в десять утра на третий день я приехал домой, чтобы отпереть квартиру для мастера, пришедшего устанавливать телефон. Когда я переступил порог, меня едва не расплющила прыгающая, извивающаяся, эйфорическая дворняжья масса. Шеп поправился.

Со временем паршивый, умиравший с голоду пес, который едва не умер в моей гостиной, вырос в 36-килограммовый слиток сплошных мышц с массивной грудью и супергустой шубой из сияющей черной шерсти. Много раз, когда одиночество и депрессия почти одолевали меня, Шеп платил мне ответной услугой, осыпая меня знаками своей необузданной дружбы до тех пор, пока у меня не оставалось иного выбора, кроме как улыбнуться и променять свою меланхолию на подвижную игру «принеси палку».

Оглядываясь назад, я вижу, что мы с Шепом встретились, когда в жизни каждого из нас были трудные времени. Но мы больше не одинокие бродяги. Я бы сказал, что мы оба вернулись домой.

 

Невинные бездомные

Торопливо нацарапанное на мятой картонке объявление гласило: «У меня нет денег – нужна еда для собаки». Отчаявшийся молодой человек держал в одной руке эту табличку, а в другой – поводок, меряя шагами взад-вперед тротуар на углу людной улицы в деловой части Лас-Вегаса.

На конце поводка обнаружился щенок хаски возрастом не старше года. Неподалеку от них на цепи, закрепленной на фонарном столбе, сидел пес постарше, той же породы. Он завывал в резком холоде наползающего зимнего вечера, и вой его разносился на несколько кварталов. Казалось, ему была известна его судьба, ибо на табличке, стоящей рядом с ним, было написано: ПРОДАЕТСЯ.

Забыв о том, куда ехала, я быстро развернула машину и устремилась назад, в сторону бездомного трио. Многие годы я держу собачью и кошачью еду в багажнике своей машины для бродячих или голодных животных, которые часто мне попадаются. Это мой способ помочь тем, кого я не могу забрать к себе. А еще это способ, которым мне удалось сманить многих перепуганных собак с дороги в безопасное место. Помогать животным в нужде – для меня всегда автоматическое решение.

Я зарулила на ближайшую парковку и прихватила пятифунтовый мешок собачьего корма, контейнер с водой и 20-долларовую банкноту из кошелька. С опаской приблизилась я к оборванцу и его несчастным псам. Если этот человек как-то навредил живым созданиям или использовал их для мошенничества, знала, что гнев мой будет скор и ужасен. Пес постарше смотрел в небеса, жалостно скуля. Как раз перед тем как я до них добралась, рядом с ними притормозил грузовик, и водитель спросил, сколько мужчина хочет за старшего пса.

– Пятьдесят баксов, – ответил парень на углу, потом быстро добавил: – Но на самом деле я не хочу его продавать.

– Документы на него есть?

– Нет.

– Прививки сделаны?

– Нет.

– Сколько ему?

– Пять. Но я на самом деле не хочу его продавать. Мне просто нужно немного денег, чтобы прокормить его.

– Будь у меня полтинник баксов, я б его купил.

Светофор загорелся зеленым, и грузовик, прибавив газу, укатил.

Мужчина на углу покачал головой и продолжал удрученно вышагивать по тротуару. Когда он заметил, что я иду в его сторону, он остановился и стал наблюдать, как я приближаюсь. Щенок завилял хвостом.

– Привет, – поздоровалась я, подходя ближе. Лицо молодого мужчины было мягким и дружелюбным, и по одному только взгляду в его глаза я поняла, что это человек, у которого случился настоящий кризис.

– У меня тут немного еды для ваших собак, – сказала я. Ошеломленный, он взял пакет и держал его, пока я ставила перед псами воду.

– Вы и воды принесли? – недоверчиво уточнил он. Мы оба опустились на колени рядом со старшим псом, и щенок принялся с энтузиазмом здороваться со мной.

– Вон тот – Ти-Си, этот – Пес, а я – Уэйн.

Печальный старший пес сделал паузу в своем плаче – достаточно долгую, чтобы изучить, что там, в контейнере.

– Что у вас случилось, Уэйн? – спросила я. Вопрос прозвучал немного бесцеремонно, но он ответил мне прямо и просто:

– Ну, я только недавно переехал сюда из Аризоны и не смог найти работу. И теперь дошло до того, что даже не могу прокормить собак.

– Где вы живете?

– Вон там, в грузовике, – он указал на неуклюжий старый автомобиль, который был припаркован неподалеку. В нем была дополнительная длинная койка с навесом, так что у них хотя бы было укрытие от природных стихий.

Щенок забрался ко мне на колени и устроился там. Я спросила Уэйна, какого рода работой он занимался.

– Я механик и сварщик, – ответил он. – Но здесь нет никакой работы ни для того, ни для другого. Я только и делал, что искал. Эти псы – моя семья. Мне ненавистна мысль продать их, но я просто не могу себе позволить их кормить.

Он твердил эти слова снова и снова. Он не хотел продавать собак, но не мог их прокормить. Всякий раз, как он повторял эти слова, на его лице появлялось ужасное выражение. Словно ему приходилось отказываться от ребенка.

Момент казался подходящим, чтобы небрежно передать ему 20-долларовую купюру, надеясь, что я не раню еще больше его и без того пострадавшую гордость.

– Вот. Возьмите эти деньги, чтобы купить себе что-нибудь поесть.

– Ну спасибо, – медленно ответил он, не в силах смотреть мне в лицо. – За эти деньги можно нам и комнату на ночь снять.

– Сколько времени вы стоите здесь?

– Весь день.

– И что, никто больше не остановился?

– Нет, вы первая.

Была вторая половина дня, ближе к вечеру, и быстро темнело. Здесь, в пустыне, когда солнце уже село, температура резко падает до –1 °C.

Мой разум лихорадочно заработал, представляя себе, как они втроем, ни разу не поев за день, а может быть, и за несколько дней, коротают множество долгих холодных часов, сгрудившись вместе в этом ненадежном импровизированном укрытии.

Люди, выпрашивающие еду, в нашем городе не новость. Но этот мужчина выделялся среди других, потому что просил еду не для себя. Его больше волновала необходимость накормить собак, чем личное благополучие. Меня, как «маму» девяти сытых и страстно любимых собственных собак, это глубоко растрогало.

Не думаю, что когда-нибудь по-настоящему пойму, что на меня нашло в тот момент, вдохновив на следующие поступки; знаю лишь, что я не могла этого не сделать. Я спросила, подождет ли он здесь моего возвращения пару минут. Он кивнул и улыбнулся.

Моя машина полетела к ближайшему продуктовому магазину. Чуть ли не взрываясь от ощущения безотлагательности цели, я вбежала внутрь и схватила тележку. Начала с первого ряда и не останавливалась до тех пор, пока не дошла до противоположной стороны магазина. Мне все казалось, что я снимаю товары с полок недостаточно быстро. Только самое необходимое, думала я. Только такая еда, которая сможет храниться пару недель и поддержит их жалкое существование. Арахисовое масло и джем. Хлеб. Консервы. Соки. Фрукты. Овощи. Собачья еда. Еще собачья еда (если быть точной, сорок фунтов). И игрушки-погрызушки. У них ведь тоже должны быть какие-то радости жизни. Еще пара предметов первой необходимости – и дело было сделано.

«Общая сумма – 102 доллара 91 цент», – сказала кассирша. Я и глазом не моргнула. Ручка бежала по тому чеку быстрее, чем у меня получается внятно писать. Не имело значения, что мне скоро предстоит платеж по ипотечному кредиту или что у меня на самом деле нет лишней сотни долларов, чтобы потратить ее просто так. Ничто не имело значения, кроме необходимости позаботиться о том, чтобы у этого семейства была какая-никакая еда. Я была поражена силой собственных чувств и всепоглощающей мотивацией, которая вынудила меня потратить сотню долларов на совершенно незнакомого человека. Однако в то же время я чувствовала себя счастливейшим существом в мире. Возможность дать этому мужчине и его любимым спутникам крохотную долю того, чего у меня самой было так много, открыла шлюзы благодарности в моем собственном сердце.

Отдельным бонусом был взгляд на лице Уэйна, когда я вернулась к нему со всеми этими продуктами.

– Вот, тут для вас кое-что… – проговорила я под взглядами собак, полными нетерпеливого предвкушения. Мне хотелось избежать неловкости, поэтому я торопливо отвернулась и стала их оглаживать.

– Удачи вам, – сказала я и протянула мужчине ладонь для рукопожатия.

– Спасибо вам, и да благословит вас Бог. Теперь мне не придется продавать моих собак, – его улыбка ярко сияла в сгущающейся темноте.

Верно, люди сложнее, чем животные, но порой их бывает так же легко прочесть. Уэйн был хорошим человеком – тем, кто смотрел на собак, а видел семью. В моей личной книге жизни такой человек достоин быть счастливым.

Позднее, на пути домой, я намеренно проехала мимо того же угла. Уэйн и его собаки исчезли.

Но они надолго остались жить в моем сердце и разуме. Может быть, я когда-нибудь еще с ними встречусь. Мне хочется думать, что все у них сложилось хорошо.

 

Приоритеты

Условия для пожара были идеальными.

Иссохшие склоны гор, которые очерчивают территорию залива Сан-Франциско, обеспечивали топливо, а горячие порывы ветра вдыхали жизнь в пламя. Это было опасное сочетание.

В воскресенье 7 июля 1985 года поджигатель чиркнул спичкой – это был единственный недостающий ингредиент – и запалил катастрофу.

Она началась как маленький очаг в горах над Лос-Гатосом. Пожарные команды отреагировали быстро и прогнозировали легкую локализацию и отсутствие ущерба для собственности. Пожар почти не вызвал беспокойства у обитателей этого горного поселения, и они продолжали заниматься тем, чем обычно занимались во второй половине воскресного дня. В конце концов, пожары, землетрясения и селевые потоки были частью образа жизни в этих горах, ценой, которую приходилось платить за уединение.

Утром в понедельник как обычно обитатели гор спустились из своих окруженных лесом анклавов на работу в долину, а ветры тем временем набрали силу, и температура зашкалила за +32 °C. К концу дня очаг возгорания в Лексингтон-Хиллс был повышен до уровня сильного лесного пожара.

Когда жители этой области пытались добраться домой после работы, их останавливали. Никто не мог вернуться назад. У блокпоста бушевали эмоции – страх, гнев, отчаяние и паника. Многие обезумели от беспокойства за своих домашних любимцев.

Я была одним из волонтеров в составе команды по спасению животных в нашей округе. Когда спасательная команда пробралась в первые ряды толпы, скопившейся у блокпоста, мы надеялись, что полицейские позволят нам проехать. Когда они наконец согласились пропустить нас на территорию для поиска домашних животных, мы установили свой стол под навесом Красного Креста и приступили к сбору описаний животных и адресов.

В тот вечер мы работали допоздна, сколько было возможно, и с рассветом вернулись, чтобы продолжить. Это была большая территория, а пожар распространялся – и чуть ли не быстрее, чем мы были способны передвигаться, опережая его. Но мы просто продолжали делать свое дело. От того момента, когда я прибыла туда утром вторника, меня уже отделяли изматывающие десять часов. Поскольку оставалась пара часов светлого времени и всех спасенных животных из моего минивэна уже выгрузили, я решила еще разок заглянуть под навес Красного Креста. Никто пока не сказал нам, что мы больше не можем возвращаться за животными.

Я даже не успела остановиться, как к моей машине подбежала женщина. На вид ей было около тридцати пяти. Гладкая стрижка-паж создавала светловолосую оправу для широко раскрытых, встревоженных глаз. Я поняла, что она ищет своего домашнего любимца.

Она ухватилась за раму моего открытого окна, как только я остановила машину, и выпалила:

– Пожалуйста, мисс, вы можете мне помочь? Я вчера дала свой адрес одному из ваших коллег, но мне никто ничего не сообщил. Там моя кошечка. Ей всего восемь недель от роду. Бедняжка, должно быть, так… напугана, – голос у нее прерывался.

– Почему бы вам не дать мне снова ваши данные, и я посмотрю, удастся ли найти вашего котенка, – предложила я женщине, вырвав чистый листок бумаги из своего блокнота. – Где находится ваш дом?

– Алдеркрофт-Хайтс. Пожарный сказал мне сегодня рано утром, что там еще есть дома, которые не сгорели.

Я видела на ее лице надежду, но знала, что, когда после полудня ветер сменился, пожар вновь пошел в направлении Хайтс – наверное, чтобы закончить начатое.

– Мой дом не очень большой. Его можно обыскать меньше чем за пять минут. Кошечка любит лежать на коврике в комнате, где обычно шью, особенно когда я там сижу и работаю. – От этого воспоминания слезы снова брызнули из глаз женщины.

Выражение ее лица было зеркальным отражением лиц всех остальных вынужденно бездомных людей, с которыми я контактировала за последние два дня. Мне так хотелось помочь им, как-то облегчить их терзания и уныние.

– Как быстрее всего добраться до вашего дома? – спросила я, изучая карту.

Женщина пальцем наметила лучший маршрут. Когда она давала мне указания, я спрашивала только о наземных ориентирах. К этому времени большинство уличных знаков уже успели расплавиться.

– Ладно. Думаю, у меня есть все, что нужно, – сказала я, прикрепляя листок к планшету. – Ах да, еще одно. Как вас зовут?

– Эйприл. Эйприл Ларкин.

Я следовала указаниям Эйприл, и мне удалось не заплутать. Приближаясь к Алдеркрофт-Хайтс, я видела, что домов, мимо которых я проезжала днем раньше, больше нет. Единственное, что осталось стоять, – каминные трубы. Пока я поднималась по крутому серпантину, опоясывавшему склон горы, интуиция подсказывала мне, что́ я увижу. У кошечки Эйприл не было никаких шансов пережить этот ад.

Эйприл говорила мне, что ее дом находится на расстоянии полутора километров от подковообразного поворота. Я посмотрела на спидометр. Восемьдесят с лишним. Девяносто с лишним. Я приближалась к местам, полностью уничтоженным огнем. То, что я увидела, вызвало у меня мгновенное желание закрыть глаза. Я остановила машину и прижала ладони ко рту.

Дома не было.

Я откинула голову на подголовник кресла и уставилась в потолок. Слезы бежали по моим щекам. Это было тяжко – по-настоящему тяжко. Не знаю, сколько времени я так просидела. Но знала, прежде чем уехать, нужно кое-что сделать. Я должна была поискать котенка. Увы, живого котенка, чтобы вручить его Эйприл, там никак не могло оказаться. Она говорила мне, что будет ждать моего возвращения под навесом Красного Креста. Как я скажу ей, что ее кошечка погибла, а тем более – что весь ее дом сгорел дотла?

Я понимала, что не хочу, чтобы Эйприл видела то, что осталось от ее кошечки. Мне нужно было найти тельце и похоронить. Я выбралась из машины и заставила себя идти вперед.

Сквозь подошвы ботинок я ощущала жар, исходивший от ровного одеяла пепла, когда бродила по территории того, что совсем недавно было жилым домом. Я взяла лопату и стала рыться в развалинах. Вещей там осталось всего ничего – ручка от чашки, искореженная металлическая рамка, разбитая керамическая ваза – но ничего похожего на котенка. Похоже, мои поиски были напрасными.

Я уже возвращалась к машине, когда услышала какой-то звук. Я замерла, но единственное, что мне удалось расслышать, – это рокот приближавшегося вертолета и неизменный свист ветра. После того как вертолет пролетел, я осталась стоять у машины. Прислушиваясь. Надеясь. Может ли быть такое, что я услышала мяуканье котенка? Я подозревала, что нет. Должно быть, жажда чуда сыграла со мной шутку, подразнив мой слух.

Но нет! Я ошибалась. Где-то поблизости точно была кошка, взывающая о помощи.

Примерно в это время вертолет пролетал у меня над головой на обратном пути, чтобы набрать еще воды из Лексингтонского водохранилища и лететь тушить южный фланг пожара.

– Убирайся отсюда! Шевелись! – расстроенно выкрикивала я вслед шумной воздушной машине. – Шевелись же!

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем стало достаточно тихо, чтобы я смогла снова услышать слабенькое «мяу».

– Сюда, кис-кис-кис! – лихорадочно звала я, пока снова не вернулся вертолет. – Пожалуйста, скажи мне, где ты? – Я двигалась наугад, надеясь снова услышать мяуканье, которое приведет меня к кошке.

И вот снова она…

Плач о помощи исходил из пересохшего русла ручья через дорогу. Я уронила лопату и побежала, спотыкаясь о почерневшие кирпичи и искореженные куски металла. У обугленного берега ручья я замерла и прислушалась. Сердце мое колотилось быстро-быстро, а руки тряслись.

– Сюда, кис-кис-кис!

– Мя-а-а-ау!

На другой стороне русла валялись брошенные кем-то остатки алюминиевой лестницы-стремянки, почти полностью погруженные в пепел. Звук исходил оттуда. Добравшись до лестницы, я ахнула. Там, свернувшись в комочек рядом с первой ступенькой, лежал самый крохотный котенок, какого я когда-либо видела, весь покрытый сажей. Глядя на меня голубыми до невозможности глазами, он мяукнул.

– Ах ты, бедняжка! Иди сюда, – я протянула руки и осторожно подобрала кошечку. Держа ее на весу перед собой, я видела, что ее вибриссы опалены, а лапки обгорели… но она была жива.

– Как же твоя мама будет рада тебя видеть, – говорила я, осторожно устраивая кошечку на руках. Несколько раз, не удержавшись, поднесла ее поближе, чтобы поцеловать чумазый розовый носик. Я чувствовала, как ее мех осушает мои слезы. Кошечка продолжала мяукать, но теперь это было облегченное «мяу». Она знала, что будет в безопасности.

Забравшись в машину, я взяла запасную бандану и смочила ее водой. Уложила влажную ткань себе на колени и поверх нее устроила котенка. Кошечка тут же принялась лизать бандану, высасывая из нее влагу. Прошло трое суток с тех пор, как она в последний раз что-то ела или пила. Я не стала предлагать ей поесть, поскольку не знала, столько еды ей можно дать.

Когда мы спускались с Хайтс, кошечка заурчала. Я гладила ее лобик, и крохотные участки белого меха начали проглядывать сквозь черную оболочку из сажи. Она начала было вылизываться, но я старалась помешать ей. Съесть столько сажи явно не пошло бы ей на пользу. Всего через пару минут котенок уснул.

Приближаясь к навесу Красного Креста, я начала прикидывать, что мне рассказать Эйприл о ее доме. Как вообще сообщать человеку такие известия?

Эйприл ждала меня, как и обещала. Когда она подбежала к моей машине, я приподняла котенка, чтобы она могла его увидеть, и на некоторое время даже позабыла о доме на Алдеркрофт-Хайтс. Мне просто хотелось ощутить вкус радости этого воссоединения хозяйки и питомицы.

– Агата! – восклицала женщина. – Агата!

Когда я передала ей котенка сквозь открытое окно машины, Эйприл была почти в истерике. Она не могла говорить, только смеялась и плакала и крепко прижимала кошечку к груди. Агата тихонько урчала.

Пока суд да дело, я вышла из машины и стала ждать неизбежного вопроса. Когда Эйприл начала успокаиваться, я решила, что настало время рассказать ей о доме.

– Не могу передать вам, как я рада, что нашла Агату… – начала я и замешкалась. – Жаль, что не нашлось никакого способа спасти заодно и ваш дом.

– Он сгорел?

Я кивнула.

– Мне так жаль, Эйприл! Там ничего, совсем ничего не осталось, – я не сумела сдержать слезы.

Эйприл Ларкин высвободила одну руку и привлекла меня к себе.

– Вы спасли то, что было важно, – прошептала она. – Вы спасли то, что было важнее всего.

Ее слова до сих пор отдаются эхом в моем сердце.

 

Дом Пеппера

Уже поворачивая ключ в замке, чтобы открыть утром наш маленький зоомагазин, мы услышали настойчивый звонок телефона. Я побежала к аппарату, в то время как мой муж обменивался радостными приветствиями с длиннохвостыми попугаями, канарейками и щенками. Ранний утренний звонок был для нас не такой уж и редкостью, но голос этого человека звучал не так, как обычно. Он был надтреснутым, и я уловила в нем ноту печали. Пожилой мужчина звонил нам не с вопросом, скорее он хотел рассказать свою историю.

– Видите ли, – объяснял этот джентльмен, – мы с женой сегодня просто завтракали в одиночестве. У нас был шнауцер по кличке Пеппер… – И мужчина принялся рассказывать, как Пеппер был с ними каждое утро на протяжении последних шестнадцати лет, когда они завтракали, пили кофе и читали утреннюю газету. – Он был членом нашей семьи, – подытожил он. Пеппер был с ними, когда их младший ребенок покинул родительский дом. Он был с ними, когда жена мужчины серьезно заболела и была госпитализирована. Пеппер всегда был рядом – до сегодняшнего утра.

– Время идет быстрее, чем нам кажется, – продолжал он, – а время не всегда бывает добрым.

Случилось так, что у Пеппера развился острый артрит. Они переждали зиму, они дождались весны, они ждали до вчерашнего дня. Пеппер постоянно мучился от боли, ему нужно было помогать выходить гулять, и супруги не могли больше видеть, как он страдает. И тогда они вместе – он, его жена Рут и их ветеринар – приняли решение «отпустить Пеппера».

Хриплым голосом мужчина проговорил:

– Он был лучшим на свете псом, и вот сегодня наш первый день в одиночестве, и нам очень тяжело это дается.

Другой собаки у них не было. Никакая другая собака не могла заменить Пеппера, об этом и речи не шло, но он просто полюбопытствовал:

– Есть ли у вас щенки шнауцера? Кобельки? Кобельки-шнауцеры, окраса соль с перцем?

Я ответила, что у нас действительно есть два щенка шнауцера, окраса соль с перцем, оба кобельки.

– Правда? – недоверчиво переспросил старческий голос. Не то чтобы они когда-нибудь захотели или смогли кем-то заменить Пеппера, уточнил он, и, кроме того:

– У Рут сегодня назначен визит к врачу, так что сегодня утром мы все равно не сможем приехать.

Мы попрощались и повесили трубки.

Вскоре наш магазин наполнился людьми, и мысли о Пеппере и его любящей семье были вытеснены напряженной деятельностью – обслуживанием покупателей и требующих внимания обитателей зоомагазина.

Где-то в середине утра мы продолжали трудиться в поте лица, и тут в магазин вошли два пожилых джентльмена. Одного я узнала сразу. Его лицо, морщинистое и печальное, было точным отражением того голоса, который я слышала этим утром по телефону.

Он представился:

– Меня зовут Билл, – сказал он. – Рут сейчас у врача.

Он объяснил, что они с соседом решили «немного проехаться» (всего-то пятьдесят шесть километров) и «просто проезжали мимо». Они поинтересовались, можно ли им просто взглянуть на щенка шнауцера, коль скоро они здесь.

Я принесла обоих щенков. Они виляли хвостиками и извивались пухленькими тельцами, гоняясь друг за другом и спотыкаясь о собственные лапы. Оба напустили на мордочки свои самые умильные выражения «возьми меня домой», когда сосед Билла, подхватив их на руки, громко полюбопытствовал:

– Билл, а как вообще можно выбрать только одного?

Он поставил их снова на пол, и мы продолжали наблюдать за их щенячьими выходками.

Билл, казалось, не хотел выбирать ни одного из них. Наконец он поддался очарованию одного малыша, который довольно улегся поперек его ботинок, грызя шнурки. Он подобрал щенка с нежностью и изумлением молодого отца, берущего на руки своего первенца, и пристроил песика на груди.

– Знаешь, – объяснил он щенку, – я никак не могу взять тебя домой. Рут, наверное, тогда вышвырнет нас обоих.

Но, однажды взяв щенка на руки, Билл уже не мог расстаться с ним. Мы разговаривали о погоде, о его детях, о наших детях – и в конце концов, как случается с вежливыми светскими беседами, темы начали иссякать. Больше не о чем стало говорить, невозможно было отложить неизбежное. Билл снова сосредоточил внимание на щенках, приговаривая:

– Рут это не понравится. Рут это совершенно не понравится.

Мы наблюдали, как Билл переводил взгляд с одного щенка на другого. Наконец, покачав головой, он спросил с ухмылкой:

– Если я заберу этого парнишку домой и Рут вышибет нас обоих за порог, найдется у вас для нас на эту ночь конура?

Когда решение было принято, я помогла Биллу пройти к кассе с его щенком, в то время как его братец вернулся в клетку ждать другого шанса на усыновление.

Братец-щенок никогда прежде не оставался один, и он дал нам всем совершенно ясно понять, что ему не нравится его новый статус единственного ребенка. Билл, стоя у кассы, понаблюдал, как оставшийся щенок выражает свое неудовольствие, и заметил:

– Плохо быть одному.

Билл оплатил свою покупку, и они с соседом ушли. Щенка Билл любовно держал на руках. Улыбки и поздравительные похлопывания по спине сопровождали их на улицу из наших дверей. С теплым чувством мы вернулись к повседневным хлопотам, и образы пожилой пары, радующейся новому щенку, танцевали в нашем воображении.

Прошли считаные минуты – и дверь снова отворилась. Это был Билл, он качал головой.

– Мы только тронулись в путь, и я просто не смог так взять и уехать… – Его голос постепенно затих. – Плохо быть одному, – продолжил он, собравшись с духом. – Рут разозлится на меня до чертиков, и мне наверняка сегодня понадобится конура. Но я забираю домой и его братца тоже. Просто плохо быть одному!

Тот день кончился так же, как и начался, – телефонным звонком. Это были Билл и Рут. Они просто решили позвонить, чтобы сообщить нам, что в конечном счете Биллу все же не понадобится конура.

– Что ж, – сказал он, – Рут в восторге от этих ребятишек, и взять домой их обоих – это было лучшее решение, какое я принял в своей жизни… во всяком случае, в одиночку.

Мы получили весточку от Билла и «ребятишек» в прошлом месяце. В приподнятом голосе Билла слышались веселье и улыбка.

– Парни поживают прекрасно и даже пристрастились к тостам с яичницей. Видите ли, – пояснил он, – после Пеппера осталось довольно большое пустое место. Вот почему для того, чтобы его заполнить, нужны двое.