Куриный бульон для души: 101 история о животных (сборник)

Хансен Марк Виктор

Кэнфилд Джек

Беккер Марти

Клайн Кэрол

Глава 4

Да здравствуют узы!

 

 

Спасение

В июле 1994 года американская Служба спасения животных в чрезвычайных ситуациях учредила приют в Бэйнбридже, штат Джорджия, отреагировав на наводнения, вызванные ураганом Альберто. Волонтеры службы спасения прибыли в этот небольшой южный городок, расположенный на реке Флинт, еще до того как наводнение распространилось по районам, граничащим с рекой. В поисках животных, которые еще могли остаться на этой территории, команда волонтеров повстречала мужчину, владельца двух собак, которых он не собирался брать с собой, когда наконец решил эвакуироваться. Сотрудники службы спасения предложили временно приютить его собак, но он пожал плечами и сказал:

– Слушайте, да мне-то какая разница!

Его спросили, где находятся собаки. Он подошел к веранде своего крохотного домика, стоявшего на сваях, наклонился и минуту спустя выволок из-под захудалого домишки большую черно-белую собаку. Мужчина подхватил пса на руки, подошел к одному из наших грузовиков и швырнул его в авиационную клеть. Потом развернулся и пошел прочь, не удосужившись попрощаться.

Эми, одна из волонтеров, задала мужчине несколько вопросов, чтобы заполнить анкету вновь поступившего животного. Она спросила, как зовут собаку, а он лишь пожал плечами:

– У него нет клички.

Так и не найдя вторую собаку, волонтеры вернулись в центр помощи животным – жертвам катастроф с одним безымянным псом. Когда Эми подошла к кузову грузовика и открыла дверцу клети, пес сидел неподвижно, уставившись в пол своей клетки. Как Эми ни уговаривала пса, он не двигался с места. Думая, что собака, должно быть, боится высоты, Эми закрыла дверцу клети и с помощью другого волонтера спустила ее на землю.

Однако новая попытка выманить собаку из клети была встречена точно такой же реакцией. Пес не отрывал взгляда от пола своего вместилища, совершенно не реагируя на волонтеров и ни разу не подав никаких признаков агрессии.

Пора попробовать применить иные методы.

Эми защелкнула на ошейнике собаки поводок, затем с помощью другого волонтера приподняла заднюю часть клети, чтобы пес выскользнул из нее по наклонному днищу. Очутившись на земле, он лег, не сходя с места.

– Да что такое с этой собакой? – недоуменно спросил второй волонтер, помощник Эми, когда они оба уставились на пса, неподвижно лежавшего у их ног.

– Наверняка трудно сказать, но догадываюсь, что с ним плохо обращались.

Эми была права. С собакой действительно плохо обращались, но такой ее сделало не физическое насилие. Дело было в небрежении хозяина.

Многим волонтерам из спасательной программы впервые пришлось столкнуться с жестоким обращением и небрежением в отношении к животным во время катастроф. Печальную реальность того, что не все обращаются с животными так, как должно, всегда трудно принять.

Эта реальность обрушилась на Эми всей тяжестью, но девушка была полна решимости что-то придумать, чтобы помочь безымянному псу. И первое, что она сделала, – назвала его Альбертом.

В следующие два дня Эми так и продолжала носить с собой 30-килограммовую собаку по территории приюта, поскольку пес по-прежнему отказывался вставать или ходить. Одной из обязанностей Эми было кормить других собак, которых разместили в вольерах, выстроившихся вдоль изгороди, ограждавшей нашу территорию по периметру. Переходя от одного вольера к другому, Эми поднимала Альберта и переносила его с собой. Вопреки лаю и шуму, который создавали другие собаки, Альберт ни на что не реагировал. Он просто сидел на траве, уставившись в землю.

Чтобы Эми не надорвала спину, мы позаимствовали тележку для гольфа в соседнем кантри-клубе. Теперь, пока Эми совершала свои обходы, кормя собак, Альберт сидел на переднем сиденье тележки, по-прежнему потупив взгляд в пол и не реагируя на происходящее.

По вечерам Альберт укладывался рядом с раскладушкой Эми. Когда мы ели, он сидел рядом с ней, отказываясь от любых лакомых кусочков с человеческого стола, которые она ему предлагала. Помнится, в один из дней я наблюдала за этой парочкой. Эми нашептывала что-то в черное висячее ухо Альберта. Могу только гадать, что она говорила псу, который все так же отказывался реагировать.

Альберт пробыл с нами четверо суток, когда мы решили устроить вечеринку в честь дня рождения одного из волонтеров. Я, как директор спасательной программы, всегда находила предлог, чтобы развлечь волонтеров: это помогало сбросить напряжение и ненадолго позабыть о боли и страданиях – неизменных спутниках катастроф. Смех и шоколадное мороженое всегда хорошо справляются с этой задачей. Вот почему мы никогда не приезжаем в область, пострадавшую от катастрофы, без собственной порционной ложки для мороженого.

Волонтеры собрались в шатре, который одолжила нам фирма «Похоронный зал Леви». На каждом из них был собственный именинный колпачок с изображением динозаврика Барни, и ребята веселились, как пятилетние малыши. Слышались взрывы смеха, анекдоты, шоколад поглощался в огромных количествах… а среди нас сидел Альберт, пристроившись, как всегда, сбоку от Эми.

– Смотрите! – воскликнул вдруг один из наших волонтеров, указывая пальцем на Альберта.

Группа тут же притихла, не в силах поверить своим глазам. Альберт по-прежнему сидел на том же месте, но самый кончик его длинного черно-белого хвоста, похоже, тихонько вилял. Пока мы все в изумлении созерцали это зрелище, хвост задвигался целиком. Дальше – больше: пес поднялся на лапы, и вот уже вся его задняя часть виляла из стороны в сторону. Потом он повернул голову, и его глаза начали моргать, а уши вздрагивать и шевелиться. Словно кто-то внезапно нажал на Альберте кнопку «вкл.». Альберт буквально ожил – очень может быть, впервые в жизни.

И после того вечера некогда безымянный пес продолжал жить в вечном движении. Его единственной жизненной целью было держаться рядом с Эми. Куда бы она ни пошла, можно было с уверенностью рассчитывать, что Альберт отстает от нее не более чем на два шага. Когда она кормила других собак, Альберт труси́л вдоль вольеров вместе с ней, и его реакция на других собак словно говорила: «Наконец-то я счастлив».

Эми и Альберт были неразлучны. Даже когда Эми шла на расположенную неподалеку пожарную станцию, чтобы принять душ, Альберт увязывался за ней. Когда девушка заходила в душевую кабинку, Альберт просачивался и туда, отказываясь выпускать Эми из поля зрения.

Однако я начала замечать, что у Альберта по-прежнему маловато энергии по сравнению с нормально развитой полуторагодовалой собакой. Мы решили, что было бы здорово уговорить Альберта нанести визит доктору Хайту, ветеринару из Бэйнбриджа, который оказывал нам неоценимую помощь. Ветеринар подтвердил наши опасения: у Альберта был сердечный гельминт. Оптимизм внушало то, что Альберт был молод и болезнь еще не развилась, так что врач был готов попробовать вылечить этот недуг, часто заканчивающийся фатально.

Это дало мне повод, которого я искала, чтобы позвонить владельцу Альберта. Когда я объяснила ему, что у собаки сердечный гельминт и лечение обойдется как минимум в триста долларов, то рассчитывала, что он скажет: «Нет у меня денег, так что разбирайтесь с собакой сами».

Но я оказалась не права. Он хотел получить Альберта обратно.

– Вы понимаете, что, если его немедленно не вылечить от гельминта, пес умрет? – сказала я человеку на другом конце линии, все еще надеясь убедить его отдать собаку мне.

– Да. Понимаю. Это происходит со всеми моими псами, и когда я лишусь этого, заведу себе другого, – ответил тот без зазрения совести. – Да, кстати, мой дом так и не затопило, так что я скоро подъеду, заберу собаку.

С этими словами он повесил трубку.

В отдалении Эми и Альберт играли в перетягивание каната, которым служило полотенце.

– И вот как, спрашивается, я скажу Эми, что мы должны вернуть Альберта хозяину? – пробормотала я, и по моим щекам потекли слезы. – Это же убьет их обоих.

Примерно через час темно-синий «камаро» притормозил у ворот, и я сразу же узнала человека, вышедшего из машины. В руке у него была тяжелая цепь. Когда он входил в ворота, Эми тоже его заметила. Я как раз незадолго до этого объяснила ей, что вскоре приедет владелец Альберта, чтобы забрать свою собаку. Это был один из самых трудных разговоров в моей жизни.

В этот момент я малодушно сожалела о том, что являюсь директором спасательной программы. Больше всего на свете мне хотелось придумать что-нибудь, чтобы пес таинственным образом исчез. Увы, я знала, что это невозможно, учитывая мои служебные обязанности. Если о нас пойдет слух, что мы забираем у людей животных, а потом не отдаем обратно, поскольку нам, видите ли, не нравится, как о них заботятся, это может помешать нам оказывать животным помощь в будущем.

Нам случалось во время катастроф сообщать местным властям о случаях жестокого обращения с животными, но пока владелец обеспечивает животное пищей, водой и кровом и не избивает его, закон защищает владельца от конфискации живого имущества. Поскольку эмоциональное небрежение не считается насилием, владелец Альберта действовал в рамках закона.

Вспоминая пустую оболочку вместо собаки, которая прибыла сюда менее недели назад, и то, что сделала Эми, чтобы вернуть пса к жизни, я металась в растерянности. И что же, мы теперь позволим ему умереть?

– Где мой пес? – спросил мужчина хриплым голосом, когда заметил меня возле навеса для регистрации вновь прибывших животных.

– Один из волонтеров сейчас его выгуливает, – ответила я, глядя через плечо туда, где Эми сидела на корточках рядом с Альбертом, обвив руками его шею. На этот раз мне не нужно было долго воображать, что именно она шепчет ему на ухо. Я знала, что она прощается с ним.

– Ну так приведите его. У меня полно дел, – нетерпеливо бросил он. Мне пришлось еще один, последний, раз задать вопрос:

– Вы уверены, что хотите получить пса обратно? Полагаю, жить ему осталось недолго.

– Да. Хочу его обратно, – без тени сомнения ответил мужчина и развернулся, чтобы осмотреть приют. Ему потребовалась лишь одна секунда, чтобы заметить пса, которого по-прежнему обнимала Эми. – Ага, вот и он, – сказал мужчина, двинувшись к ним.

В этот момент я сунула руку в карман.

– Погодите! – выкрикнула я, заставив мужчину остановиться и повернуться ко мне. – Как насчет того, чтобы продать его мне? – предложила я и задержала дыхание, ожидая его ответа, хрустя смятой в кулаке 50-долларовой купюрой.

Мне не пришлось долго ждать. Не успела я глазом моргнуть, как мужчина протянул руку ладонью кверху. Его ответ оказался именно таким, какой я желала услышать:

– Конечно, продам!

Итак, Альберт отправился жить к Эми и ее семье. Его успешно вылечили от сердечного гельминта, и когда я снова увидела Альберта – примерно через месяц после наводнений, – трудно было поверить, что это тот же самый пес. Когда-то Альберт был мертвым внутри, но теперь, с сияющими глазами, весело приплясывающий, он был просто переполнен жизнью и любовью. Мы спасли не только его тело, но и дух.

 

Повезло остаться в живых

Мария, спокойная, тихая 70-летняя женщина, всегда умела смотреть на мир с детским ощущением удивления. Она приветствовала каждый рассвет с радостью, яркой, как само солнце, и даже незначительные мелочи доставляли ей удовольствие: голубка, опустившаяся на кормушку, свежесть утренней росы, сладкий аромат жасмина, цветущего в саду…

Овдовев, Мария жила в одиночестве в захудалом районе города Дирфилд-Бич, что в штате Флорида. Однажды, когда Мария ухаживала за маленьким садиком перед своим скромным домом, ее ранили подонки, проезжавшие мимо по шоссе и развлекавшиеся стрельбой из окон машины. Пуля пронзила кожу яростным укусом и засела в правом бедре пожилой женщины. С мучительным криком она упала на дорожку. Когда примерно час спустя ее в бессознательном состоянии обнаружил почтальон, из раненой ноги обильно текла кровь. Женщину едва успели довезти до больницы, и позднее врач сказал Марии, что ей несказанно повезло остаться в живых.

Но по возвращении домой Мария уже не ощущала себя счастливицей. До ранения пожилая женщина всегда была благодарна судьбе за то, что дожила до своих лет в добром здравии. Теперь же даже поход к почтовому ящику за ежедневной почтой требовал титанических усилий. Вдобавок ко всему медицинские счета множились с пугающей быстротой, истощая ее и без того скудные доходы. И хотя она видела, как приходит в упадок их район, он казался ей вполне безопасным хотя бы при свете дня – прежде, но не теперь. Впервые в своей жизни Мария чувствовала себя напуганной, одинокой и уязвимой.

– Мой дух сломлен, – говорила она своей подруге Вере. – Я просто старуха, которой нечем заняться и некуда деться.

Когда Вера приехала, чтобы отвезти Марию на плановый осмотр в медицинский центр, она едва узнала свою старую подругу. Мягкие карие глаза Марии выдавали неотступную печаль, на исхудалом лице поселилось загнанное выражение. Все шторы в доме были задернуты, а руки женщины дрожали от страха, когда она, хромая, вышла на крыльцо, опираясь на трость, чтобы стабилизировать раненую ногу.

Они выехали в клинику немного раньше назначенного времени, так что Вера, пытаясь подбодрить Марию, выбрала более длинный и живописный маршрут. Они остановились на красный сигнал светофора, и вдруг Мария пронзительно вскрикнула:

– Смотри, кошка! Она пытается перебежать улицу!

Вера взглянула туда, куда указывала подруга, и увидела маленького черно-белого котенка, мечущегося посреди потока машин. Обе женщины закричали, видя, как сначала одна, потом другая и, наконец, третья машины поочередно сбивали его. Животное упало и лежало недвижимо, последний удар отбросил маленькое тельце в траву. Некоторые машины притормаживали возле нее, но никто не остановился, чтобы помочь.

– Мы должны спасти это несчастное создание, – сказала Мария. Вера припарковалась у обочины, вышла из машины и приблизилась к раненому зверьку. Каким-то чудом тот все еще был жив, но сильно изранен.

– Возьми мой пиджак и заверни в него котенка, – сказала Мария.

Вера осторожно опустила свою ношу на сиденье между ними. Котенок взглянул на Марию и издал жалобное, едва слышное мяуканье.

– Все будет хорошо, приятель, – со слезами проговорила Мария.

Найдя первую попавшуюся ветеринарную клинику, они вошли внутрь и рассказали администратору, что случилось.

– Прошу прощения, – ответила та, – но мы не можем принимать на лечение бродячих животных.

То же самое повторилось и в следующей клинике. Наконец, в третьей по счету лечебнице добросердечная женщина-ветеринар Сюзан Шанаган согласилась помочь и сразу начала работать с котенком.

– Этому парнишке повезло остаться в живых, – сказала она Марии и Вере. – Если бы не вы, он бы точно не выжил.

Потом ветеринар отвела Марию в сторону.

– Ранения очень серьезны, – сказала она. – У него сильная травма головы, расплющены лапки и трещина в ключице. Ему понадобится очень дорогостоящий медицинский уход. Только один сегодняшний счет обойдется как минимум в четыреста долларов.

Мария ахнула. Но, вынув потертый тканевый кошелек из сумочки, она отдала врачу все деньги, которые оставались у нее после оплаты собственных счетов, – 50 долларов.

– Это все, что у меня есть сейчас, но я обещаю, что выплачу вам остальное со временем. Пожалуйста, не усыпляйте этого котенка, – попросила она. – Я заберу его домой. Мы нужны друг другу.

Почувствовав, насколько это важно, доктор Шанаган опустилась на колени рядом со стулом и взяла ладони Марии в свои.

– Видите ли, мне изначально не следовало помогать этому котенку, но… не волнуйтесь. Я сама за это заплачу.

Пока котенок был в клинике, Мария ежедневно приходила справляться, как у него дела. Она нежно разговаривала с малышом и ласково почесывала его под подбородком мизинцем. Шли дни, котенок начал мурлыкать, а глаза Марии снова наполнились прежним блеском.

И вот настал день, когда котенка можно было забрать домой. Взволнованная, как маленькая девочка в рождественское утро, Мария ослепительно улыбалась, идя в клинику за своим питомцем.

– Как вы решили назвать котенка? – поинтересовалась доктор Шанаган.

Устроив кроху на руках, Мария радостно ответила:

– Я назову его Счастливчиком, поскольку мы с ним вместе обрели новую жизнь.

 

Пес войны

Во Вьетнаме все мы принимали решения, с которыми нам теперь приходится жить. Сколько боеприпасов ты сможешь нести и сколько воды? Когда спасатель-вертолетчик говорит: «Только трое», а вас осталось четверо, ты кого-то бросишь или будешь наседать на вертолетчика, угрожая ему, пока тот не согласится? Или самое ужасное: когда дела хуже некуда и никто не может тебе помочь, оставишь ли ты смертельно раненного ребенка медленно умирать – или просто покончишь с его мучениями?

Не все мои решения были из тех, о которых я жалею. И не от всех моих воспоминаний перехватывает дыхание в три часа ночи, после чего я, не сомкнув глаз, стиснув кулаки, жду первых лучей рассвета. Во мраке того времени было одно светлое пятно: немецкая овчарка по имени Красавчик.

Красавчик был служебной собакой, прикомандированной к моему пехотному подразделению. Его задача – вынюхивать вьетконговские туннели, склады боеприпасов и мины-ловушки. Как и многие из нас, он был солдатом внешне и щенком в душе́.

Когда нам приходилось дожидаться следующего приказа (а это случалось часто), Красавчик был для нас бесконечным источником развлечений. Его инструктор натягивал моноволоконную нить поперек тропинки, потом подначивал кого-нибудь переступить через нее. Работа Красавчика заключалась в том, чтобы никому не позволить запустить механизм мины-ловушки. Его специально обучали, что лучше напасть на одного «джи-ай», чем позволить мине взлететь в воздух и разорваться на уровне голов всех остальных.

Я с минуту поглаживал Красавчика и делился с ним своим пайком. Потом поднимался и начинал двигаться по направлению к нити. Красавчик ни разу не позволил умаслить себя съедобными подношениями. Когда я приближался к нити, он со всех лап бросался между нею и мной, прижимал к голове сторожкие, точно радары, уши и обнажал вызывающий благоговейный ужас набор сахарно-белых, способных крушить кости зубов. Он глядел мне прямо в глаза, и его мощное туловище припадало на лапы, готовое пружиной распрямиться в прыжке. Нам довелось повидать немало страшных вещей, но когда Красавчик велел нам остановиться, ни у кого не хватало духу сделать следующий шаг.

После того как этот здоровяк едва не превращал меня в лоскуты, я возвращался к прерванной еде. И мы тут же снова становились добрыми приятелями.

В один душный унылый день мое подразделение шло по участку, поросшему негустыми джунглями и высокими деревьями. Я был примерно четвертым от острия клина; Красавчик со своим инструктором шли позади меня. Вдруг над головой раздались выстрелы из огнестрельного оружия, приглушенные удушающе влажным воздухом. Мы рухнули на покрытую вьюнками землю джунглей. Красавчик скорчился между мной и инструктором.

– На деревьях, – прошипел кто-то. Когда я приподнял голову, снова послышались выстрелы, на сей раз громче. Красавчик вздрогнул, но больше ничем не выдал, что ранен. Я выпустил три очереди по двадцать патронов в направлении звука. Мои неистовые и извозившиеся в грязи товарищи поступили так же. Спустя пару мгновений все было кончено.

Я посмотрел на Красавчика. Казалось, с ним все в порядке. Мы заставили его перевернуться на спину, затем встать. И вот тогда я заметил ту гладкую, темно-багровую черту, которая была всем нам так хорошо знакома. Пуля пронзила его переднюю лапу. Похоже, рана была чистой, она лишь едва кровила. Я погладил пса, тот вильнул хвостом. Его печальные умные глаза, казалось, говорили: «Все в порядке, Джо. Я не имею значения. Я здесь лишь для того, чтобы защищать вас».

Вертолет увез пса вместе с инструктором. Я похлопал его на прощанье по плечу и задумался, отправят ли они нашего приятеля домой. Каким же я был наивным пацаном! Спустя пару недель они вернулись. Красавчик освоил еще несколько способов выманивать у меня часть ужина.

Середина лета 1967 года. Мы были в тысяче метров от огромного поля при крохотном хуторе под названием Суи-Трес. На этом поле заняло оборону американское артиллерийское подразделение. Его окружали две с половиной тысячи вьетконговцев. Нашей задачей было пробиться к артиллеристам и обеспечить их безопасность.

Мы ночевали прямо на земле в джунглях, положив головы на каски. Незадолго до рассвета со стороны Суи-Трес донеслись звуки прерывистой автоматно-пулеметной пальбы и взрывы тяжелых боеприпасов. Пришла пора встретиться с врагом лицом к лицу.

Я надел каску и потянулся за остальным снаряжением. Красавчик подошел ко мне, желая проверить, не найдется ли у нас минутки позавтракать. Темные джунгли наполнились обычным приглушенным шумом произносимых вполголоса ругательств и шороха экипировки. А к нам уже летели ракеты советского производства, которые вот-вот должны были начать разрываться в верхушках деревьев вокруг нас. Звук приближающихся ракет похож на свист пара, за которым следует долгое мгновение тишины, а потом оглушительный, сокрушающий легкие гром.

Воздух наполнился пылью. Я лежал ничком на земле, не понимая, как очутился в таком положении. Вокруг меня раненые звали медиков. Моя каска оказалась рассечена шрапнелью и больше ни на что не годилась. Длинный черный хвост Красавчика смущенно вилял подле меня. Инструктор заставил его лечь на брюхо в ожидании приказов. Но ждать смысла не было: молодой солдат уже отдал свой последний приказ.

Я бережно оттащил Красавчика в сторону и стал поглаживать его по спине. Липкая красная жидкость измазала мою ладонь и потекла по боку пса. Крохотный осколок шрапнели прошил его спину чуть ниже позвоночника. И снова казалось, что пес не замечал ранения, пытаясь вывернуться из моих рук, чтобы быть рядом со своим инструктором.

– Он не выжил, – сказал я псу, опустившись на колени и прижимая его к груди. – Он просто не смог.

Каждому «джи-ай» выдают широкий матерчатый бинт в тускло-оливковой сумочке, которая крепится на разгрузочный жилет. Правила требуют бинтовать раненого солдата его бинтом, приберегая свой для себя. У Красавчика бинта не было, и я перевязал его своим.

Пса забрали санитары вместе с другим раненым. Больше я никогда не видел Красавчика.

Восемнадцатое сентября 1967 года. Отслужив 11 месяцев и 29 дней во Вьетнаме, я собирался домой. Малярия уменьшила мой вес более чем на семнадцать килограммов. Я выглядел и чувствовал себя лежалым трупом в солдатских ботинках. Мое сердце было переполнено смертью – ее запахом, видом, ее мучительной окончательностью.

Я стоял в очереди на проверку зрения. У всех нас были планшеты с анкетами, которые следовало заполнить. Парень передо мной спросил, можно ли воспользоваться моей ручкой. Мы разговорились. По его словам, он был инструктором собак, а теперь собирался домой, на родительскую ферму в Айове.

– Там такая красота! – восторгался он. – Я уж не думал, что доживу до той минуты, когда увижу наши места снова.

Я рассказал ему о служебном псе, с которым подружился, и о том, что случилось с ним и его инструктором. От следующих слов моего собеседника у меня перехватило дыхание.

– Так ты имеешь в виду Красавчика! – воскликнул он, внезапно оживившись и улыбаясь.

– Да, а как ты догадался?

– Его отдали мне после того, как погиб мой пес.

На секунду меня затопило ощущение счастья. А потом в голове возникли две неприятные мысли. Во-первых, я должен был спросить его, что сталось с Красавчиком. Во-вторых, этот парень собирался домой, бросив верного пса здесь, продолжать служить, пока удача не повернется к нему задом.

– Ага… – проговорил я, глядя на носок своего армейского ботинка, старательно растирая им воображаемую сигарету. – И что же случилось с этим псом?

Парень понизил тон, как делают люди, когда приходится сообщать дурные новости:

– Его больше нет.

Я был по горло сыт смертью, настолько, что меня едва не вырвало. Хотелось просто сесть на пол и заплакать. Полагаю, этот парень заметил мои стиснутые кулаки и влажно блеснувшие глаза. Он заговорил еще тише, нервно оглядевшись.

– Он не умер, приятель, – сказал он. – Его больше нет здесь. Я упросил командира заполнить на пса свидетельство о смерти и отослал его домой к своим родителям. Он живет там уже две недели. Слышишь? Красавчик дома, в Айове.

Поступок этого худощавого фермерского паренька и его командира, безусловно, был мелочью по сравнению с глобальным воздействием войны во Вьетнаме, но для меня он явился символом того, что на самом деле происходило в сердце каждого из нас. Из всех решений, принятых во Вьетнаме, с этим мне уживаться легче всего.

 

Индейки

Видно, есть в моей матери нечто такое, что привлекает орнитологов. Все началось много лет назад, когда кто-то из этих специалистов выяснил, что к ее птичьей кормушке прилетают дятлы редкого вида. Двое специалистов приехали к нам в дом и засели у окна, обмениваясь восклицаниями и фотографируя птиц большими профессиональными камерами. Но еще долго после того, как кокардовые дятлы удалились на покой, орнитологи сидели у нас. И потом все время казалось, что в доме и вокруг него постоянно пасутся трое-четверо из них, неизменно оставаясь на ужин.

В те дни (а дело было в пятидесятых годах) орнитологов нашей округи очень беспокоила судьба диких индеек. Это был редкий вид, к тому же чистокровные дикие индейки начали скрещиваться с фермерскими домашними птицами. Вид стал вырождаться. Это было исчезновение путем смешивания и разбавления, и орнитологи воспринимали его как такую же трагедию, как и более драматичная гибель странствующего голубя или каролинского длиннохвостого попугая.

Один орнитолог создал формулу для подсчета соотношения наследственности домашних и чистокровных диких индеек у отдельно взятой птицы путем сравнения угла полета при взлете и темпа ускорения. И в те печальные дни американские индейки летали низко и медленно.

Однажды весной, когда мне было шесть лет, я подхватила корь. У меня была высокая температура, и мама за меня беспокоилась. Она блюла в доме темноту и тишину и бесшумно передвигалась по комнатам, пробуя самые разные способы сбить температуру.

Даже орнитологи перестали приходить к нам, но не из страха перед болезнью или уважения к больной. Дело в том, что они обнаружили гнездо дикой индейки. Согласно упомянутой формуле, самочка была чистокровной дикой индейкой – ни грана лениво текущей домашней крови в ее венах! – и орнитологи разбили лагерь в лесу, защищая гнездо от хищников и без устали фотографируя.

Однажды вечером у нас зазвонил телефон. Это оказался один из орнитологов.

– У вашей малышки корь еще не прошла? – спросил он.

– Нет, – сказала моя мать. – Она очень больна. Температура тридцать восемь и девять.

– Скоро буду у вас, – сказал орнитолог.

Через пять минут подъехала полная машина ученых. Они торжественно вошли в дом, неся картонную коробку.

– Тридцать восемь и девять, говорите? Где она? – спросили они мою мать.

Орнитологи потихоньку пробрались в комнату и поставили коробку на мою кровать. Я была в полубреду, и когда открыла глаза, их встревоженные лица, нависшие надо мной, казалось, выплывали из темноты, точно гигантские светящиеся яйца. Они откинули одеяла, которыми я была укрыта, и ощупали меня с ног до головы, а потом стали шепотом советоваться.

– На ощупь вроде то, что нужно.

– Тридцать восемь и девять – должно сработать, если мы положим их поближе, и она будет лежать неподвижно…

Потом я закрыла глаза, и через некоторое время орнитологи, стараясь не шуметь, удалились, а их бледные лица еще долго плясали передо мной на черной волне лихорадки.

На следующее утро мне стало лучше. Впервые за много дней я была способна связно думать. Воспоминание об орнитологах с их перешептываниями было похоже на сон из другой жизни. Но когда я откинула одеяло, на меня уставились выпученными глазками, широко раскрыв клювики, шестнадцать пушистых маленьких индеек – а рядом лежала расколотая скорлупа шестнадцати бурых в крапинку яиц.

Я была разумным ребенком и не впала в истерику. Осторожно вытянулась на постели. Скорлупки затрещали, и маленькие индюшата затрепетали крылышками, запищали и стали жаться ко мне. Я опустила больную голову обратно на подушку и закрыла глаза.

– Орнитологи, – шептала я. – Здесь были орнитологи.

Похоже, затейливые защитные меры, предпринятые ради матери-индейки, настолько растревожили ее, что она бросила гнездо. Это случилось вечером накануне того дня, когда ожидалось прибавление в индюшачьем семействе. Вечер выдался холодным. Орнитологи, у которых не было под рукой инкубатора, нашли оригинальное решение – и лучшее из возможных.

Мы с маленькими индейками набирались сил вместе. Когда я наконец смогла встать с постели и на подгибающихся ногах ходить по дому, индюшата с писком жались к моим щиколоткам, пытаясь поспеть за мной, спотыкаясь о собственные большие ноги с широко расставленными пальцами. Когда я впервые отважилась выйти во двор, они скатились вслед за мной по ступенькам и стали копаться в поисках корма в земле, пока я грелась на солнце.

Наконец, ближе к осени, настал день, когда они были готовы впервые в жизни встать на крыло, уже как взрослые птицы. Приехали и собрались толпой орнитологи. Я побежала вниз с холма, и индейки побежали за мной, а потом, одна за другой, стали взлетать. Взлетали они высоко и быстро. Орнитологи обменивались жестами, похожими на победную букву V, разводя большой и указательный пальцы, определяя углы. Они смотрели на секундомеры и замеряли расстояния. Что-то писали в своих маленьких блокнотах. Наконец ученые взглянули друг на друга и вздохнули. И заулыбались. И запрыгали на месте, обнимая друг друга.

– Стопроцентные чистокровные дикие индейки! – восклицали они.

С тех пор прошло почти сорок лет. Изобрели прививки от кори. А в лесах в местности, где я живу, полным-полно диких индеек. Мне нравится думать, что все они – потомки тех шестнадцати птиц, которых я спасла благодаря бдительности орнитологов.

 

Кроха и Дуб

Выглядел он устрашающе. Ростом сто девяносто восемь сантиметров, плечи шириной с мой обеденный стол. Волосы до плеч, окладистая борода, скрывавшая пол-лица, массивные руки и грудь покрыты татуировками. На нем были засаленные голубые джинсы и джинсовая куртка с обрезанными рукавами. На мотосапогах звякали цепи, и к широкому кожаному ремню тоже была прицеплена цепочка-ключница. Он протянул вперед ладонь шириной с блюдо для торта, на которой лежал крохотный деформированный котенок.

– Что случилось с Крохой, док? – спросил он хриплым басом.

Обследование выявило врожденный дефект. Позвонки Крохи не срослись как надо, и его задние лапки были парализованы. Никакими операциями, лекарствами или молитвами это нельзя было исправить. Я почувствовал себя беспомощным.

Единственное, что мог сказать этому волосатому великану, – это что его маленький друг умрет. Мне было стыдно за мою предвзятость, но я немного нервничал, пытаясь предугадать реакцию байкера. Быть дурным вестником всегда неприятно, но с таким брутальным персонажем, как тот, что стоял передо мной, было непонятно, чего ожидать.

Я постарался быть как можно более тактичным, объясняя проблему Крохи и то, что ему грозило, а именно – медленная, растянутая во времени смерть. И сжался, ожидая его реакции.

Но этот здоровяк лишь посмотрел на меня грустными глазами, которые были едва видны из-за густой растительности на лице, и печально промолвил:

– Что, док, придется его… того, да?

Я подтвердил: да, лучший способ помочь Крохе – сделать укол, который прервет его несчастную, полную боли жизнь. И пока хозяин держал Кроху на руках, мы прекратили мучения котенка.

Когда все было кончено, я с удивлением увидел, как этот здоровенный мужик, могучий, как дуб, стоит, держа Кроху на ладони, и по его бороде струятся слезы. Он не стал за них извиняться, но сумел проговорить сдавленное «спасибо, док» и повез тельце своего маленького друга домой – хоронить.

Хотя прерывать жизнь пациента всегда бывает больно, мы с сотрудниками в один голос порадовались, что смогли избавить котенка от мучений. Недели шли, и этот случай постепенно забылся.

И вот однажды этот похожий на раскидистый дуб байкер снова заявился в клинику. У меня возникло дурное предчувствие, что вот-вот повторится прежний сценарий. Здоровяк был одет так же, как в тот раз, и снова нес на ладони-лопате котенка – уже другого. Но я испытал невероятное облегчение, когда обследовал Кроху «номер два» и обнаружил, что он абсолютно, идеально, замечательно нормален и здоров.

Я начал курс прививок, проверил малыша на паразитов и обсудил уход, диету и будущие потребности котенка с его обманчиво свирепым на вид хозяином. К этому времени было уже ясно, что в груди Мистера Дуба бьется сердце под стать его физическим размерам.

Интересно, сколько других подобных «ангелов Ада» на самом деле обладают нежной и мягкой душой? Честно говоря, всякий раз, как вижу группу байкеров устрашающего вида, которые с ревом проносятся мимо меня по шоссе, я выворачиваю шею, чтобы случайно не упустить возможности заметить крохотного котенка, выглядывающего из лоснящейся хромом коляски – или даже из внутреннего кармана черной кожаной куртки.

 

Капитан

Посреди Айовы на участке в несколько акров сразу за окраиной маленького городка стоит старый фермерский дом. Внутри дома полно диванчиков и уютных кресел, сколоченных вручную насестов и когтеточек, а кошачьи лазы ведут во внешние вольеры с травкой, деревьями и массой солнечных местечек, где можно вытянуться во весь рост и подремать. Каждый день волонтеры приходят обихаживать, ласкать и кормить свежеприготовленной пищей множество кошек, населяющих этот дом: он целиком предоставлен в их распоряжение. Есть также несколько постоянных сотрудников, которые поддерживают в «кошкином доме» едва ли не стерильную чистоту.

Живут здесь и собаки. На задней стороне дома, поближе к огороду и фруктовому саду, стоят большие собачьи конуры, в которых оборудованы индивидуальные обогреваемые жилища для собак. Волонтеры приходят выгуливать, кормить и любить спасенных собак, которых привозят сюда обычно после того, как их жизнь была готова завершиться в городском пруду.

Как вы уже поняли, фонд помощи животным «Ноев Ковчег» управляет необычным приютом для животных, где гостей не усыпляют. Однако это имеющий государственную лицензию приют, который официально функционирует как некоммерческая благотворительная организация уже больше десятилетия.

Много лет я мечтал открыть приют для потерянных, бродячих и брошенных животных. Но мне хотелось, чтобы он был удобным и похожим на настоящий дом, а не казенным. Кроме того, я хотел кормить животных здоровой высококачественной пищей и лечить все их болезни натуральными средствами. «Ноев Ковчег» стал для меня этой воплощенной мечтой. Приятно наблюдать, как животные, прибывавшие в приют, нередко умиравшие с голоду, начинают сиять здоровьем. Их блестящие шубки и яркие глаза как бы говорят, что весь этот нелегкий труд того стоит.

Их личности тоже расцветают. Некоторые кошки берут на себя роль официальных встречающих, выходя вперед, чтобы изучить любого, кто приезжает к ним в гости.

Фредди, большой и красивый серый персидский кот, был одним из таких встречающих в «Ноевом Ковчеге». Про себя я звал Фредди Капитаном. Он не очень любил ласкаться – слишком уж мачо он для этого был, но вел себя очень дружелюбно, и ни один человек не мог войти в приют, не подвергшись инспекции Капитана, и, если повезет, кот удостаивал гостя особой чести, пару раз потершись о его ногу. Фредди прожил в приюте шесть или семь лет и стал моим персональным любимцем.

В субботу утром раздался звонок. Это был один из волонтеров, которые приходят кормить кошек. Голос у парня был лихорадочно взволнованный. Похоже, случилось что-то ужасное и я должен был немедленно ехать в приют.

Ничто не могло бы подготовить меня к тому, что я обнаружил, прибыв на место. Ночью кто-то вломился в запертый приют и впал в убийственный раж, истребив и искалечив какими-то тупыми орудиями более двадцати пяти кошек.

Потрясение было оглушительным, и я почти онемел, едва сумев вызвать полицию и других волонтеров, чтобы те приехали помочь мне позаботиться о раненых, собрать мертвых и попытаться навести в разоренном приюте некое подобие порядка. Поскольку новость быстро распространялась, из местной церкви прислали на помощь команду из десятерых мужчин, включая двух священников. Именно сострадательный, не за страх, а за совесть, труд всех этих добровольных помощников помог мне пережить худшие моменты этого утра.

Примерно через час у меня мелькнула паническая мысль. А как же собаки? Выбежав на улицу, чтобы проверить конуры, я с облегчением увидел, что никто из них не пострадал. Из собак, находящихся на нашем попечении, особо выделяются две – это смески родезийского риджбека и мастифа, огромные и могучие с виду псы с сердцами щенков, когда речь идет о людях, которых они знают и любят. Ради разнообразия я только порадовался, что они выглядят так грозно, хотя, возможно, именно поэтому им так и не удалось найти себе дом, ибо я был уверен, что никакой посторонний человек в здравом уме не станет брать их к себе.

Когда я вернулся в дом, волонтеры укладывали погибших кошек в тележку, чтобы похоронить. Я чувствовал, как глаза заволакивают слезы, узнавая в них столь многих моих маленьких друзей. А потом увидел серое тельце, частично прикрытое полотенцем.

– Только не Фредди! – простонал я. – Пожалуйста, пусть это будет не Фредди!

Но Капитана нигде не было видно, и мне пришлось смириться с тем фактом, что Фредди больше нет.

Мне было физически плохо, когда я думал о том, что, наверное, его собственная дружелюбная, доверчивая натура убила Фредди: ведь он наверняка подошел прямо к людям, у которых были злобные намерения в отношении этого милого и невинного животного.

Жители города буквально затопили нас удивительным потоком тревоги и сочувствия. А после того как об этом варварстве рассказала местная газета, национальные службы новостей подхватили тему, и вскоре звонки и письма посыпались уже со всей страны. Люди приезжали даже из соседних штатов, чтобы взять к себе питомцев, переживших нападение.

Для меня это было болезненное время. Меня охватила скорбь от гибели стольких существ, к которым я успел проникнуться любовью, и приводила в недоумение бесчувственность тех, кто это сделал. В преступлении обвинили трех юнцов из местной школы.

Этот случай вызвал мощнейший отклик в нашем маленьком городке. Насилие, разорившее приют, стало темой яростных дебатов. Небольшое, но голосистое меньшинство считало, что, коль скоро жертвы – «всего лишь кошки», то к чему городить огород? Но большинство жителей, возмущенные любители животных, требовали правосудия.

Я был как в тумане, словно заблудился в кошмарном сне, не желавшем кончаться. Ничто не могло вернуть к жизни погибших. Пока мы занимались поисками перепуганных кошек, которые убежали и спрятались, и обихаживали травмированных и раненых, которые оставались в доме, я оплакивал своих друзей, особенно Фредди.

Пару дней спустя, выходя из дома, я увидел большого серого «перса», медленно приближающегося ко мне. Я перепугал нас обоих воплем «Фредди!». Этого не могло быть – но это было. Фредди ослабел от потрясения, это был уже не такой обходительный и жизнерадостный хозяин дома, как прежде, но он остался жив! Я подхватил его на руки и прижал к груди, капая слезами ему на голову, обнимая и гладя. Фредди вернулся!

В хаосе того ужасного утра я спутал Фредди с другим серым персидским котом, мертвым, полускрытым полотенцем, лежавшим на погребальной тележке. Фредди оказался одним из счастливчиков, которым удалось вырваться наружу и избежать чудовищной судьбы других.

Свершилось чудо, и Фредди потребовалась всего пара недель, чтобы оправиться. Со временем он даже возобновил свои обязанности официального встречающего.

Пребывая в скорби после этого ужасного происшествия, я испытывал искушение сдаться – у меня просто не хватало духу продолжать. Именно мужество Фредди и его готовность снова довериться людям помогали мне врачевать собственный пошатнувшийся дух. В конечном счете моя любовь к Фредди и другим подобным ему созданиям заставила меня продолжить спасательную миссию «Ноева Ковчега» вопреки тому, что с нами случилось.

Сегодня, если вы приедете навестить наш приют, вас встретит большой и уверенный серый кот, который гордо выйдет вперед, чтобы поприветствовать гостей. Его зеленые глаза ничего не упустят, пока он будет изучать вас с ног до головы. Если вы пройдете «контроль качества», то, возможно, почувствуете, как его большое тело ласково трется о ваши щиколотки. Рад сообщить, что Капитан, как обычно, исполняет свои обязанности.

 

Женщина, которая взяла кур под крыло

Минни Блумфилд никогда не теряла энтузиазма. Она верила, что с возрастом к человеку приходят мужество, проницательность и умение по-настоящему ценить жизнь – во всех ее проявлениях. Вот почему в возрасте восьмидесяти шести лет Минни стала единственной попечительницей стаи кур, которых бросили у обочины одного из самых оживленных шоссе Южной Калифорнии после того, как там попал в аварию грузовик, перевозивший живую птицу. По причинам, ведомым только современной бюрократии, кур так и не стали спасать. И они просто поселились в придорожных кустах, а местные жители стали называть их «куриным отрядом Голливудского шоссе».

Как и многие пожилые люди, Минни жила одна, перебиваясь на скудную пенсию. Но для пожилой женщины любая жизнь была драгоценна, и ею нельзя было бессердечно пренебрегать или игнорировать ее – пусть даже это просто жизнь предназначавшихся на убой домашних птиц. Минни увидела живых существ в нужде – и без колебаний принялась действовать. На протяжении девяти лет, пока другие проезжали мимо в неведении или равнодушии, Минни совершала два паломнических похода в сутки, доставляя корм и воду покинутым курам, покупая всю провизию на часть своего мизерного дохода. Шли годы, и ее стали беспокоить мысли о том дне, когда она больше не сможет заботиться о своей приемной «стае». Кто будет приглядывать за этими бедными беспомощными созданиями, если она больше не сможет приходить к ним?

Когда Минни было девяносто пять лет и жестокое время принялось терзать ее тело, явилась героиня. Джоди Манн, молодая актриса и член-основатель организации «Актеры и другие в защиту животных» (Actors and Others for Animals), была соседкой Минни. Джоди не раз видела Минни, выполняющую свою миссию, и заметила, что пожилая женщина также кормит множество бездомных кошек, живших в округе. Как-то раз Джоди обратилась к Минни с вопросом, не знает ли соседка владельцев собаки, которую Джоди недавно подобрала. Результатом этого разговора стала быстро завязавшаяся и долго длившаяся дружба. Узнав о тревогах Минни, связанных с судьбой куриной стаи, Джоди поклялась «пободаться с мэрией» и найти курам новый дом.

Джоди нашла ранчо, на котором куры могли бы жить своей естественной жизнью, и организовала спасательную партию для ловли птиц. Это была трудная задача, которая испытывала на прочность терпение и решимость Джоди и волю к жизни Минни. Когда все куры были водворены в свой новый дом, Минни после серии разрушительных инсультов была вынуждена переселиться в дом престарелых.

Джоди поддерживала близкие и любящие отношения с Минни, часто навещая ее. Она нашла хороший дом для кошки Минни, которую звали Блэки, и позаботилась о том, чтобы бродячие коты, которые зависели от доброты пожилой женщины, были по-прежнему обеспечены заботой.

Впоследствии как президент общества «Актеры и другие в защиту животных» я имел честь представить Минни Блумфилд – которой на тот момент исполнилось девяносто шесть лет – к инаугурационной награде «За гуманизм», учрежденной нашей организацией. Вдохновленная делами Минни и названная в ее честь, эта награда – изящная бронзовая статуэтка, изображающая полную грации женщину в соломенной шляпке с упитанными курами, стоящими на страже у ее ног, и дремлющей кошкой, покоящейся в безопасности у нее на руках. Для всех присутствовавших в тот день странную до нелепости судьбу брошенных кур перекрыло восхищение несгибаемым духом Минни, вызывающим благоговение. Многие были растроганы до слез, узнав о нежном сердце этой хрупкой, но решительной женщины, которая со слезами, струившимися по ее собственному парализованному лицу, все же сумела прошептать: «Спасибо!»

Минни больше нет, но ее забота о меньших братьях и сестрах наших живет в той награде, которая носит ее имя и является ее внешним подобием. Мужество и бескорыстие этой женщины продолжают служить примером и источником вдохновения и силы для меня, для Джоди и для каждого члена нашей организации, пока мы продолжаем свою работу, заботясь обо всех живых существах, с которыми делим нашу планету, наши дома и наши сердца.

 

Чудеса случаются

Я, новоявленный ветеринар двадцати с небольшим лет от роду, был уверен абсолютно во всем. Мир представлялся мне черно-белым с мизерной толикой иных оттенков. На мой взгляд, ветеринарная медицина была точной и структурированной сферой с очень небольшими допусками для всего, кроме научных правил. Но случай, который произошел со мной всего через пару лет после выпуска, пошатнул несколько каменных глыб в этой нерушимой стене.

Двумя самыми приятными клиентами в нашем маленьком горном городке была пара пожилых пенсионеров. Трудно было найти более добрых и мягких людей. Их преданность друг другу словно сияла вокруг них ореолом – и так же сияли их домашние любимцы. Где бы и когда бы они ни появлялись в нашем городке, их всегда сопровождали постоянные спутники – собаки. По умолчанию считалось, что эти чудесные и верные создания были для них детьми, которых супруги так и не завели. И еще присутствовала ясная, но ненавязчивая уверенность в том, что супруги – глубоко религиозные люди.

Однажды холодным зимним утром они приехали в нашу клинику со своей старшей собакой, Фрицем. Их мохнатый друг страдал от невыносимой боли: его задние лапы отказывались нести какой бы то ни было вес. Большой старый пес избегал всякого движения, насколько мог. Когда ему все же приходилось двигаться, он подтягивался на передних лапах, как тюлень, а его исхудавшие, атрофированные задние конечности тащились, расставленные в стороны, позади туловища. Никакое подбадривание, никакая помощь не позволяла Фрицу встать, а тем более ходить на больных задних лапах. Его владельцы с самыми лучшими намерениями перепробовали разные варианты домашнего лечения. Так прошла бо́льшая часть зимы, но теперь его состояние ухудшилось до крайности. Взгляд собаки говорил о замечательном уме и благородстве, но к ним примешивалась сильнейшая боль.

Мы с партнером госпитализировали этого славного пса на несколько часов, чтобы тщательно осмотреть его, получить результаты рентгеновского исследования и провести другие тесты. Как ни печально, мы пришли к выводу, что врожденная дисплазия бедра, с которой пес прожил всю жизнь, взяла свою дань с Фрица полной мерой. Его преклонный возраст, атрофированные мышцы и болезненные, изуродованные суставы не оставляли никакой надежды на то, что какое-либо медикаментозное или хирургическое лечение сможет позволить старому псу наслаждаться счастливой жизнью без боли. Мы пришли к выводу, что его единственное спасение от мучительного страдания – гуманная эвтаназия.

Во второй половине дня, когда холодная зимняя тьма накрыла наш маленький горный городок, супруги вернулись в клинику, чтобы выслушать наш приговор их любимому животному. Стоя перед ними в смотровой, я чувствовал, как по спине пробегает холодок, словно вышел на улицу в этот зимний вечер. Они явно знали, что я собираюсь сказать, поскольку тихонько плакали еще до того, как начал говорить. Мешкая и запинаясь, я объяснил тяжелое состояние их старого друга Фрица. Наконец с трудом сказал супругам, что самым добрым поступком было бы «уложить его спать», чтобы он больше не страдал.

Сквозь слезы они закивали в знак согласия. Потом муж спросил:

– Можем мы подождать до утра с решением о его усыплении?

Я сказал, что это вполне возможно. Он пояснил:

– Мы хотим сегодня поехать домой и помолиться. Господь поможет нам решить.

Они пожелали своему старому другу спокойной ночи и оставили его отдыхать в клинике на ночь. Когда они ушли, я сочувственно подумал про себя, что никакие молитвы не смогут помочь их старому псу.

На следующее утро я спозаранок приехал в клинику, чтобы заняться нашими госпитализированными пациентами. Старый пес пожилых супругов был точно в таком же состоянии, в каком мы оставили его накануне: взгляд, полный боли, невозможность стоять, но на морде – все то же доброе и умное выражение. Через час супруги приехали в клинику.

– Мы молились всю ночь. Можно нам повидать Фрица? Мы поймем, чего хочет от нас Господь, когда увидим его.

Я провел их через помещения клиники в комнату, в которой лежал Фриц. Открыв дверь и заглянув внутрь, я просто онемел, видя, как Фриц радостно встает в своей клетке, виляет хвостом, и при звуках голосов любимых хозяев на его морде появляется выражение энтузиазма и радости. В его внешнем виде не было заметно ни одного признака боли или дисфункции.

Встреча Фрица со стариками превратилась в вихрь собачьих и человечьих возгласов радости, поцелуев и слез. Фриц, точно разом помолодев, выскочил из клиники и бросился к машине, еще больше порадовав хозяев. Они уехали, оставив позади озадаченного молодого ветеринара, который начинал понимать, что жизнь отнюдь не черно-белая, но включает очень широкую палитру других красок. Я осознал в тот день, что чудеса действительно случаются.

 

Дарлин

Три года мы с моей собакой Поуки проработали бок о бок волонтерами в программе «Любимцы по рецепту» в детской больнице Денвера. Я часто называла Поуки «террором», а не терьером, поскольку в дни своей юности она была сущим вечным двигателем. Единственными моментами, когда она бывала другой, были наши приезды в больницу, когда Поуки, похоже, находила в себе какие-то внутренние силы, заставлявшие ее вести себя благовоспитанно. Всякий раз, навещая пациентов, мы с ней наблюдали маленькие чудеса, но однажды произошло особенное событие, которое изменило мою точку зрения на то, насколько серьезными могут быть ее дары.

В тот день сотрудники офиса волонтерской службы попросили нас навестить пациентку на четвертом этаже – в онкологическом отделении. Так что наряду с обычным маршрутом мы взяли себе на заметку непременно заглянуть к Дарлин.

Дарлин было шестнадцать лет: девушка-подросток со светлыми волосами до плеч и всегда готовыми к улыбке губами. Я спросила:

– Ты не против визита Поуки?

Она согласилась. Я сразу же поняла, что происходит нечто необычное. Видите ли, моя шаровая молния, по недоразумению считающаяся терьером, взобралась на койку и тут же улеглась к пациентке под бок, пристроившись к ней в подмышку. Поуки положила голову на плечо Дарлин, повернув мордочку к лицу девочки.

Дарлин глядела в эти влажные шоколадные глаза и что-то шептала Поуки. Это определенно отличалось от обычного контакта с пациентами детской больницы, в котором самым популярным «блюдом дня» были собачьи кунштюки. Но эти двое явно проводили какую-то серьезную работу, так что я села, стараясь не мешать им, и стала смотреть телевизор. Спустя примерно полчаса Дарлин заговорила:

– Огромное вам спасибо за то, что зашли ко мне. Я знаю, вам нужно навестить и других пациентов, так что лучше будет отпустить вас. Вы даже не представляете, как много это для меня значило, – и она сверкнула ослепительной улыбкой.

Через три недели мне позвонила Энн, начальник нашего волонтерского офиса, с которой я поделилась этой историей. Она сказала:

– Я просто хотела сообщить вам, что подруга Поуки, Дарлин, уже на небесах.

Дарлин, эта мужественная и красивая 16-летняя девушка, совсем еще ребенок, узнала ужасную новость в тот самый день, когда мы приходили к ней. У нее произошел третий по счету рецидив рака. В протоколе лечения больше не было возможных вариантов. Она была обречена на смерть – и очень скорую.

Как Дарлин, должно быть, было страшно! И все же она не могла доверить свои страхи родственникам, друзьям, врачам или сиделкам. Не было на свете ни единого живого человека, с которым она могла бы поговорить… но ей удалось поделиться своими мыслями и чувствами с маленькой собачкой! Она знала, что Поуки никому не выдаст ее тайны, не станет высмеивать ее мечты, которым так и не суждено стать реальностью.

Мы никогда не узнаем, что говорила Дарлин в тот день или насколько хорошо Поуки справилась со своими тридцатью минутами наполненного любовью молчания. Но Дарлин интуитивно понимала то, что знают от века все любители собак: никакое другое существо не может быть таким доверенным, преданным и любящим другом, как собака.

 

Маленькая собачка, которая никому не была нужна

Когда папа нашел Типпи – или, скорее, Типпи нашла папу, – в моем родном городке на юге Миссури был жаркий день лета 1979 года.

Бо́льшую часть своей жизни папа не особенно увлекался домашними животными, но этот костлявый запаршивевший щенок, похоже, как-то отыскал дверцу к его сердцу. А потом робко проскользнул и в нашу входную дверь.

В то утро папа общался с клиентами магазина электроники, в котором после выхода на пенсию нашел себе работу с частичной занятостью. И вдруг перепуганный, отчаянно визжащий бродячий щенок молнией влетел во входную дверь.

– Я прожил на свете немало лет, – сказал папа в тот вечер, придя домой, – но никогда не видел ничего настолько жалкого.

В руках он держал картонную коробку, а внутри коробки сидел крохотный выходец из невообразимого ада.

Папа был не в состоянии сдержать слезы.

– Я просто не мог выбросить ее обратно на улицу. Посмотри на нее… надо что-то сделать, чтобы помочь ей. Она все плакала, и плакала, и была так напугана… – проговорил он, когда мама взяла в руки коробку. – Погляди на эти открытые раны. Каким же жестоким надо быть человеком, чтобы довести собаку до такого состояния?

Мама заглянула в коробку, и то, что она увидела, вызвало у нее отвращение.

– Ох ты, дело зашло слишком далеко, – сказала она папе, качая головой и не веря своим глазам. – Давай просто попросим ветеринара избавить ее от несчастий.

Этого несчастного маленького терьерчика – размером не больше заварочного чайничка – заживо снедали болезнь и голод. Безжизненные мраморные глазки печально выпучились над тонким заостренным носом; костлявые длинные лапы переплелись друг с другом, точно разваренные спагетти на тарелке.

– Мне ужасно жаль, – сказал папе на следующий день ветеринар, – но я, честное слово, уже ничего не могу сделать, чтобы помочь ей. Болезнь зашла слишком далеко.

Но папа настаивал.

– Что ж, ладно, – сдался врач, – если хотите попробовать, есть одно лекарство в таблетках и лечебный крем, который нужно втирать ей в раны от парши. Но вы так уж особенно не надейтесь. Сомневаюсь, что она переживет эти выходные.

Папа снова завернул больного бездомного щенка в старое банное полотенце и понес в машину. В тот день он впервые осторожно вынес ее под клены на заднем дворе и начал лекарственное лечение.

– Твой папа каждый день выносил это бедное несчастное маленькое существо под деревья и втирал мазь в кожу, – рассказывала мама. – Эти сочащиеся раны у нее по всему телу. Невозможно даже понять, какого цвета ей полагается быть, – вся ее шерсть изъедена паршой и инфекцией.

– Я не оставлю ее у нас, если ей станет лучше, – обещал папа маме. – Я найду для нее хороший дом, если лечение поможет.

Маму не слишком радовало наличие в доме грязной бродяжки отталкивающего вида, без шерсти и с длинными безвольными лапами-макаронинами.

– Не думаю, что нам придется об этом беспокоиться, – вздохнула мама. – Но не переживай сильно, если лечение не поможет. Ты, по крайней мере, попытался.

В первые несколько дней после того, как бродячий щенок вошел в папину жизнь, надежда на его выживание оставалась слабой. Болезнь и голод подвергли маленькую собачку жестокому испытанию. Казалось, помочь ей может только чудо.

Потеряв счет дням, мама наблюдала из окна кухни, как папа продолжал выносить собачку в картонной коробке под клены, где лечил ее раны – результат запущенности болезни.

Никто точно не помнит, сколько времени прошло, прежде чем проблеск надежды появился на папином лице – и в мраморных глазах щенка. Но постепенно, с робостью и сдержанностью, собачка начала доверять моему отцу, и первое виляние ее тощенького хвостика доставило папе великую радость.

Мама не желала принимать участия в этой спасательной операции, поскольку не была заинтересована в том, чтобы собака вошла в их дом и жизнь. Но, увидев лицо мужа в тот момент, когда щенок продемонстрировал первые признаки игривости, она поняла, что папой двигало нечто большее, чем простое сострадание.

Он был родом из бедной семьи горцев, которые фермерствовали на скалистых горных хребтах плато Озарк. В детстве ему редко выпадали радости, а став взрослым, он в поте лица вкалывал на таких работах, где требовался ручной труд. Решив спасти этого слабенького запаршивевшего щенка, он, похоже, врачевал собственный раненый дух, особенно когда преуспел и обманул судьбу, выходив Типпи и помогая ей оправляться от болезни.

– Только глянь на нее! – улыбалась мама. – Ты действительно это сделал! У нее снова стала отрастать шерсть, и она начинает понемногу играть. Никто не думал, что она вообще доживет до сегодняшнего дня, но ты держал ее сторону и верил, что она справится!

По мере того как собачка продолжала исцеляться, проявлялись ее истинные цвета – и это были самые милые цвета в самом милом из узоров. Белый клочок тут и там, созвездие дымчато-черных пятнышек вокруг кончика носа и на груди, крапчатые белые пятна на фоне черного туловища. А из-за белого кончика хвоста ей дали самое обычное имя для самой обычной собаки: Типпи.

– Знаешь, дорогая, я пытался найти для нее хороший дом, но никому в данный момент не нужна маленькая собачка, – жаловался папа. – Где я только не спрашивал! Клянусь тебе, я вправду очень старался.

Мама-то знала, что он старался примерно так же, как мужчина, в жаркий летний день выбирающий между газонокосилкой и добрым старым гамаком.

– Ну, прямо не знаю, кому она может понадобиться, – отвечала мама. – Даже с отросшей шерстью и исчезнувшими язвами она все равно довольно уродлива, да еще лапы эти длинные…

Спустя пару недель безуспешных попыток пристроить щенка, папа сказал:

– Ну да, я понимаю, что она не самая хорошенькая маленькая собачка, но, полагаю, просто обязана таковой стать. Никому другому она не нужна.

Вот! Он это сказал. И мама поняла, что маленькая, никому не нужная потеряшка пришла в ее дом и свернулась клубочком, чтобы остаться.

Ей придется спать в прачечной, а не в доме, ворчливо высказалась мама. Папа и Типпи повиновались правилам, и их необыкновенная дружба ветвилась и процветала в самых что ни на есть утешительных проявлениях – ибо они стали нужны друг другу в худшие для папы времена.

– Эта собачка прошла с твоим папой через всю боль и мучения, вызванные раком, в следующие три года, – вспоминала мама. – Иногда мне кажется, что Бог специально послал эту малышку, чтобы она была рядом с ним до конца.

После того как папа умер, мама однажды вошла в прачечную и уставилась на тихое маленькое существо, которое послушно свернулось в своей постельке из картонной коробки.

– Хмм… Ладно, Типпи, – сказала мама тихонько. – Пожалуй, никому не повредит, если ты время от времени будешь забегать в дом. Там теперь ужасно одиноко.

И в этот момент мама ощутила такую связь с этой милой малюткой, словно папа до сих пор протягивал руки с небес, чтобы помочь им обеим в час нужды.

В последующие месяцы мама и Типпи стали своего рода родственными душами. Картонная коробка переместилась из прачечной в дом, в мамину спальню, где и оставалась следующие четырнадцать лет.

– Пока у меня была эта собачка, – говорила мама, – словно какая-то частица твоего папы оставалась здесь. Она вернула в дом жизнь.

Жестокое время и возраст сказались на маленькой маминой подруге; пришла слепота, начались боли в суставах. С всепоглощающей печалью и сожалениями мама попросила моего брата помочь отвезти Типпи в последний путь к ветеринару.

– Я наклонилась, чтобы взять ее головку в ладони, – рассказывала мама, – и она прижалась мордочкой к моему лицу, словно говоря спасибо за все, что мы для нее сделали.

Типпи прожила семнадцать лет после того судьбоносного ужасающего бегства через дорогу, заполненную мчащимися машинами, после заброшенных складов, где она ночевала, через боль и страдания – в руки моего отца. И когда я вспоминаю эти годы, мне теперь кажется, что истинное чудо заключалось не в целительной силе ласковых папиных рук и не в доброте, проявленной к маленькой, никому не нужной потеряшке, а в том, как они изменили жизнь друг друга.