Куриный бульон для души: 101 история о животных (сборник)

Хансен Марк Виктор

Кэнфилд Джек

Беккер Марти

Клайн Кэрол

Глава 5

Изумительные животные

 

 

Буйволиные игры

[ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРОВ: Во время Айдитарода, гонок на собачьих упряжках через всю Аляску, новичок-погонщик наткнулся на бывалого каюра, который остановил свою упряжку и увлеченно глядел с холма на что-то, происходившее внизу. Молодой каюр остановился посмотреть, что смогло настолько завладеть вниманием старшего.]

Мы смотрели вниз, на покрытое льдом озеро – одно из озер Фэйруэлл. Но его внимание привлекло не само озеро. Внизу и чуть правее на берегу стояла четверка буйволов. Два из них – на траве у самого края, а еще два – на льду.

– Кто-то рассказывал мне, что здесь есть стадо буйволов, но я не рассчитывал увидеть их на нашем маршруте, – проговорил он.

– Да, – сказал я, отворачиваясь, другому каюру. – Буйволы. Я в курсе. Нам рассказывали…

– Я не о том – погляди-ка…

Я снова повернулся, думая, честно говоря, что он малость не в себе. Ну, буйволы, и что с того?..

А потом я увидел то, что он имел в виду.

Снег с поверхности озера смело ветром, и два других буйвола, те, что находились на льду, с трудом пытались устоять на нем. Один из буйволов, остававшихся на берегу, подался назад от кромки льда, вверх по пологому склону горы, пару раз копнул землю копытом… и во весь опор помчался к озеру.

Как только он достиг края ледяной глади, хвост его свечой поднялся в воздух. Он широко расставил передние копыта, напряг ноги и стремительно заскользил прочь от берега, вращаясь вокруг своей оси большими кругами.

Когда его движение замедлилось до полной остановки, он взревел, издав нечто похожее на звук гуа-а-а-а, а потом начал долгое и трудное возвращение к берегу.

Пока он пробирался обратно, четвертый буйвол стрелой вылетел на лед, проехал еще дальше (тоже задрав хвост), чем предыдущий, взревел еще громче и тоже двинулся, оскальзываясь и падая, в обратный путь.

Я не мог поверить своим глазам и несколько раз подряд моргнул, подозревая, что у меня галлюцинации.

– Нет-нет – это происходит на самом деле! – рассмеялся он. – Я проезжал мимо, услышал рев и пошел посмотреть, в чем дело. Я здесь уже час, может, чуть больше. И они все время этим занимаются. Здорово, правда?

Мы пролежали там на санях еще полчаса, наблюдая за игрой буйволов. Похоже, ее целью было выяснить, кто проскользит дальше, и каждый из них совершил по нескольку попыток – задрав хвост, издавая радостный рев, раздающийся эхом на дальнем берегу озера, когда они скользили по льду.

Буйволиные игры… кто бы мог подумать, что такое бывает!

 

«Доктола»

Я окончил ветеринарную школу в июне 1984 года, а в июле вылетел в самое что ни на есть глубокое и темное сердце Африки и в августе занял свой пост руководителя ветеринарной службы в районе Тиоло. Моя жизнь волонтера-новобранца Корпуса мира мчалась с головокружительной быстротой.

В мои обязанности входило обеспечение ветеринарным уходом и администрирование программ по сдерживанию заболеваний в районах Тиоло и Муландже в центральноафриканской стране Малави. Имея в своем распоряжении только шкафчик с лекарствами, в основном просроченными, и мопед с двигателем на сто кубов, я должен был руководить двадцатью тремя ветеринарами-техниками, разбросанными по находящимся в моем ведении районам, и поддерживать здоровье крупного рогатого скота, овец, коз, свиней, птицы и домашних любимцев на всей этой территории.

Прошел месяц на новой работе. Однажды вечером я вернулся в офис после заката. У входа меня приветствовал пожилой джентльмен. Он сидел в кресле, которое я выставил снаружи у двери моего кабинета. На коленях у него была коробка, в которой копошилось множество щенков. Я тоже поздоровался и пригласил его в кабинет. Мы разговаривали на местном языке чева.

Джентльмен представился доктором Мзимбой, одним из известных лекарей этого района. В Африке лекарь – не только целитель; это еще и духовный лидер народа и мудрец. По моим оценкам, ему было около шестидесяти, но я легко мог ошибиться лет на двадцать в любую сторону.

Чтобы добраться до меня, он два часа шел пешком до ближайшей автобусной остановки, а потом еще шесть часов ехал в автобусе до моего офиса. Он вышел из дома в пять утра и ждал меня у кабинета с момента своего приезда, то есть с четырех часов дня. Когда мы встретились, было семь вечера. Далее он объяснил, что почти ничем не может помочь больным щенкам, которых привез ко мне, поскольку его лекарства действуют только на людей. Он принимал в этих щенках большое участие и «видел», что некоторым из них суждено великое будущее. Он просил меня сделать все, что в моих силах, чтобы спасти их.

Щенков было шесть, все в очень плохом состоянии. Я объяснил, что потребуется много дней интенсивного ухода, чтобы спасти хотя бы некоторых из них. Он согласился оставить их у меня, сказав, что, когда настанет время, он почувствует это и приедет забрать их. С этими словами доктор Мзимба ушел.

Щенкам требовалась круглосуточная забота. Они сопровождали меня повсюду, куда бы мне ни приходилось идти или ехать. Приготовленный вручную физраствор и антибиотики – вот и все лекарства, которыми я располагал. Однако, несмотря на мои старания, щенки угасали – один за другим. На шестой вечер два оставшихся в живых щенка и я вместе улеглись спать. Я с полным на то основанием ожидал, что и эти двое отправятся той же дорогой, что и их собратья по помету. Никакого улучшения в их состоянии не наблюдалось, и я был уверен, что у них не осталось в запасе сил даже на один день борьбы за жизнь.

Я был вне себя от радости, обнаружив с утра двух счастливых и бойких щенков, скуливших и требовавших внимания. Они исхудали, превратившись чуть ли не в скелетики, зато были вполне живыми и бодрыми скелетиками. Ели они с жадным аппетитом. Частые небольшие порции пищи постепенно стали частыми большими порциями, и вскоре они уже совсем поправились.

Щенки оставались со мной еще десять дней, и я гадал, вернется ли за ними доктор Мзимба. На десятый день после начала их выздоровления он объявился на пороге – и очень обрадовался, узнав, что два щенка выжили и теперь процветают. Один щенок черный с четырьмя белыми «чулками» на лапах и большой белой звездой на груди. Другой – коричневый с большим белым пятном на правой стороне мордочки. У обоих щенков присутствовали явные черты риджбеков.

Я смотрел, как щенки облизывали и целовали лицо старика, а он нежно обнимал их и прижимал к себе. Доктор Мзимба вытащил из кармана несколько монет и пару измятых банкнот и спросил, сколько он мне должен. Я взял с него стандартную сумму за консультацию – три с половиной доллара. Он с радостью заплатил, но, прежде чем уйти, оказал мне честь, попросив дать щенкам клички. Я долго и усердно думал и наконец назвал черного Бозо, а коричневого – Скиппи, и объяснил ему, что когда-то у меня были собаки с такими кличками, мои лучшие друзья.

– Приезжай ко мне почаще, доктола, – сказал он. – Теперь эти щенки знают тебя как мать и отца. Они не забудут и когда-нибудь вернут тебе ту великую доброту, какую ты им оказал.

Затем доктор Мзимба и я обменялись рукопожатием и расстались.

В следующие полтора года я виделся с доктором Мзимбой, Бозо и Скиппи как минимум раз в месяц. Каждые две-четыре недели я предпринимал трехдневную поездку по деревням в районе Тиоло, исполняя по мере необходимости разнообразные обязанности ветеринара. В конце каждой поездки я заезжал в деревню доктора Мзимбы. Он любезно предлагал мне свой кров и щедрое гостеприимство всякий раз, как я оказывался в его краях.

Я видел, как Бозо и Скиппи росли, превращаясь в прекрасных собак. Каждый из них набрал около сорока килограммов. Они были вдвое крупнее местных деревенских псов и хранили беззаветную верность доктору Мзимбе. Я делал им прививки и регулярно проводил очистку от глистов, лечил их разнообразные раны и болезни. Для меня они стали почти что родственниками. Всякий раз, завидев меня, псы сразу же превращались в игривых щенков.

В деревне обоих псов высоко ценили. В каждый свой приезд я слышал новые истории о том, как они прогнали скотокрадов, как защитили деревню от рыщущих гиен или шакалов.

Как-то раз Бозо и Скиппи убили леопарда. Они были жестоко изранены в этой битве. У обоих были множественные проникающие ранения, глубокие царапины от когтей и значительная кровопотеря. Я всю ночь трудился, зашивая их бесконечные раны, а утром с изумлением увидел, как обе собаки встали с лежанок и даже позавтракали.

Собираясь уезжать, я оставил доктору Мзимбе инструкции по уходу и профилактические антибиотики. Он многословно поблагодарил меня и обнял со слезами на глазах.

– Ты уже во второй раз спасаешь им жизнь, доктола! Отныне и впредь они будут твоими защитниками. Я это видел!

Через пять месяцев я снова заехал в эти места во время одной из моих регулярных трехдневных рабочих поездок. Приближаясь к деревне доктора Мзимбы, я столкнулся с огромными трудностями. Сильный дождь превратил проселочные дороги в глинистые реки. Я падал с мопеда четыре раза за последние сорок минут и никак не мог взобраться вверх по холму к деревне, где жил доктор Мзимба. Дождь продолжался, и я маневрировал, пытаясь заставить мопед двигаться вверх по холму, с ног до головы мокрый, грязный, замерзший и мрачный.

И вдруг я резко остановился. Впереди в луче моей фары стояла гиена, преграждавшая путь. Она медленно приближалась ко мне, не пугаясь ни света, ни звука мотора. Я посигналил – с таким же (то есть никаким) эффектом. Наступление гиены продолжалось медленно, но верно. Как странно, подумал я. Раньше они всегда убегали прочь в испуге. Потом я увидел кровь и слюну, капавшие из пасти животного, и стеклянный, пустой взгляд его глаз. Бешенство!

Гиена надвигалась на меня, я медленно отступал и старался держать дистанцию. Грязь была слишком густой и скользкой, чтобы спасаться бегством, а тропинка слишком узкой, чтобы развернуться.

Единственным вариантом было все же бежать и надеяться, что гиена предпочтет напасть на мопед, а не на меня. Несмотря на мои старания держать разумную дистанцию, я не успевал сдавать назад достаточно быстро. Гиена подходила все ближе, издавая упыриный хохот, лязгая в воздухе мощными челюстями. Я был уже готов бежать со всех ног, как вдруг по обе стороны от меня появились Бозо и Скиппи. Они прыгнули на тропу между мной и гиеной. Их мышцы напружинились, став твердыми, как скала, а шерсть на загривках встала дыбом. Они защищали свою территорию, скаля зубы.

Последовавший бой был яростным и кровавым. Не раз издавали псы лай и крики, сражаясь со скоростью и выносливостью, которых я в них и не подозревал. Битва не на жизнь, а на смерть разворачивалась в луче света от фары моего мопеда. Когда все было кончено, гиена лежала мертвая, а собак нигде не было видно. Я звал и звал их, но собак и след простыл.

Я поспешил к дому доктора Мзимбы, оскальзываясь и спотыкаясь на тропе. В моих мыслях уже складывался план лечения: швы, антибиотики, уколы от бешенства, переливание жидкости, шоковая терапия… Я был столь многим обязан этим удивительным собакам! Я должен найти их, должен поблагодарить, они должны жить, и не удовольствуюсь ничем меньшим…

Добравшись до дома доктора Мзимбы, я обнаружил, что он терпеливо ждет меня, сидя в кресле на веранде перед своей хижиной. Я подбежал к нему, стараясь объяснить все, что случилось, мешая английскую речь с чевой. Я задыхался, едва способный говорить, и не был уверен, что он меня понял. Однако ему это удалось.

– Иди со мной, и я покажу тебе этих собак, – сказал он и поманил меня за собой.

Я схватил свои чемоданчики и последовал за ним на задний двор хижины. Он остановился и указал на две могилы.

– Бозо и Скиппи почили здесь. Три дня назад стая гиен спустилась с гор и напала на наш скот. Бозо и Скиппи сражались, как десять собак, и изгнали гиен, и спасли наш скот. Но им слишком сильно досталось, доктола, – проговорил он, и слезы покатились по его щекам. – Они оба умерли вскоре после боя. Не было времени посылать за тобой.

Я замотал головой.

– Нет! Этого не может быть! Они только что спасли мне жизнь, всего пятнадцать минут назад! Я знаю, это были они. Я видел их и знаю, что это были они! – Я упал на колени и поднял глаза к черному небу. Теперь капли дождя смешивались с моими собственными слезами. – В этой стране нет двух других собак, которые хотя бы отдаленно походили на Скиппи и Бозо. Это могли быть только они! – говорил я, наполовину умоляя, наполовину споря, желая и надеясь, что сказанное – неправда, и все это время безудержно всхлипывая.

– Я верю тебе, доктола, – проговорил мудрый африканец, опускаясь на колени рядом со мной. – Я говорил тебе, что когда-нибудь эти собаки вернут тебе долг доброты. Они всегда будут защищать тебя!

 

Материнская любовь

Я – нью-йоркский пожарный. У этой профессии есть своя мрачная сторона. Когда гибнет чей-то бизнес или дом, это ранит сердце. Приходится видеть немало ужасов, а порой даже смертей. Но тот день, когда я нашел Скарлетт, был иным. Это был день жизни. И день любви.

Была пятница. Мы сорвались с места на ранний утренний вызов в Бруклине: там горел гараж. Надевая снаряжение, я услышал тоненькие звуки кошачьего плача. Я не мог задерживаться; что ж, придется поискать кошек после того, как потушим пожар.

Очаг возгорания был крупным, так что, кроме нас, на место прибыли «мастера крюка и лестницы» и из других компаний. Нам сказали, что все люди, которые были в здании, успели благополучно выбраться. Действительно, я очень на это надеялся, ибо весь гараж был объят пламенем, и в любом случае попытки спасать в нем кого-то были обречены на неудачу. Потребовалось немало времени и множество пожарных, чтобы наконец взять гигантский очаг пожара под контроль.

После этого я смог поискать кошек, чей плач слышал до сих пор. В помещении гаража по-прежнему было много дыма, от него так и пыхало жаром. Видимость была плохая, но я шел на звук мяуканья, пока не добрался до местечка на тротуаре примерно в полутора метрах от фасада гаража. Там, плача и прижимаясь друг к другу, сидели три перепуганных маленьких котенка. Потом я нашел еще двух, одного прямо на улице, а другого – на противоположной ее стороне. Должно быть, они были в здании, поскольку их шерстка оказалась сильно опалена. Я крикнул, чтобы принесли коробку, и кто-то из собравшейся вокруг толпы протянул ее мне. Посадив всех пятерых котят в коробку, я отнес их на веранду соседнего дома.

Начались поиски кошки-матери. Очевидно, она бегала в горящий гараж и выносила оттуда на тротуар каждого из своих малышей, одного за другим. Пять концов, пять вылазок в адский жар и смертельно опасный дым – это трудно было себе представить. Потом она попыталась перенести их через улицу, подальше от здания. Опять-таки по одному. Но не смогла закончить эту работу. Что же с нею сталось?

Один из полицейских сказал мне, что видел, как кошка забежала на пустую парковку недалеко от того места, где я нашел последних двух котят. Там она и оказалась – лежала на земле и плакала. Она была ужасно обожжена: глаза скрылись под превратившимися в волдыри веками, лапы почернели, шерсть на всем ее теле была опалена. В некоторых местах сквозь прожженный мех была видна покрасневшая кожа. Она была слишком слаба и не могла больше двигаться. Я медленно приблизился, заговорив с ней мягким, успокаивающим тоном. Как мне показалось, это была дикая кошка, и я не хотел ее напугать. Когда я поднял ее на руки, она заплакала от боли, но не стала вырываться. От бедного животного несло паленой шерстью и плотью. Она одарила меня обессиленным взглядом, потом расслабилась в моих руках, насколько позволяла боль. Я чувствовал ее доверие ко мне, горло у меня сжалось, и глаза налились слезами. И тогда решил во что бы то ни стало спасти отважную маму-кошку и ее семейство. Их жизнь буквально была в моих руках.

Я уложил кошку в ту же коробку, к мяукающим котятам. Даже в своем жалком состоянии ослепленная мать принялась кружить по коробке и прикасаться к котятам носом, чтобы убедиться, что все они здесь и в безопасности. Несмотря на боль, она успокоилась только тогда, когда сосчитала всех котят.

Кошачьему семейству явно требовалась неотложная медицинская помощь. Я вспомнил об очень необычном приюте для животных на Лонг-Айленде – «Лиге животных Северного берега», куда отвозил нескольких обожженных собак, которых спас одиннадцать лет назад. Если где-нибудь и могли помочь этим кошкам, так только там.

Я позвонил, чтобы предупредить «Лигу животных» о том, что еду к ним с сильно обожженной кошкой и ее котятами. Не переодеваясь, все в той же покрытой пятнами сажи пожарной форме я сел за руль своего грузовика и погнал машину к приюту, стараясь добраться туда как можно быстрее. Притормозив на подъездной дорожке, я увидел две команды ветеринаров и санитаров: они стояли на парковке, поджидая меня. Медики тут же унесли кошек в лечебную палату; одна команда уложила на стол мать, а вторая отнесла всех котят на другой стол.

Совершенно изнуренный борьбой с огнем, я стоял в сторонке, стараясь не путаться под ногами. Я почти не надеялся, что эти кошки выживут, но почему-то просто не мог уйти и бросить их. После долгого ожидания ветеринары сказали мне, что будут наблюдать кошку и котят всю ночь, но шансы кошки на выживание не внушают особого оптимизма.

Я вернулся туда на следующий день, и снова потянулись часы ожидания. Надежды почти не осталось, но потом ветеринары наконец вышли ко мне. Они принесли добрые вести: котята точно должны были выжить.

– А их мать? – спросил я, страшась услышать ответ.

– Пока слишком рано говорить об этом, – сказали они.

Я приезжал в приют каждый день, но ответ неизменно был одним и тем же: пока ничего нельзя сказать наверняка. Примерно через неделю после пожара я ехал туда в мрачном настроении, думая: Наверное, если бы кошка-мать могла выкарабкаться, она уже сделала бы это. Сколько еще она сможет балансировать между жизнью и смертью? Но когда я переступил порог, ветеринары встретили меня широкими улыбками и победными жестами! С кошкой не просто все будет в порядке – она даже сможет снова видеть!

Теперь, когда стало ясно, что все закончится благополучно, надо было как-то назвать спасенную. Один из санитаров предложил имя Скарлетт – по ассоциации с ее покрасневшей кожей.

Поскольку я знал, что́ Скарлетт вынесла ради своих котят, на сердце у меня потеплело, когда увидел воссоединение кошачьего семейства. И что же мама-кошка сделала первым делом? Снова пересчитала их по головам! Она коснулась и обнюхала каждого из своих детей, нос к носу, чтобы удостовериться, что все они живы и здоровы. Она рисковала своей жизнью, и не единожды, а целых пять раз – и ее мужество принесло свои плоды. Все ее малыши выжили.

Мне, пожарному, каждый день случается видеть проявления героизма. Но то, что продемонстрировала в тот день Скарлетт, было вершиной героизма – того рода мужеством, какое рождает только материнская любовь.

 

Дочь солнечного света

Эта малышка-горилла родилась в зоопарке. У ее матери Лулу было недостаточно молока, чтобы прокормить дочку, и служители зоопарка решили вмешаться. Они работали посменно, круглосуточно нося двухмесячную обезьяну на руках, подражая поведению настоящих горилл, заботящихся о своем потомстве. Малышка расцвела и росла необыкновенно ласковым и мягкосердечным созданием. Смотрители зоопарка назвали ее Бинти Джуа, что означает на суахили «дочь солнечного света».

Поскольку Бинти Джуа родилась в неволе, она вполне довольствовалась такой жизнью, лазая по деревьям в своем вольере и радостно играя с другими гориллами.

В зоопарке жил старый самец гориллы, огромный, с седой спиной, который никогда не выказывал никакого интереса к воспитанию детенышей. Что-то в Бинти Джуа привлекло старого самца, и когда Бинти исполнилось шесть лет, она забеременела.

Смотрители зоопарка опасались, что, поскольку у молодой гориллы не было перед глазами примеров материнского поведения, она, возможно, не будет полностью готова к заботе о собственных отпрысках. И они стали давать ей уроки. Вместо детеныша использовали мягкую игрушку и учили обезьяну прикладывать «ребенка» к груди и постоянно носить его на руках, как делают гориллы в дикой природе.

Бинти Джуа оказалась хорошей ученицей, и когда родилась ее дочь, которой дали кличку Коола, Бинти Джуа стала идеальной мамочкой. Именно это сочетание естественного материнского инстинкта и теплых отношений Бинти Джуа с людьми впоследствии сделало ее героиней, прославившейся на весь мир.

Однажды, когда Кооле было около полутора лет, Бинти Джуа находилась в своем открытом вольере, как обычно, держа малышку на руках и прихорашивая ее. Посетители зоопарка с удовольствием наблюдали за гориллами, и вдруг трехлетний мальчик, который играл у барьера, огораживающего вольер, перекувырнулся через край и упал с высоты более шести метров на бетонный пол.

Раздался жуткий глухой удар, и мать мальчика, впав в истерику, стала звать на помощь.

Бинти Джуа, не выпуская Коолу, тут же бросилась к потерявшему сознание ребенку. Толпа посетителей ахнула от ужаса. Люди подсознательно склонны ассоциировать горилл с кинематографическим монстром Кинг-Конгом. Что же сделает огромная обезьяна с маленьким мальчиком?

Вначале мать-горилла приподняла руку мальчика, словно ища признаки жизни. Затем осторожно подняла его с пола вольера и нежно прижала к груди. Бережно укачивая ребенка на ходу, она понесла его к двери, через которую всегда входили и выходили из вольера служители зоопарка. Когда к Бинти Джуа приблизилась другая, более крупная самка гориллы, Бинти Джуа издала гортанный звук, предупреждая вторую гориллу, чтобы та держалась подальше. К этому времени дверь открылась, за ней стояли смотрители вместе с парамедиками, которых вызвали спасать раненого мальчика. Горилла осторожно опустила ребенка на пол перед дверью, и парамедики торопливо забрали его. Когда дверь снова закрылась, Бинти Джуа спокойно вернулась к своему дереву и продолжила ухаживать за собственным ребенком.

Зрители стояли в ошеломлении. Это происшествие было драматичным и без той героической роли, которую сыграла в нем горилла. А Бинти Джуа стала подлинной героиней, поскольку ее не интересовали ни слава, ни награды.

Мальчик после этого приключения поправился без каких-либо продолжительных последствий для здоровья. А мир был растроган добрым деянием Бинти Джуа; письма и подарки дождем посыпались на нее со всего света. Она даже была награждена медалью Американского легиона и стала почетным членом Ассоциации родителей и учителей Калифорнии.

Поступив по велению своего сердца, Бинти Джуа сделала то, что сделала бы любая мать: она защитила ребенка и помогла ему. И для нее не имело значения, что ребенок принадлежал к другому биологическому виду. Она продемонстрировала те качества, которые всего милее нам, людям, – любовь и сострадание ко всем живым существам.

 

Глаза Текса

На взгляд Эрика Сила, сидящему у его ног тощему щенку было недель пять от роду. Этой ночью кто-то бросил маленького смеска у ворот семьи Сил.

– Пока ты не спросила, – сказал Эрик своей жене Джеффри, – ответ – абсолютное и окончательное «нет»! Мы не собираемся оставить ее себе. Нам не нужна еще одна собака. Когда – и если – она нам понадобится, заведем чистокровную.

Словно не слыша его, жена мягким тоном спросила:

– Как думаешь, какой эта девочка породы?

Эрик покачал головой:

– Трудно сказать. Судя по цветовым отметинам и по тому, как она полуторчком держит уши, я бы сказал, что это помесь немецкой овчарки.

– Мы не можем просто выбросить ее, – умоляюще проговорила Джеффри. – Я буду кормить ее и отведу выкупать. А потом мы найдем для нее дом.

Стоя между супругами, щенок, похоже, догадался, что решается его судьба. Хвостик собачки нерешительно вильнул, когда она переводила взгляд с одного из супругов на другого. Эрик заметил, что, хотя ребра у нее просвечивали от худобы сквозь тусклую шерсть, глаза щенка были яркими и живыми.

Наконец он пожал плечами:

– Ладно, если хочешь с ней возиться – валяй. Но давай внесем ясность: нам не нужна дворняга, у которой кровей, как видов кетчупа «Хайнц».

Щенок уютно устроился на руках Джеффри, пока они шли к дому.

– И еще одно, – продолжал Эрик. – Давай выждем пару дней, прежде чем пускать ее в загон к Тексу. Нам не нужно, чтобы Текс чем-нибудь заразился. У него и без того достаточно проблем.

Текс, шестилетний пастуший пес, которого супруги Сил воспитывали со щенячьего возраста, был необыкновенно добродушен для блу хилера – породы, выведенной пастухами Австралии. Поэтому, хотя Текс уже делил свою конуру со светло-рыжим котом, он вскоре еще потеснился и пустил в свое жилище новую соседку, которую чета Сил назвала Хайнц.

Вскоре после появления Хайнц хозяева стали замечать, что Текс, похоже, теряет зрение. Их постоянный ветеринар сказал, что у собаки, вероятнее всего, катаракта, которую можно удалить хирургическим путем.

Но когда они привезли Текса к специалисту в Далласе, тот выяснил, что плохое зрение пса лишь отчасти связано с катарактой. Он назначил Тексу исследования в ветеринарной лаборатории местного колледжа.

Врачи лаборатории определили, что Текс уже ослеп. Они объяснили, что ни лекарства, ни хирургические процедуры не смогли бы остановить или замедлить прогрессирующую потерю зрения.

На пути домой, обсуждая ситуацию, супруги поняли, что в последние пару месяцев не раз видели, как Текс справлялся со своей слепотой. Теперь им стало ясно, почему Текс порой не обращал внимания на открывающиеся ворота или вреза́лся носом в изгородь из металлической сетки. И почему обычно не сходил с гравийных дорожек, ведущих к дому и от него. Если пес сворачивал в сторону, то потом прочесывал двор вдоль и поперек, пока снова не выходил на гравий.

Пока супруги были заняты проблемами Текса, Хайнц подросла, стала упитанной и энергичной, и ее темная, коричневая с серым отливом шерсть лоснилась здоровьем.

Вскоре стало очевидно, что маленький смесок немецкой овчарки вырастет крупной собакой – слишком крупной, чтобы продолжать делить одну конуру с Тексом и котом. Однажды на выходных Сил построили еще одну конуру рядом с той, в которой прежде жили обе собаки.

Тогда-то до них и дошло: то, что они считали щенячьей игривостью – когда Хайнц, возясь с Тексом, толкала его и тянула в разные стороны, – на самом деле имело конкретную цель. Без всякой дрессировки и обучения Хайнц стала для Текса собакой-поводырем.

Каждый вечер, когда собаки готовились ко сну, Хайнц осторожно прихватывала нос Текса зубами и вела пса к его конуре. По утрам она будила его и снова выводила из конуры.

Когда обе собаки приближались к воротам, Хайнц толчком плеча направляла Текса в свободный проход. Когда они бежали вдоль изгороди, окружавшей их вольер, Хайнц вклинивалась между Тексом и проволокой.

– В солнечные дни Текс дремлет, растянувшись на асфальте подъездной дорожки, – говорит Джеффри. – Если приближается машина, Хайнц будит его, подталкивая носом, и уводит от опасности. Сколько раз мы видели, как Хайнц толкает Текса в сторону, чтобы убрать его из-под копыт лошадей! Поначалу мы не понимали, как они вдвоем умудряются бежать бок о бок во весь опор через пастбище. А потом однажды собаки сопровождали меня, когда я выезжала свою лошадь, и я услышала, как Хайнц «говорит»: она издавала серии тихих ворчащих звуков, чтобы Текс не сбивался с курса, продолжая бежать рядом с ней.

Сил были в восхищении. Без всякой специальной подготовки молодая собака сама изобрела все необходимые средства, чтобы помогать, направлять и защищать слепого сотоварища. Было ясно, что Хайнц делилась с Тексом не только зрением: она делилась с ним своим сердцем.

 

Рождественский хомячок

Как-то раз случилось нам жить в массивном каменном доме, которому более ста лет, с интересным прошлым. Расположенный у развилки дороги на холме в небольшом городке Локпорт, штат Нью-Йорк, этот дом некогда был кузней, а еще раньше, как нам рассказывали, служил станцией дилижансов. Хоть он и напоминал с виду крепостное укрепление, это был величественный старый дом, и мы его обожали. В нем были и характер, и шарм, а также протекающая крыша, сквозняки и дыры. Водопроводные трубы промерзали насквозь. Как и мы. Наши кошки регулярно оставляли нам крохотные омерзительные «подарочки» – останки домовых мышей, которые резвились в доме, как хотели, после того как мы ложились спать.

Было Рождество 1981 года. Мы только-только начали оправляться после трудного жизненного периода, и я, перенеся летом операцию по поводу рака, стала по-новому осознавать ценность каждого дня, а также научилась глубже ценить любовь и семью. Это Рождество выдалось особенно прекрасным, поскольку все шестеро наших детей приехали праздновать его с нами. Хотя в то время мы еще не могли этого знать, нам с Дэвидом, моим мужем, предстояло переехать во Флориду следующим летом, и после того Рождества нам ни разу не удавалось собраться всем вместе в одно и то же время.

Стоя в одном конце громадного пространства, служившего нам одновременно гостиной, столовой и кухней, я готовила ужин. Было шумно: в радиоприемнике играла рождественская музыка, в кухонном уголке звякала посуда, а вокруг гарцевали девять молодых взрослых (кое-кто из наших детей привез с собой гостей). Кошки в типично кошачьей манере собрались все вместе на лестнице, подальше от этого бедлама.

И вдруг я краем глаза поймала какое-то почти незаметное, неожиданное движение и повернулась. Моим глазам предстало ошеломительное зрелище. Среди всего этого шума и гама, прямо в центре кошачьей миски, стоявшей на полу, сидела крохотная, изумительно красивая мышка – олений хомячок – и ела сухой кошачий корм. Невероятно, подумала я, глядя на зверька во все глаза, но не произнося ни слова. С одной стороны, мне хотелось убедиться, что этот хомячок – не плод моего воображения; с другой, должна признаться, я хотела, чтобы пару минут это зрелище принадлежало мне одной. Хомячок был просто очаровательный.

Он сидел на задних лапках, его пухленькая попка основательно угнездилась в середине миски, маленькие передние лапки держали кусочек корма. Кусочки были круглые, с дырочками посередине; наш хомячок крепко держал свой кусочек лапками с обеих сторон и был безумно похож на толстяка, жующего пончик. Прикончив один кусочек, он взял себе второй, поворачивая его и приспосабливая к своим крохотулечным пальчикам, пока не нашел идеальное положение, а потом снова начал обгрызать еду.

Я присела на корточки, разглядывая хомячка, и встретилась взглядом с его блестящими черными глазками. Мы пристально поглядели друг на друга, потом он отвернулся и, как ни в чем не бывало, продолжил ужинать. Пора было звать свидетелей.

– Эй! – тихонько позвала я собравшуюся в комнате толпу. – Идите-ка сюда, посмотрите на это.

Когда мне наконец удалось привлечь внимание домашних, я думала, что вот сейчас все кончится: он сбежит и спрячется от надвигающейся на него толпы. Не тут-то было! Хомячок как сидел, так и продолжал сидеть, а одиннадцать человек, наклонившись, встали в кружок, откровенно глазея на него – и, кстати говоря, не молчали при этом. Он с уверенным видом окинул собравшихся взглядом, повернул свой «пончик» на четверть круга и продолжал жевать.

Мы замерли в изумлении. Хомячок ничуть нас не боялся. Что же сделало этого малыша таким храбрым? Некоторые из нас взяли с собой камеры, и пока срабатывали вспышки, он безмятежно продолжал вкушать свое рождественское пиршество. Время от времени зверек прерывался, чтобы окинуть нас все тем же уверенным взором блестящих глазок, а горка еды перед ним становилась все меньше.

Некоторое время мы с восторгом наблюдали, как малыш – обладатель, по всей видимости, бездонного желудка – набивал брюшко вкуснятиной. Однако каким бы очаровательным ни было это зрелище, я с беспокойством понимала, что наступило время вечерней трапезы и для двух обитающих в доме хищников. Когда кошки появятся здесь – а это должно было случиться с минуты на минуту, – наш рождественский хомячок будет серьезно ранен или убит в кромешном аду, который непременно разразится, даже если мы сумеем не дать кошкам превратить ужинающего в ужин (вполне приемлемое развитие событий, с их точки зрения).

Я наклонилась ближе к нему.

– Послушай, – пробормотала я, – для нас твое присутствие – большая честь. Но теперь ты должен снова вернуться в лес, к остальным хомячкам. Хоть нам и приятно твое общество, здесь твоя жизнь подвергается опасности. Если ты позволишь, я тебя провожу.

С этими словами я потянулась к миске и взяла его в руку. Он не попытался меня укусить, не поддался панике – просто сидел у меня в ладони, спокойно, комфортно, опираясь передними лапками на мой большой палец. Я этого не ожидала; думала, что сейчас начнутся страхи, протесты, борьба… А вместо всего этого он лишь смотрел на меня – истинное воплощение умницы-разумницы, дружелюбной сказочной мышки, точь-в-точь как из диснеевского мультика.

– Кто ты на самом деле такой? – тихонько расспрашивала я. – Неужели и вправду хомячок?

Холодная, рациональная часть меня посмеивалась над этим вопросом, однако в нашем рождественском госте было что-то несомненно сверхъестественное.

Я вынесла его во двор, и вся семья шла за мной по пятам. Уже стемнело: началась одна из знаменитых бело-синих северных зимних ночей, когда снег лежит на земле, а воздух кажется хрустящим и острым.

Присев на корточки рядом с порослью кустов на задах дома, я раскрыла ладонь. Малыш продолжал сидеть и оглядываться, никуда не торопясь. Потом взобрался прыжками ко мне на плечо, и долгие несколько секунд мы так и сидели: я в снегу, а он на моем плече, женщина и хомячок вместе, вглядываясь в ночь. Наконец, прыжком необыкновенно мощным для такого маленького существа он взвился в воздух, приземлился в тень от кустов – и был таков. Мы, люди, еще немного постояли во дворе, желая ему всех благ и почему-то чувствуя себя немного осиротелыми.

Его визит оставил нас всех в состоянии ошеломления, которое никак не желало проходить, тем более что мы, люди деревенские, прекрасно знали, что дикие грызуны до ужаса боятся людей. Более того, оленьи хомячки отличаются особенной робостью; в отличие от обычных домовых мышей, они избегают населенных домов. Какими бы они ни были привлекательными и обворожительными (известно, что в дикой природе эти создания даже поют), на общение с нашим биологическим видом это не распространяется.

Эти редкие светлые моменты, когда дикие существа, пребывая в здравом уме, пересекают черту, отделяющую нас от них, оставляют в душе ощущение истинного чуда. В нас просыпаются воспоминания о чем-то древнем и прекрасном. Когда мы, все вместе, стояли кружком над этим хомячком, само его присутствие безмолвно излучало радость, покой, доверие. Он был восхитительной тайной и крохотным чудом.

 

Официальный представитель города Джуно

Всех тех, кто прибывает в Джуно, штат Аляска, по воде, приветствует на пирсе собака по кличке Пэтси-Энн. Она не лает. Она не виляет хвостом. Она даже не реагирует, когда ее окликают.

Потому что Пэтси-Энн – это бронзовая статуя, внушительно и молчаливо стоящая посреди площади Пэтси-Энн, граничащей с проливом Гастино.

Настоящая Пэтси-Энн была стаффордширским бультерьером и прибыла в Джуно новорожденным щенком в конце 1929 года вместе со своей человеческой семьей. Хозяева не стали держать ее у себя, как только поняли, что она глуха и не умеет лаять.

Собаку взяли в другую семью, но по неизвестным причинам и эти владельцы позднее бросили ее. И Пэтси стала сиротой, вольно бродившей по улицам Джуно.

Пэтси-Энн ограничивала свои ежедневные странствия территорией городского центра, где местные торговцы и другие горожане улыбались при виде ее, радостно бегающей от одного магазинчика к другому.

Хоть и была Пэтси-Энн сироткой, каждую ночь ей давало приют здание гильдии портовых грузчиков. И неудивительно, что она искала тепла и ночлега именно там, учитывая, сколько времени она проводила в доках. Эта глухая собака обладала совершенно замечательной способностью. Всякий раз, как к проливу Гастино приближался корабль, Пэтси-Энн каким-то образом ухитрялась «услышать» его свисток, даже если до судна было еще добрых полмили. Она сразу же спешила на причал, чтобы ожидать прибытия судна.

Жители Джуно понятия не имели, как Пэтси-Энн удавалось ощутить неминуемое приближение судна. Непонятно было и то, каким образом собака так точно знает, на каком пирсе следует дожидаться. Но они научились доверять ее безошибочному действию.

Однажды днем горожане собрались на пирсе – его номер был объявлен заранее – ждать прибывающего судна. Пэтси-Энн присоединилась было к толпе встречающих, а потом вдруг побежала на другой пирс. Люди были озадачены ее поведением, пока до них не дошло, что им дали неверные сведения. Корабль вошел в пролив и пришвартовался в том самом доке, где дожидалась его глухая собака!

Да, Пэтси-Энн любила местных жителей, которые кормили и ласково гладили ее. Наверное, портовые грузчики вызывали у нее особенно нежные чувства. Но в первую очередь счастье Пэтси-Энн состояло в том, чтобы сидеть на причале и ждать возможности приветствовать прибывший корабль.

И в 1934 году мэр Джуно счел уместным объявить Пэтси-Энн «официальным собачьим представителем города Джуно, штат Аляска».

В том же году городские власти издали официальное предписание, согласно которому все городские собаки подлежали лицензированию. После того как сотрудник службы контроля животных отловил Пэтси-Энн, сразу несколько местных жителей вступились за собаку, наперебой предлагая оплатить ее лицензию и купить ярко-красный ошейник. После этого она снова могла продолжать исполнять свои обязанности портового дозорного.

На протяжении тринадцати лет, день за днем, весело виляющий хвост и дарящее радость присутствие этой собаки придавали жизни обитателей Джуно приятное постоянство. Она не слышала, как они говорили ей «хорошая девочка», но видела их улыбки и ощущала их привязанность.

А потом, в 1942 году, Пэтси-Энн умерла от естественных причин.

Члены опечаленного городского сообщества уложили тело собаки в маленький деревянный гробик и опустили его в пролив Гастино. Отныне она была навеки связана с сердцами жителей Джуно и спокойными водами, на которые так любила смотреть при жизни.

Почти через пятьдесят лет после смерти Пэтси-Энн была запущена агитационная кампания по увековечению ее памяти. Небольшой клочок земли на пристани Гастино стал теперь называться площадью Пэтси-Энн, и была заказана крупная, больше натуральной величины, бронзовая статуя – в комплекте с бронзовым ошейником, который лежит у ее ног.

Сегодня у подножия этого памятника растут цветы самых разных радостных оттенков, люди сидят на скамейках и мечтательно всматриваются в горизонт – так же, как бронзовая Пэтси-Энн.

Пэтси-Энн, любимица жителей Джуно, по-прежнему является официальным представителем своего города. Статуя этой собаки, которая была лишена слуха, вечно находится рядом с деревянной табличкой, и ее бронзовое присутствие вторит вырезанным на табличке словам: «Добро пожаловать в Джуно, штат Аляска».

 

Саймон

Только пятьдесят три животных (по состоянию на апрель 2015 года их шестьдесят четыре) за всю историю были удостоены медали Дикин – награды, к которой представляют животных, связанных с британскими вооруженными силами или гражданской обороной и проявивших «выдающуюся отвагу или преданность долгу». Эти медали, названные по имени основательницы Народной ветеринарной амбулатории (People’s Dispensary for Sick Animals – PDSA) Марии Дикин, вручали животным за героизм, проявленный во время Второй мировой войны или в вооруженных конфликтах сразу по их окончании. Этой медалью были награждены восемнадцать собак, три лошади, тридцать один голубь и один кот. Единственным удостоенным этой чести представителем семейства кошачьих был Саймон, судовой кот корабля Е.В. «Аметист».

Ранним утром 20 апреля 1949 года британский военный корабль «Аметист» стоял на якоре в водах китайской реки Янцзы. В состав его команды входил и небольшой черно-белый кот по кличке Саймон.

Ни одно морское судно не может обойтись без кота. Мыши и крысы обожают жить на кораблях, забираясь на них по канатам и кабелям, прыгая на борт из доков, проникая «зайцами» вместе с грузами. Грызуны повреждают детали кораблей, разоряют запасы провизии и грызут материи, сооружая из них гнезда для своих детенышей. Они также переносят возбудителей болезней, способных передаться команде и пассажирам через комаров или блох, которые кусают зараженных грызунов, а потом людей. Один Саймон на борту стоил больше, чем сто крысоловок.

В то апрельское утро капитан ждал рассвета, чтобы продолжить путь вверх по опасной реке. Китайские националисты, контролировавшие реку, запретили все водное движение по ночам. Гражданская война могла вспыхнуть в любой момент, и капитан «Аметиста» получил приказ плыть вверх по реке в Нанкин для защиты находившегося там британского посольства.

С наступлением рассвета «Аметист» еще не успел сняться с якоря, как река Янцзы превратилась в зону военных действий. Взрывы сотрясали воздух. Снаряды ревели, пролетая над судном, и сначала один, а потом и другой попали прямо в него. Когда артобстрел прекратился, «Аметист» недосчитался значительной части своей команды. Многие погибли, еще больше были ранены, включая и Саймона. Изувеченный «Аметист» сел на мель, и похоже было, что кораблю, принадлежавшему военно-морскому флоту Великобритании, грозит долгая осада по политическим причинам. Проверив запасы провизии, воды и топлива, капитан судна определил, что их хватит примерно на два месяца. Наверняка мы сможем спастись раньше этого срока, думал он.

Жизнь посреди Янцзы превратилась в однообразную, знойную, влажную вереницу тусклых дней, занятых ремонтом судна. Саймон достаточно оправился от ранений, чтобы продолжить исполнять свои обязанности крысолова.

Однажды судовой врач увидел, что Саймон, прихрамывая, пробирается мимо лазарета в трюм, собираясь охотиться на крыс.

– Почему бы тебе не зайти сюда навестить ребят? – обратился к коту доктор и пошире распахнул дверь. Саймон вошел в лазаретную каюту, где на рядах коек лежали многочисленные раненые.

– Хочу попробовать одну штуку, – пояснил врач своему помощнику. Он подхватил Саймона и поднес его к койке в углу, на которой лежал с закрытыми глазами матрос Марк Аллен. Парнишка, которому было всего шестнадцать лет, во время обстрела лишился обеих ног ниже колена. На протяжении четырех суток, с момента прихода в сознание, он отказывался разговаривать, есть и даже открывать глаза.

Врач опустил кота на койку. Саймон спокойно уселся, разглядывая пациента, но тот по-прежнему не открывал глаз. Врач пересадил Саймона на грудь парню и положил безвольную руку юноши на пушистую спину кота.

– Тут кое-кто пришел проведать тебя, Марк, – проговорил врач.

Марк неохотно приоткрыл глаза. Встретившись с пристальным взглядом Саймона, они раскрылись шире. Уголки губ юноши чуть дернулись кверху.

– У меня дома тоже есть кот, – проговорил он. – Но я его больше не увижу.

Он спихнул с себя Саймона и, отвернувшись, зарылся лицом в подушку.

На следующий день врач снова привел Саймона повидаться с Марком и оставил кота на койке больного. Саймон перебрался на живот к Марку и принялся мять его лапами, как часто делал, собираясь улечься спать. Марк открыл глаза. Его исхудалая рука потянулась погладить густой мех Саймона. Парнишка начал всхлипывать.

Врач поспешил к нему.

– Наш кок сварганил на камбузе отличный овощной супчик. Хочешь, я принесу тебе миску? А Саймон пока побудет с тобой.

Марк еле заметно кивнул. Он гладил Саймона, который устроился у него под боком и вовсю мурлыкал.

С этого дня Марк начал есть и набираться сил. Саймон приходил навещать его каждый день. По прошествии месяца Марк уже мог ездить по судну в инвалидной коляске.

День да ночь – сутки прочь; дни превращались в недели. В помещениях под палубой столбик термометра поднимался до +43 °C. Жара и урезанные до минимума пайки сделали жизнь на судне почти невыносимой.

Команда исхудала, рты у людей ввалились, силы стремительно покидали их, изнемогавших в изнурительном зное. Только один член экипажа продолжал свою ежедневную деятельность с неизменной бодростью и в хорошем настроении – матрос 1-го класса Саймон. Он патрулировал судно, навещал больных, истреблял мышей и крыс и делал жизнь своих собратьев-моряков более сносной. Он ни разу не пожаловался ни на жару, ни на здоровье.

Девятнадцатого июля температура достигла +43 °C на палубах и +48 °C в моторном отсеке. Даже Саймон передвигался по палубе чуть ли не ползком. Было ясно, что долго людям в таких условиях не продержаться. Их запасы почти истощились, не хватало воды – а это при безжалостной жаре самая большая трудность. Корабль был отремонтирован, но взят в осаду воинственными китайцами, и сняться с якоря было невозможно, не подвергнув команду и судно риску нового серьезного ущерба.

К началу августа стало ясно, что больше на месте оставаться нельзя. Капитан решил предпринять попытку бегства под покровом темноты. Это была опасная игра, но других вариантов все равно не имелось.

Сочетание погодных условий, хитро рассчитанных действий, введших противника в заблуждение, и простой удачи позволило кораблю беспрепятственно скрыться. Третьего августа «Аметист», вырвавшись на свободу, двинулся вдоль китайского побережья к Гонконгу. Сотни британцев ждали его прибытия в доках, чтобы радостными криками приветствовать корабль, приближавшийся к пристани.

Вскоре после этого один из офицеров судна подал в PDSA рапорт с просьбой представить Саймона к медали Дикин. Пока судно стояло в Гонконге, из Англии пришел ответ: комитет по наградам единодушно проголосовал за вручение Саймону медали. Церемония награждения должна была состояться после возвращения «Аметиста» в Англию. А пока члены комитета прислали для Саймона красивый трехцветный ошейник и дали объявление в мировую прессу: «Имеем сообщить, что с 22 апреля по 4 августа Саймон, судовой кот корабля Е.В. «Аметист», с неослабевающим рвением избавлял свой корабль от вредителей. На протяжении всего этого времени поведение Саймона было превыше всяких похвал, и его присутствие явилось решающим фактором в поддержании высокого боевого духа экипажа судна».

Саймон мгновенно стал героем. Фотография небольшого черно-белого кота была перепечатана сотнями газет и журналов. В течение нескольких недель Саймон получал свыше двухсот единиц почтовых отправлений в день. Но самого Саймона, казалось, это внимание ничуть не трогало. Он неохотно позировал для фото и продолжал ловить крыс.

На пути в Англию Саймон заразился каким-то вирусом. Организм, ослабленный ранами, полученными во время артобстрела, не выдержал, и кот умер. Церемония в честь награждения Саймона, запланированная после прибытия судна в Англию, превратилась в его похороны.

На кладбище домашних животных PDSA есть арочные кованые чугунные ворота, поверх которых выбиты слова: «Они тоже служили». В день похорон Саймона маленький гробик, покрытый «Юнион Джеком» [флаг Великобритании. – Прим. пер.], стоял в окружении цветочных корзин и букетов на этом необычном кладбище.

Когда должна была начаться церемония, красивый молодой человек в морской форме с надписью «Е.В. “Аметист”» на бескозырке медленно вошел в ворота и присоединился к небольшой группе людей, собравшихся вокруг открытой могилы. Он пользовался костылями, но не сутулился, и ботинки на его протезах сияли на солнце. Это был Марк Аллен, матрос, который, пожалуй, больше других был обязан Саймону жизнью.

И когда маленького героя «Аметиста» опускали в землю, сильный, молодой голос Марка звенел в утреннем воздухе: «Господь – Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться…»