Искушение Марии д’Авалос

Хэммонд Виктория

ИСКУШЕНИЕ МАРИИ Д’АВАЛОС

(Роман)

 

 

Предисловие

днажды поздно ночью мне было не уснуть, и я включила телевизор, канал SBS. Под аккомпанемент пленительно печальной музыки Вернер Херцог, немецкий режиссер, приятным голосом рассказывал о своем документальном фильме, посвященном итальянскому композитору шестнадцатого века Карло Джезуальдо, принцу Веноза. Фильм только начинался. Пока команда операторов Херцога снимала полуразрушенные, пришедшие в упадок дворцы и брала интервью у неаполитанцев — поклонников Джезуальдо, на экране разворачивалась история самого известного убийства в истории музыки.

Херцог одержим гениальными личностями — мечтательными, одинокими индивидуумами, жизнь которых сложилась трагически. Карло Джезуальдо идеально вписывается в эту компанию. Гениальный композитор, племянник папы римского Пия IV и канонизированного святого Карло Борромео, а последние шестнадцать лет своей жизни — сумасшедший (по крайней мере, по слухам), противоречия в характере и таланте которого достигали шекспировского накала. Совершенное им убийство жены, Марии д’Авалос, и ее аристократического любовника напоминало своими деталями оперу: леденящая кровь смесь холодного расчета с неистовством. Последствия этого убийства были не менее драматичны.

Однако фильм Херцога включал в себя дразнящие воображение фрагменты другой, не менее захватывающей истории о Марии д’Авалос — о легендарной красоте этой женщины, трех ее мужьях, романе с «самым красивым и совершенным дворянином в Неаполе» и о классическом южноитальянском убийстве на почве ревности, оборвавшем ее жизнь. Кем была эта неаполитанка, о которой повествует фильм Херцога «Смерть на пять голосов»? Действительно ли она позировала Леонардо для «Моны Лизы», как предполагает режиссер? Когда я позднее стала собирать материал об этой истории, появились новые интригующие загадки. Почему, например, любовник Марии носил ту же фамилию Карафа, что и ее первый муж? И важно помнить, что город Неаполь при жизни Марии д’Авалос был столицей огромной испанской империи, центром яростных войн между французами и испанцами за господство на итальянском полуострове, вспыхивавших на протяжении трех столетий. Какую роль сыграл в жизни Марии Неаполь — в то время самый богатый и опасный из городов? Выбора не было — кроме как попытаться узнать, не осталось ли спустя четыре века каких-нибудь следов Марии д’Авалос.

Только в Италии я могла найти то, что искала. Великолепные дворцы, замки и церкви, где разыгрывалась драма жизни Марии и ставшие декорациями для нескольких глав этой книги, существуют в Неаполе и поныне. Эти здания простояли более пяти столетий. Посещая их, я будто собирала отдельные кусочки головоломки, всюду встречая щедрых итальянцев, которые снабжали меня фрагментами этой мозаики.

Мои исследования в Неаполе во многом продвигались благодаря ряду случайных встреч. В самый первый день в этом городе я бродила по Спакканаполи, поскольку знала, что Мария д’Авалос жила в этом районе, и зашла в отель, чтобы спрятаться от проливного дождя. Отель находился на четвертом этаже здания, характерного для исторического центра Неаполя. Его темные нижние этажи, сложенные из массивных камней, были возведены в Средние века; полы настелили в эпоху Ренессанса, когда многие из этих зданий превратили в дворцы; на протяжении столетий вносились и другие изменения и дополнения, так что подъем по лестницам таких удивительных сооружений становится своеобразным путешествием во времени. Мне повезло: владельцы этого отеля были архитекторами. Они знали и любили не только историю своего собственного дома, но и многих других в Неаполе, так что с их помощью, а также благодаря знакомству с их другом, прекрасным архитектором Стефанией Савьетти, я всего за несколько дней познакомилась со всеми дворцами в Неаполе, имевшими отношение к судьбе Марии д’Авалос. Благодаря щедрости этих людей и глубокому интересу неаполитанцев к Марии д’Авалос, которая остается легендой города, — говорят, ее дух и сейчас бродит по палаццо Сан-Северо, — мои первоначальные страхи, что я взялась за невыполнимое дело, полностью исчезли.

Огромный дворец д’Авалос, стоящий на холме на берегу прославленного Неаполитанского залива, по сей день является воплощением классического великолепия дворцов эпохи Возрождения, а высокие пальмы придают его фасаду характерную южноитальянскую экзотичность. Однако, когда оказываешься внутри, сразу видишь, какое опустошительное воздействие оказали на него прошедшие пять веков. Я беспрепятственно преодолела несколько пролетов мраморной лестницы, пока не оказалась на широкой площадке перед последним этажом. Перила и балюстрады уже давно остались позади, однако помедлить меня заставило не их отсутствие. Я замерла, вглядываясь в пустоту, окружавшую лестницу с обеих сторон, — за границей светлых мраморных ступеней не было ничего, кроме зияющей тьмы. Надо мной раздался звук открывающейся двери, и здравствующий князь д’Авалос поприветствовал меня и заверил, что я могу без опасений подниматься дальше. Полный достоинства хозяин провел меня по ряду комнат с классическими пропорциями; в основном они были пусты, и лишь кое-где стояли позолоченные кресла в стиле барокко, или стол с витыми ножками, или изысканная ваза. С грустью он объяснил мне, что часть дворца разрушена. Знаменитая коллекция картин д’Авалос — его предок являлся покровителем великого венецианского художника Тициана — хранилась на первом этаже вместе с другими фамильными ценностями и артефактами, свидетельствовавшими об эпохе расцвета семьи д’Авалос. Что станет со всем этим, когда князь уже не сможет препятствовать превращению своего любимого дворца в торговый комплекс? Он ощущал семейную историю как тяжкий груз и мечтал об избавителе в лице какого-нибудь богатого американца, который снимет с него эту чудовищную ответственность.

Одно из помещений сохранилось в неизменном виде со времен Марии д’Авалос. И он с гордостью показал мне его. Это была бальная зала, которая действительно производила чарующее впечатление первозданности. Солнечный свет лился через высокие окна, а лепные херувимы и гирлянды на воздушных голубых стенах и потолке придавали всему помещению легкость и невесомость, словно оно парило над остальным дворцом, потраченным временем. Потом мы сидели в просторной комнате с оливково-зелеными стенами и потолком в форме четырехлистника, которая была пуста, если не считать кресел, маленького столика и рояля фирмы Стейнвей. Князь Франческо д’Авалос, известный музыкант и композитор, только что завершил работу над оперой о Марии д’Авалос. Он подарил мне генеалогическое древо семьи д’Авалос, которое брало свое начало от капитана войска короля Наварры Игнакеса д’Авалоса (838 год). И лишь позднее, когда я соотнесла имена и даты, отмеченные на генеалогическом древе, с историей Неаполя 1400–1600 годов, я поняла, какую значительную роль сыграла его выдающаяся семья в истории Итальянского полуострова. Это и была семья Марии д’Авалос.

В отдаленном городке Джезуальдо благодаря любезности местной общины я получила возможность осмотреть разрушенные комнаты с фресками в местном замке. Когда я вышла, мне навстречу с холма стремительно двигался мужчина с львиной головой в развевающемся черном пальто. «Пойдемте ко мне домой. Я покажу вам разные вещи». Кто он такой? Профессор Аннибале Кольоне оказался итальянским специалистом по Джезуальдо. Новости быстро облетали небольшой сонный городок. Профессор родился в Джезуальдо и посвятил свою жизнь изучению своего знаменитого тезки. Мечта любого исследователя — встретить ученого, который с готовностью поделится своими знаниями, и профессор Кольоне был такой мечтой. Он заканчивал еще одну книгу о Карло Джезуальдо, в центре которой был скандальный инцидент с ведьмой, К моему изумлению, профессор подарил мне копию своей рукописи. Это позволило мне использовать малоизвестную тогда историю в заключительной главе книги. Профессор также дал мне копию письма, написанного в 1586 году находившейся на Искье Марии д’Авалос ее тетей Антонией, принцессой Сульмона, которое воспроизведено в переводе в главе «Кладбище монахинь».

Были и другие памятные встречи, среди них — с феличе, лектором при церкви Сан-Доменико Маджоре, который, поясняя висящую в церковной часовне Карафа картину с изображением семьи Карафа, указал на лицо Марии д’Авалос и прошептал: dolce, cosi dolce — сладкая, такая сладкая. Именно он познакомил меня с историей семьи Карафа, столь же знаменитой, как д’Авалос.

«Искушение Марии д’Авалос» — художественная проза, основанная на исторических фактах. Так, подлинны члены семьи д’Авалос, их отношения друг с другом и роль в исторических событиях в Неаполе и за его пределами; судьба Марии д’Авалос и участие в ней Федериго, Ферранте, Фабрицио, Беатриче и Марка Антонио Карафа; взаимоотношения членов семьи Джезуальдо с Марией д’Авалос и между собой; монахини Клариссе и кладбище монахинь в Арагонском замке; сопротивление семейств Карафа и д’Авалос попыткам Испании ввести суд инквизиции в Неаполе; брак Карло Джезуальдо с Элеонорой д’Эсте, их сын Альфонсино и судьба королевства д’Эсте в Ферраре; «видение» герцогини д’Андрия о смертоубийстве и ее дальнейшая судьба; убийство герцогини Мальфи, Джованны д’Арагона, и ее родственные связи с Пикколомини и д’Авалос. Другие реальные персонажи — Альфонсо Джоэни, Лаура Скала, Пьетро Бардотти и священник Алессандро. Описание убийства Марии д’Авалос и Фабрицио Карафа основано на обстоятельствах преступления, которое действительно произошло 16 октября 1590 года, как показали свидетели в отчете верховного суда.

Картина Леонардо да Винчи, о которой упоминается в первой главе и далее, — «Мона Лиза». В то время как образ, отраженный на этом портрете, породил целую индустрию за пределами Италии, итальянский историк и философ Бенедетто Кроче убежден, что это Констанца д’Авалос, и многие итальянские историки искусства придерживаются этой точки зрения. Картина, упомянутая позже, Pala per perdona висит в часовне Санта-Мария делле Грацие в городке Джезуальдо. Я должна добавить, что в настоящее время замок Джезуальдо реставрируется под эгидой общины Джезуальдо. Портрет Альфонсо д’Авалоса кисти Тициана, упомянутый в третьей главе, находится в музее Прадо, в Мадриде. «Портрет Альфонсо д’Авалоса с пажом», также написанный Тицианом, ознаменовал начало портретов, где позировали стоя, и таким образом явился революцией в жанре портрета. Он был приобретен музеем Гетти в 2004 году за 70 миллионов долларов США. Упомянутый мною портрет бабушки Марии д’Авалос, Марии Арагонской, в образе Венеры, также принадлежит кисти Тициана.

Среди многих неаполитанцев, которых я еще не назвала и которым благодарна за помощь и радость общения, — Гкэтано и Алессандра д’Ауйно, Леонардо Кампобассо и Раффаэло Фалькини. Я также очень признательна сотрудникам Национальной библиотеки Неаполя, «Рая Боргезе» и «Маджика Фоссати».

Из многочисленных книг о Карло Джезуальдо я должна особо упомянуть «Джезуальдо: человек и его музыка» Гленна Уоткинса с предисловием Игоря Стравинского.

Было большой радостью получить поддержку от команды «Аллен энд Анви Анвин». Я выражаю особую признательность Джо Полу и Кэтрин Тейлор. И особая благодарность — редактору этой рукописи, Джулии Стайлз, за ее энтузиазм, а также тонкие комментарии и предложения, благодаря которым книга стала гораздо лучше. Я в высшей степени признательна за грант от Литературного совета Австралии, который позволил мне побывать в Италии и начать писать «Искушение Марии д’Авалос».

 

Глава 1

Арагонский замок

ария д’Авалос стояла на берегу, и ветер развевал ее траурное одеяние. Она вернулась в свой город — богатый и порочный, — но ненадолго. Сюда прибывали парусные корабли, груженные мускатным орехом и бобами какао. Другие суда шумно готовились поднять паруса, и их трюмы были набиты маисом или рулонами шелка. Взгляд Марии блуждал под темной вуалью, ненадолго задерживаясь то на богато одетом купце с жемчужными серьгами, то на курчавом мошеннике, наблюдавшем за ним, то на семье, слезно прощавшейся с отбывающим пассажиром. Но снова и снова взор ее возвращался к роскошному дворцу с царственными пальмами, который стоял на холме, возвышавшемся над знаменитым Неаполитанским заливом. Подняв руку в перчатке, она откинула вуаль. Рыбак, разбиравший поблизости свой улов, замер и дерзко уставился на нее. Он никогда не видел таких глаз. Мария даже не обратила на это внимания, ее поразительно красивое лицо озарила улыбка при виде дочери, Беатриче, приближающейся к ней сквозь толпу. Миниатюрная для своих девяти лет девочка сидела на плече у высокого стражника, с восхищением рассматривая все вокруг. За ними следовала крепкая служанка с хмурым лицом.

— Мама, я видела, как обезьянка взбирается ка мачту! — взволнованно сообщила Беатриче.

— Значит, ты не скучала, — улыбнулась Мария, жестом приказывая стражнику опустить ребенка на землю. — Сильвия, скажи капитану, что мы готовы отбыть.

— Да, моя госпожа, — ответила служанка и поспешила к барку, который должен был перевезти Марию вместе со слугами и стражей на остров Искья. Подозвав к себе дочь, Мария указала на дворец терракотового цвета с зелеными ставнями.

— Это палаццо д’Авалос. Ты его помнишь?

Мария не удивилась, когда девочка покачала головой. Прошло шесть лет с тех пор, как они уехали из Неаполя в Мессину, и единственное, что осталось в памяти Беатриче о городе, где она родилась, — это смутное воспоминание о счастье, утраченном в тот далекий день, когда они с матерью покинули палаццо Карафа и надежный круг отцовской родни.

— Почему мы не можем поехать сейчас в этот розовый дворец? — спросила девочка. — Почему мы должны ехать на остров?

— Потому что так решил твой дедушка, — ответила Мария.

— Почему он так решил?

— Ну все, нам нужно идти. Я расскажу тебе на корабле.

Они вышли из гавани, где капитан искусно лавировал среди скопившихся судов. Мария сидела на корме барка, наблюдая, как медленно удаляется Неаполь. Она размышляла, как ответить на вопрос Беатриче, не выказывая своих чувств и не раскрывая правду. Их изгоняют из Неаполя, чтобы фактически сделать пленниками на Искье, пока семья д’Авалос будет вести переговоры с Ватиканом о ее новом браке. Второй муж Марии, сицилиец Альфонсо Джоэни, маркиз Джуланова, скончался всего три недели назад, и ее благородное семейство, не теряя времени, занялось устройством ее третьего брака. Однако переговоры с папой римским могли растянуться на месяцы. Она понимала, что глупо считать себя изгнанницей, это чувство лишь свидетельствует о более глубокой печали и желании вернуться в любимый город. Причины вынужденного пребывания на Искье были ей ясны: аристократическая гордость и многовековая привычка к защите — особенно в отношении такой драгоценности, как дочь семейства д’Авалос. Неразумно оставаться в Неаполе в качестве вдовы с неопределенным будущим — и даже опасно, так как среди многих претендентов на ее руку могут найтись те, кто прибегнет к насилию. А если ее постигнет такой позор, то единственной надеждой на замужество будет брак с насильником.

Возвращение Марии д’Авалос в неаполитанское общество должно быть триумфальным и естественным — будто по велению самой судьбы. Две неожиданные смерти последовали одна за другой: сначала умер ее кузен, Луиджи Джезуальдо, принц Веноза, затем — Альфонсо Джоэни. В результате смерти Луиджи его младший брат Карло стал наследником поместий Джезуальдо и, следовательно, самой выгодной партией. Желанным этот брак мог быть лишь с точки зрения выгоды, но не для сердца Марии.

Она отбросила личные чувства, хорошо понимая, что официальное обручение с молодым принцем Веноза увеличит количество ее почитателей и завистников. И если папа Пий даст разрешение на заключение нового брака в период траура, тем самым он предоставит ей возможность сделать то, чего она жаждала все эти шесть несчастных лет в Мессине: вернуться в Неаполь.

Как же все это объяснить дочери?

Беатриче стояла у борта судна с Лаурой, служанкой Марии, и взгляд ее серых глаз был прикован к двум пикам непредсказуемого Везувия, белоснежным при утреннем солнце.

— А может эта гора начать сейчас извержение и погрести всех нас? — спросила девочка.

— Нет-нет. Внутри у нее начнет рычать и ворчать, и у нас хватит времени, чтобы уйти, — успокоила ее Лаура.

— А папа Альфонсо говорил не так. Он рассказал мне, что, когда это случилось в последний раз, земля разверзлась и поглотила дома и людей, и реки огня испепелили все, а когда это закончилось, весь город был другим.

— Папа Альфонсо преувеличивал, — сказала Мария, озабоченная повышенным интересом Беатриче к смерти и разрушению. — Люди, которые родом из других мест, любят рассказывать такие страшные истории. Им нравится думать, что такой красивый город, как Неаполь, должен также быть и опасным.

— А ты опасна? — спросила Беатриче.

— Конечно, нет. С чего тебе вздумалось спросить такое?

— Потому что все говорят, что ты очень красивая.

— Ты же прекрасно знаешь, что я не опасна. Ты опять умничаешь, Беатриче.

Мария нахмурилась. Возможно ли, чтобы ее дочь услышала непристойную сплетню о том, что ее первый муж. Федериго Карафа, умер якобы от избытка супружеского блаженства? Только не это! Беатриче — дочь Федериго. А как насчет внезапной смерти Альфонсо? О ней тоже судачат?

— Почему мы едем на остров? — спросила Беатриче.

— Потому что этот красивый остров принадлежит семье твоей мамы, и дедушка д’Авалос хочет, чтобы ты его увидела. Давным-давно король неаполитанский подарил его семье д’Авалос — за то, что один великий герой из нашего рода спас ему жизнь в битве с французами. После этого остров прославился на всю Италию, когда его атаковали военные корабли французов, а твоя двоюродная прабабушка Констанца д’Авалос сражалась с ними и стала героиней. — Хотя Мария и упростила факты, она рассказала дочери правду.

— С ними сражалась женщина? Одна? — Беатриче была в восторге.

— Нет, не одна. Она показала людям Искьи, как пользоваться оружием, чтобы отразить пиратские атаки, так что, когда французы напали без предупреждения, жители на острове были готовы, и она стала во главе их армии.

— А откуда она знала, как пользоваться оружием?

— Ее обучали военному делу отец и брат, которые были великими военными командирами в королевской армии.

— Почему же они сами не сражались с французами?

— Потому что они сражались в другом месте. В любом случае, Констанца была губернатором Искьи, и ее долгом было защищать этот остров.

— Губернатором… — По-видимому, это казалось Беатриче странным и в то же время завораживало ее. — А как она стала губернатором?

— Видишь темную крепость с двумя башнями — вон там? — Мария указала на Кастельнуово, оставшийся позади, — резиденцию правительства Неаполитанского королевства. — Альфонсо д’Авалос, который до того спас короля, попытался отобрать его обратно у французов. Его армии это удалось, но он был убит. И тогда в знак уважения к семье д’Авалос король подарил Искью брату и сестре Альфонсо — Инико и Констанце. Вскоре после этого Инико умер, и Констанца стала правительницей Искьи. Она жила на острове и правила им более пятидесяти лет. А мы с тобой некоторое время поживем в огромном замке Констанцы. Вот видишь, как это интересно — поехать на Искью.

Перспектива жизни на Искье внезапно стала казаться менее мрачной. Мария обнаружила, что рассказ об этом эпизоде из семейной истории приносит ей удовольствие, поскольку наполнил ее чувством гордости за свою семью, а следовательно, и за себя. Альфонсо Джоэни был мужем-собственником. В Мессине, вдали от родственников, ее принадлежность к семье д’Авалос считалась менее значительной, нежели статус его супруги. Сейчас, когда они плыли к Искье, Марию охватило странное, неожиданное чувство — она словно бы вновь обретала себя.

— Когда умерла тетя Констанца?

— Около сорока лет тому назад.

— Кто теперь губернатор?

— Твой дядя Ферранте, но он живет в Милане. Пойдем, Беатриче, здесь становится слишком холодно. Давай спустимся вниз и поспим, чтобы быть отдохнувшими и бодрыми, когда подойдем к Искье. Замок чудесно выглядит с моря, как на картине, и тебе нужно на него посмотреть.

Барк скользил по Тирренскому морю к двум островам, расположенным у входа в Неаполитанский залив: с одной стороны — Искья, более крупный остров, но с опасным вулканом, с другой — Капри, на котором римский император Тиберий устроил себе место для отдыха.

Солнце уже опускалось к горизонту, когда они добрались до Искьи. Направляясь к восточной стрелке острова, они огибали береговую линию, проходя мимо скал и широких песчаных пляжей. Мраморные римские руины отмечали те места, где среди лесов били теплые источники. Мария поискала взглядом купальни, которые лучше всех сохранились. На память пришел тот день, когда Федериго Карафа со смехом освободил ее от громоздких одеяний, и они рука об руку погрузились в серный источник и блаженно нежились в его усыпляющих парах. Ей было тогда пятнадцать. Марии с такой четкостью припомнились детали того дня, что трудно было поверить в то, что с тех пор прошло десять лет.

Перед ними предстал массивный Арагонский замок. Он возвышался на огромной скале, крутые очертания которой вырисовывались на фоне серого неба. Каждый раз, когда Мария видела это распластавшееся сооружение, словно вырастающее из неровной скалы, она представляла картины прошлого: древний греческий форт на западной стороне; застывшие и настороженные средневековые укрепленные стены с узкими бойницами; сводчатые колоннады и собор с куполом, построенные анжуйскими французами. Она с улыбкой повернулась к дочери и увидела нахмуренное личико. Беатриче не нравился замок. Его темная громада, нависшая над ними, казалась девочке зловещей. Мария указала на высокий греческий форт.

— Вот где стояла тетя Констанца, посылая вниз град стрел и направляя огонь пушек, — сказала она, надеясь увлечь дочь романтикой этого места.

Но Беатриче осталась равнодушной и продолжала хмуриться. Мария передала девочку служанке Сильвии, как всегда поступала в таких случаях.

Когда они шли к Арагонскому замку по мощеной дорожке, Сильвия подозвала одного из стражников.

— Ступай поскорей вперед и удостоверься, что комнаты готовы, огонь разожжен и еда приготовлена.

Мулы повезли их по узким тропинкам, закручивавшимся спиралью, к апартаментам д’Авалос, находившимся у самой вершины замка. По дороге им встречались лавки и множество маленьких домиков. Бедно одетые жители острова стояли в дверях своих домов, скрестив руки на груди и с любопытством рассматривая процессию. В последние годы их правители д’Авалос редко сюда заглядывали. Тем не менее жители были к ним расположены. Они чувствовали себя в безопасности за стенами замка, защищавшими их от атак варваров-пиратов, которые веками не давали им покоя. Некоторые из них махали в знак приветствия. Мария откинула вуаль, кивала головой и улыбалась. Когда они увидели, что это донна Мария Дольче — прелестная госпожа Мария, — то искренне выражали свою радость громкими криками. Они помнили ее — помнили ее последний визит на остров с молодым герцогом Карафа — как Мария с мужем смеялись, бегали и резвились. Это было таким развлечением для островитян, какого они не видели со времен принцессы Констанцы.

На полпути процессии встретился монастырь, основанный теткой Марии, Беатриче. Ее маленькая тезка, ехавшая на муле, прижавшись к пышному телу Сильвии, воскликнула с отвращением:

— Мама, что это за ужасный запах?

— Не знаю, дорогая, но морской воздух скоро прогонит его, — ответила Мария, не решаясь сказать дочери правду и моля Бога, чтобы она никогда не узнала ответа на свой вопрос.

Однако любопытство Беатриче и ее привычка исследовать всё самостоятельно делали эту задачу трудновыполнимой. Нужно предостеречь девочку, чтобы она не приближалась к источнику запаха. Только сейчас Мария осознала, что именно это вызывало у нее страх перед приездом на Искью. Казалось, запах усилился с тех пор, когда она последний раз была здесь, и по вполне понятным причинам. Тогда она к нему привыкла и почти забывала о нем. Теперь же Мария ощущала устойчивое зловоние, которое стало слабее, только когда они забрались повыше.

Сильвия напрасно беспокоилась, посылая вперед человека. Монахини Клариссе, которых известили о приезде Марии, были преданы женщинам семейства д’Авалос и тщательно приготовились к встрече. Свечи зажжены, в огромных очагах пылал огонь. В нескольких комнатах на столах были разложены хлеб, мясо и фрукты и расставлены вина. Прибывших ждали чистые постели. При виде всего этого настроение Беатриче улучшилось, хотя у нее и слипались глаза. Съев апельсин и несколько ломтиков хлеба, она отправилась в спальню в сопровождении Сильвии.

Мария была довольна, что ей отвели просторную комнату Констанцы с богатыми портьерами и коврами. Она никогда не спала здесь прежде. В предыдущие визиты на остров здесь ночевали родители Марии или одна из ее тетушек.

Мария тоже немного поела и, после того как Лаура помогла ей раздеться, улеглась в огромную испанскую кровать, украшенную гербом д’Авалос. Шесть дней она вместе со своей челядью путешествовала по южному побережью, где возвышались скалы и промышляли бандиты. Они ночевали в сельских домах у друзей и родственников, а однажды даже остановились на ночлег в гостинице. Мария была измучена. Ожидая прихода сна, она тихо лежала, глядя на пламя в очаге, — полог в ногах кровати был поднят.

Неужели не прошло и месяца с тех пор, как рядом с ней лежал Альфонсо? Она еще не совсем осознала, что его нет в живых, но его смерть уже казалась чем-то далеким. Мария передвинулась на середину кровати и с удовольствием раскинулась на ней. Давно забытое чувство покоя охватило ее. В конце концов, не так уж плохо, что она поживет здесь в уединении несколько недель или месяцев. Это позволит ей отдохнуть и оправиться от потери, а быть может, даже в какой-то мере вернет былой интерес к жизни.

После шести лет затворнического брака она впервые могла позволить себе размышлять о чем угодно. «О чем ты думаешь?» — осведомлялся Альфонсо по многу раз в день. Он спрашивал об этом, даже лежа рядом с Марией в темноте, когда ей казалось, что он уснул. «О саде», — отвечала она, или: «О солнце над морем», или: «О вкусе устриц», — умалчивая о том, что вспоминала не об их саде и не о море Мессины. Вкус устриц у нее всегда ассоциировался с тем, кто занимал ее тайные мысли, — с Федериго, который иногда игриво и чувственно перекладывал устрицы из своего рта в ее рот в долгом поцелуе. Это Федериго был солнцем над морем. Во всяком случае, так ей нравилось его представлять: как будто после смерти он растворился в эфире и находится где-то — повсюду. Она знала, что это ребячество, всего лишь грезы. Воспоминания о трех годах жизни с Федериго были единственным, что осталось у нее от подлинного счастья после его смерти восемь лет назад, — а благодаря грезам эти воспоминания становились ярче.

Ее рана еще была свежей, когда она вышла замуж за Альфонсо. Из первых недель их брака (помимо физического отвращения, которое она, в конце концов, научилась преодолевать) ей запомнились его слова в первую брачную ночь. Он сказал Марии: «Тебя уже сорвали, но это сделал зеленый юнец, поэтому я не стану обращать на это внимания. Теперь ты узнаешь, что такое настоящий муж».

Ее так позабавила самонадеянность этого стареющего мужчины, что она чуть не рассмеялась прямо в его мясистое лицо. Желание смеяться усилилось, когда Альфонсо начал неумело возиться и потеть. Он был столь же неуклюж, сколь Федериго искусен в любви. Наконец она больше не могла сдерживаться и расхохоталась, притворившись, что это стоны наслаждения. Лицо ее исказилось в темноте, по нему текли слезы. А этот дурак Альфонсо остался очень доволен собой. Больше никогда! Больше никогда ей не придется разыгрывать эти спектакли в постели. Пьянящее чувство свободы, которое она наконец-то позволила себе испытать, повлекло за собой такое чувство вины, что Мария закрыла лицо руками.

В первые месяцы их брака она поняла и простила Альфонсо его собственнические замашки. Светлые волосы Марии наделяли ее неотразимой аурой. В стране, где преобладали темноволосые люди, где художники изображали святых и богинь белокурыми или темно-рыжими, чтобы передать их неземную природу, золотистые волосы Марии, зеленые глаза и бледная кожа придавали ее красоте какой-то божественный оттенок. В Неаполе это, несомненно, выделяло ее, а на Сицилии к ней были прикованы взоры всех мужчин. Даже члены благородного круга Альфонсо вели себя глупо в ее присутствии. Однажды вечером на приеме у них во дворце престарелый принц напился и упал перед Марией на колени, выражая свое восхищение. Его смущенный сын помог отцу подняться на ноги и пустился в пространные извинения, но после этого и сам не устоял перед искушением взять ее нежную руку в свои ладони и покрыть ее поцелуями. Мария высвободила руку с улыбкой, продиктованной простой вежливостью, но Альфонсо счел это улыбкой соблазнительницы. После этого случая в палаццо Джоэни больше не давали банкетов. Вообще в этом великолепном белом дворце крайне редко что-то происходило, и Мария, привыкшая к веселым балам и концертам, совсем заскучала и начала чувствовать себя затворницей.

Переехав из Неаполя в Мессину, она словно шагнула из юности с ее бурными удовольствиями в мир почтенного среднего возраста. Об этом как бы свидетельствовал и интерес Альфонсо — его единственное увлечение помимо нее — к реставрации древних церквей. Он настаивал, чтобы жена сопровождала его на встречи с отцами церкви, где обсуждалось, какой выбрать мрамор и кого из мастеров пригласить. По крайней мере это давало Марии ощущение, что она участвует в общественной жизни Мессины, и она восхищалась тем, что Альфонсо выражает свою веру таким полезным образом. Церкви были очень старыми, и ажурные бронзовые украшения плотно окутала патина. Мария находила их очаровательными. Но затем начались ее беременности. Альфонсо относился к ней, как к тепличному цветку, который в такие периоды должен быть заточен в доме, и даже ее относительно привлекательные беседы со священниками и архитекторами закончились. Если бы хоть один из четырех детей, которых она родила Альфонсо, не умер в младенчестве, ее жизнь с ним могла бы сложиться иначе. Сын отвлек бы его, а так вся сила страстной натуры Альфонсо обрушивалась на Марию.

В тот день она вместе со своими служанками и Сильвией гуляла в обширном саду при палаццо Джоэни, полого спускавшемся к серповидному заливу Мессины. Альфонсо появился в тот момент, когда Мария беседовала с одним из садовников, который не был ни молодым, ни привлекательным. Она спрашивала его, нельзя ли сделать вокруг клумб с розами бордюр из лаванды, источающей такой восхитительный аромат. К изумлению служанок и даже Сильвии, Альфонсо впал в ярость. Схватив Марию за руку, он потащил ее в дом, напыщенно рассуждая о непристойной чувственности и о соблазнительницах, и залепил ей звонкую пощечину, так что она вскрикнула от боли. Когда Мария с недоумевающим видом поднесла руку к пылающей щеке, муж еще больше разгневался. От ярости в уголках глаз у него появились какие-то выделения, похожие на белый гной. При этом отвратительном зрелище Мария позволила себе обнаружить чувства, которые скрывала от него все годы, и одарила его взглядом, исполненным такого царственного презрения, что у него на губах выступила пена. «Сильвия, ступай за доктором, скорее», — приказала она, притворяясь встревоженной, — на самом деле ей хотелось, чтобы он умер. Доктор прибыл слишком поздно. Он дал заключение, что смерть вызвана апоплексическим ударом, а Марии сказал, что частенько предостерегал маркиза от чрезмерного пристрастия к жирной пище. И только тогда она почувствовала угрызения совести.

Мария вспомнила побагровевшее лицо задыхавшегося Альфонсо, булькающие звуки, вырывающиеся у него из горла перед смертью, и, зажмурившись, уткнулась лицом в подушку. «Федериго!» — прошептала она. Теперь она могла произносить это вслух. И от самого звука этого имени искаженное лицо Альфонсо исчезло, будто растаяло в воздухе.

Мария открыла глаза. Колокольный звон из ее кошмара, от которого она только что очнулась, продолжался наяву. Она была одурманена чувством страха, преследовавшим ее во сне, и потребовалась минута-другая, чтобы осознать, где она находится, и узнать звук колоколов, звонивших к ранней утренней мессе.

Снаружи было еще темно. Ночью был шторм, но сейчас ветер утих. Она лежала в теплой постели, глядя на мерцающие угли, и жалела монахинь Клариссе, которые уже встали, оделись и направляются в церковь в предрассветном холоде.

Мария поднялась с кровати, отдернула портьеру и, открыв окно, глубоко вдохнула. День обещал быть чудесным, но еще ощущался слабый тошнотворный запах. Он доносился с кладбища монахинь. Мария содрогнулась. Сестры каждый день ходят туда молиться. Как они выдерживают такое — загадка. Ведь зловоние было кошмарным еще десять лет назад, и невозможно вообразить, каково оно теперь.

Она закрыла окно, забралась в постель и снова начала погружаться в сон, думая о том, что скоро придется объяснить Беатриче происхождение этого запаха, иначе девочка может сама до этого докопаться.

Примерно через час ее разбудило прикосновение маленькой ручки, осторожно перебиравшей ее длинные белокурые волосы с рыжеватым оттенком. Беатриче унаследовала от отца светло-каштановый цвет волос и любила золотистые локоны матери. Мария взяла руку дочери в свою и открыла глаза. Мать и дочь смотрели друг на друга безмолвно, с улыбкой. Они часто так делали. Это приносило Марии сладостное и печальное ощущение покоя: ведь держать руку дочери означало держать все, что ей осталось от Федериго. А глядя в серые глаза Беатриче, его глаза, она вспоминала те часы, когда пятнадцатилетняя Мария и девятнадцатилетний Федериго вместе лежали в постели и, не отводя глаз, любовались красотой друг друга.

— Я говорила ей не будить вас, донна Мария, — сказала Сильвия, торопливо входя в комнату.

— Все в порядке, Сильвия. Только принеси нам шоколад.

Благодаря власти, которую Альфонсо предоставил Сильвии, ее и без того суровый вид сделался грозным. Многие трепетали перед ней, и Мария в душе радовалась, что ей не всегда удается справиться с Беатриче. Девочка терпеливо выслушивала женщину, спокойно глядя на нее — у Беатриче был твердый отцовский взгляд, — а потом безмятежно удалялась и делала по-своему.

— Я ненавижу это место, — пожаловалась Беатриче. — Здесь пахнет.

— Да, пахнет, и я должна сказать тебе, почему.

— Ты же сказала, что не знаешь.

— Это потому, что мне не хотелось об этом говорить, но ты такая храбрая девочка, что я решила: будет лучше, если ты узнаешь.

— Почему же здесь пахнет? — Беатриче выводили из терпения лесть и общепринятые любезности.

— В замке живет много монахинь. Твоя добрая тетя Беатриче, в честь которой тебя назвали, построила здесь монастырь. До этого сестры жили в монастыре на вершине горы Эпомео на основной части острова. — Мария запнулась. Лучше не говорить Беатриче о том, что на этой горе случались землетрясения. — Твоя тетя взяла их сюда, что бы они могли быть ближе к народу Искьи и помогать ему. — Беатриче наскучили эти детали, так что Мария сделала глубокий вдох и перешла к главному. — Запах доносится с кладбища. Оно не такое, как другие, потому что согласно вере этих монахинь нужно смотреть в лицо смерти и бренности плоти.

— Я могу его увидеть?

— Нет, Беатриче. Тебе туда нельзя. Это священное место, только для монахинь. — Мария вздохнула. Не нужно было этого говорить. Рассказ еще больше разожжет любопытство Беатриче. Она взяла дочь за плечи. — От кладбища исходят нездоровые миазмы. Если ты туда пойдешь, то заболеешь. Ты хочешь заболеть? Хочешь, чтобы у тебя стали больными ум и тело? Ты не должна даже близко подходить к нему. Я хочу, чтобы ты мне обещала.

Беатриче была чутким ребенком — она понимала, что мать безумно боится ее потерять.

— Хорошо, мама, я не пойду. Я только хотела посмотреть, как выглядит смерть.

— С нас довольно смерти, Беатриче, с тебя и меня, а ты слишком много об этом размышляешь. Я хочу, чтобы ты забыла о смерти на земле и думала лишь о том, как душа взлетает ввысь и живет на небесах. Скоро мы поедем в Неаполь и заживем там счастливо. Жизнь и счастье. Ты понимаешь, Беатриче?

— Да, мама, — ответила Беатриче спокойно, но без особой убежденности в голосе.

Наступила зима. Над островом собирались мрачные тучи, окутывая древние башни замка. Порой целыми днями лил дождь, образуя потоки, которые устремлялись вниз по узким покатым аллеям между зданиями замка. Мария и Беатриче вынуждены были сидеть взаперти, но даже во внутренних помещениях от толстых каменных стен исходила сырость.

Однажды вечером Мария велела Сильвии разжечь камин в большой библиотеке — восьмиугольной комнате с круглыми окнами и тяжелой резной испанской мебелью. На стенах висели карты и роскошные гобелены. В шкафах хранилось множество книг, рукописей и писем, отражавших историю славных дней рода д’Авалос.

Сильвия выполнила ее распоряжение добросовестно, но неохотно. Альфонсо нанял эту служанку в самом начале их семейной жизни. Она лишь называлась служанкой, а на самом деле шпионила за Марией, следуя за хозяйкой по пятам, когда та покидала дворец, и докладывая о ее передвижениях ревнивому Альфонсо. Мария привыкла к тому, что эта смуглая дородная молодая женщина всюду следует за ней, и уже считала ее чуть ли не защитницей. Со смертью Альфонсо Сильвия лишилась благоволения, и теперь ее роль была неясна. Она прекрасно понимала, что Мария оставила ее только по доброте сердечной, зная, что у той нет семьи. Но Сильвия, привыкшая к палаццо Джоэни с толпой слуг, была не расположена выполнять домашнюю работу, необходимую для комфорта Марии в замке. Ревнивая натура Альфонсо повлияла даже на его служанку: Сильвия затаила злобу на горничную Марии, Лауру Скала.

— Теперь ты можешь идти в свою комнату, — сказала Мария. — Сегодня вечером мне больше ничего не понадобится.

Сильвия замешкалась. Она привыкла быть с Марией каждую минуту днем и ночью.

— Я понадоблюсь вам, моя госпожа, чтобы подкладывать поленья в огонь.

— Я могу сделать это сама. Сложи их возле камина.

Сильвия всплеснула руками.

— Где это слыхано, чтобы госпожа сама поддерживала огонь в очаге? Вы же можете обжечься!

— Не такая уж я неловкая. Иди и разожги камин у меня в спальне. Можешь присматривать за ним, пока я не приду. Скажи Лауре, чтобы она оставалась с Беатриче, пока та не заснет, а потом пришла сюда.

С грохотом складывая поленья у очага, Сильвия сказала:

— Дон Альфонсо говорил, что я должна всегда о вас заботиться, донна Мария.

— Дон Альфонсо умер.

Сильвия задохнулась от такого святотатства и перекрестилась, с выражением скорбного благочестия обратив взор к небесам. У этой женщины был природный дар к лицедейству, и порой это смешило Марию.

— Он наблюдает за нами сверху, донна Мария.

При мысли о том, что ее муж-собственник наблюдает за ней и после смерти, у Марии сдавило горло, и поэтому она обратилась к Сильвии более резким тоном, нежели намеревалась:

— Он не единственный, кто за тобой наблюдает. Я имею в виду моего отца, принца Монтесаркио, благодаря которому у тебя есть крыша над головой. А теперь ступай.

— Я благодарна принцу, вашему отцу, — слабым голосом пробормотала Сильвия, выходя из комнаты.

Мария опустилась в покрытое гобеленом кресло и стала смотреть на пламя. Она чувствовала себя немного виноватой в том, что так резко обратилась к Сильвии. Нужно сказать этой женщине, чтобы она не заговаривала об Альфонсо и Мессине. Нужно ей объяснить, что Мария хочет сосредоточиться на будущем, а не на печалях прошлого. Сильвия прекрасно знала, что жизнь Марии в Мессине была непрерывным циклом беременностей, рождений, смертей и скорбных погребений, и ревнивая ярость Альфонсо возрастала вместе с разочарованием, когда каждый из их четырех детей умирал от малярии, холеры или младенческой лихорадки. Он горевал о мальчике, своем наследнике; Мария горевала обо всех: Антониетте, Альфонсино, Марианне и Франческе, этих прелестных малышах, невинных и поначалу улыбавшихся, пока их крошечные личики не начинали пылать от жара и искажаться от мучений, а хрупкие тела — корчиться от лихорадки. Каждый год новое горе наслаивалось на прежнее, пока это не стало ее постоянным состоянием. К своему ужасу, она обнаружила, что привыкла к горю. Однако она так претерпелась к необходимости скрывать свои тайные мысли, что внешне выглядела безмятежной. Теперь этот замкнутый круг наконец прервался, хотя Мессина не изгладится из ее памяти, пока она не начнет жизнь с чистого листа в Неаполе. А это означало брак с молодым кузеном, которого она не видела уже шесть лет. Интересно, каким сейчас стал Карло. Он был таким беспокойным ребенком. Он то бурно веселился, музицируя вместе с придворными музыкантами своего отца, или возбужденно собирался на охоту, то впадал в уныние и умолкал, укрывшись в своем собственном мире, — словом, походил на пламя, трепещущее на ветру. Поднявшись с кресла, Мария начала в волнении расхаживать по комнате. Она бросила полено в огонь, и вспыхнувшие искры напомнили ей о предостережении Сильвии, так что она поспешно отпрянула. Ей не хотелось давать Сильвии возможность торжествовать, если та заметит прожженную дырочку у нее на платье: контроль над Сильвией давал ей ощущение контроля над собственной жизнью.

Она поискала на полках, что бы почитать. Это могло успокоить ее. Констанца хорошо подобрала свою библиотеку. Каким унылым местом стала Искья по сравнению с тем, какой была при Констанце с ее оживленным двором! Мария открыла ящики, набитые стихами и письмами. Многие были подписаны знаменитыми ныне именами: Энеа Ирпино, Микеланджело Буонаротти и Лудовик Ариосто, которого Арагонский замок вдохновил на написание великой эпической поэмы «Неистовый Роланд». Ах, если бы только Мария могла сейчас оказаться в подобной компании! И все эти письма были адресованы либо Констанце, либо Виттории Колонне, которая также жила на Искье и стала знаменитой поэтессой. Виттория была любящей женой двоюродного прадеда Марии, Ферранте Франческо д’Авалос, командира итальянской армии и победоносного генерала в исторической битве при Павии в 1525 году. А после его смерти Виттория писала сонеты, посвященные лишь ему. Мария понимала Витторию: какая это печальная радость — провести жизнь в воспоминаниях о любимом усопшем муже. Разве не было главной радостью для самой Марии умчаться в мыслях к Федериго?

Мария выбрала несколько наиболее интересных стихотворений и вернулась в свое кресло у огня, придвинув маленький столик и разложив на нем листы. Она вспомнила, какое удовольствие получала, когда сама писала. Быть может, чтение строк, созданных великолепными поэтами, вдохновит ее написать стихи в этот период временного затишья в ее жизни?

Она улыбнулась этой приятной мысли, представив себе, как пишет стихи на женской половине дворца Сан-Северо, который, вероятно, станет ее новым домом, а Карло Джезуальдо на другой половине дворца играет на лютне или цимбалах — эти занятия дополняют друг друга. Может быть, таким будет их брак. Это возможно: говорят, Карло по-прежнему одержим музыкой. Но сейчас, когда он должен стать принцем Веноза, ей, конечно, не дадут покоя, пока она не родит ему наследника. Она знала, что ее плодовитость, как они выражались, была главной причиной, по которой ее избрали в жены Карло. Второй причиной выступало желание мужчин из ее семейства, привыкших плести интриги, вступить в союз с могущественной фамилией Джезуальдо.

Мысль о браке с Карло вызвала у Марии сардоническую улыбку, так как она все еще считала его странным ребенком. Теперь, когда он уже мужчина, найдет ли она его приятным? Неизвестно.

Она молилась, чтобы ей больше не пришлось притворяться, как с Альфонсо. Достаточно, если Карло окажется просто привлекательным мужчиной, ибо Федериго мастерски обучил ее, как дарить удовольствие другому и получать его самой. Она вообразила, как Карло склонился над своей лютней, нежно пощипывая струны своими необыкновенно длинными пальцами, увлеченный, словно он занимался любовью с музыкальным инструментом, и ее улыбка смягчилась. По крайней мере Карло молод, и рядом с ней в постели опять будет прекрасное юное тело, а не стареющее, со слабым кисловатым душком, как у Альфонсо.

Вернувшись к стопке тщательно переписанных стихов, Мария углубилась в чтение.

Вскоре в дверь тихонько постучали. Вошла Лаура и, присоединившись к ней у огня, сказала:

— Надеюсь, я не заставила вас ждать, моя госпожа. В последние ночи Беатриче стала беспокойной, и, хотя я ей читаю по ее просьбе, она перебивает меня, болтает о чем угодно и очень долго не может угомониться. Сейчас она, наконец, крепко заснула.

— Боюсь, Беатриче будет тревожно, пока мы не вернемся в Неаполь. Я знаю, у тебя здесь слишком много обязанностей, Лаура, — сказала Мария, заметив, что у служанки, вопреки обыкновению, довольно неопрятный вид: длинные пряди кудрявых волос выбились из тугого шиньона.

Мария любила Лауру, и у нее вошло в привычку болтать с ней в долгие, одинокие вечера. Девушка получила хорошее образование в монастыре, так что была способна рассудительно беседовать о вещах, близких сердцу ее госпожи. Она уже десять лет находилась при Марии, и это был единственный человек, с которым та могла часами предаваться воспоминаниям о Федериго. Лауру наняла для нее мать Федериго, Мадделена Карафа, и эта связь с первым браком и семьей Карафа усиливала любовь Марии к девушке. В отличие от Сильвии, Лаура прошла надлежащее обучение, необходимое для компаньонки светской дамы. Эта спокойная привлекательная девушка с миндалевидными глазами и копной кудрявых каштановых волос происходила из хорошей, но обедневшей семьи.

Федериго рассказывал Марии, что это произошло, когда поместья семьи Лауры захватил папа римский из рода Карафа, Павел IV, и что Мадделена взяла в дом эту девушку из-за чувства вины.

— Дни здесь долго тянутся, — заметила Мария, — но ты должна следовать моему примеру: я твержу себе каждое утро и каждую ночь, что мы скоро вернемся в Неаполь.

— Я так и делаю, моя госпожа, а также молюсь о том, чтобы ваш третий брак был таким же счастливым, как первый.

Мария удивленно взглянула на нее, слегка растерявшись от такого искреннего замечания.

— Очень мило с твоей стороны, но должна признаться, что понятия не имею, какова будет жизнь с Карло.

Пролистав страницы со стихами, она нашла строки, написанные Энеа Ирпино из Пармы, и обратилась к Лауре со словами:

— Давай развлечемся, Лаура. Я только что читала стихотворение, написанное моей тете Констанце, о которой я тебе рассказывала. Помнишь? — Лаура кивнула. — Нужно сказать, что моя семья, дабы увековечить ее победу над французами, заказала портрет Констанцы знаменитому художнику, Леонардо да Винчи. Один из многих ее почитателей описал в стихах этот портрет. Прочитать тебе это стихотворение?

— Это было бы чудесно, — искренне ответила Лаура, зная, что Мария любит читать стихи вслух. К тому же девушке нравился звук ее чистого, мелодичного голоса.

«То госпожа моя, и как живая», — начала Мария и с улыбкой повторила первую строчку, которая, по-видимому, особенно ей нравилась:

То госпожа моя, и как живая. Ее прекрасные уста, что произносят слова любви, нежны и мягки. Глаза, в которых благородный пыл, И грудь, и шея восхитительны, как будто их изваяли сами Небеса, О, славен знаменитый тот художник, красу изобразивший под вуалью, — искусство вечное ему подвластно.

— Мне бы так хотелось посмотреть на эту картину, моя госпожа. Она здесь?

— Нет, я не знаю, что с ней случилось. Я помню, что в детстве она висела у нас в доме, но потом исчезла. Мне бы самой хотелось снова ее увидеть. Теперь, когда я нахожусь здесь, среди вещей Констанцы, интерес к ней вспыхнул с новой силой.

— По-видимому, ваша тетя Констанца была очень красивой, — заметила Лаура.

— Так можно подумать, прочитав это стихотворение, но на самом деле она не была красавицей. Красив был сам портрет. Я не могу вспомнить детали, но помню, что на губах сияла кроткая, загадочная улыбка. А сама Констанца была типичной неаполитанкой, темноволосой и довольно смуглой. — Мария смотрела на огонь. — Однако насколько интереснее и содержательнее была у нее жизнь, чем у меня!

— Вам всего двадцать пять лет, моя госпожа, так что мы не можем знать, какой будет ваша жизнь дальше. В Неаполе мужчины будут не только восхищаться вашей красотой, но оценят вашу сердечность и добродетель, так что их общество не будет таким тяжким бременем, как в Мессине. Может быть, вам снова повезет, как вы того заслуживаете.

Только после того, как они уехали в Мессину, Мария начала делиться своими секретами с Лаурой, и девушка была свидетельницей того, как изначальное обожание Альфонсо перешло в бешеную ревность, отравлявшую жизнь обоим. Больше всего в лице госпожи Лауре нравилась его ангельская нежность, которая обычно ассоциируется не столько с изысканными аристократическими чертами, которыми обладала Мария, сколько с неприхотливой миловидностью.

— Все, о чем я мечтаю, Лаура, — это чтобы меня любили так, как любил Федериго, хотя я знаю, что это все равно что просить с неба луну и звезды.

— А может быть, и нет. Ваш кузен, принц Карло, намного вас младше, не так ли?

— Да, ему едва минуло девятнадцать.

— В таком случае он не будет разыгрывать из себя сурового мужа-отца, как это делал маркиз. Такой молодой человек, вероятно, будет вами пленен.

— Ты знаешь, Лаура, именно это и делала Констанца — пленяла мужчин. Но это не имело никакого отношения к красоте. Я сижу здесь сегодня вечером, размышляя. — Мария не добавила, что Лаура даже представить себе не может, какое удовольствие она получает от этой возможности, после того как даже ее мысли строго контролировали. — Прочитав эти стихи, я поняла, что мужчины в жизни Констанцы — а она имела много любовников — продолжали ей поклоняться из-за власти, которую она над ними имела.

— И что это за власть, моя госпожа?

— Королевский подарок — этот остров, феодальное поместье. Я спрашиваю себя, почему моя жизнь так отличается от жизни моей двоюродной прабабушки. — Мария действительно размышляла над этими вопросами, словно они могли дать ключ к ее будущему, к какой-то туманной свободе. — Констанца окружила себя на Искье блестящим двором, в то время как для меня этот остров, как видишь, — клетка, хотя некоторым она может показаться золотой клеткой. Констанца никогда не подчинялась воле мужчины, тогда как я должна поступать, повинуясь велениям моей семьи. Констанца тоже овдовела молодой, но планы семейства д’Авалос устроить для нее выгодный второй брак кончились ничем. Констанце не нужен был брак, поскольку она была богата и свободна. Она правила Искьей, и это позволяло ей ни от кого не зависеть. Вот что я имею в виду под властью, Лаура, — это действительно редкая возможность для женщины.

— Это так, моя госпожа, но мне эта власть кажется устрашающей. Разве естественно для женщины вести за собой армию?

— Ты имеешь в виду ответственность, которую это влечет за собой? — спросила Мария. У Лауры был озадаченный вид, так что она не стала ждать ответа от девушки. — Это так кажется. Но, возможно, тут нет ничего неестественного, если женщина обучена военному делу как Констанца.

— Такая странная вещь за пределами моего понимания. — Лаура в недоумении покачала головой. Через минуту она сказала: — Можно мне кое-что у вас спросить, моя госпожа?

— Да, Лаура.

— Вы полагаете, что у вас хватило бы храбрости сразиться с французским флотом?

— Ты имеешь в виду, если бы я была обучена военному делу?

— Да, я думаю, вам бы пришлось обучиться, — нерешительно ответила Лаура, понятия не имея, что потребовалось бы для такой невероятной задачи.

Мария представила себя на крепостной стене, с развевающимися волосами и юбками, и от этой картины душа ее наполнилась волнением и страхом. Вероятно, именно это чувствовала и Констанца.

— Возможно, я смогла бы, Лаура. Федериго обычно говорил, что, когда он на мне женился, я была как невинное дитя. Он с удовольствием обучал меня премудростям жизни, а поскольку я так любила своего учителя, то училась с охотой. От Альфонсо я узнала только те вещи, которые мне было лучше не знать, но именно благодаря этим вещам я сделалась из девочки женщиной. Я начала понимать это только после его смерти. В тот последний день, перед тем как он умер, я решила никогда больше не позволять, чтобы кто-либо еще подавил мой дух так, как это сделал он.

— Сомневаюсь, чтобы ваш молодой кузен Карло имел к этому склонность, моя госпожа.

Мария вздохнула.

— Я не столь в этом уверена. — Тихонько засмеявшись, она добавила: — Возможно, кузен Карло окажется тем французским флотом, который приготовила мне судьба.

 

Глава 2

Кладбище монахинь

а третьей неделе тучи рассеялись, открыв ясное голубое небо. Беатриче была похожа на маленькую кошечку — она так же любила производить полный осмотр новой территории, на которой оказывалась, — и Мария провела первый солнечный день, бродя вместе с ней по замкнутому миру замка. Они исследовали его тринадцать часовен, винодельню, виноградники, расположенные террасами, и огороды, где выращивали овощи. За греческим фортом на вершине холма раскинулся красивый парк. Ближе к вечеру, устав от прогулки, они решили там отдохнуть. Беатриче тут же исчезла в зеленых зарослях экзотических растений. Мария уселась на мраморную скамью в тени пальм в дальнем конце парка, вдыхая аромат цитрусовых деревьев и лаванды. Ее взгляд был устремлен вдаль, за море, к Неаполю. Ей казалось, что она видит палаццо д’Авалос — это огромное здание превратилось в розовое пятнышко.

Серьезное личико Беатриче показалось между двумя толстыми стволами, и вскоре она подбежала к матери.

— Там есть потайной сад, — сказала она спокойно. — Он не очень приятный.

— Почему? Что там такое?

— Просто большие старые странные деревья и разные вещи. Там фонтан с ужасными горгульями. Он не действующий. Все такое темное и поросло зеленым мхом.

— Звучит страшновато, — заметила Мария.

Беатриче молча смотрела на море.

— Да, — наконец признала она.

— Исследуем его вместе? — предложила Мария, зная, что именно этого хочется Беатриче, и, поднявшись, взяла ее за руку.

— Мне бы хотелось посмотреть, что там, — ответила Беатриче.

Минуты две ушло у Марии на то, чтобы отыскать место, где она могла протиснуться в своих пышных юбках между толстыми стволами. В сопровождении Беатриче, следовавшей за ней по пятам, она пробиралась сквозь листву, пока не вышла на поляну с мраморным фонтаном и скамьями. Мрамор позеленел от лишайника. Сочная зелень так разрослась, что образовала гигантский зонтик причудливой формы.

— Всё это, наверно, посажено давным-давно, — сказала Мария, озираясь.

— Ты думаешь, что это посадила тетя Констанца?

— Возможно, но эти растения кажутся такими старыми, что я бы скорее сочла этот сад делом рук анжуйских французов — в те времена, когда они правили Искьей.

— Тебе здесь нравится? — осведомилась Беатриче, усаживаясь на мраморную скамью спиной к фонтану и вглядываясь в темноту.

— Да, нравится, — ответила Мария, присоединяясь к ней. Она рассматривала странные зеленые щупальца и фрукты с колючками, увядшие на ветвях, — лето уже прошло. — У твоего отца был испанский друг, который побывал в Южной Америке. Это место напоминает мне его описание джунглей. Темное и потайное место, но в нем кишит жизнь.

— Папа Альфонсо рассказывал мне про джунгли, но я думаю, то была Африка. Он рассказывал, что там полно верещащих обезьян, вскрикивающих птиц и ревущих зверей, так что шум оглушительный. А здесь слишком тихо. Мне это не нравится. Интересно побыть тут несколько минут, потому что это место так отличается от всех садов, которые я видела, но мне не хочется здесь оставаться. Мне кажется, будто кто-то крадется за этими деревьями, наблюдая за нами. Давай уйдем отсюда, мама.

— Там ничего нет, Беатриче, непохоже на тебя вот так бояться, — возразила Мария, поднимаясь со скамьи.

— Смотри! — воскликнула Беатриче и устремилась в темноту.

Мария последовала за дочерью и обнаружила, что та стоит возле гигантского кактуса с длинным и колючим красным цветком.

— Беатриче, умная девочка с зоркими глазками, что за чудо ты нашла! Какое удивительное растение! — Мария приподняла цветок, чтобы рассмотреть его поближе, бормоча: — Трудно сказать, уродлив он или красив. — Внезапно она вскрикнула, отдернула руку и принялась осматривать палец. Из него прямо на платье капала кровь.

— О, мама, он напал на тебя! — вскричала Беатриче, прижавшись к матери.

— Все хорошо, дорогая. Это просто колючка. Цветы не нападают на людей. — Она пососала ранку, не сказав Беатриче, что шип проник глубоко и ранка очень болела. — Сильвия даст мне какую-нибудь мазь.

— Я же сказала, что это место не очень приятное. Пойдем.

В последующие дни Мария приходила посидеть в этих экзотических джунглях, в часы, когда монахини давали уроки Беатриче. Она пробиралась сюда по крутым тропинкам в сопровождении четырех-пяти кошек, живших в замке, — у каждой один глаз был золотым, а второй — голубым. Марии нравилось сидеть в зеленой тени, чувствуя себя одинокой, затерявшейся во времени, и наблюдать, как кошки всё обнюхивают. Пару раз она приводила сюда Лауру, но обнаружила, что беседы нарушают очарование этого места. В одиночестве она чувствовала себя так, будто спряталась в каком-то неизвестном уголке, не отмеченном ни на одной карте.

Лаура проводила Беатриче в классную комнату монастыря и оставила ее там дожидаться сестру Сперанцу. Сегодня был урок латыни. Беатриче терпеть не могла заниматься механической зубрежкой! Ее манила запретная область замка. Хорошо бы провести часок одной, без монахинь и слуг, везде сующих свой нос.

Она выскользнула из комнаты, ни с кем не встретившись, и, прокравшись вниз по лестнице, вышла на солнышко. Девочка увидела узкую петлявшую тропинку, по которой еще не ходила, и свернула на нее, направляясь под гору. Все, что ей нужно было делать, — это следовать за запахом.

На что похожа смерть? Человеческая смерть. Скоро она узнает. Мама целовала ее маленьких сестричек и братика в гробу, а Беатриче не позволили их увидеть. Единственная смерть, при которой она присутствовала, — это смерть птицы, Арлекино — попугая ара, говорящего хриплым голосом, которого подарил папа Альфонсо в день ее именин, когда Беатриче было пять лет. Альфонсо настаивал, чтобы попугая держали в клетке. Арлекино принес ей столько радости в дни, проведенные в Мессине. Каждый день она часами учила его говорить, и он был очень способный. «Битриче, открой клетку», — говорил он скрипучим голосом, подпрыгивая на жердочке, когда слышал удаляющиеся шаги папы Альфонсо: это означало, что Беатриче его выпустит. «Папа толстеет», — замечал он, сидя у нее на плече. Как раз перед девятым днем рождения Беатриче он подошел к ней, переваливаясь, когда она сидела, читая книгу, и сделал безуспешную попытку взлететь девочке на плечо. Она подняла его с пола и пощекотала головку — он это любил. «Продолжай», — обычно просил он. Но в тот день попугай взглянул на нее, тихонько вздохнул и замер. Беатриче положила его на кровать и весь день лежала рядом, поглаживая яркие перышки и чувствуя, как он холодеет и застывает. Ей было очень грустно. Он выглядел как обычно, но его больше не было. Она не видела, как его душа покидает тело, но знала, что он куда-то улетел. Милый Арлекино. Она ужасно по нему скучала.

Тропинка кончилась узким лестничным маршем. Спускаясь по ступеням, Беатриче вынула носовой платок и прижала к носу. Она очутилась на широкой террасе, откуда открывался вид на часть острова: пляж с бледно-желтым песком, леса за ним, а дальше — гора Эпомео, зеленый гребень которой проходил через центр острова. Солнечный пляж манил девочку. Нет, она осуществит свой план, а на пляж сходит в другой раз — пожалуй, в качестве награды.

Слева от Беатриче было каменное здание без всяких украшений, с узким входом. Она приблизилась к нему и, поколебавшись всего минуту, ступила в темноту. И сразу же выскочила обратно. Зловоние было невыносимым. Размахивая перед лицом платком, она решила, что будет очень храброй. Она понятия не имела, что именно ожидает увидеть, — быть может, мертвых монахинь в рясах, лежащих в открытых гробах, которые стоят рядами.

Но в тот краткий миг она заметила крошечный вестибюль, где было только деревянное распятие и винтовая лестница, уходившая вниз, в темноту. Сможет ли она увидеть то, что находится внизу? Предвидя, что запах там станет намного сильнее, она вдохнула воздух, повторяя про себя: «Я не поверну назад. Я спущусь вниз. Я Беатриче Карафа и ничего не боюсь».

Она вошла внутрь и начала спускаться по крутой винтовой лестнице, держась рукой за холодную каменную стену, чтобы не упасть. На полпути она остановилась, испытывая дурноту от кошмарного зловония и прижимая платок ко рту и носу. Спустившись еще на шесть ступенек, она увидела впереди слабый свет. Втайне девочка надеялась, что там будет темно, и она сможет повернуть назад. «Я не поверну назад. Я продолжу спускаться». Она сошла еще на пять ступенек и оказалась в тесной комнате, тускло освещенной свечой. Здесь она заколебалась, заметив две свечи в подсвечниках и два распятия, помещенные по обе стороны от входа в другую комнату. В тишине раздался гулкий, жутковатый звук — где-то упала капля.

Задыхаясь в зловонном воздухе, Беатриче всмотрелась в следующую комнату. Вход как бы обрамлял свечу, горевшую там. Пламя было совершенно неподвижно. Что-то в этой неестественной неподвижности пламени и нездоровом сероватом свете подсказывало природу того, что находится в той комнате. Снова упала капля, и эхо на этот раз было громче.

Беатриче вошла в комнату. При виде картины, открывшейся перед ней, она от ужаса впала в транс. Девочка отчаянно стремилась убежать, но почему-то не могла и, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища, не сознавала, что по ее дрожащим ногам течет моча. На каменных тронах восседали гниющие трупы монахинь, находящиеся на разных стадиях распада. Склизкие серые клочья плоти, разлагавшейся на скелетах, кишели червями, так что казалось, будто эти кошмарные фигуры шевелятся. Обрывки черной сгнившей ткани почти что срослись с мерзкой плотью. Под вимплами, которые все еще были у монахинь на головах, виднелись полуистлевшие лица. У одной из них осталось только одно липкое глазное яблоко. Снова где-то капнуло. Беатриче, в полубессознательном состоянии от беспредельного ужаса, все же заметила, что под троны без сиденья были помещены урны, в которые капала трупная жидкость. При виде этого последнего кошмара Беатриче почувствовала, что задыхается. Ей удалось на подгибающихся ногах добраться до выхода, и, пройдя через соседнюю комнату, она рухнула у подножия каменной лестницы.

Мария стояла у окна спальни, рассматривая на свету алебастровую статуэтку, которую держала в руках. Она обнаружила эту вещицу в нише, скрытой за портьерой. Ожидая, когда Лаура придет и оденет ее, Мария вертела статуэтку в руках. Фигурка была очень старая, эллинская или древнеримская, — языческая богиня победы с расправленными крыльями. Ее прозрачное одеяние скорее подчеркивало, нежели скрывало груди и бугорок Венеры. Мария водила пальцами по изогнутым в полуулыбке губам, по тугим волнам волос, по великолепным крыльям. Ниша, в которой она нашла статуэтку, была покрыта тонким листовым золотом и размещалась на уровне глаз, как алтарь. Интересно, не поклонялась ли ей тайно Констанца как олицетворению женской власти? Мария поставила Викторию на подоконник, чтобы солнце освещало ее сзади, и рассматривала статуэтку, размышляя — как странно, божественные крылья всегда напоминают о ее бедных малышах. Прошлой ночью они явились ей в кошмаре. Сон начался призрачным видением палаццо Джоэни, стоявшем высоко, на амфитеатре, образованном горой Пелортани. Белый дворец сверкал в лучах яркого солнца, а через многочисленные окна проглядывали его золотистые интерьеры. Затем солнце потускнело, и интерьеры потемнели. В окнах появились бледные призраки умерших. Все они — ее четыре крошки и Альфонсо. Но было что-то еще, даже более страшное, отчего она проснулась с криком, вся в слезах. Закрыв глаза, Мария пыталась воссоздать растаявшее видение, но ужасные подробности ускользали от нее.

В дверь настойчиво постучали. Мария в испуге поспешно схватила статуэтку и спрятала ее под кроватью.

— Войдите.

Это была Лаура, бледная и взволнованная.

— Госпожа, Беатриче потерялась. Мы не можем ее найти. Сестра Сперанца только что сообщила мне, что ваша дочь не явилась сегодня утром на урок. Для меня это загадка, потому что я сама отвела ее в классную комнату. Я взяла на себя вольность сделать сестре замечание за то, что она не сообщила нам раньше, и боюсь, что она очень расстроилась…

— Позови стражу, — воскликнула Мария, ринувшись из комнаты. Ее страх из ночного кошмара перешел в реальность.

— Сильвия уже вызвала стражников, — сообщила Лаура, бегом следуя за своей госпожой. — Они отправились обыскивать замок. Сестры присоединились к поискам. Оки подняли тревогу.

Мария вбежала в комнату Беатриче. Там никого не было. Она стояла, ломая руки, и сердце ее замирало от страха. Она не знала, что делать.

— Сильвия! — позвала она.

— Она ушла со стражниками, моя госпожа, — сказала Лаура.

— Разве я не приказывала ей ждать моих распоряжений, прежде чем действовать? — закричала Мария, внезапно ощутив необходимость присутствия надежной Сильвии.

— Я здесь, госпожа, — напомнила Лаура, осторожно дотронувшись до руки Марии. — Давайте подумаем о том, куда могла пойти Беатриче.

Да, я должна начать рассуждать, вместо того чтобы стоять тут с беспомощным видом, подумала Мария. Куда могла пойти Беатриче? Куда угодно. Она могла забраться на высокую стену и свалиться в море. Могла сейчас спокойно сидеть где-нибудь в тени, читая книгу и не подозревая, какую панику вызвала. С Беатриче никогда не знаешь что и думать. Мария мысленно представила себе план замка, следуя за хрупкой фигуркой дочери по его аллеям.

И вдруг она вскрикнула и бросилась из комнаты. Лаура неслась за ней. Мария бежала в сторону винных погребов, как вдруг заметила стражника, расспрашивавшего жену виноторговца, стоявшую на пороге.

— Стражник, следуй за мной, — крикнула Мария на бегу.

Группа садовников, направлявшихся домой, чтобы позавтракать со своей семьей, остановилась, оцепенев при виде этого невероятного зрелища: красавица, с растрепанными золотистыми волосами, в одной сорочке несущаяся с видом одержимой.

— Что случилось с La Dolce? — крикнули они жене виноторговца.

— Пропала ее маленькая Беатриче, — ответила женщина. — Вы не видели ее сегодня утром?

Они покачали головой. Через несколько минут целая толпа островитян собралась у двери винного погреба.

— Наша бедная молодая госпожа потеряла еще одного мужа, а теперь исчезла ее дочь.

— Единственный ребенок, который у нее остался.

— Сегодня здесь кружил альбатрос. Это дурной знак.

— Такую красоту, как у нее, всегда преследуют несчастья.

— Дьявол мчится за ней галопом на быстрой лошади, — четко произнес один мудрец, перекрестившись. Остальные последовали его примеру.

Мария и Лаура добрались до кладбища монахинь. По пути к ним присоединялись стражники, монахини и любопытствующие островитяне. С ними была и Сильвия, ворчавшая насчет вони, которую вряд ли может вынести ребенок.

— Скорее, вниз, — приказала Мария стражнику. — Остальные ждите здесь.

— Нет, ради Бога! — воскликнула настоятельница, загораживая дорогу стражнику. — Это место только для сестер. Я…

— Схватить ее! — приказала Мария. — Ступай! — закричала она стражнику.

Изумленная настоятельница обнаружила, что ее удерживают двое больших, сильных, вооруженных мужчин. Сильвия последовала вниз за стражником, и Мария отпустила ее. Сама она не могла туда идти. Федериго, этот сорвиголова, однажды повел ее туда. Эти отвратительные миазмы, эти мерзкие… тела… Перенесла ли это Беатриче? Осталась ли в живых? Спуститься туда одной! Марии следовало приказать монахиням, чтобы заперли вход. Почему она не подумала об этом, зная ненасытное любопытство Беатриче? Почему? Почему? Оскорбленная мать настоятельница бросала на Марию сердитые взгляды. У этой хрупкой женщины не хватило бы сил, чтобы нести Беатриче вверх по лестнице. Как она этого не понимает? Мария молилась, чтобы Беатриче была еще жива. Она закашлялась от этой кошмарной вони.

— Принесите воды, — велела Лаура стражнику. — Только не отсюда, — добавила она, сморщив нос от отвращения. — Из колодца наверху. — Она обняла свою госпожу за трясущиеся плечи. У самого входа остались только Мария, Лаура и несколько сестер. Стражники и жители Искьи отступили, зажав рукой нос.

Появился стражник с Беатриче на руках: тело ее безвольно свисало, лицо было мертвенно-бледным. Сзади, задыхаясь, следовала Сильвия. Мария бросилась к дочери, еще не зная, жива ли та, и вскрикнула при виде глубокого пореза на левом виске и струйки запекшейся крови. Что случилось с ней там, внизу?

— Она дышит, она жива, — сказала Сильвия.

Мария зарыдала от облегчения.

— Шевелись, — закричала служанка, подталкивая стражника. — Нам нужно сейчас же уложить ее в постель.

Толпа, из которой доносился шепот, приблизилась взглянуть. Несколько мужчин исподтишка рассматривали белоснежную шею и грудь Марии, обрисовавшуюся под тонкой тканью белой ночной сорочки.

— Приготовь свои снадобья, Сильвия… — начала Мария.

— Я знаю, — на бегу ответила Сильвия.

Беатриче корчилась на большой кровати Марии, выкрикивая, что пламя в аду погасло.

— Мертвые сестры в аду, — рыдала она. — Они должны были попасть на небеса. Они кричат, желая выбраться оттуда. Произошла ошибка.

Мария приняла дочь, бившуюся в истерике, в свои объятия, когда Беатриче сделала еще одну попытку соскочить с кровати.

— Я должна пойти в сад, — кричала она и неистово терла нос. — Это тот мерзкий запах. Он застрял у меня в носу. Только ветер с моря прогонит его.

— Тсс, Сильвия прогонит его, — увещевала девочку Мария, недоумевая, почему Сильвии так долго нет.

— Сильвия ничего не может сделать. Мне нужно выйти на ветер.

— Да, да, ты сможешь это сделать.

Мария, которой были слишком хорошо знакомы симптомы лихорадки, положила свежий кусок материи, смоченный в уксусе, на лоб Беатриче, тщательно обходя забинтованную рану на левом виске. Доктор уже ушел. Поговорив со стражником, который вынес Беатриче из склепа, он сказал Марии, что девочка, вероятно, лишилась чувств и ударилась виском при падении об острый угол нижней ступеньки. Он сказал Беатриче, что она должна смотреть на потолок и не закрывать глаза, и пустил девочке кровь. Сильвия, свято верившая в свои унаследованные способности целительницы, забеспокоилась из-за того, что Мария согласилась на эту процедуру, и бестактно указала на то, что после кровопускания мертвенная бледность девочки еще усилилась. Мария совсем обезумела, не зная, правильно ли поступила.

Вошли Сильвия и монахиня, неся чаши, от которых исходил ароматный пар. Эти отвары приготовили из трав, которые Сильвия привезла из Мессины. Женщины поставили их по обе стороны от кровати. Сильвия подошла, чтобы положить полотенце на голову Беатриче, и от этого девочка начала неистово биться.

— Это снадобье прогонит запах, Беатриче, — уговаривала Мария. — Ты должна его вдыхать. — Но ребенок был не в себе. — Мы попробуем позже, — прошептала Мария. — В любом случае она будет вдыхать пар.

Сильвия кивнула, затем достала из кармана пузырек и вылила в ложку немного жидкости. Она быстро взяла Беатриче за подбородок и, закинув ей голову, сунула ложку в рот, заставив девочку проглотить, прежде чем до той дошло, что происходит.

— Это капли, черные капли! — завопила Беатриче.

— Нет, моя маленькая принцесса, — ласково произнесла Сильвия. — Это капли с небес. Наш Господь послал их тебе. Скоро тебе станет гораздо лучше. Вот, понюхай ложку.

Беатриче отшвырнула ложку и отвернулась к стене, бормоча в бреду, что ад не горит, а капает.

— Она от этого уснет, — спокойно сказала Сильвия Марии. Потом рухнула в кресло. Сама Сильвия тоже была бледна. Она ненадолго зашла во внутреннюю комнату склепа — не из любопытства, а чтобы узнать самой, что испытала Беатриче. От увиденной картины и удушающего зловония у нее волосы стали дыбом. Ни один смертный не должен никогда смотреть на такое ужасное зрелище. О бедное, бедное дитя! Она никогда не оправится. Мерзкие миазмы вполне могли бы ее убить. Только одному Богу известно, какую страшную заразу они содержат в себе.

В ту ночь Сильвия решила, что ей тоже нужно принять свое снотворное из трав, так как была уверена, что без него никогда больше не заснет крепким сном.

Комната Марии благоухала ароматами весны. Сильвия и Лаура молча сидели у потухшего очага. Сильвия погасила огонь, чтобы у Беатриче упала температура, и к полуночи комната стала ледяной. Беатриче спала мертвым сном. Ее мать дежурила при ней, не решаясь даже поменять полотенце на лбу, чтобы не разбудить. Вдруг Мария со сдавленным криком поднялась с кресла. Лаура и Сильвия бросились к ней. Отмахнувшись от них, она снова опустилась в кресло, вся дрожа. Ей вспомнилась остальная часть кошмара. Окна палаццо Джоэни, из которых выглядывали мертвые — четверо ее детей и Альфонсо. Было еще одно окно, и из него выглядывала еще одна бесплотная фигура. Это была Беатриче. Тоже мертвая.

Мария опустилась на колени и принялась молиться статуе Богородицы, которую Сильвия поместила у кровати. Прислушиваясь к слабому дыханию дочери, Мария вложила всю свою волю в мольбу, чтобы у нее не отняли единственного оставшегося ребенка. В конце концов, она так и заснула. Лаура, не желая ее трогать, чтобы не разбудить Беатриче, прикрыла свою госпожу пледом и подложила ей под голову подушку. Сама же она уселась коротать ночь у потухшего камина.

На следующий день у Беатриче усилилась лихорадка. Ее хрупкое тело бросало то в жар, то в холод; девочка то откидывала одеяла, обливаясь потом, то съеживалась под ними, лязгая зубами. Она бессвязно говорила в бреду о черных каплях, кричащих лицах и об аде без пламени. Когда она, наконец, очнулась от бреда, то отказалась принимать пищу — даже ее вид вызывал у девочки отвращение. «Он гниет», — кричала она, когда Сильвия подносила к ней суп или фрукт. На третий день Сильвия начала насильно кормить ее из ложечки водянистым бульоном, но это причиняло девочке такие муки, что Мария велела служанке перестать. А Беатриче все слабела с каждым днем.

Монахини молились за нее. Островитяне делали талисманы вроде тех, что готовили к Пасхе, и оставляли у входа в апартаменты д’Авалос. Через несколько дней их была уже целая гора. Один из них растрогал Марию до слез, так что она принесла его в комнату и поместила возле Беатриче. Это были две искусно сделанные фигурки: Мария с яркими зелеными глазами и бледно-оранжевыми волосами из шелка с улыбкой держала за руку розовощекую Беатриче, на платье которой была изображена священная эмблема — голубь.

Беатриче смотрела на них отсутствующим взглядом. Ничто не могло пробудить ее от кошмара. Жизнь уходила из нее.

Мария сидела, наблюдая, как светлеет небо и начинается бледный рассвет, и прислушивалась к слабому дыханию Беатриче. Сильвия и Лаура дремали в креслах. Вчера Мария приказала кузнецу выковать толстую дверь с замком для кладбища монахинь. Она послала Лауру сообщить настоятельнице, что, когда поставят дверь, ее нужно будет держать запертой. Это не совсем удовлетворило Марию — она была согласна с Федериго, который однажды сказал, что это кладбище нужно сжечь дотла. Как-то раз он даже хотел поджечь его сам, но она ему запретила. А теперь его дочь расплачивалась за то, что мать не хотела нанести обиду монахиням.

Она была потрясена, что Федериго, племянник покойного папы римского, предложил такую кощунственную вещь. В первые месяцы их брака Федериго не раз поражал ее. Мария была до смешного наивна, считая, что монахини Клариссе сами выбрали свой образ жизни. Она вспомнила изумление Федериго и их разговор, когда они сидели, перешептываясь, в соборе замка, возле мраморного алтаря. Она была очень сентиментальна и хотела, чтобы он увидел этот алтарь, у которого Ферранте Франческо д’Авалос венчался с Витторией Колонной.

— Эти женщины аристократки. Почему они выбрали такую затворническую жизнь? — спросил тогда Федериго.

— Из добродетели, чтобы посвятить себя Богу, — ответила Мария.

— Моя невинная любимая, то, что ты повторяешь, как попугай, благочестивые фразы своей матушки, не вяжется с твоей чувственной натурой. Уверяю тебя, они не выбирают такую жизнь. Рассказать тебе, как здесь оказалась моя кузина? — спросил он, имея в виду сестру Аурелию, с которой они только что говорили.

Мария кивнула, испытывая легкое благоговение к Федериго, когда он становился серьезным, как сейчас, и задумчиво смотрел на нее своими серыми глазами.

— Аурелия — первенец в семье моего дяди. Между прочим, ее настоящее имя — Джиневра. Ей пришлось отказаться от имени — так же, как и от своей жизни. Герцогство моего дяди и остальная часть наследства принадлежит ей по закону и по праву. Но дядя хочет, чтобы все досталось старшему сыну, и, подобно всем остальным, он считает это справедливым. Так что Аурелию убрали с пути. Став монахиней, она автоматически передает все брату. — Он вздохнул. — Когда-то она была живой, хорошенькой девушкой, а теперь ее лица толком не разглядеть из-за этого нелепого вимпла. Они все похожи на каких-то уродливых ворон.

— Федериго!

— О, я скверный, скверный, скверный, — затараторил он, нежно покусывая ее шею.

— А если бы она отказалась? — спросила Мария.

— Отказалась! — воскликнул он. — Молодые дамы не говорят «нет» своим папочкам. Скажем так: ее бы строго попросили подчиниться. Я не буду утомлять тебя историями об избиениях и плохом обращении, которые в одном-двух случаях привели к фатальному исходу, — я слышал о них, когда изучал право. — Федериго изучал право, но не занимался юридической практикой, говоря, что слишком много молодых людей из его класса уже посвятили себя этому. — Именно так обстоит дело со всеми монахинями Клариссе. Спроси их сама. Они тебе скажут, что они — старшие дети из благородных семей, вынужденные потратить жизнь впустую в качестве невест Христа…

— Федериго!

— Пойдем, моя дорогая, следуй за мной, — пригласил он, вставая и беря ее за руку. — Я тебе кое-что покажу.

Они были так молоды и беззаботны, так влюблены, что хихикали, когда бежали к кладбищу монахинь, зажав нос от тошнотворного запаха. Но скоро их веселость испарилась. Лишь мельком глянув, Мария сбежала из склепа, крича от ужаса. Федериго появился пару минут спустя, и его вырвало.

А потом они утешали друг друга, впервые задумавшись о своей смертности и выражая надежду, что будут жить счастливо и умрут в один день.

Затем Федериго рассердился и пробормотал: «Им отказано в достоинстве даже после смерти». Именно тогда он решил сжечь это кладбище. А Мария со слезами умоляла его отказаться от этой идеи. «Искья принадлежит моей семье. И все узнают об этом. Ты не можешь так со мной поступить, Федериго». И он неохотно уступил.

Если бы только она позволила ему тогда поджечь это ужасное место! По возвращении в Неаполь Федериго написал Ферранте д’Авалосу в Милан, прося разрешения уничтожить «отвратительную яму, позорное присутствие которой оскверняет восхитительное место». Ответ Ферранте был резким. Он заявил, что это не касается Карафа, к тому же потребуется разрешение папы римского Пия. Тогда Федериго направил официальное прошение папе римскому. Ватикан ответил, что его высокопреосвященство не вмешивается в дела монахинь Клариссе да и вообще в дела орденов монахинь. Этот ответ вызвал у Федериго презрительный смех.

Мария встала, чтобы внимательнее взглянуть на Беатриче. Ее ноги наткнулись на что-то. Приподняв простыни, она увидела кончик алебастрового крыла. Это была Виктория, забытая там несколько дней назад. Мария достала фигурку из-под кровати и снова осмотрела. Убрав статую Богородицы, она поставила на ночной столик Викторию. Позади нее она поместила зажженную свечу, и статуэтка ожила, мерцая бледно-золотым светом.

Сильвия проснулась, всхрапнув, и Мария жестом велела ей вести себя тихо.

— Ступай на кухню и принеси мне чашку твоего супа. Не подогревай его. Быстро, — прошептала она.

Мария открыла шкафчик, в котором Констанца хранила ценные вещи, и достала золотой кубок. Она протерла его куском ткани. Когда Сильвия вернулась с супом, Мария вылила его в кубок и поместила позади Виктории. Сильвия неодобрительно нахмурилась при виде языческой статуэтки, заметив, что Богородицу отодвинули на задний план. Мария сурово взглянула на Сильвию и махнула рукой, чтобы та вернулась в свое кресло. Потом она уселась у кровати и принялась ждать, когда Беатриче проснется.

Полчаса спустя дочь пошевелилась, и глаза ее открылись. Глядя на мертвенно-бледное личико, Мария осторожно взяла девочку за руку.

— У тебя особенная гостья, — прошептала она. — Смотри.

Взгляд Беатриче последовал за пальцем матери, указывавшим на статуэтку. Казалось, чудесные расправленные крылья Виктории мягко отбивают ритм колеблющегося пламени.

— Кто это? — устало спросила Беатриче.

Наконец-то она задала вопрос, наконец-то в ней появилась искра интереса к миру за пределами кошмара. Мария чуть не заплакала от облегчения.

— Ангел жизни, — ответила она, едва сознавая, что говорит. — Она поднимает твой дух из ада. Смотри, как бьются ее крылья. Она несет тебя обратно к свету.

Беатриче, по-видимому, обдумывала это.

— Что это? — спросила она, глядя на кубок, мерцавший при свете свечи.

— Это она тебе принесла. Она хочет, чтобы ты это выпила, и тогда тебе станет лучше.

— Это еда?

— Нет, дорогая.

— Это с небес?

— Да.

— Мой папа это пьет?

— Да.

— В раю?

— Да.

Слабый проблеск интереса мелькнул в глазах Беатриче.

— Мне бы хотелось, чтобы мне дал его ангел, — прошептала она охрипшим голосом.

— Она не занимается земными делами, — объяснила Мария, — она действует невидимо. Она позволит мне дать тебе это.

— А какой у этого вкус?

— Как у весны. Хочешь попробовать?

Опасаясь отказа, Мария обняла Беатриче за худенькие плечики и, приподняв ее, поднесла к губам девочки кубок, молясь, чтобы консоме из дичи, овощей и трав действительно имело вкус весны. К ее удивлению, Беатриче выпила все. Потом снова опустилась на подушки, устав от этого усилия, и погрузилась в сон, не отрывая взгляд от Виктории в бледном сиянии.

В последующие дни Виктория оставалась у кровати, и Мария прилежно заменяла свечу, как только прежняя догорала. Так что ее светящийся образ приветствовал Беатриче, когда та просыпалась. Она регулярно пила суп из золотого кубка и начала медленно обретать силу, хотя Марию по-прежнему беспокоило ее душевное здоровье.

Уже несколько дней на столе лежало нераспечатанное письмо. Теперь, когда у Беатриче миновал кризис, Мария обратила на него внимание. Она сломала печать, надеясь, что в нем содержатся хорошие новости. Плохих новостей она бы просто не смогла вынести, так расшатались ее нервы.

4 января 1586
Антония ди Ланнуа,

Мой прелестнейший ангел!
принцесса Сальмона

Теперь ты видишь, каково состояние людей в любви? Когда ты была в Мессине, мне казалось, что ты далеко. А теперь, когда ты на Искье, мне кажется, что ты еще дальше. Даже краткая отсрочка кажется долгой. Утонченность и наслаждение возрастают с совершенством любви.

Но если у любви есть крылья, отчего же я не могу полететь к тебе, моя дражайшая племянница, моя госпожа? Потому что та же самая любовь подрезает крылья и останавливает меня, и ты знаешь причины этого. Значит, любовь сражается с любовью? Да, конечно.

И который же из этих двух дуэлянтов победит? ЛЮБОВЬ. И поэтому да здравствует любовь и да восторжествует любовь! Таким образом, я признаю победу и поражение, радость и печаль.

Пожалуйста, люби меня, моя дорогая, люби меня, потому что все мои желания сосредоточены на этом. Пожалуйста, скрась нашу разлуку своими приказаниями, потому что, заверяю тебя, если бы я могла оказать тебе услугу, мне бы казалось, что ты здесь и я наслаждаюсь твоей близостью. И я надеюсь, что это скоро случится не во сне, а наяву, и я увижу тебя.

До свидания, моя дражайшая племянница. Я от всей души целую и обнимаю тебя, дороже которой у меня нет ничего на свете.

Мария нежно улыбнулась; остроумная тетушка воспользовалась причудливыми образами любовной лирики Петрарки, чтобы передать свое чувство вины за отсутствие возможности проведать племянницу на унылей Искье. Заверения в любви были в некотором смысле подлинными. Антония, ценившая радости жизни, была богатой бездетной вдовой принца. Она сосредоточила всю свою нежность на Марии, когда та росла. Она всегда была самым дорогим другом Марии, самой близкой ей по духу и темпераменту родственницей. Очевидно, произошла какая-то задержка в переговорах о браке. Марии хотелось бы, чтобы тетушка выразилась конкретнее.

— Мама!

— Да, Беатриче, — отозвалась Мария, приближаясь к кровати.

— Когда мы отсюда уедем?

— Когда получим новости от дедушки, а это произойдет очень скоро. В любом случае, мы не можем уехать, пока тебе не станет лучше.

— Мне теперь лучше.

— Беатриче, посмотри мне в глаза. Это тебя успокоит. — Марии часто говорили, что ее взгляд обладает гипнотическим воздействием, и она почти верила в его власть.

— Ты очень храбрая, Беатриче, — произнесла она мягко, поглаживая маленькое личико.

— Я рада, что ты так думаешь, мама, — сказала Беатриче. — Вот почему я туда спустилась: чтобы проверить свою храбрость. — Она задумалась. — А что делают монахини с этим ужасным веществом в урнах?

Мария, испытывая облегчение от того, что ненасытное любопытство Беатриче начинает разгонять ее кошмар, ответила:

— Понятия не имею. — Сейчас ей представилась возможность превратить все это в шутку. И она заговорщицки прошептала в самое ухо Беатриче: — Вероятно, они удобряют этим огород.

Беатриче недоверчиво взглянула на мать.

— Фу! — воскликнула она с отвращением.

— Фу, — вторила ей Мария, выдавив улыбку, — она пыталась незаметно помочь Беатриче вернуться в нормальное состояние.

Был удивительно теплый полдень. Мария в одиночестве сидела в конце потайного сада. В небе появился альбатрос. Он скользнул в сторону острова и начал кружиться над головой Марии. Затем грациозно приземлился на террасе и сложил крылья, глядя на Марию. Это великолепное создание начало чистить перья, развернув сначала одно огромное крыло, затем второе. Мария с интересом наблюдала за птицей, немного встревоженная. Какое дружелюбное существо! Но говорят, что альбатрос — предвестник несчастья.

— Моя госпожа, где вы? — закричала Лаура.

— Я здесь, Лаура. Подожди, я выйду.

— Только что прибыло, госпожа. Его доставили, специально отправив сюда лодку. — Запыхавшаяся Лаура подала Марии письмо.

Заметив печать д’Авалос, Мария нетерпеливо сломала ее. Письмо было от ее отца. Папа римский Пий дал разрешение на брак принца Веноза, наследника, с недавно овдовевшей маркизой Джульянова.

 

Глава 3

Флегрейские поля

од моросящим дождиком карета Марии поднялась на холм, проехала через декоративные ворота, направилась по подъездной аллее под арку во двор палаццо д’Авалос и остановилась перед главным входом. Несколько слуг выбежали навстречу с приветствиями и шалями, чтобы укрыть прибывших от дождя. Они сообщили Марии, что принц и принцессы ждут ее в семейной гостиной.

Беатриче смотрела на гору Вомеро, которая образовывала живописный фон для дворца, ступенчатыми террасами спускаясь к Неаполитанскому заливу. Семья д’Авалос построила свой новый дом в Кьяйе в середине шестнадцатого века, чтобы удалиться из мрачного, многолюдного центра Неаполя и жить в окружении чудесной природной красоты. Большую часть года здесь было солнечно, и интерьеры дворца были залиты светом. Но сегодня, когда Мария по широкой мраморной лестнице поднималась на третий этаж, лестничный колодец был сумрачным. Перескакивая через ступеньки, Беатриче умчалась вперед — теперь она ждала мать на лестничной площадке второго этажа. Мария споткнулась о верхнюю ступеньку и схватилась за перила, чтобы не упасть.

— От этой винтовой лестницы кружится голова, — заметила Беатриче. — О, бедная мама, ты не ушиблась?

Мария покачала головой и прислонилась к стенке лестничной площадки.

— Почему же ты тогда плачешь? — спросил ребенок, вкладывая свою ручку в руку Марии.

— Прошло шесть лет, дорогая. Я немного нервничаю, — прошептала она. — Как-то странно увидеть свою семью после такой долгой разлуки. Меня огорчает мысль, что они будут выглядеть старше, и не знаю, какой покажусь им я. Погоди минутку. Я не хочу появляться перед ними в таком виде. — Она промокнула глаза носовым платком. — Обещай, что будешь вести себя очень хорошо, Беатриче. Я хочу, чтобы они полюбили тебя так же, как я.

— Они должны любить меня в любом случае. Они же мои дедушка и бабушка.

— Беатриче!

— Да, да! Обещаю, — ответила Беатриче, снова в волнении устремляясь вверх по лестнице.

Мария услышала, как наверху открылась дверь, и знакомый мелодичный голос наполнил лестничный колодец эхом.

— Кто этот ангел? Откуда ты, моя прелесть? Тебя послали Небеса?

— Я Беатриче.

— Какой очаровательный реверанс. Дай же мае обнять тебя. Я твоя тетя Антония.

Беатриче почувствовала, как ее лицо прижали к бархатному лифу платья, пахнувшему розами. Она подняла глаза и с улыбкой посмотрела в проницательные глаза своей тетушки. У той было маленькое лицо в форме сердечка.

— А вот и твоя дорогая мама. Я вообще ничем больше не занималась — только молилась, чтобы вы благополучно прибыли, и вот вы здесь. Какая радость! Ступай и поздоровайся с дедушкой и бабушкой, пока я обнимаю твою маму, милая Беатриче. — Она раскрыла Марии объятия. — Наконец-то ты дома, Мария. Мы никогда больше не должны позволять себе разлучаться так надолго. Никогда.

Отец Марии, принц Гаэтано, сердечно их обнял и широким жестом пригласил в гостиную. Мать Марии, принцесса Свева, как всегда сдержанная, осталась сидеть. С минуту она сжимала руки дочери, прежде чем перекрестить ее. Мария под влиянием порыва расцеловала ее в обе щеки, чем несколько озадачила: мать никогда особенно не выказывала дочери свою нежность и не привыкла к проявлениям ласки со стороны Марии.

Они все уселись и, обмениваясь улыбками и восклицаниями, изучали лица друг друга. Прошло так много времени! Принц Гаэтано с непривычно затуманившимся взором начал суетиться вокруг Беатриче. У него появилось брюшко, но львиная грива седых волнистых волос и прекрасный прямой нос, несомненно, по-прежнему были неотразимыми для дам, консультировавшихся у него по вопросам искусства. Самых хорошеньких из них он, к огорчению своей жены, чувствовал себя обязанным брать под свое крыло. Гаэтано был принцем Монтесаркио, обширного феодального поместья к северу от Неаполя, с великолепной средневековой крепостью на вершине холма. Однако он редко туда ездил, полагаясь на управляющих, которые надзирали за возделыванием его земель. Жизнь в столице была интереснее.

Принцесса Свева спокойно сидела в кресле, как всегда строгая и застегнутая на все пуговицы, — она производила такое впечатление, даже когда на ней было модное платье с глубоким декольте. Марию охватило сочувствие к ней: ведь холодность ее матери объясняется не только характером. Принцесса Свева всегда высоко держала голову, как будто не обращая внимания на шалости мужа, но теперь у губ залегли морщины разочарования. На ее гордом лице с тяжелыми веками, под короной из закрученных черных кос, застыло неодобрительное выражение. Она заставила Беатриче поворачиваться перед ней и рассматривала ее. Маленькой сообразительной девочке такой осмотр показался унизительным, и она вертелась все быстрее, в конце концов закружившись в танце.

— Достаточно, — сказала принцесса Свева. — Ты очень похожа на своего отца.

— Я знаю, — ответила Беатриче, позволяя принцу Гаэтано усадить себя на колени.

— Мария, ты просто чудо, — промурлыкала Антония, которая как-то непривычно притихла, оценивая племянницу. — Подумать только, в двадцать пять ты все еще такая красивая, в то время как паук возраста ткет паутинку из морщин на лицах твоих ровесниц. И это после всего, что ты пережила! Разве же она не настоящий феникс красоты, Гаэтано?

Ее брат был того же мнения, но воздержался высказывать его при Свеве. Сплетни, годами окружавшие его любовные похождения, приучили его не обсуждать женскую красоту в присутствии жены. Если такое случалось, то она больше времени проводила в часовне дворца и целыми днями хранила надменное молчание.

— У тебя такой же нежный цвет лица, как шесть лет назад, и такой же гордый подбородок, — продолжала Антония. — Только глаза изменились, моя дорогая, но от этого ты стала даже красивее, так как теперь это уже не русалочья невинная зелень, а изумруды мудрости. Карло Джезуальдо будет в восторге от такой невесты, ибо поклоняется красоте. Я совещаюсь с ним по поводу приготовлений к вашей свадьбе, и он обладает самым изысканным вкусом из всех мужчин, которых я когда-либо знала.

— А каким теперь стал Карло? — спросила Мария с вполне объяснимой тревогой, ибо их свадьба должна была состояться через пять недель. Она надеялась побольше узнать об этом молодом человеке, судьба которого теперь была неразрывно связана с ее судьбой.

— Такой же странный, как всегда, хотя его страсть к музыке еще возросла. Все время занят с музыкантами своего отца, — ответила Антония, имея в виду придворный оркестр принца Франческо Джезуальдо.

— Мой племянник ревностно исполняет свои религиозные обязанности, — перебила ее принцесса Свева, заглушив Антонию. — Его величайшее стремление — быть хорошим католиком. Он поклоняется своему дяде, кардиналу Борромео, и был глубоко опечален его смертью в прошлом году. Карло рассказал мне, что поговаривают о том, чтобы включить его дядю в число святых.

— В самом деле? Я слышала, что Борромео был весьма непопулярен в бытность свою кардиналом Милана. Он сразился во главе своей армии с испанцами и даже попытался отлучить от церкви испанского губернатора. А однажды он отлучил от церкви всех, кто участвовал в миланском карнавале, так что сам папа римский вынужден был ему напомнить, насколько велика человеческая бренность. Однако если его действительно хотят канонизировать, то это еще одна удача для Джезуальдо. — Антония сказала бестактность, поскольку Свева была из семейства Джезуальдо — сестра принца Франческо. — Они не только породнились с папой римским, но и со святым. — Антония намекала на связь католической церкви с личным процветанием и на ее прямое воздействие на семью Свевы. Когда ее брат женился на Джерониме Борромео — племяннице папы Пия V, — король Испании Филипп даровал ему герцогство Веноза.

— Я думаю, что это скорее удача, как вы выразились, для семьи матери Карло, Борромео, — ледяным тоном возразила принцесса Свева.

— В любом случае, это сильно повышает ценность Карло, — жизнерадостно ответила Антония. — Молодые незамужние женщины Неаполя и их матери будут еще больше завидовать тебе, Мария.

— А что думаешь ты, отец? Как тебе нравится Карло? — спросила Мария, разочарованная ответами женщин. В основном она узнала лишь то, что было ей уже известно. Она надеялась ка что-то более личное, что дало бы ей пищу для размышлений и что она могла бы обратить себе на пользу.

Ни один мужчина больше не будет ею помыкать, как Альфонсо. Может быть, ее отец как мужчина даст более прямой ответ.

Принц Гаэтано вздернул подбородок и провел по нему пальцами, задумчиво глядя на блестящие волосы Марии.

— Я полагаю, что молодой Карло, быть может, не стал бы жениться, если бы не оказался неожиданно наследником Франческо. Он живет в своем собственном выдуманном мире, так что ему ни к чему посвящать себя семье.

— Гаэтано! Неразумно говорить об этом с Марией, — вмешалась принцесса Свева.

Проигнорировав ее, принц Гаэтано продолжил:

— Но его энтузиазм по поводу предстоящего брака с тобой, Мария, удивил меня. Он нанял превосходного церемониймейстера, которого выписал из Флоренции. По-видимому, твоя свадьба будет великолепным торжеством. Добиться разрешения папы римского на твой брак было трудно. Он согласился только потому, что Карло — его двоюродный внук. Джеронима Джезуальдо поехала в Рим, чтобы лично хлопотать об этом деле во время приватной аудиенции у своего дяди, а Карло поехал вместе с ней.

— И она мне рассказывала, что Карло прекрасно говорил, — сообщила принцесса Свева. — Он может быть весьма красноречив.

— Да, когда захочет, — добавил принц Гаэтано. — То есть когда он вообще имеет такое намерение. Часто он вообще не желает говорить. Никогда не встречал людей с подобным темпераментом.

Антония кивнула в знак согласия.

— Он может быть ужасающе груб. Порой он так дерзок, что я втайне нахожу это забавным. Он просто так мрачно смотрит на человека, что тот умолкает. А теперь, когда он стал наследником, можно сказать, что превратил свою манерность в искусство. Правда, дело тут не в надменности. Просто он нетерпим к традиционным формальностям и любезностям, которые его не интересуют. И он никогда не льстит — нет, нужно, чтобы что-то по-настоящему затронуло его или поразило. Позволь мне сказать, Мария. Пусть Карло непредсказуем, но его большое достоинство — это искренность. А ты с ним справишься, моя дорогая. Твоя красота очарует его, а кроткий нрав смягчит его. И, что еще важнее, опыт двух браков вооружил тебя, чтобы ублажать его в спальне, а ведь нет лучшего места, где жена может править мужем.

Принцесса Свева закрыла глаза, остро страдая от этого замечания, а потом снова открыла, чтобы бросить на Антонию испепеляющий взгляд.

— Запомни вот что, Мария, — сказал отец. — Джезуальдо хотят Карло в жены именно тебя. Естественно, как только мы услышали о смерти твоего бедного мужа, матушка сообщила об этом своему брату. Но именно сам принц Франческо предложил этот брак. И не только потому, что ты д’Авалос. Ты к тому же его любимая племянница. Он просто в восторге от того, что ты станешь членом его семьи.

— Кто это? — спросила Беатриче, указывая на великолепную картину, которую уже давно изучала. Эта картина занимала большую часть противоположной стены. — Она похожа на маму.

— Это две совсем особенные женщины, объединенные в одну, — ответил принц. — Во-первых, это Венера, богиня любви и красоты. Разве она не прекрасна? — Любовь к искусству у принца Гаэтано стояла на втором месте, уступая только любви к женщинам. Он был тонким ценителем и того и другого. Подобно своему отцу, который был одним из самых образованных людей своего времени, Гаэтано был пламенным покровителем художников.

Беатриче рассматривала чувственную белокурую женщину с косами, в которые был вплетен жемчуг. Она держала на коленях стеклянный шар. Девочка остановилась на красивых зеленых глазах с тяжелыми веками, на изящном прямом носе и рте, похожем на розовый бутон.

— Да, — заключила Беатриче, — она похожа на маму.

— А ты знаешь, почему? — спросил принц.

— Нет.

— Это потому, что она моя мать, Мария Арагонская. Она похожа на твою мать, потому что приходится ей бабушкой. Твоя мама унаследовала от нее белокурые волосы испанских королей, ведь она была племянницей короля Фердинанда. А ты, Беатриче, ее правнучка.

— А при чем тут Венера?

— Потому что этот портрет написан мастером по фамилии Тициан, и порой он именно так изображал очень красивых женщин. Это называется аллегория.

— Почему она такая печальная?

— А, это очень запутанная история, — рассмеялся принц. Принцесса Свева взглянула на него, нахмурившись, но он продолжал: — Ты видишь вон того храброго командира? — С этими словами он указал на другую картину Тициана — великолепный портрет героического генерала на фоне апокалипсического неба, который обращался к войскам, подняв руку. Даже при тусклом свете в гостиной доспехи генерала на картине сияли, а развевавшийся плащ мерцал кроваво-красным светом. — Это мой отец, Альфонсо д’Авалос. — Принц любил перечислять титулы отца и не преминул сделать это сейчас: — губернатор Милана, главнокомандующий войсками римского императора, маркиз Пескара, маркиз Васто, принц Франкавилла, принц Монтесаркьо, граф Монтеодоризио. — Он остановился, поскольку Беатриче начинала терять интерес, и продолжил свой рассказ: — Он был самым великим военачальником своего времени, а также ученым человеком, поэтом и покровителем искусств. В результате в него влюблялись многие дамы, и порой это делало мою матушку несчастной. — Рассказывая это, он старательно избегал встретиться взглядом с принцессой Свевой, а затем поспешно добавил: — Итак, моя малышка, ты видишь, к какой храброй и необыкновенной семье ты принадлежишь?

— Да. Я уже знаю о двоюродной прабабушке Констанце. Мама мне рассказывала. Карафа тоже очень храбрая и важная семья.

— Да, действительно, — признал принц. — Я это очень хорошо знаю, поскольку заседаю в парламенте Неаполя вместе с твоим дедушкой, Луиджи Карафа. Итак, дитя мое, ты дважды благословенна, ибо в тебе течет кровь двух благородных семейств. Твои родственники Карафа будут счастливы увидеть тебя после долгой разлуки, но мы договорились, что лучше подождать до свадьбы твоей матери. Сейчас мы должны исполнить свой долг перед семьей Джезуальдо — засвидетельствовать им свое почтение.

Мария бродила по темным комнатам второго этажа, где прошла большая часть ее детства. Тогда веселые балы и развлечения, которые устраивал в палаццо д’Авалос ее отец, сменялись религиозными обрядами. Принцесса Свева, как и ее брат Франческо, отец Карло, всегда была набожной и старательно воспитывала Марию в принципах добродетели.

Ребенком Мария часто не знала, как поступить. Дело в том, что отеческая гордость принца Гаэтано красотой дочери привела к тому, что она поверила, что эта красота так покоряет других, что Мария может получить все, что ей угодно, — и уж конечно счастье. С другой стороны, Свева внушала дочери, что красота — дар Бога, и ее следует яростно охранять с помощью своей добродетели. При отце Мария была обожаемым ребенком, которого поощряли пользоваться своими чарами; при матери она была послушной дочерью, которая скрывала те же самые чары под вуалью добродетели. И когда Мария выросла, она в нерешительности колебалась между этими двумя полюсами.

В детстве принц Гаэтано казался ей экспансивным, беспечным и жизнерадостным, тогда как мать была замкнутой натурой, олицетворявшей долг и достоинство. Даже сейчас, когда Гаэтано был средних лет, он казался легкомысленным, в то время как Свева, по-видимому, стала еще благочестивее и еще истовее относилась к своим религиозным обрядам. Как странно, подумала Мария, что она, столь близкая по духу отцу, последние шесть лет вела образ жизни своей матери, сосредоточенный вокруг долга и религии. Ее потери и горе были тут ни при чем. Мария, созданная для радости и удовольствий, была так замучена ревностью Альфонсо, что стала скрытной. Ей хотелось разделить с кем-то этот свой тайный мир, как она делила его с Федериго, чтобы снова испытывать радость. Вот что, помимо прочего, она надеялась найти в браке с Карло. Хотя с ним и нелегко, это возможно. Разве музыка, в конце концов, не выражает радость жизни?

Мария заглянула в старую классную комнату. Ее с братьями обучала целая армия частных преподавателей. Она затмевала мальчиков на уроках древнегреческого и латыни, но больше всего ей нравилось переводить поэзию с этих языков на итальянский. Эти занятия разбудили в ней интерес к поэзии, и Мария начала писать стихи. Она обучилась игре на нескольких музыкальных инструментах — настолько, чтобы аккомпанировать себе, когда ей хотелось спеть свои стихи, положенные на музыку. Но в чем она действительно преуспела, так это в рисовании. Принц и принцесса, в кои-то веки придя к соглашению, были в восторге от талантов своей дочери. При ее красоте и прославленной фамилии всегда ожидали, что она выйдет замуж за представителя высших слоев неаполитанского общества, а увеселения в таких благородных домах требовали, чтобы хозяйка была хорошо образованна.

Мария бродила по комнатам старших братьев, сейчас незанятых, с закрытыми ставнями. Их регулярно проветривали и убирали, и они оставались такими же, как в тот момент, когда их покинули Фердинандо и Альфонсо. Фердинандо, обожаемый сын принцессы Свевы, единственный ребенок, к которому она оказалась способной проявить нежность, жил в Риме с их дядей Иниго, где последние десять лет изучал, а затем и практиковал светские и церковные премудрости. Альфонсо женился на своей кузине, наследнице Альфонсо Джоэни, и все еще жил в Мессине. Хотя в детстве они были близки, Мария редко с ним там виделась. Страсть Альфонсо Джоэни к реставрации церквей утомляла его, а поведение супруга по отношению к его сестре вызывало возмущение, так что брат редко навещал Марию.

Сколько раз Мария с Альфонсо весело носились по широкому мраморному холлу, два-три раза нечаянно разбив ценные предметы на консолях. Они любили докучать своими проказами старшему, более серьезному брату, мешая ему заниматься, пряча его очки, и испытывали его терпение, слегка ревнуя к нему мать, которая души не чаяла в своем Фердинандо. Фердинандо, питавший научный интерес к церковным трактатам, любил одиночество. В отличие от него, Альфонсо обожал веселье и был общительным, а когда стал старше, то часто приводил домой приятелей. Принцесса Свева запретила Марии заходить в комнату Альфонсо, когда там были молодые люди, но при любой возможности запрет игнорировался.

Однажды, когда Марии было тринадцать лет, она забежала в комнату Альфонсо и застала там кроме брата незнакомого молодого человека. Он раскинулся в том самом кресле, в котором сейчас сидела Мария, и добродушно спорил с ее братом о каком-то философском вопросе. Когда вошла Мария, он встал и тепло ей улыбнулся, и взгляд его не отрывался от ее лица. Когда Альфонсо ее представил, он не взял ее руку и не поцеловал, как делали другие молодые люди. Это был поразительно красивый молодой человек, который чувствовал себя весьма непринужденно, и, в то время как почти все мужчины носили длинные волосы, он был коротко острижен, в стиле римлян. Его внешность сразу же напомнила Марии о прямых, бесстрашных воинах из легенд и поэм.

— Я рад представить… — начал Альфонсо.

— Нет! — воскликнул молодой человек и поднял руку, призывая Альфонсо к молчанию. — Я сам представлюсь. Будь так добр, мой милый Альфонсо, нанеси визит своему брату и задержись у него на несколько минут.

От такого нарушения приличий Мария нервно взглянула на брата, но он, к ее удивлению, встал и вышел из комнаты со словами:

— Все в порядке, Мария, не бойся.

Молодой человек, который не сводил глаз с Марии, придвинулся к ней поближе, так что почти коснулся ее.

— Вы знаете, кто я? — спросил он мягко.

Мария, глядя на него широко открытыми глазами, покачала головой.

— Я ваш суженый, — сказал он.

Мария стояла, изумленная, но по тому, как он это сказал и посмотрел на нее, она поняла, что это правда, хотя родители еще и не сказали ей о помолвке. И тогда он взял ее руки в свои и, улыбнувшись, с бесконечной нежностью наклонился и поцеловал Марию в лоб и глаза. От прикосновения его губ ее словно обожгло молнией и показалось, будто они несутся в невидимой карете в какое-то таинственное место.

— А как вас зовут? — наконец прошептала она.

— Федериго Карафа, — ответил он.

Она сидела у окна в своей старой комнате, глядя вниз, на широкий изгиб Неаполитанского залива, вдоль которого тянулись пальмы. Ее поразило некоторое сходство между нынешними обстоятельствами и теми, что были десять лет назад, когда она выходила замуж за Федериго. Как и тогда, после венчания она переедет на площадь Сан-Доменико Маджоре, в хаотический центр Неаполя. Карафа и Джезуальдо принадлежали к элите Неаполя, обе семьи были покровителями искусств, особенно музыки. Много раз за время первого брака она сопровождала семью Карафа на концерты в палаццо Сан-Северо, где они наблюдали, как Карло музицирует вместе с оркестром своего отца. Хотя ему было тогда лет десять или двенадцать, он уже был виртуозным лютнистом. Тогда она и представить себе не могла бы, что в один прекрасный день выйдет замуж за этого легковозбудимого, нервного ребенка, станет принцессой Веноза и будет жить в этом самом дворце. У обоих семейств были связи с верхами Ватикана. Папа римский Павел был двоюродным дедом Карло, а папа Пий IV — двоюродным дедом Федериго. Но, несмотря на все это сходство, она чувствовала себя теперь совсем иначе. Тогда она была молоденькой девушкой, которая была вне себя от счастья от перспективы выйти замуж за такого элегантного кавалера, настолько красивого и солнечного, что его называли «ангелом с небес». Она вспомнила, как сидела у этого самого окна десять лет назад, мечтая о том, как скоро благодаря священному союзу станет единым целым со своим идеальным суженым. В тот ясный день воды залива сверкали на солнце. А сегодня вид из окна был унылым, серое море отражало небо, затянутое тучами, и завеса из мелкого дождя затуманивала пейзаж.

Точно такие же были и ее чувства к Карло Джезуальдо. Она как будто не могла как следует рассмотреть его. Кем был Карло? Нежным или жестоким, трусливым или храбрым, холодным или теплым, веселым или меланхоличным, общительным или замкнутым, хорошим или плохим? Ей казалось, что в юности в Карло сочетались все эти свойства. Пожалуй, он был хорошим, но с дурным характером.

Мария поморщилась, вспомнив один эпизод той поры, когда ей было лет четырнадцать. Карло тогда было всего восемь. Она вместе с матерью и двумя братьями поехала с визитом в поместье Джезуальдо в Венозе. Марии наскучила болтовня матери и дяди о семейных делах, и она вышла в прохладный сад. Прогуливаясь там, она наткнулась на Карло и своего брата Альфонсо, сидевших на корточках над прямоугольником из кирпичей. Карло прилаживал еще один кирпич к веточке, пересекавшей маленькое отверстие, обрамленное кирпичами. Когда он поднялся и что-то бросил в эту дырку, он заметил Марию.

— Иди сюда и посмотри, — сказал он, знаком пригласив следовать за ним в ближайшие кустарники. — Пойдем, Альфонсо.

Они последовали за Карло и сели на корточки, спрятавшись в кустах.

— Что ты делаешь? — спросила Мария.

— Тсс. Ты должна сидеть очень тихо, — прошептал он. — Погоди немного — и увидишь.

Было приятно укрыться в тени кустов от горячего полуденного солнца. Мария, лежавшая на спине, подложив руки под голову, закрыла глаза, вдыхая аромат спелых апельсинов и мандаринов, свисавших с веток соседних деревьев. Альфонсо поднялся и пошел к ним.

— Замри, — приказал Карло.

Добродушный Альфонсо, позабавленный тем, что такой маленький мальчишка отдает ему приказы, повернулся и, улыбнувшись, сорвал три мандарина. Возвратясь, он бросил один Карло, второй положил на колени Марии, а третий начал чистить для себя, плюхнувшись на землю рядом с ними. Мария снова закрыла глаза и задремала под жужжание пчел.

Сна не имела представления, сколько времени прошло, прежде чем она услышала стук, затем качали отчаянно биться маленькие крылышки. Карло вскочил с взволнованным криком и умчался. Альфонсо последовал за ним, предупредив Марию, которая сразу же села:

— Оставайся здесь.

Она поднялась на ноги и, с минуту поколебавшись, побежала за ними.

В ловушке под упавшим кирпичом Мария разглядела крошечное серебристое тельце птички и яркие синие кончики бившихся крыльев.

— Ты видишь, — объяснял Карло, обращаясь к Альфонсо. — Она прыгнула на ветку, чтобы добраться до зерен внизу, а под ее весом кирпич свалился и закрыл отверстие. — Он сиял, в восторге от своей смекалки.

Холодная ярость охватила Марию. Она наклонилась, чтобы поднять кирпич и освободить маленькую птичку с голубой спинкой, но Карло, быстрый, как молния, схватил ее за запястье.

— Все хорошо. Все хорошо, я ее выпущу, — сказал он, присев на корточки, осторожно убрал кирпич и вытащил птичку, держа в ладонях. — Вот видишь, теперь она свободна. Посмотри, какая она хорошенькая, — обратился он к Марии. Они стояли втроем, глядя на хрупкую птичку, крошечная грудка которой поднималась и опускалась от ужаса, а черные глазки не отрывались от ее мучителя. — Ты можешь почувствовать, как у нее бьется сердце, — сказал Карло, осторожно поглаживая большим пальцем ее шейку. — Вот, пощупай.

— Отпусти ее, — прошипела Мария, хватая его за руку. — Альфонсо, заставь его выпустить ее.

— Все хорошо. Все хорошо, — закричал Карло, отскакивая так, что Марии было его не достать. — Сейчас я ее выпущу. Смотрите. — Легким, неуловимым движением он нажал большим пальцем ка крошечное горлышко. Маленькое бьющееся тельце затихло. Карло театральным жестом раскрыл ладони, и трогательное мертвое тельце упало на землю.

— Ради Бога, Карло, — пробормотал Альфонсо, перекрестившись.

Мария замерла на месте, потрясенная, не в силах поверить в то, что произошло у нее на глазах. Вопль, который у нее вырвался, встревожил даже Карло. Он наблюдал, словно под гипнозом, как она оборачивается и изо всех сил бьет его по лицу. От удара он даже пошатнулся. Мария никогда не забудет, как он посмотрел на нее своими темными глазами. Значение этого взгляда до сих пор оставалось для нее загадкой: странное сочетание потрясения, ликования и — самое главное — возбуждения.

Но тот же самый Карло уже два-три года писал музыку, как ангел. Мария ненавидела жестокость, ненавидела людей, которые мучают и убивают невинных существ, и соединение в одном человеке таких крайностей, как жестокость и чувствительность, ставило ее в тупик. Она размышляла о Карло, пытаясь докопаться до его сути. Какова его основная черта? Его глаза, эти темные умные глаза. Да, вот оно: ум. Мария не знала никого, кто бы мог сравняться с Карло по быстрому и острому уму.

Свадьбу назначили на двадцать шестое февраля, через пять недель. Большая часть этого времени должна была уйти на шитье и примерку нарядов для Марии, а также на частые посещения часовни дворца вместе с матерью, дабы ублажить ее.

Антония руководила подготовкой семьи д’Авалос к свадьбе и уже посвятила ей те недели, которые Мария провела на Искье, совещаясь с Карло и мастером торжеств, разузнавая о последних веяниях моды и прическах во Флоренции и Риме, посылая за роскошными тканями и наблюдая за тем, как продвигаются работы над фресками в обеденном зале — она настояла, чтобы их сменили по этому случаю. Антония сочла слишком мрачными и тяжелыми испанские фрески, которые появились здесь во времена постройки дворца: «Мы должны сделать их легкими, даже слегка фривольными, поскольку для гостей свадьба должна быть радостным событием». Принц предоставил сестре полную свободу действий. Принцессу Свеву подобные вопросы не особенно интересовали, хотя она и выразила свое одобрение, узнав, что тема новых фресок — свадьба Пресвятой Девы.

Пока Свева д’Авалос зажигала свечи перед Святой Девой Марией в дворцовой часовне и молилась, чтобы третий брак ее дочери был продолжительным и чтобы она рожала сыновей, которые будут жить долго, Антония продолжала заниматься приготовлениями к свадьбе. Она выбирала для нарядов Марии парижские, венецианские и лучшие неаполитанские ткани и драгоценные украшения. Уже пора было шить роскошные свадебные туалеты.

Мария и Лаура устроили возле спальни большую временную примерочную. Они велели принести туда длинные столы и дополнительные зеркала. В сумрачное утро, когда Антония прибыла в палаццо д’Авалос, портнихи уже были у Марии. Комната с длинными зеркалами, желтым мерцанием свечей и отрезами тканей походила на ателье портного.

Мария стояла в льняном образце платья, следовавшего последней флорентийской моде. Оно был специально изготовлено для нее. Подойдя поближе к одному из зеркал, она начала рассматривать линию выреза. Этой деталью платья она осталась довольна. Вырез был глубокий, открывал ее белую шею и подчеркивал соблазнительную грудь. Когда вошла Антония, Мария поворачивалась, чтобы рассмотреть себя под разными углами в длинных зеркалах, расставленных вокруг нее. За последний год модные платья стали очень пышными, с рукавами на подкладке и с толстыми складками юбки на бедрах. Это придавало высоким женщинам величественный вид. Но Мария была маленькой, ростом едва ли в метр пятьдесят два.

Она поздоровалась с Антонией и, снова повернувшись к зеркалу, издала вздох отчаяния.

— Давай честно признаемся, тетушка, что это последняя мода при дворах Флоренции и Венеции делает меня квадратной.

Антония отступила, оглядывая Марию с ног до головы, и вынуждена была кивнуть в знак согласия.

— Но что же нам делать, дорогая? Ты же не можешь появиться в узкой юбке, которая тебе больше идет. Сейчас эта линия так устарела, что все немедленно решат, будто за годы, проведенные в Мессине, ты отстала от моды.

— А ты бы предпочла, чтобы я выглядела толстухой?

— Конечно, нет, но подумай, как неловко будет Карло.

— Я думаю о том, как неловко будет мне. Мы должны найти решение. Должен же существовать способ изменить фасон так, чтобы он выгодно подчеркивал мою фигуру и в то же время соответствовал моде.

— Ткани, которые я для тебя подобрала, так великолепны, что гости будут ими ослеплены и не заметят фасон. Ты должна сделать свой выбор, чтобы их доставили нам завтра. Думаю, ты предпочтешь синие или зеленые оттенки, которые так идут к цвету твоих волос.

— Для некоторых нарядов — да, но для остальных я хотела бы что-нибудь более смелое, особенно для платья, в котором буду на помолвке. Меня заботит не ткань, а фасон. Его нужно немедленно исправить.

— У нас нет времени на то, чтобы добиваться невозможного… — начала Антония.

— Тсс, тетушка, позволь мне подумать.

Мария подозвала Розу, главную портниху, и они несколько минут вместе изучали ее отражение в зеркале. Время от времени Мария что-то бормотала:

«Вырез превосходный, — объявила она, наконец. — Мы оставим его как есть, с некоторыми изменениями в разных платьях, которые я вам нарисую… Мы сохраним пышные рукава… Корсет, прикрепленный к лифу, должен быть еще более тугим… Грудь должна выглядывать из выреза. Лиф, конечно, будет обильно украшен. Пожалуй, главным образом жемчугами. А теперь внимание, Роза, изменения фасона, которые нужно сделать. По центру я хочу вставить полосу другого цвета, которая будет идти до самого низа. Это создаст иллюзию удлинения, вы согласны? Передайте мне бумагу и мелок. Лаура, передвинь стол прямо под канделябр, вот сюда. Складки на бедрах должны быть более плоскими и гладкими. Почему бы не сделать их в изящном греческом стиле? Но хотя вы и измените фасон — а я хочу, чтобы вы в точности следовали линиям, которые я нарисую, — платье следует украсить так, чтобы создавалось общее впечатление последней флорентийской моды. Вы понимаете, Роза? Вы можете сделать этот новый шаблон в течение трех дней, к четвергу? Да? Превосходно».

Таким образом, Мария лично принимала участие в шитье своих нарядов. Швеи проклинали ее про себя, так как требовалось терпение святой, чтобы справиться с бесчисленными скрытыми швами, необходимыми для иллюзии удлинения, да еще при таких тканях, как плотные шелка и толстый бархат, которые Антония раздобыла в Кордобе и Венеции. Но нужный эффект был достигнут, и Мария вознаградила женщин, подарив им шоколад и духи. Позже светские дамы копировали основной фасон ее нарядов, и он стал неаполитанской модой.

День следующего полнолуния был, по счастью, сухим, с ясными небесами. Мария покинула палаццо д’Авалос после второго завтрака. Зная, что ее мать будет в ужасе, если узнает, куда она направляется, Мария сказала лишь, что планирует провести этот день и часть следующего с Антонией. Она отправилась в путь вдоль побережья во дворец своей тетки в Мержвеллине. Она ехала в карете в сопровождении двух вооруженных стражников и двух служанок, одна из которых телосложением напоминала амазонку. Их долгий путь лежал к Флегрейским полям.

Эту широкую дугу вокруг залива Подзуоли называли «пламенеющими полями»; пейзаж вулканического происхождения дымился, бурлил и видоизменялся столетиями, вулканические кратеры становились озерами, в результате извержений создавались горы, а города и дворцы погребались под морем. Последнее извержение 1538 года уменьшило размер этой области, но Флегрейские поля оставались модным местом отдыха для неаполитанских аристократов, особенно для женщин: кипение и бульканье воды ассоциировалось с женской плодовитостью.

Мария с юности начала ездить на эти озера с Антонией, и они совершали туда особые поездки перед каждым из ее браков. Антония считала своим долгом привозить свою племянницу на эти древние римские курорты с источниками, где еще сохранились разрушающиеся остатки храмов Дианы и бань Меркурия. Это модное место было пропитано атмосферой запретных удовольствий. Но сюда притягивали и более таинственные обстоятельства. Кампи Фраэгри, как также называли это место, были овеяны мифами. Несмотря на то что в Неаполе католицизм имел большое влияние, фольклор в Южной Италии оставался могучей психологической силой. Память о старых богах не угасала.

Связь Кампи Фраэгри с язычеством и властью ведьм вызывала у принцессы Свевы ужас, поэтому Мария не сообщала матери о своих поездках туда. В противоположность принцессе Свеве, Антония верила, что старые богини, стоявшие у истоков католицизма, обладали гораздо большими силами, нежели Святая Дева.

Мария смотрела в окно кареты, проезжавшей через Подзуоли и Торре дель Греко, когда-то священные для древних греков и римлян места. Она испытывала глубокую нежность к этим древним пейзажам, укрощенным столетия назад, но вновь ставшим дикими. Карета медленно продвигалась по тропинкам, а Мария любовалась мраморными руинами и пальмами на склонах зеленых холмов, окружавших озера, над которыми клубился пар. Ей казалось, что в массивных узловатых стволах деревьев обитали духи. Она находила тайну этого места умиротворяющей, а его странность поэтичной. Они миновали Кумаэ, дом сивиллы, которая показала Энею вход в подземное царство.

— У тебя задумчивый вид, Мария. О чем ты размышляешь? — спросила Антония.

— О том, что грот сивиллы ассоциируется с подземным царством, и о том, что он похож на гигантские женские гениталии и влагалище. Интересно, есть ли между ними какая-то связь?

— Это все мужчины. Они ассоциируют наши гениталии с адскими сферами, — парировала Антония.

Мария рассмеялась.

— Может быть. Но мне кажется, что тут все глубже. Тут скорее природный цикл: рождение из матки и возвращение в матку.

— Твое объяснение схоже с моим. Оно просто поэтичнее.

В Баие они ехали под пальмами и благоуханным миртом самого рая, мимо низких зеленых холмов и полей Элизиума. Дальше путь им преградила река, по которой нечистые души путешествуют в ладье Харона — Стикс. Они направились вдоль берега к озеру Аверно — месту, отличавшемуся зловещей красотой. Его название означало «без птиц». В давние времена это тихое, окруженное паром озеро считалось входом в ад.

Карета остановилась, добравшись до Стуфе ди Нероне — печи Нерона. Эту горячую пещеру и пруды, образованные горячими источниками, во времена римлян называли Терме Сильванэ и посвящали Рее Сильвии, богине плодородия, и по прошествии стольких веков все еще верили в нее.

Мария, одетая в белую тунику, с косами, уложенными вокруг головы, сидела, сгорбившись, в горячей пещере с низким потолком, наполненной паром. С нее капал пот, и она заставляла себя оставаться там, сколько сможет выдержать. Антония, которая благодаря регулярным визитам сюда привыкла к жаре, втирала в кожу Марии снадобье, обладавшее, по ее убеждению, живительными свойствами. В него входили такие компоненты, как ртуть, камфара, пчелиное маточное молочко и миндальное масло. Антония верила, что это средство предотвращает образование морщин на лице. Мария внимательно разглядывала лицо тетушки, которое находилось сейчас совсем близко от нее. На нем не было морщин. Поразительно. Ведь Антонии почти сорок лет. Густой белый крем мгновенно впитывался в распаренную кожу. Жар проникал в тело, и Мария едва могла дышать.

Она выскочила из пещеры, задыхаясь, с лицом красным, как свекла. Амазонка подбежала к ней с полотенцами и холодной водой и растирала разгоряченное тело до тех пор, пока ее дыхание не выровнялось. Потом Мария окунулась в большое, очень теплое зеленоватое озерцо и, почувствовав, как расслабляются ее мышцы, закрыла глаза, вдыхая аромат розмаринового масла, которое Антония втерла в ее кожу.

Когда она впервые лежала в этом озерце, она думала только о браке, любви и поразительно красивом Федериго Карафа. Ей было тринадцать, и только что состоялась их помолвка. Перебирая четки, она молилась о том, чтобы родить сыновей, призывая на помощь силу этих вод. Теперь она снова взывала к этой силе. Пусть я рожу Карло одного сына. Помоги мне выполнить свой долг перед ним, а потом позволь мне отдохнуть.

Она вышла из воды и, нырнув в гораздо большее и глубокое озеро в благоухающем саду, поплыла. Ее волосы выбились из кос и струились за ней, зеленоватые под водой, как у русалки.

В сумерках они вернулись в Баию, в древний храм Дианы, скрытый в густом лесу возле озера Аверно. За прошедшие века Диана, богиня луны и охоты, превратилась в королеву ведьм. И римская богиня Диана, и королева ведьм из итальянского фольклора ассоциировались с плодородием и легкими родами — и с прорицаниями. Считалось, что сила ведьм возрастает в пять раз в полнолуние, именно поэтому Антония решила посоветоваться с ними в эту ночь.

Их карета проехала лесом и остановилась перед рощей из высоких кипарисов, таких старых, что казалось, будто они опираются друг на друга. Мужчинам вход сюда был воспрещен, так что вооруженные охранники остались у экипажа.

Две колдуньи постарше сопровождали Марию и Антонию, когда они по темной тропинке углубились в рощу. За ними следовали служанки Антонии, но вряд ли необходимо было брать с собой амазонку, которая, по словам Антонии, могла драться, как мужчина: атмосфера здесь была безмятежной и таинственной. Воздух благоухал миртом и сосной. Мария услышала звук бубна. Показались руины храма Дианы, в лунном свете сиявшие сверхъестественным блеском. Сопровождавшие их ведьмы были высокими и величественными, как древние жрицы Дианы. Марии нравились эти полные внутреннего достоинства женщины. Их грациозные тела окутывала синяя ткань, ниспадавшая складками в классическом стиле, хорошо расчесанные длинные волосы с седыми прядями свободно падали на плечи. Втайне Мария предпочитала ведьм монахиням, так как они улыбались непринужденнее, и плоть их не была изнурена запретами.

Они вышли из рощи на лунный свет. Храм стоял на пологом холме в центре большого открытого пространства. Молодые колдуньи начали представление для гостей. Справа одна из них, сидевшая на скале, играла на бубне, в то время как хоровод из семи других вращался сначала по часовой стрелке, затем против, тряся бубнами и щелкая кастаньетами. Глаза их блестели хмельным блеском, а танец становился все более разнузданным и неистовым, пока Марии не показалось, что девушки слились в одно кружащееся пятно. Они танцевали тарантеллу — танец женского сексуального желания, священный для королевы ведьм. Мария немного занервничала при виде этих молодых ведьм с их исступленной энергией и плавными, чувственными движениями.

Остатки священного сада, когда-то окружавшего храм, были до сих пор заметны. Ведьмы веками выращивали здесь травы и целебные растения. Многочисленные кошки возлежали на траве или сидели на верхушках полуразрушенных колонн. Белая кошка с котятами следовала за Марией, когда ее по тропинке вели в храм без крыши. Ведьма Партенопа принимала посетителей по одному, и очередь Антонии была после ее племянницы. Мария и раньше обращалась к ведьмам за советом, — но не к Партенопе — молодой колдунье, о которой говорили, что у нее особый дар видеть время: настоящее, прошлое и будущее.

Партенопа была красива. Она сидела у дальней стены на возвышении, на котором когда-то располагалась статуя Дианы. Ее пышная обнаженная грудь сияла в лунном свете, темные глаза были проницательны, длинные волосы черны, как ночь, а полные губы казались надутыми. Когда Мария подошла поближе, то увидела, что она не так молода для ведьмы — ей было лет тридцать пять. На Партенопе отсутствовали какие-либо украшения. Запах цветов апельсинового дерева, пропитавший храм, казалось, исходил от нее. Мария уселась на скамью перед богиней женственности, и к ней приковался взгляд всевидящих глаз. Две женщины по обе стороны от прорицательницы нараспев читали заклинания.

Партенопа отпустила их.

— Мои люди благодарят две твои семьи, Мария д’Авалос. Они спасли нас от пламени и преследований, — сказала она самым обычным голосом. Ведьмы часто говорят преувеличенно высокими или низкими голосами, чтобы произвести сверхъестественное впечатление.

— Я тоже благодарна им, потому что я сейчас здесь, с тобой, — ответила Мария, сразу же поняв, о чем говорит Партенопа.

В 1530-е годы Испания хотела учредить в Неаполе суд инквизиции, как во многих других европейских городах. Старая неаполитанская знать воспротивилась этому, опасаясь, что таким образом продажные испанские вице-короли получат слишком большую власть, включая право на захват собственности. В результате над знатными аристократическими семьями могла нависнуть опасность быть обвиненными в ереси и колдовстве. Тогда Альфонсо д’Авалос и Луиджи Карафа возглавили народ Неаполя в двух удивительно успешных восстаниях против Испании, Правда, нескольких казней не удалось избежать — например, на площади Меркато в марте 1564 года, к ужасу населения, двух аристократов-гуманистов сожгли как еретиков. Но благодаря этим восстаниям в Неаполе так никогда и не был учрежден суд инквизиции. Таким образом, в то время как инквизиция свирепствовала в Европе и сотни тысяч ученых женщин были сожжены за свои познания в области древних способов исцеления и в области пророчеств, чернокнижницы Неаполя уцелели, и их древняя культура сохранилась.

— Прошлое окружает твое будущее, принося смертельные зимы и одно последнее великолепное лето. Не бойся, твой следующий ребенок будет жить. У того, кто темен, редкие таланты, и ты должна бояться своей собственной натуры больше, чем ты боишься его, поскольку ты никогда не победишь свое желание любить. Тот, кто внешне еще темнее, чем он, более опасен. На десятую ночь, когда любимый тобой мужчина станет женщиной, ты умрешь.

— Что ты имеешь в виду, Партенопа? Как такое возможно?

— Я не могу тебе сказать. Объяснить будущее — значит попытаться изменить судьбу, а я не в силах это сделать. Только ты можешь изменить свою судьбу, но твоя интуиция ослеплена эмоциями. Помни мои слова, ибо это предостережение. Возьми это, — сказала Партенопа, протягивая ей радужный лунный камень. — Он обладает целебными свойствами, но его следует использовать только в минуты крайней опасности, иначе его сила иссякнет. До свидания, Мария д’Авалос. Ты продолжишь свою жизнь в Неаполе.

 

Глава 4

Четыре праздничных дня

ария проснулась поздно. Свет зимнего утра уже проникал сквозь ставни. Сильвия пребывала в тревожном ожидании, поскольку Антония наказала не будить ее госпожу, которая в столь важный день должна выглядеть свежей и отдохнувшей.

К своему удивлению, Мария спала крепко, хотя и ложилась в постель, раздираемая противоречивыми чувствами: с одной стороны, это было радостное волнение перед пиром в честь помолвки — ее первым появлением на публике в Неаполе после шестилетнего отсутствия, с другой стороны — тревога относительно первой встречи со взрослым Карло.

Она повернулась на другой бок и, свернувшись калачиком, снова закрыла глаза. Теперь, когда настал день этих двух важных событий, ее волнение и тревога возросли. Я должна привести свои мысли в порядок, подумала она, именно сегодня я должна сохранять самообладание.

Она услышала, как в соседней комнате Лаура и Сильвия готовят ее наряды, взволнованно переговариваясь.

— Моя госпожа должна быть готова к одиннадцати, а сейчас уже восемь, и она еще не проснулась, — сетовала Сильвия.

— Нам понадобится всего два часа, чтобы ее одеть, — успокаивала ее Лаура. — Принеси мне, пожалуйста, шкатулку с жемчугами.

— Два часа! Скорее все три. Скоро понадобится припарка. Скажи в кухне, чтобы ее приготовили, и пусть сделают шоколад для госпожи.

— Я не могу. Мне нужно подержать ее платье над паром, чтобы поднять ворс. Проведи рукой по этому бархату, Сильвия. Он как шелковая шкурка.

Громко хлопнула дверь гардеробной, свидетельствуя о том, что Сильвия, разобидевшись, сама отправилась на кухню.

Мария почувствовала, что ей надо исповедаться. Нужен исповедник. Сейчас слишком поздно посылать за священником. Ее мать? Отец? Они оба будут по-разному подчеркивать значение этого неизбежного брака, и она не была достаточно близка ни с одним из своих родителей, чтобы обсуждать с ними свои личные чувства. Тетушка Антония? Может быть.

Полчаса спустя Мария сидела в своей кровати, мягко постукивая пальцами по припарке из мела, лимонного сока и яичного белка, покрывавшей ее лицо, шею и плечи. Видны были только ее чувственный рот и зеленые глаза. Эта припарка должна была усилить светящуюся прозрачную бледность кожи, одновременно придав ей сочную свежесть, — еще одно средство, в которое верила Антония и живым доказательством действенности которого являлась сама. Маленькие подушечки, пропитанные припаркой, были привязаны к тыльной стороне ладоней Марии.

Она отпивала горячий шоколад, принесенный Сильвией, размышляя о первой встрече со своими предыдущими мужьями. Когда в ее жизни появился Федериго, он сразу же окрасил ее невинным предвкушением страстной любви. В отличие от него, Альфонсо Джоэни прибыл в Неаполь и предъявил на нее права как собственник. Он казался по-отечески заботливым, но взгляд у него был алчным и похотливым. При первом прикосновении его руку она поморщилась. Хотя ей сказали, что ему за пятьдесят, она не ожидала, что ей придется бороться с отвращением при виде его отвисшей челюсти и узких бдительных глаз. И потянулись длинные годы, когда ей приходилось душить свои чувства. Ее горе от утраты Федериго сделало ее такой невнимательной ко всему остальному, что она не оказала сразу же сопротивления тирании Альфонсо и позволила ему запугать себя. Она опасалась, что это стало ее второй натурой. Если бы она с самого начала отстаивала свое достоинство перед Альфонсо и высказала свое возмущение, он бы вел себя иначе и не был бы таким грозным. Только теперь она это поняла.

Да, первые впечатления были решающими. Они так много открывали. Первые встречи с покойными мужьями были прелюдиями, с точностью указывавшими, каковы будут эти два столь различных брака. Отсюда и ее беспокойство по поводу утренней встречи с Карло. И ей нужно заглушить эту тревогу, поскольку Карло тоже будет оценивать свои первые впечатления от нее. Ей хотелось бы занять при этой встрече главенствующее положение. Она решила, что так должно быть. Исполненная уверенности, что она, по крайней мере, произведет на него впечатление, в глубине души Мария надеялась обворожить его. А если этот трудный молодой человек действительно поклоняется красоте, как уверяла Антония, то у Марии и в самом деле будет над ним власть, которой она жаждет.

— Какие драгоценности наденет госпожа? Она должна появиться перед своим суженым, как королева, — сказала Сильвия из соседней комнаты.

Услышав эти слова, Мария улыбнулась.

— Розовые жемчуга. Посмотри, как их цвет идеально подходит к цвету платья, — радостно воскликнула Лаура.

— Ванна остывает, — заметила Сильвия.

— Тогда пусть принесут из кухни еще горячей воды. Это платье неплохо бы еще подержать над паром.

— О, кто-то стучит в дверь. Кто бы это мог быть?

— Я сама пошлю за девушками на кухню.

— Нет, ты открой дверь, а я спущусь на кухню.

— А не легче ли тебе сделать и то и другое, Сильвия?

— Открой дверь, Лаура! Может быть, за дверью ждут принц или принцесса.

Внезапно в спальне Марии оказалась Антония.

— Не трудитесь открывать дверь, — громко сказала она. — Мое нетерпение волшебным образом повернуло ее ручку. Доброе утро, моя дорогая, ты выглядишь отдохнувшей. Разве не пора вставать? Сильвия! Лаура! Немедленно идите сюда и снимите эти примочки.

Сильвия пробурчала что-то насчет горячей воды и снова хлопнула дверью гардеробной.

Мария подставила Лауре лицо и руки со словами:

— Давайте мы все будем сохранять спокойствие, тетушка. Я нервничаю, а мне бы хотелось спуститься вниз безмятежной.

— Нервничаешь?! — насмешливо произнесла Антония. — Это же один из великих дней твоей жизни.

— Я скоро впервые встречусь со взрослым Карло, а он со мной, и прошу не забывать об этом, тетушка, — сердито сказала Мария.

— Будь с ним немного высокомерной, вот в чем секрет поведения с мужчинами, — бодрым тоном посоветовала Антония. — Если ты начнешь с того, что станешь угождать им, ты никогда ничего не добьешься. Никогда. А вот если у тебя будет равнодушный вид, и ты притворишься слегка недовольной, тогда они будут из кожи вон лезть, стараясь угодить тебе. Во всяком случае, Карло горит желанием заключить этот брак. Прямо-таки пылает. А ведь он художник. Самый настоящий художник. Какой вкус! Какая театральность! Я никогда не видела, чтобы мужчина проявлял такой интерес к деталям своей собственной свадьбы. Музыка, развлечения, еда, наряды, свадебная процессия, украшения, животные, гости. Просто все!

Мария вздохнула. Предстоящий спектакль был в данный момент гораздо важнее для ее тетушки, нежели личные чувства племянницы, так что бесполезно пытаться обсуждать их с ней.

— Ах! — воскликнула Антония, пристально изучая результаты трудов Лауры. — Такому цвету лица будут завидовать шестнадцатилетние. Твое возвращение в неаполитанское общество превратится в триумф. Подумай об этом, когда будешь принимать ванну.

Мария недолго нежилась в деревянной ванне. Когда она вернулась в спальню, Лаура начала одевать ее.

— Я знаю, о чем думают эти женщины. В конце концов, я принадлежу к их кругу, хотя мне и противна мысль, что я одна из них, — заявила Антония, продолжив с того места, где остановилась. — Сплетни — любимое их времяпровождение. Те, у которых дочери брачного возраста, от тринадцати до четырнадцати, считают, что они — гораздо лучший вариант для принца Веноза, чем ты, моя дорогая. В их сплетнях ты выглядишь дважды овдовевшей женщиной двадцати пяти лет, на грани среднего возраста — хотя, глядя на тебя, этого не скажешь. Я уверена, что ты разоружишь этих сварливых дам, появившись перед ними во всем блеске красоты.

После ванны, умащенная маслами, Мария сидела в нижних юбках перед зеркалом, в то время как Лаура искусно причесывала ее, заплетая золотые пряди в косы и украшая их жемчугами. Она видела, как в зеркале отражается ее тетушка, усевшаяся на краешек кремового с золотом кресла на другом краю комнаты, Антония поглаживала свое бархатное платье пальцами с аметистовыми перстнями. Нахмурившись, она простонала:

— Я содрогаюсь, просто содрогаюсь при мысли о том, сколь гибельно сочетание цветов этого платья, которое никак не вяжется с твоим цветом лица. Кто, кроме путан, носит красное в середине дня?

— Почему бы тебе не закрыть глаза, тетя, и не подождать, пока мы закончим? — предложила Мария. У них с Антонией шли нескончаемые жаркие споры относительно цвета этого платья, которое она надела сегодня, и эта тема надоела Марии.

— Как угодно. Сильвия, передай мне ту маску для сна.

Маска неожиданно заставила Антонию умолкнуть, так что, когда несколькими минутами позже в комнату ворвалась Беатриче, она целиком завладела вниманием матери.

— Беатриче, какая ты красивая! — воскликнула Мария, увидев, как выгодно подчеркивает бледно-голубое платье с чудесными кружевами серые глаза дочери.

— Мама, мама! — взволнованно теребила ее Беатриче, личико которой отражалось в зеркале на уровне лица Марии.

— Что такое, Беатриче?

— Бабушка Свева только что мне сказала, что моя бабушка Карафа будет на торжестве. Она сказала, что я могу сидеть рядом с ней, если хочу. Можно мне? Пожалуйста!

— Можно, дорогая, — ответила Мария, которую смутило сообщение, что на ее помолвке с Карло будет присутствовать мать Федериго, но, тем не менее, она была рада за Беатриче.

— Почему моя бабушка Карафа придет на торжество? — спросил ребенок, как бы вторя мыслям матери.

— Потому, мой ангел, что Карафа — самая богатая семья в Неаполе, и их нужно приглашать на все важные события, — объявила Антония, не снимая маску.

— Почему на вас маска? — спросила Беатриче.

— Потому что мы с твоей мамой играем в одну игру. Когда она закончит одеваться, ты должна мне сказать, как она выглядит. Я заметила, Беатриче, что ты всегда говоришь правду, так что я надеюсь на твое непредвзятое мнение. Ты взволнована предстоящей свадьбой мамы?

— Не знаю, тетушка. Я скажу вам, когда познакомлюсь с ним.

— Познакомишься с кем? — осведомилась Антония.

— С ним.

— Не с ним, Беатриче, а с твоим родственником Карло.

— С нашим родственником Карло. Мама уже выглядит очень хорошо. Волосы у нее причесаны и украшены жемчугами, как у королевы.

Беатриче с интересом наблюдала, как Лаура облачает ее мать в изысканный наряд. Вариации Марии на темы последней флорентийской моды оказались удачными: более мягкие линии скрадывали излишнюю пышность фасона. Лаура укладывала юбку изящными складками, а Беатриче застыла в безмолвном восхищении. Это был бархат прелестного ярко-красного оттенка, отделанный зеленым шелком под цвет глаз Марии вокруг выреза и в прорезах рукавов. Именно это сочетание цветов Антония назвала гибельным, когда услышала о нем.

— Теперь можешь посмотреть, тетушка, — с улыбкой сказала Мария. Она мгновенно перестала нервничать, как только увидела себя в длинном зеркале. В таком платье она действительно могла очаровать своего жениха.

— Каково твое мнение, Беатриче? — спросила Антония, не снимая маски.

Беатриче тщательно обдумала свой ответ. Королева фей. Нет. Хотя Беатриче не мыслила такими категориями, платье было слишком вызывающим для королевы фей.

— Старшая сестра королевы фей, более красивая и замужняя, — наконец огласила Беатриче свое мнение.

Чтобы позабавить ребенка, Антония театрально вздохнула и сняла маску. Эта светская дама перевидала на своем веку немало восхитительных платьев, да и у нее самой они изобиловали. Однако ни одно из них не могло сравниться с тем, что она видела сейчас. Кто бы мог подумать, что Мария окажется права относительно сочетания цветов? Зеленая отделка подчеркивала необычный цвет ее глаз, а ярко-красный цвет платья гармонировал с красновато-рыжим оттенком золотистых волос Марии. Благодаря этому цвету ее бледная кожа светилась, как перламутр. Он усиливал ее чувственность и одновременно придавал ей царственность, какое-то розоватое свечение. Это была драма, высокая драма, которая потрясала.

— Моя дорогая, — выдохнула Антония. — Мне стыдно признаться, что я недооценила твой ум. Это не платье, а настоящее чудо.

Лаура осторожно, чтобы не испортить искусную прическу своей госпожи, надела на шею Марии нитку розового жемчуга, который гармонировал с лифом, украшенным жемчугами. Затем добавила такие же серьги, и туалет Марии был завершен.

Антония отступила на несколько шагов, оценивая наряд, и ее добрые глаза слегка затуманились. Ее любимая племянница все еще была самой красивой женщиной в Неаполе, вне всякого сомнения.

— Теперь я должна тебя покинуть и идти на встречу с ним, — прошептала Мария дочери.

Когда они спускались по лестнице в главную гостиную, Антония, взяв руку Марии в свою, сказала:

— Ты можешь быть совершенно уверена в себе, моя дорогая. Только взгляни на себя! Да ты достойна короля, а не только какого-то принца. Что касается Карло, то он уже не тот мальчик, которого ты знала когда-то. Признаюсь, раньше, когда он не играл на лютне, он меня мало интересовал. Но он изменился прямо у меня на глазах, стал совсем другим. — Они добрались до лестничной площадки над первым этажом, и Мария заколебалась. — А теперь посмотрим, каким он покажется тебе. Помни, он несколько высокомерен.

— Тсс, тетушка. Позвольте мне постоять минутку в покое, — попросила Мария, отнимая у тетушки свою руку.

Бледный солнечный луч освещал площадку. Он показался Марии мистическим, возможно, каким-то знаком, и она встала под ним, безмолвно молясь Пресвятой Деве.

Внизу открылась и закрылась дверь, и она услышала быстрые шаги в холле. Антония, подталкиваемая любопытством, продолжила спускаться по лестнице.

Шаги замедлились, и в поле зрения появился человек. Мария охватила взглядом темные волосы, растущие треугольным выступом на лбу, и острую бородку, обрамлявшую бледное худое лицо, высокий воротник из белейших брыжей, черный бархатный камзол.

— Карло! — воскликнула Антония. — Но мы же не так запоздали, что вы перестали нас ждать?

Мария осталась на лестничной площадке. У нее промелькнула мысль, что она не могла бы выбрать более удачный момент для первой встречи с Карло. Она была совершенно спокойна.

— Ах, донна Антония, вы должны меня простить, — сказал Карло с поклоном. — Я жду своего слугу и выглянул из гостиной на минуту, чтобы узнать, что его задержало, но вижу, что выбрал неудачный момент. — Он сделал паузу и взглянул вверх, на Марию, настоящее видение, освещенное лучом света в сумрачном лестничном колодце. Она молча смотрела на Карло. На губах у него заиграла многозначительная улыбка, отразившаяся в выразительных глазах. — Впрочем, быть может, момент выбран удачно. Я вижу, что у вас прекрасное чувство театральности, кузина Мария.

Поднявшись на несколько ступеней, он предложил ей руку. Она оперлась на нее и начала спускаться, думая о том, что его глаза под изогнутыми бровями — самые умные из всех, что ей доводилось видеть.

— Вы выглядите настоящим испанцем, Карло, — заметила Мария. — Ваш наряд вам идет. — Он был одет, как одевается испанская знать в торжественных случаях.

— А я должен сделать комплимент по поводу вашего платья, кузина, — не остался в долгу Карло, галантно целуя ей руку. Губы у него были твердые и холодные. — Ваша тетя сказала мне, что бы сами придумали фасон, и я восхищен вашим талантом.

— Благодарю вас, кузен. Он не кажется вам слишком смелым?

— Он действительно смелый, но также и изысканный. В этом кроется загадка его очарования.

С другого конца холла к ним спешил мужчина с седеющими волосами, похожий на птицу. В руках он держал большую шкатулку.

— Вот и ваш слуга, Карло, — сказала Антония. — Я зайду в гостиную и присоединюсь к Гаэтано и Свеве.

— Мы с Марией придем через минуту. Пьетро, чем ты занимаешься? — обратился Карло к слуге.

— Помогаю Сальваторе проверять ось, принц Карло. Он сказал, одно из колес кареты…

— Да-да, неважно, — перебил его Карло, отмахнувшись от него жестом, который скоро станет хорошо знаком Марии. — Следуй за нами, — добавил он, подавая Марии руку.

Когда они шли через холл, Карло, к изумлению Марии, прошептал ей в самое ухо:

— Давали кому-нибудь пощечины последнее время, кузина?

— Возможно, вам будет приятно услышать, что мне самой дали пощечину, — резко ответила Мария, глядя прямо перед собой. — И как вы думаете, что случилось с этим человеком?

— Вы отомстили? — спросил он с усмешкой.

— Не я. Бог. Через несколько минут этот человек был мертв.

К еще большему изумлению Марии, Карло громко расхохотался визгливым смехом, который эхом прокатился по всему холлу, и они вошли в гостиную.

— Мария, как великолепно ты выглядишь! Я вижу, вы с Карло прекрасно ладите, — сказал принц Гаэтано, приглашая их жестом сесть в два кресла, стоявшие напротив тех, в которых сидели он и принцесса Свева.

— Вы поделитесь с нами своей шуткой? — улыбнулась Антония, сидевшая в кресле у огня.

— Нет. Она личного характера, — лаконично ответил Карло, веселость которого внезапно улетучилась. — Пьетро, поставь шкатулку сюда.

Слуга, ставя ее на стол рядом с Марией, позволил себе украдкой взглянуть на изысканную золотистую даму, которая сияла, излучая тепло в этой комнате с темной мебелью и холодными красками. Потом он поклонился и вышел, думая про себя: «Значит, вот какова невеста молодого принца! Ничего удивительного, что последние тридцать дней в палаццо Сан-Северо такая суматоха».

Принц Гаэтано, знаток женской красоты, гордился Марией, столь великолепной в красном, и был взволнован. Принцесса Свева, хотя и сидела с недовольным видом, как обычно, тоже не могла отвести глаз от дочери. Глядя на родителей, сидевших рядом в бархатных нарядах сочетающихся друг с другом цветов — он в светло-коричневом, она в янтарном, — Мария ощутила прилив нежности к ним.

— Карло и Мария, ваш союз упрочит единение семейств, которые и так уже близки, — начал принц Гаэтано.

— Нет необходимости произносить сейчас свадебную речь, — перебила его принцесса Свева. — У нас есть всего один час…

— Семьи д’Авалос и Джезуальдо состоят в родстве со всеми благороднейшими семьями Неаполитанского королевства, — продолжал он, игнорируя замечание жены, — от северной границы с папскими государствами до южной оконечности Сицилии… — К сильному раздражению принцессы, он продолжал в том же духе еще две-три минуты. Взор Карло блуждал по комнате, останавливаясь на гладкой бледной коже шеи и груди Марии.

— Гаэтано, ты можешь показать Карло, в какую дверь входить через несколько минут, — обратилась принцесса Свева к мужу, а потом продолжила объяснять официальную процедуру предстоящей помолвки. Карло скрестил ноги и, устроившись поудобнее в своем кресле, внимательно слушал принцессу.

Мария изучала герб Джезуальдо, искусно сделанный из самоцветов на крышке шкатулки: стоящий на задних лапах лев, окруженный лилиями на серебряном поле, увенчанном красной короной. Древняя норманнская эмблема была теперь ее — или скоро будет. Ей очень хотелось приподнять крышку и взглянуть на содержимое шкатулки, но Карло, несомненно, скоро откроет ее сам.

— Вы слушаете, Мария? — вдруг спросил Карло, поворачиваясь к ней.

— У меня нет в этом необходимости. Я знаю эту процедуру, — ответила Мария, в свою очередь взглянув на него и заметив при этом, что глаза у него миндалевидной формы. Теперь, когда он сидел на свету, она ясно видела, какого они цвета, и вспомнила, что находила странным у него в детстве: на первый взгляд его глаза казались темными, но на самом деле были светло-карими, с крошечными крапинками.

— И каково ваше мнение о ней?

— Мое мнение? У меня нет никакого мнения. Это просто традиция, — ответила она, слегка нахмурившись. Чего он добивается?

— Вы не думаете, что мы могли бы войти в гостиную более подходящим образом?

— Карло! — сердито вмешалась принцесса Свева. — Тут не место для ваших причуд. Существует протокол, и как члены двух благородных семейств, отмечающих вашу помолвку, вы должны ему следовать.

— Почему? — спросил он.

— Что ты хочешь сказать этим «почему»? Я не потерплю никакого вздора, — отрезала принцесса Свева, еще выше подняв подбородок и сердито глядя на Карло своими большими глазами с нависшими веками.

— Давайте не будем ссориться из-за пустяков в такой счастливый день, — примирительным тоном произнесла Антония. — Мария входит с одной стороны, а вы, Карло, — с противоположной, и встречаетесь у центра основного стола. Вот и все.

— Почему вы считаете необходимым повторять то, что тетушка Свева четко объяснила мне двумя минутами раньше? Вы полагаете, что я тупой? — вскипел Карло.

— Напротив. Я только хотела подчеркнуть, что традиционное появление символизирует гармонию и естественность вашего союза.

Если бы такой спор возник перед первой или второй помолвкой Марии, она бы помалкивала и позволила другим принять решение. Но теперь она не собиралась молчать. Ей было безразлично, как она войдет в комнату. Но за всем этим стояло что-то другое — она не знала точно, что именно, но интуиция подсказывала ей, как себя вести и чью сторону принимать.

— Это символизирует, донна Антония, — возразил Карло, — устаревший обычай, который необходимо поменять, чтобы эта церемония снова обрела смысл.

Мария поднялась, и все взоры обратились к ней.

— Это начинает выводить из себя, — сказала она, поднеся ко лбу маленькую белую ручку, как бы опасаясь, что у нее разболится голова. — Мама. Папа. Тетя Антония. Разве мы, по крайней мере, не можем выслушать, что предлагает Карло? — Ее призыв был таким действенным и неожиданным, что все согласились. — Расскажите нам, Карло, — обратилась она к нему с улыбкой.

И таким образом Карло настоял на своем.

— Своенравен. Мой племянник, как всегда, своенравен, — пробормотала принцесса Свева своему мужу, когда они вместе с Антонией покидали комнату, чтобы жених с невестой могли несколько минут побыть наедине.

— Вы не считаете, что это лучше подойдет к платью? — спросил Карло, показывая Марии ожерелье.

Он открыл шкатулку, в которой, к восторгу Марии, обнаружились чудесные фамильные драгоценности Джезуальдо. Она рассматривала изумрудные и рубиновые ожерелья, браслеты и серьги и потрясающее главное украшение с сапфирами и бриллиантами. Мария потрогала изысканную камею, обрамленную желтыми бриллиантами, потом перевела взгляд на нитку восхитительного жемчуга, которую держал в руках Карло. Между жемчугами с хорошо рассчитанными промежутками были вставлены рубины, что было необычно. С минуту она разглядывала украшение. Приглушенный блеск жемчужин смягчал пылающие рубины — это ожерелье вполне подошло бы к платью.

Карло поднес ожерелье к ее шее, оценивая эффект. Интересовала ли его до такой степени ее внешность — или же он хотел дотронуться до ее кожи? В любом случае выбранное им ожерелье доказывало правоту Антонии. Мария нашла эротичным то, что этот молодой человек с изысканным вкусом принес ей украшения, выбирая, что ей надеть.

— Вы правы. Это ожерелье гораздо лучше подходит к платью. Мои жемчуга грубы по сравнению с ним, — сказала она, дотрагиваясь до крупных жемчужин на груди. Теперь их розовый блеск казался ей вульгарным.

— Садитесь, — велел Карло. Своими ловкими пальцами он снял длинную нитку жемчуга и, бросив на стол, надел Марии более короткое и элегантное ожерелье с рубинами. Он действовал быстро и умело; прикосновение его прохладных пальцев было легким.

— Я оставлю шкатулку с драгоценностями, чтобы вы могли выбрать из нее, что захотите, и надеть в предстоящие дни, — сказал он, помогая Марии подняться. — Мне бы хотелось, чтобы вы надели ожерелье из бриллиантов и неаполитанских сапфиров на нашу свадьбу — конечно, если оно подойдет к платью. Изумруды тоже пойдут. — Он запер шкатулку ключом на золотой цепочке и отдал его Марии.

— Спасибо, кузен, это очень великодушно с вашей стороны. — Она позвонила в маленький колокольчик, вызывая служанку, чтобы шкатулку унесли в ее комнату.

— Не стоит благодарности. В любом случае скоро вы станете их хранительницей.

Когда они стояли у дверей банкетного зала, Мария рассматривала свое отражение в одном из зеркал, которые висели по обе стороны двойных дверей. Карло внимательно изучал ее, взяв под руку, и в эту минуту Марии показалось, что его интересует ее внешность, а не тело.

— Как я выгляжу на ваш взгляд? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Элегантно, в роскошном туалете — словом, вы выглядите именно так, как планировали, — ответил он небрежно, на краткий миг разочаровав ее, пока не добавил: — Но в вас есть блеск, которого не добиться искусственным путем. Вы — это природная красота, чувствующая себя непринужденно.

Именно так она себя и ощущала, когда входила с ним под руку в банкетный зал, и они стояли рядом, обводя взглядом украшенную комнату, элегантных гостей, стоявших группами возле столов, стол для помолвки на помосте в конце зала. А гости смотрели на них с удивлением: кто бы мог подумать, что жених с невестой войдут в эту дверь уже под руку, еще до ритуала помолвки? Хотя Мария была явно старше Карло, они были красивой парой: она, блистательная в своем необыкновенном красном наряде, он — величественный, с гордой осанкой, в черном бархате с белоснежными брыжами. Ее улыбка оттого, что они немного пошутили, войдя в зал вместе, вместо того чтобы появиться официально, под фанфары, была немного смущенной, но очаровательной. Гости тоже заулыбались их нетрадиционному появлению. Некоторые даже поднялись и зааплодировали, другие последовали их примеру. Все присутствующие были взволнованы, так как не видели Марию шесть лет. Что касается Карло, то изменение старого обычая и появление под руку с обворожительной женщиной в высшей степени импонировало его любви к театральности.

Когда они с Марией проходили между десятью круглыми столами, приветствуя собравшихся и принимая приветствия, заиграло трио музыкантов. Музыка была превосходной, поскольку Карло отобрал из своего оркестра лучших лютнистов и скрипачей. Это был банкет для дам. На него были приглашены восемьдесят правящих матрон со своими дочерьми. Многие из них приходились родственниками обоим семействам. Они были в великолепных нарядах. Мария и Карло словно пересекали море, разноцветное море. Марию приветствовали теплые улыбки и знакомые лица, и ей казалось, что многие из этих знатных дам не только в восторге от ее изысканного наряда, но и искренне рады снова ее видеть. Здесь была Мадделена Карафа, а рядом с ней — Беатриче, явно чувствовавшая себя непринужденно в обществе своей бабушки. Мария с грустью заметила, что Мадделена стала совсем седой, хотя ее карие глаза светились ярко и молодо. Она была в черном бархате. После смерти Федериго она одевалась только в черное. Черный цвет ей шел. Под влиянием порыва Мария коснулась ее руки и, если бы это не было сейчас неуместно, обняла бы эту красивую женщину, когда-то приходившуюся ей свекровью. Мадделена ответила крепким рукопожатием и теплой улыбкой. «Мы обе любили Федериго, так что между нами всегда будет любовь, что бы ни случилось», — казалось, говорили ее глаза. Когда Мария проходила мимо Антонии, у той был такой довольный вид, что Мария поняла: лучшего ее тетушка не могла бы пожелать. Как глупо, что она так волновалась, подумала Мария, усаживаясь вместе с Карло за стол на возвышении в дальнем конце зала.

Официальное рассаживание за этим столом шестерых участников свадебной церемонии было символично, и в комнате воцарилась тишина, а музыканты положили свои инструменты, когда гости обратили взоры к жениху с невестой и их родителям. Принцесса Свева и принц Гкэтано сидели друг напротив друга, на торцах стола, а четверо других были обращены лицом к собравшимся.

Молодая служанка принесла яйцо в декоративной серебряной чаше и поместила его перед принцессой Свевой. Одновременно молодой слуга поставил тарелку с panesperma перед принцем Гаэтано, который откусил от этой смеси муки с рыбой в форме фаллоса и передал ее отцу Карло, принцу Франческо. Принцесса Свева срезала с яйца верхушку и отправила в рот. Карло смотрел на ее длинные рукава, которые свешивались со стола. Она подняла свои глаза с тяжелыми веками и взглянула на племянника, как бы говоря ему: «Вот уж в этот ритуал ты не вмешаешься», — и передала серебряную чашу матери Карло. Принцесса Джеронима Джезуальдо была худой женщиной с впалыми щеками и большими печальными глазами. Ее темно-красное платье означало, что она решила ради сегодняшнего события отказаться от траура. Сидевшие за этим столом представляли собой поистине королевское зрелище: три женщины в ярких туалетах, в центре — Карло в черном с белым, а по обе стороны от него — стареющие принцы в светло-коричневом и темно-коричневом. Принц Франческо, на лысеющей голове которого сохранились остатки волос в форме треугольного мыса, как у Карло, отломил кусок panesperma и отправил в рот. Принцесса Джеронима, повернувшись к Марии с нежной улыбкой, отведала яйцо и передала ей, в то время как принц Франческо поместил серебряное блюдо с остатками panesperma перед своим сыном. Карло откинулся на спинку своего кресла с безразличным видом, но, когда Мария нетерпеливо вздохнула, поднося к губам ложку с остатками яйца, он положил в рот ритуальный хлеб, и они одновременно проглотили то, что было у них во рту, как того требовал обычай.

Когда с колоритной процедурой было покончено, слуга внес чудесную, сочную ветчину и поместил ее в центре стола, показывая этим, что можно начинать банкет. Снова заиграла музыка, и появились многочисленные слуги в праздничных красных косынках, разносившие подносы со сверкающими напитками и блюда с едой. Через несколько минут в зале уже раздавался смех, и гости оживленно болтали, угощаясь двадцатью тремя изысканными блюдами. Окидывая взглядом десять круглых столов, знакомые веселые лица и слыша обрывки живой беседы и обмениваясь с гостями улыбками, Мария почувствовала, что она снова дома.

Антония великолепно справилась с переделкой зала. Тяжелая испанская мебель, передававшаяся по наследству, уступила место изящным предметам из розового дерева. На веселых фресках была изображена свадьба Пресвятой Девы — сплошные голубые небеса, грациозно вздымавшиеся драпировки и игривые putti, резвящиеся среди розовых облаков. Взглянув вверх, Мария увидела в самом центре потолка Пресвятую Богородицу в синей накидке, и ей показалось, что та благословляет ее. Хотя предстоящий брак никогда не будет таким блаженством, как первый, на какую-то минуту Мария ощутила смутное волнение.

Карло ел мало. Излюбленная кухня принца Гаэтано для торжеств — рыба и дичь под тяжелыми соусами и заливное из жирного мяса — не соответствовала его тонкому вкусу. Итак, он беседовал. Мария никогда бы не поверила, что угрюмый Карло может быть таким разговорчивым. Он разглагольствовал об охоте, о великолепной породе лошадей, которых он держал в замке Джезуальдо — куда он скоро будет иметь удовольствие отвезти Марию, — а также о музыке и своих честолюбивых планах, касающихся его оркестра.

— Ах, это особенно интересный пассаж, Карло. Смотри, все навострили уши, — заметил принц Франческо, указывая на гостей.

Действительно, шум в зале затих. Карло составил программу из песен с простой, оригинальной гармонией. Но время от времени — так было и сейчас — они оживлялись более смелыми, выразительными пассажами. Мария засмеялась, услышав заключительный аккорд, который прозвучал диссонансом и был забавным.

— Как это ново и свежо, я никогда не слышала ничего подобного. Вы написали это сами, Карло?

— Нет. Я знаю одного-двух смелых композиторов. Правда, надеюсь посвящать больше времени своим собственным сочинениям.

— Несомненно, теперь у тебя уйдет много времени на визиты в поместья и изучение обязанностей принца Веноза, — заметила принцесса Свева.

— Естественно, тетушка! Хотя, пожалуй, эти обязанности — не столь уж интересная тема, чтобы обсуждать их на банкете, да, вероятно, и в любое другое время.

Мария сидела с открытым ртом. Никогда еще ее матери не делали такой строгий выговор на людях. Таким образом Мария впервые столкнулась с грубой искренностью Карло. Принцесса Свева так сердито взглянула на племянника, словно хотела дать ему пощечину.

— Карло с большим рвением изучает эти обязанности. Ты же помнишь, Свева, что не прошло еще и полугода с тех пор, как наш бедный Луиджи покинул нас, — вмешалась принцесса Джеронима, имея в виду старшего брата Карло. Мария с интересом взглянула на женщину, которая скоро станет ее свекровью. В детстве она редко ее видела. Хотя чрезмерная худоба придавала принцессе Джерониме хрупкий вид, голос у нее был звучный, а манеры уверенные. Помимо бледной кожи, у них с Карло было мало сходства — особенно в вопросах вкуса. Хотя цвет ее платья был красив сам по себе, он плохо подходил к лицу.

— Смерть Луиджи была ударом для всех нас, — сказал принц Франческо, взглянув на Марию.

— Он приехал в Венозу в полном здравии и был здоровее всех нас. Кто бы мог подумать, что его сразит болотная лихорадка, — печально произнесла Джеронима. — Даже не было времени послать за доктором. В четверг мы узнали, что он болен, а в пятницу…

— Не сейчас, Джеронима, не сейчас, — пробормотал Франческо. Он снова повернулся к Марии. — Мы и представить себе не могли, что в один прекрасный день Карло станет моим наследником. Как ты знаешь, Свева, именно я поощрял его тягу к музыке, — добавил он, многозначительно посмотрев на сестру, сильно раздраженный ее критикой в адрес Карло в день помолвки. Свева всегда найдет к чему придраться. — Мне удавалось делить свое время между поместьями и подданными и моими музыкантами и поэтами. Нет никаких причин, чтобы Карло не мог делать то же самое. — Он снова бросил взгляд на Марию и улыбнулся ей, подбадривая. — А что скажет по этому поводу будущая принцесса Веноза? — спросил он.

— Она соглашается, — ответила Мария. — И она также считает, что нынешний принц Веноза наделен дипломатическим талантом.

Старый принц расплылся в улыбке и игриво спросил:

— А считает ли она, что молодой принц Карло, возможно, унаследовал этот талант?

Мария посмотрела на Карло, который с вызовом встретился с ней взглядом.

— Она думает, что большой талант, которым наделен молодой принц, относится к другой сфере.

Даже Карло рассмеялся от этого честного ответа, и за столом было восстановлено праздничное настроение.

Молодая служанка с милым личиком, которая раньше принесла яйцо, поставила прямо перед Карло огромное блюдо с пирожными, густо покрытыми шоколадом и засахаренными фруктами. Он взглянул на них с отвращением.

— Переставь это туда, — прошептал он ей, указывая на Гаэтано с его солидным брюшком. Подавив смешок, девушка сделала, как ей приказали.

За десертом официальные правила, согласно которым рассаживали гостей, были нарушены, и некоторые из них пересели за другие столы. Карло и принц Гаэтано углубились в беседу о преимуществах аркебузы при охоте на оленей, и Мария спросила Карло, не возражает ли он, если она на несколько минут присядет за стол Карафа.

— Не считайте себя обязанной спрашивать мое разрешение, чтобы побеседовать с друзьями, — ответил он.

— Как вы думаете, на кого больше похожа Беатриче? — спросила Мария Мадделену Карафа, после того как обняла ее и поздоровалась с другими женщинами семейства Карафа, сидевшими за столом.

— На Федериго, — ответила Мадделена. — Просто его копия в этом возрасте, только в женском варианте. Те же глаза, тот же лоб, тот же нос.

— Это удивительно, не правда ли? — заметила Мария.

— Да, моя дорогая. Но она гораздо серьезнее, чем когда-либо был наш ангел Федериго. Она разумный ребенок, и ты хорошо ее воспитала. Она сказала мне, что пишет сонеты, как ее мама. Если ты когда-нибудь от нее устанешь, Беатриче может пожить у своей бабушки.

— Ты бы этого хотела? — спросила Мария у Беатриче, ожидая услышать детский ответ «нет».

Но девочка тщательно взвесила ответ.

— Если с принцем Карло приятно будет жить, я останусь с тобой. Но если он не будет меня любить, я буду жить у Карафа.

Хотя Мария и засмеялась вместе со всеми при этом мудром ответе, она почувствовала себя задетой, даже покинутой, ведь она по-прежнему считала, что Беатриче — это все, что у нее есть. Затем, к ее радости, дочь добавила:

— Но я бы хотела, чтобы ты ушла туда со мной.

— Я бы тоже этого хотела, — сказала Мария, глядя на Мадделену, — ко никогда не смогу это сделать. Я должна всегда жить с принцем Карло.

— А что, если он умрет? — спросила Беатриче.

— Тсс. Он не умрет. Я не хочу, чтобы он умер. Ты никогда не должна говорить о смерти живых людей. Это очень нехорошо, Беатриче.

— Но они же умирают. Они умирают все время, — настаивала серьезная девочка. Она начала считать по пальцам: — Мой папа умер. Папа Альфонсо умер. Мой брат и…

— Хватит! — чуть не закричала Мария, поднимаясь в тревоге.

— Какая ты ужасная маленькая девочка, — сказала Мадделена, обнимая Беатриче. — Но тебя окружают живые люди. Посмотри на нас. Все мы живы. Ты можешь думать о печальном, Беатриче, но лучше не произносить это вслух, — посоветовала она. — Ты делаешь окружающих несчастными. Посмотри на лицо твоей бедной матери. Когда люди женятся, это особый день, так что ты должна позаботиться о том, чтобы твоя мама была счастлива во время свадебных торжеств, и тебе не следует говорить скверные вещи.

— Прости меня, мама, — обратилась к Марии пристыженная Беатриче.

— Я думаю, ты говоришь такие вещи, потому что тебе нравится высказывать то, что ты считаешь правдой, — ответила Мария. — Я знаю, дорогая, что ты не хотела быть жестокой.

— Карло присоединится к музыкантам и сыграет для нас? — спросила Анна, сестра Мадделены.

— Мы должны позволить ему отдохнуть во время собственной помолвки, — сказала Мадделена.

— Но он же любит выступать. Наверно, ему не терпится, чтобы его попросили сыграть. Почему бы тебе не попросить его, Мария?

— Может быть, Беатриче хотелось бы его попросить, — сказала Мария, протягивая девочке руку. Разве есть лучший способ познакомить Карло с его будущей дочерью?

Беатриче, очаровательная в своем бледно-голубом платье, за руку с матерью подошла к столу жениха и невесты. Дедушка д’Авалос усадил ее к себе на колени, и она вежливо выжидала, пока нынешние и будущие родственники закончат суетиться вокруг нее. Она опустила умное личико и рассматривала свои блестящие каштановые локоны, в кои-то веки смутившись. Обычно в центре внимания была ее мать, и Беатриче не привыкла к комплиментам по поводу своей внешности.

— В один прекрасный день ты станешь красавицей, — прошептал принц Гаэтано.

Девочка взглянула на Марию и решила, что не стоит делиться своими мыслями с этими людьми. По ее мнению, к красивым женщинам предъявляются слишком высокие требования. Она поклялась себе, что если действительно станет красавицей, то будет делать себе самую простую прическу и носить самые простые платья. Склонив головку набок, она повернулась к Карло. Они рассматривали друг друга, как могли бы изучать экзотических животных на карнавале.

— Моей тетушке хотелось бы услышать, как вы исполняете какую-нибудь музыку, и она послала меня спросить, не сыграете ли вы что-нибудь, пожалуйста, — смело спросила Беатриче.

— Ты любишь музыку? — осведомился Карло.

— Я люблю слушать, как поют птицы.

— Это не музыка, — возразил Карло.

— Нет, музыка.

— Я имел в виду музыку, которую исполняют на лютне или каком-нибудь другом инструменте.

— Если вы сыграете для моей тетушки, я скажу вам, нравится ли мне это.

— Ты видишь того лакея, стоящего у средней двери? Скажи ему, чтобы принес мою лютню.

И Беатриче направилась к лакею. Мария не знала, как расценивать эту странную, лаконичную беседу. Либо Карло и Беатриче молча понимали друг друга без слов, либо между ними совсем не было контакта.

В тот вечер Мария улеглась в постель утомленной, но усталость была приятной, здоровой, и в целом она с удовольствием вспоминала события прошедшего дня. Однако Карло оставался для нее загадкой. Теперь, когда состоялась их встреча, с такой тревогой ожидавшаяся ею, мужчина, за которого она должна была вскоре выйти замуж, не стал менее таинственным, чем прежде. К своему огромному облегчению, она нашла его привлекательным и ожидала, что он окажется еще привлекательнее, когда брак сведет их ближе. Он не был красивым, в отличие от Федериго, но у него был гордый вид, умные глаза и царственная осанка. И он был элегантен и учтив — по крайней мере, с ней, если и не всегда с другими, и чуток к ее присутствию. Но что касается мужчин, Мария отличалась удивительной интуицией. Она чувствовала желание мужчины как солнечный свет, падающий ей на лицо. От Карло не исходили такие невидимые лучи. Возможно, он искусно скрывал свои желания. Или, быть может, он втайне любил другую женщину, с которой вынужден был расстаться теперь, когда его брак с Марией был делом решенным. Потом ей вспомнилась его грубость по отношению к тете Антонии, его непочтительное отношение к преклонению ее матери перед этикетом. Хотя он явно был хорошо образован и начитан, он казался эгоцентричным и не менее сложным в эмоциональном плане, чем в те времена, когда она его знала. Трудный ребенок превратился в трудного мужчину.

Их свадьбу сыграли две недели спустя. В течение четырех дней праздника, которым руководил Карло, неаполитанская знать наслаждалась банкетами, балами, турнирами, балетами, музыкальными представлениями и прочими увеселениями.

После банкета в палаццо д’Авалос, которым открылся первый день торжеств, в три часа должен был состояться рыцарский турнир. Его решено было провести на ровной площадке между дворцом и Неаполитанским заливом, представлявшим эффектный фон для турнира. Рабочие много дней сооружали деревянные трибуны, обращенные к заливу. Трава была посыпана песком, чтобы породистые лошади не пострадали.

Участники турнира готовились, пока гости были заняты трапезой, и, когда последние вышли из дворца и начали спускаться по склону холма как стая экзотических птиц, сверкавших всеми оттенками радуги, представление можно было начинать. Хотя было холодно и довольно ветрено, редкие облака на голубом небе не грозили испортить удовольствие.

В то утро Мария проснулась с желанием надеть черное, хотя Лаура приготовила ей золотистый наряд. Она знала, что ее семейство поднимет шум — так и вышло, — но Мария надела одно из траурных платьев, сшитых для нее в Мессине. Его фасон вышел из моды, но контраст черного бархата с ее белокурыми волосами был великолепен. Она хотела начать первый день своих свадебных торжеств в трауре по своему прошлому. Она наденет яркие наряды и обратит взор к будущему сегодня вечером и в последующие дни. Карло, сам человек с причудами, при виде нее лишь слабо улыбнулся и приподнял брови.

Марию с ее фрейлинами препроводили в середину верхнего ряда трибун, откуда открывался лучший обзор. На одном конце поля были три mantenitore, или мастера турниров, ка другом — combatieri, участники турнира.

Подобные турниры мало изменились со времен Средневековья, и в течение нескольких минут публике была предоставлена возможность любоваться пышным зрелищем: участники турнира в разноцветных боевых рыцарских нарядах и стальных латах, чехлы на лошадях, подобранные по цвету, и шелковые флажки с яркими геральдическими рисунками — синие, желтые, красные и розовые, — развевающиеся на ветру.

Турнир начали пешие участники, разыграв настоящую театральную сценку. Обычные участники сразились с самыми искусными и опытными игроками, которые фактически были арбитрами. Самый впечатляющий из mantenitore, с густыми, длинными черными волосами и смуглым цветом лица, закричал звучным голосом: «Пусть они идут!»

Рыцари, все еще пешие, побежали к mantenitore. Двоим из них удалось сломать свои копья о щиты двух mantenitore. Правда, не того, темноволосого. Он избегал ударов с такой легкостью, словно и не двигался вовсе. Публика бурно аплодировала ему. Затем, под наблюдением mantenitore, участники турнира стали фехтовать друг с другом, нанося большое количество ударов.

Затем начался настоящий турнир. Участники вскочили на своих лошадей. Марии они показались великолепными: фигуры лошадей с всадниками вырисовывались на фоне голубого горизонта и вздымавшихся волн залива. Темноволосый mandatora, сев на свою лошадь, прошептал ей что-то на ухо. Это был могучий серый в яблоках конь с густой кудрявой гривой, который нежно покусывал хозяина в ответ.

Мария была искусной наездницей, и она наслаждалась этой игрой, требовавшей идеальной согласованности между лошадью и всадником. В результате этого безопасного, но эффектного зрелища расщеплялись копья. Чтобы справиться с сильной лошадью и тяжелым, длинным копьем, да еще при ограниченном обзоре, требовались отвага и умение до доли секунды рассчитать время. Рыцари заняли свои места, и первый участник выехал вперед. Он пришпорил свою горячую лошадь и галопом помчался к противнику, но при столкновении с ним ударил копьем лошадь противника, что запрещалось. Лошадь заржала и встала на дыбы, чуть не скинув всадника.

Последовала перебранка: провинившийся участник утверждал, что из-за своей норовистой лошади вынужден был слишком низко держать копье. Он требовал, чтобы ему дали еще один шанс. Темноволосый mandatora подскакал к нему и в наказание дисквалифицировал.

— Кто это? — спросила Мария Антонию, указывая на mandatora.

— Его называют Сарацином, и не только потому, что у него черные волосы. У него репутация отчаянного бойца. Кое-кто из молодых женщин называет его Марсом. Но на самом деле, дорогая, ты его знаешь и будешь иногда видеть, поскольку он друг Карло. Он Карафа, герцог Андрия, племянник или кузен Федериго. Он…

Ее прервал оглушительный треск: копье следующего участника ударилось о щит противника. Публика аплодировала ему стоя.

Часом позже участники турнира закончили сражаться и разъехались в противоположные концы поля. Темноволосый герцог Андрия объявил победителя и, когда этот молодой человек подъехал к нему, вручил традиционный приз. Победитель, согласно традиции, укрепил этот приз — большой золотой перстень — на кончике копья, подъехал к трибунам и галантно преподнес его Марии.

В тот вечер на балу все расплывалось перед глазами Марии: белая лепнина и небесно-голубые стены бального зала, невесомого, как воздушный поцелуй; смеющиеся дамы в роскошных нарядах и сверкающих драгоценностях; элегантные мужчины в бархате и брыжах; сотни свечей в мерцающих канделябрах и восхитительная музыка Карло. Для этого бала Мария выбрала изумрудно-зеленое платье. «Немногие цвета, как бы смелы они ни были, идут вам больше, чем этот», — довольно напыщенно сказал Карло во время их первого танца. Карло любил танцевать, но еще больше он любил выступать, и гостям не пришлось долго его упрашивать, чтобы он поднялся на сцену и возглавил своих музыкантов. Среди всего этого смешанные эмоции Марии достигли накала; когда она улыбалась, беседовала и танцевала павану, у нее возникло странное ощущение дежавю, как будто она оказалась на стыке прошлого и настоящего. Это была ее последняя ночь в палаццо д’Авалос, точно так же, как одиннадцать лет назад, когда она выходила замуж за Федериго. За исключением огромной разницы между мужчиной, с которым она обвенчалась тогда, и тем, с кем ей скоро предстояло обвенчаться, все было в точности как тогда.

Федериго тогда не отходил от нее. Вспомнив, как она впервые танцевала с ним в тот вечер, она подумала, что их движения в танце были началом ее вечной любви к нему. Каким высоким, сильным, ловким он был. Посмотрев на Карло, она сразу же отвела взгляд — он показался тщедушным по сравнению с Федериго. У Федериго были точеные черты лица римского солдата, а когда он заговаривал, выражение лица становилось удивительно вдохновенным. Однако его энергия была совсем иного рода, нежели у Карло. В тот вечер, одиннадцать лет назад, был момент, когда каждый из них был вовлечен в беседу с разными людьми, и она, бросив взгляд в сторону Федериго, увидела его затылок. Короткая стрижка подчеркивала мужественную форму его головы, мягкие завитки волос соприкасались с шеей, и от этого сочетания нежных завитков с сильной шеей у Марии защемило сердце, и в эту минуту ей раскрылось значение фразы «быть влюбленным». Он обернулся и, встретившись с ней взглядом, подошел, и его слова вторили ее мыслям: «У тебя такие глаза, Мария. Другие говорят об их цвете, но сказать тебе, что пленяет меня? Они чуточку опущены в уголках, и это придает твоему взгляду печаль и уязвимость, так что мне хочется тебя защитить». «И ты меня защитишь?» — спросила она, покраснев от удовольствия при этих его словах. «Да, — прошептал он, обняв ее за талию, притянув ее к себе и заслонив плечом, чтобы никто не увидел выражение их лиц. — Всегда. Я разбит наголову, сокрушен, пленен на всю жизнь».

Теперь, когда Мария стояла едва слушая рассказ любовавшегося ею престарелого герцога об осушении малярийных болот в его обширных поместьях, она ощутила еще большую, чем обычно, горечь при мысли, что в ее жизни все сложилось так ужасно. Федериго не должен был умереть. Он должен по-прежнему быть с ней. Мария погрузилась в печальные размышления, вспоминая потери прошлого и тревожась о будущем. Единственным связующим звеном между этими двумя мирами была Беатриче. Мария, лишенная теперь защиты Федериго, сама должна быть защитницей всего, что осталось у нее от любимого мужа, — своей дочери. Беатриче, которой принцесса Свева строго-настрого запретила присутствовать на балу, стояла сейчас, поглощенная беседой с родственником Федериго, которого называли Сарацином. Эта решительная девочка, несомненно тайно сговорившись с Сильвией, которая обожала ее и ни в чем не могла ей отказать, нарядилась в свое любимое платье из золотистого бархата и просто пришла на бал, сразу же направившись к своей более снисходительной бабушке Мадделене, которая с распростертыми объятиями встретила свою вновь обретенную внучку. Даже принцесса Свева не решилась бы спорить с Мадделеной Карафа, властный вид которой подкреплялся ее ролью матроны самой богатой семьи Неаполя. Беатриче, по-видимому, каким-то образом это узнала.

Какова будет жизнь своевольной Беатриче в доме столь же своевольного и темпераментного Карло Джезуальдо? Их первая встреча не была благоприятной. Весьма возможно, что он будет ее презирать, а она его — ненавидеть. Но у Беатриче был талант очаровывать тех, кто, по мнению этой не по годам развитой и умной девочки, мог оказаться ей полезен. Совсем малышкой она покорила Альфонсо, который вначале считал ее лишней и игнорировал. Марии пришло в голову, что Беатриче обладает талантом манипулировать людьми, которого не было у самой Марии. Сказывается ли в ней кровь Карафа? Или это идет от двоюродной бабушки Марии, Констанцы? Да. Если Беатриче кого и напоминала, то это прославленную Констанцу д’Авалос.

А сейчас ее непокорная дочь приближалась к ней за руку с Сарацином. Почему Беатриче решила с ним подружиться? Расположилась ли она к нему, потому что он был самым красивым мужчиной в зале, или потому что от него тоже веяло врожденной властностью?

Извинившись перед престарелым герцогом, Мария отошла от него, улыбаясь дочери.

— Это мой кузен, Фабрицио Карафа, — представила Беатриче. — Он знал тебя, когда ты была замужем за моим папой, который приходился ему дядей, и он хочет снова с тобой встретиться. Ты его помнишь?

Фабрицио Карафа наклонился и поцеловал руку Марии. Он снял костюм mandatora и переоделся в мягкую зеленую куртку. На кем были кремовая рубашка и не слишком тугой плоеный воротник. По сравнению с остальными мужчинами в тугих брыжах вид у него был небрежно элегантный.

— Да, — улыбнулась Мария. Хотя она и не узнала его на турнире — он стал совсем зрелым, — теперь она вспомнила смеющегося мальчишку, который любил дразнить младших сестер Федериго. Хотя Федериго приходился Фабрицио дядей, он был всего на три-четыре года старше. — Федериго учил вас фехтованию, и вы вдвоем звенели шпагами, носясь вниз и вверх по лестнице и доводя до безумия маму Мадделену.

Фабрицио откинул назад голову и засмеялся, и в эту минуту в ушах у Марии зазвучал беспечный смех Федериго.

— Это не единственное, чему научил меня Федериго, — сказал Фабрицио. — Я вас тоже помню, Мария. — Он улыбнулся Беатриче. — Когда я впервые увидел твою маму, то подумал, что это ангел спустился с небес. Я был в восторге. Я следовал за ней взглядом, когда она бесшумно скользила по дворцу, как небесная посланница, у которой какая-то божественная цель. Она всегда была так молчалива. Я, бывало, молился ей по ночам.

— Бабушке Свеве не понравилось бы, что вы говорите такое, — сказала Беатриче, слегка нахмурившись.

Он снова рассмеялся.

— Какая ты странная девочка, Беатриче. И ты так похожа на своего отца, не правда ли, Мария?

— Конечно.

— Все так говорят, — заметила Беатриче.

— Потому что это правда, — парировал Фабрицио.

— А чему еще вас научил мой папа? — спросила Беатриче.

Фабрицио изучал лицо Марии, обдумывая ответ.

— Чести, — ответил он, снова улыбнувшись Беатриче. — Не той чести, о которой все рассуждают, а тому, чтобы обладать своим личным чувством чести и быть ему верным.

— И он так поступал? — спросила Беатриче.

— Да, часто. Он старался всегда так поступать, но это нелегко. — Он многозначительно посмотрел на Марию своими красивыми темными глазами. Он зачаровывал взглядом какого-то опасного существа. — Ты должна поскорее прийти ко мне в гости, и мы поговорим о твоем отце, но сейчас мне хочется танцевать. Ты позволишь мне потанцевать с твоей мамой?

Беатриче обвела взглядом зал, выискивая Свеву, которая сразу же отправит внучку в ее комнату, если увидит ее одну.

— Только если вы отведете меня обратно к бабушке Мадделене.

— Именно это я и собирался сделать. Пойдем…

— Нет, Фабрицио, пожалуйста, извините меня, — сказала Мария. — Сегодня я уже натанцевалась. Я очень устала. — Сначала Мария хотела согласиться, но затем интуитивно поняла, что это будет в некотором роде изменой Карло. Внешне Фабрицио не был похож на Федериго, но что-то в его смехе, непринужденных манерах, выражении глаз напоминало Федериго, и от этого Мария чувствовала себя неспокойно.

— Я считаю, что очень невежливо с твоей стороны отказать Фабрицио в танце, — выговаривала ей Беатриче. — Он же наш кузен.

— Он твой кузен. И я считаю, что очень невежливо с твоей стороны вести себя так, будто ты взрослая. Тебе пора отправляться в постель. Давай-ка я отведу тебя к этой заговорщице Сильвии. Простите меня, Фабрицио. Приятно было снова вас увидеть. — Она протянула ему руку, и он целовал ее чуть дольше, чем того требовал этикет, как показалось Марии.

— Когда-нибудь, Мария, вы еще потанцуете со мной.

На следующее утро, после посещения вместе со своей семьей мессы в часовне д’Авалос, Мария сделалась объектом всеобщего внимания, находясь в центре умопомрачительной процессии. Длинная вереница карет, растянувшаяся от палаццо д’Авалос до церкви Сан-Доменико Маджоре, блистала поистине королевским великолепием. Мастер торжеств, работавший под руководством Карло, мог гордиться собой. Будучи уроженцем Флоренции, где празднества знати поражали своей пышностью, граничащей с безумием, он показал себя художником с фантастическим и даже буйным воображением.

Лошади, впряженные в бесчисленные кареты, были покрыты мехом экзотических животных, так что напоминали львов, рысей, тигров и леопардов. Карету Марии, самую чудесную из всех, везли шесть белых единорогов с серебряными рогами и гривами из шелковых кудрей. Боги Олимпа, сошедшие на землю, дабы почтить своим присутствием свадьбу Веноза, вальяжно восседали в четырех позолоченных каретах. Молодые мужчины и женщины, олицетворявшие их, были с ног до головы позолочены, их нагота была прикрыта классическими золотистыми драпировками. Крылатый Купидон попирал ногами трех чудовищно уродливых ведьм, и над его каретой была прикреплена табличка в ложно-классическом стиле, гласившая: «ЛЮБОВЬ ПОБЕЖДАЕТ ПОРОК». Под этим подразумевалось, что новобрачные будут наслаждаться долгими годами счастья рядом друг с другом.

Процессия величественно проследовала в сопровождении менестрелей, игравших на свирелях, по виа Толедо, наиболее густонаселенной части города. Здесь на склонах крутых холмов, увенчанных соборами, располагалось множество дворцов и административных зданий. Аристократические семьи внесли свою лепту в праздник, украсив балконы в домах по пути следования процессии богатыми гобеленами и шпалерами. Люди из всех слоев общества наблюдали за великолепным зрелищем: аристократы с женами — с высоких балконов; домохозяйки с кошками — облокотившись на подоконники; кухарки — хихикая у входа в дома; лавочники — из дверей своих лавок; проходимцы и морщинистые старухи перемешались на обочине дороги со студентами и бандитами; несчастные оборванцы просили милостыню и бросались за монетками, которые им изредка швыряли, а те, кто пошустрее, бежали рядом с процессией; солдаты верхом на лошадях следовали сзади. Всем представилась возможность взглянуть на женщину, считавшуюся первой красавицей Неаполя, и они не были разочарованы. Марию сильно нервировало все это внимание к ее особе. Очаровать одного человека было приятно; полный зал — занятно, но часто вызывало чувство неловкости; что же говорить о целом городе? Хотя она очень любила Неаполь — нет уж, увольте. Любопытные взгляды, злобные взгляды, улыбки, какофония фанфар, музыки и приветственных возгласов, а также насмешливые выкрики, от которых она морщилась. Многие простые люди ненавидели знать, и, хотя Марии это было известно, стать мишенью для оскорблений было крайне неприятно. Она почувствовала угрозу и испугалась, хотя не было ни малейшей возможности причинить ей вред ка публике. К тому же она находилась под защитой многочисленной стражи своего отца и Карло. Слава Богу, что она сидит в карете, — иначе она могла бы упасть. Ей хотелось опустить на лицо испанскую мантилью и укрыться за ней. Но она стиснула зубы и терпела. Этого от нее ожидали.

Процессия достигла элегантной площади Сан-Доменико Маджоре, одной из главных театральных сцен неаполитанской жизни. Карета Марии остановилась перед бледно-желтой церковью Сан-Доменико Маджоре в романском стиле. Она возвышалась над площадью, и к ней вела длинная лестница с крутыми ступенями. Это здание возникло в Средние века как первый университет Неаполя. Большая часть элиты Неаполя заселила этот район в четырнадцатом веке, постепенно вытеснив средневековые здания дворцами эпохи Возрождения. Впечатляющий шестиэтажный дворец Сан-Северо, в котором предстояло жить Марии, был обращен фасадом к церкви, и из его высоких окон с балконами открывался вид на площадь.

Площадь Сан-Доменико Маджоре преобразилась, поскольку пеструю толпу, состоявшую из воров, проституток и жалких нищих, загнали в темные лабиринты Спакканаполи стражники Джезуальдо. Они охраняли площадь, когда Мария в сопровождении свиты и родственников входила в церковь. Стены зданий на площади были украшены знаменами с вышитыми гербами Джезуальдо и д’Авалос, на дверях и окнах красовались ленты и гирлянды из свежих цветов и фруктов.

Из уважения к Карло Мария пообещала себе не думать в этот день о Федериго Карафа. Но как же она могла? Ведь она венчалась с ним именно в этой церкви — Сан-Доменико Маджоре. Даже если бы ей удалось отогнать эти мысли, они вернулись бы, когда она вошла в церковь, при первом же взгляде на богато украшенную капеллу Карафа, расположенную справа от входа. Именно там были погребены Федериго и Ферранте, их сын, умерший в младенчестве.

Не осмеливаясь смотреть в ту сторону и опасаясь споткнуться, Мария не сводила глаз с Карло, ожидавшего у алтаря.

Сотни свечей освещали алтарь, иконы и сверкающие драгоценности аристократов в роскошных нарядах, которые повернулись, наблюдая за Марией, шедшей по проходу. Сейчас ее лицо было скрыто под мантильей из тончайших брюссельских кружев. Глубокий синий оттенок ее платья подчеркивался великолепным ожерельем из неаполитанских сапфиров, которое она надела в этот день по совету Карло. Эти темные камни сверкали в обрамлении бриллиантов.

По сравнению со свадебными празднествами церемония венчания была удивительно короткой. Как только Мария заняла свое место рядом с Карло, его дядя, кардинал Альфонсо, произнес нараспев латинские слова обряда, выслушал их клятвы, благословил их — и Мария с Карло были обвенчаны. Когда Карло надевал ей обручальное кольцо, она заметила, что его пальцы в два раза длиннее, чем у нее. Рубин в форме слезы на обручальном кольце на ее тонкой руке выглядел огромным. Во всяком случае, так ей это запомнилось. Если в эти минуты Мария и заметила выражение лица Карло или почувствовала, что он думает, то позже забыла об этом.

Пока Карло занимался последними приготовлениями банкета и бала, назначенными на вечер, принцесса Джеронима показывала Марии ее новый дом.

Семейная жизнь Джезуальдо отличалась от семейной жизни Карафа: первые были менее близки друг с другом, и это отражалось в расположении апартаментов дворца. Джеронима и принц жили на третьем этаже, Карло — на пятом, а женская половина, где должна была жить Мария, — на верхнем этаже.

Джеронима с Марией остановились в великолепной музыкальной комнате, на втором этаже. На одном ее конце была устроена сцена, на заднике которой была изображена аллегория музыки: лебеди и ангелы весело танцевали под мелодию, которую слышали только они.

— Это нарисовано десятилетия назад, при да Сангрос, — сказала Джеронима, — но любой, кто знает Карло, решил бы, что именно он заказал картину. Посмотри на этот инструмент. — Она указала на отрубленную голову оленя, из длинных рогов которого была сделана лира и натянуты струны. — Он мог бы быть личным символом Карло. Как ты скоро обнаружишь, две его великие страсти — музыка и охота.

Следующая комната была такой же большой, но не так богато украшенной. Здесь занимались Карло и музыканты. Вдоль стен тянулись шкафы с аккуратными ярлыками — в них хранились рукописи. На столах под окнами лежали виолы и лютни. В центре стоял орган, расписанный сценами с нимфами, резвящимися в полях Аркадии. Во дворце постоянно жили десять музыкантов, комнаты которых находились на нижнем этаже.

В конце концов, свекровь с невесткой добрались до женских апартаментов, где с сегодняшнего дня должна была жить Мария с Беатриче и своими служанками. Таким образом, она оказывалась в новой для нее ситуации: она теперь имела свои собственные апартаменты. Здесь, на шестом этаже, было тихо, комнаты были приятные и очень светлые благодаря высоким окнам, из которых открывался вид на площадь Сан-Доменико Маджоре. Самой красивой комнатой была гостиная — просторная, с легкой изящной мебелью, позолоченной и обитой бледно-голубым шелком. Из нее можно было пройти в спальни и меньшие комнаты, некоторые из которых были пустыми.

Беатриче уже была в своей комнате и с помощью Сильвии разбирала коробки с личными сокровищами, которыми так дорожила, что даже Мария не знала их все. Лаура, окруженная дорожными сундуками, размещала в гардеробной наряды Марии.

Джеронима повела Марию в ее новую спальню. Мария застыла на пороге с широко открытыми глазами. Она обводила взглядом предметы и размышляла над их расположением. Во что теперь играет Карло? Перекрестив комнату, Джеронима с улыбкой повернулась к Марии со словами:

— Карло специально подготовил все это к вашей первой брачной ночи, которая будет сегодня. Он так много этим занимался.

Что-то в улыбке Джеронимы и в тоне, которым она это произнесла, говорило Марии, что свекровь считает тщательные приготовления сына эксцентричными и ее материнский долг — смотреть на них сквозь пальцы.

— Как это мило с его стороны, — пробормотала Мария, не зная, что сказать.

Джеронима открыла дверь с другой стороны, сказав:

— Она ведет вниз, в апартаменты Карло. Пойдем, Мария. — Когда они спускались по винтовой лестнице, она призналась: — Карло не любит, когда люди заходят в его личные апартаменты, но я уверена, что на этот раз он простит свою мать и жену.

Эта фантастически высокая комната янтарного цвета казалась странной. Тут ничего не было, кроме большого стола и кресла. Комната была неправильной формы, нижняя часть стен обшита темными панелями, а верхнюю заливал свет, проникавший в маленькие круглые окошки, находившиеся под самым потолком. На стенах над панелями располагались фрески, создающие иллюзию перспективы. Дверь и окна окружали украшения из свитков и завитков.

— А здесь Карло рисует, пишет и сочиняет музыку, — сказала Джеронима. — Это комната отшельника, не так ли? Он всегда имел склонность к уединению, и не знаю, изменит ли его брак. Он привык к одиночеству еще ребенком. У его отца два главных интереса: поместья и музыка. Когда он ездил в Венозу или Джезуальдо, то, естественно, брал с собой Луиджи, поскольку тот был его наследником. Поскольку у Карло музыкальный талант, он участвовал в музыкальных пристрастиях отца. Франческо часто уезжал вместе с Луиджи, у меня есть моя работа, о которой мне не терпится тебе рассказать, так что Карло вырос, главным образом, в своем собственном мире. Конечно, теперь он должен ездить в поместья вместе с отцом, но когда он здесь, в Сан-Северо, то практически все время находится в этих комнатах. Он здесь даже ест.

Марию вовсе не разочаровали эти слова, как того опасалась Джеронима. По-видимому, впервые в жизни она тоже будет хозяйкой своего собственного мира.

Дверь в спальню Карло была приоткрыта, и они зашли в нее. Книжные шкафы стояли вдоль стен между бюро с бесчисленными дверцами и ящиками. Марии очень хотелось открыть их и ознакомиться с содержимым. Большая кровать без балдахина была покрыта медвежьей шкурой. Мария провела руками по меху, мягкому, как у котенка. Над кроватью висело большое деревянное распятие с удивительно выразительной фигурой Христа. Она была странной — удлиненной и скорчившейся в муках. Ясно различимы мышцы; глаза Спасителя в экстазе возведены к небесам. Мария невольно вздрогнула и перевела взгляд на многочисленные предметы на большом столе у кровати: канделябр со свежими свечами, аккуратная стопка книг, одна из которых была раскрыта, стеклянный кубок, графин с вином, шпага, маленькая аркебуза, несколько листов бумаги, перо, чернильницы, раковины на серебряном блюде, пара выполненных пером эскизов сада — один с Эротом, — и нож с рукояткой в виде Меркурия в крылатом шлеме, Мария задержалась возле стола, зачарованная этими предметами и возможностью заглянуть во внутренний мир Карло. Что он читает? Она перевернула открытую книгу, чтобы взглянуть на обложку — «Об архитектуре» Витрувия, — и аккуратно положила на то же место.

— Я вижу, Карло интересуется архитектурой, — сказала она Джерониме.

— Да, он любит находить соответствия между архитектурой и музыкой. И он проектирует сад в замке Джезуальдо. Скоро ты его увидишь.

В конце длинного коридора они на минуту заглянули в комнату, изобилующую картинами и разными предметами. Карло, кроме прочего, оказался страстным коллекционером. Одна из дверей в этом коридоре открывалась на крутую лестницу, которая вела вниз, в музыкальную комнату, другая — на главную лестницу, третья, напротив нее, — на узкую заднюю лестницу. Была еще и четвертая дверь. Повернув ручку, Мария обнаружила, что дверь заперта.

— Что там? — спросила она.

— Это школьная комната Карло, когда он был ребенком, — Джеронима пожала плечами. — Понятия не имею, как он использует ее теперь.

— Как загадочно, — заметила Мария. — Интересно, почему он ее запирает.

— О, вероятно, он держит там что-нибудь из своих инструментов или оборудования. Карло всегда любил свои маленькие секреты. На твоем месте я бы об этом не беспокоилась. Ну что, вернемся в твои апартаменты и немного поболтаем? Скоро нам пора будет спускаться вниз.

Они уселись вдвоем в новой гостиной Марии. Джеронима Джезуальдо оказалась не такой, как ожидала Мария. Хотя она много раз наносила визиты в Сан-Северо и ребенком, и в качестве жены Федериго, она очень мало видела Джерониму и потому считала, что та нелюдима. Но Джеронима оказалась приветливой. Она была в родстве с самым могущественным человеком в Риме: папа римский Пий IV был ее дядей. Кардинал Карло Борромео — которого многие считали достойным канонизации, — приходился ей братом. Поэтому Мария предполагала, что Джеронима очень набожна и благочестива, как принцесса Свева, но это оказалось не так. Джеронима была не замкнута, а занята, и ее набожность выражалась не в благочестивом поведении, а в практических делах: она творила добро. Сейчас она рассказывала Марии, что основала приют для брошенных беременных девушек и младенцев. Один из нескольких ее друзей, которых она убедила заняться благотворительностью, пожертвовал ей свою довольно обветшалую, но вполне пригодную виллу в испанском квартале. Она надеялась, что Мария заинтересуется этой работой. Конечно, не сейчас, а когда она привыкнет к своему браку и получше узнает Карло.

Те, кто ел за столом Карло Джезуальдо, находил его угощение изысканным. Блюда на его свадебном пиру резко отличались от тех, что подавались в доме д’Авалос. Еда у Карло была приготовлена просто, и акцент делался не на сложных соусах, множестве ингредиентов и сложной рецептуре, а на свежести продуктов. Хотя повара уже несколько дней готовились к банкету, морепродукты, дичь и различную птицу доставили только сегодня утром, так что слугам пришлось встать до рассвета. Обилие работы на кухне не дало им вздохнуть ни минутки до самого вечера: нужно было накормить пятьсот гостей, и одних устриц было четыре тысячи. Прелесть банкета заключалась не в блюдах, требовавших сложного приготовления, а в театральной подаче.

В конце пиршественного зала с перекрестно-сводчатым потолком находился скрытый камин. Стены украшали фрески с натюрмортами из дичи, разложенной на столах среди корзин с овощами и фруктами, вдоль стен были расставлены столы с настоящими белыми камчатными скатертями, на которых расположились серебряные подносы и фарфоровые блюда со всевозможными кулинарными шедеврами: рыба и крабы из Неаполитанского залива с петрушкой и кусочками лимона; сто двадцать козлят, зажаренных на рашпере, сотни фаршированных перепелов на вертелах, жареная домашняя птица, горы телятины и нарезанное ломтиками холодное мясо. На других блюдах были разложены угри в томатном соусе, мясо и рыба, запеченные в сдобном тесте, рисовый пудинг с украшениями, кондитерские изделия из сыра горгонзола. Между блюдами были красиво разложены ветки с гранатами, виноградом, мясистыми финиками и абрикосами. В центре главного стола поместили запеченную в полном оперении фаршированную индейку — она выглядела как живая и держала в клюве свежую розу. Фрески и перекликавшиеся с ними накрытые столы представляли собой великолепное зрелище.

Снаружи темнело, и, когда начали прибывать гости, слуги зажгли свечи. В теплом свете ожили фарфор, серебро и стекло и заиграли разными оттенками. Стол новобрачных, образовавший букву «Т» в дальнем конце комнаты, был украшен гирляндами из живых цветов.

Музыканты в соседнем зале взяли в руки инструменты, и начался пир, состоявший из ста двадцати пяти блюд. Гости, которых обслуживали лакеи в красных ливреях, приступили к угощению.

За едой Карло выполнял странный маленький ритуал. Мария заметила это еще на банкете во время помолвки, но сегодня он делал это чаще, так как больше ел. Когда он собирался взять бокал и выпить вина, он прикрывал свою тарелку салфеткой. Мария спросила его, почему он это делает.

— Это испанский обычай, — ответил он. — Мои предки ненавидели испанцев, но со временем им понравились некоторые испанские обычаи.

— А кто научил вас прикрывать еду? — осведомилась она.

— Я не помню. Может быть, мой дед. Я всегда так делал, и причина, по которой я это делаю, заключается в том, что мне это нравится. Ритуалы придают жизни достоинство.

— Какие еще ритуалы вы выполняете? — спросила Мария. — Вы потребуете, чтобы я принимала участие в каких-нибудь из них?

— Нет, они личные. Я занимаюсь музыкой, по крайней мере, полтора часа каждый день. Это тоже ритуал, хотя также и необходимая часть самодисциплины.

— Я думала, что играть на музыкальных инструментах для вас удовольствие.

— Так и есть. Дисциплина не всегда связана с обременительным чувством долга. Она может также быть связана с тем, чего особенно ожидаешь каждый день.

Мария изучала его лицо — молодая кожа, но выглядит намного старше своих лет, губы чувственной формы, но узкие, словно он с помощью дисциплины сдерживал свою эмоциональную натуру. Сегодня он был в совершенно другом настроении и непохож на говорливого Карло в день их помолвки.

— Вы совсем другой сегодня, — заметила она, желая, чтобы их беседа приобрела более интимный характер.

Он обвел взглядом большой зал, в котором собрались сотни гостей.

— Я терпеть не могу большие сборища. Тысяча резких звуков сливаются в какофонию и терзают мои чувства.

— А как же ваши концерты? Разве вы не играете порой перед публикой?

— Да, но все, кто приходит на концерт в Сан-Северо, знают, что должны сохранять абсолютную тишину, когда мы играем.

— Я помню, как приходила сюда, когда вы были мальчиком.

— Я вас тоже помню, — ответил он.

— Как я вам тогда нравилась?

— Я отвечу вам точно. — Повернувшись в кресле, он посмотрел ей прямо в глаза. — Ваше присутствие было легким, как перышко, словно ваши ноги не касались пола. Вы были далеко, так далеко от повседневного мира, как будто видели только то, что желали видеть. Вы казались такой далекой от мирских забот, что, хотя мне было всего десять или одиннадцать лет, мне казалось, что жизнь готовит вам ужасный удар, чтобы спустить на землю.

— О, и она нанесла, — прошептала Мария. — А как вы? Нанесла ли вам жизнь свои удары?

— Да. Смерть Луиджи.

— Вы были близки с братом?

— Не особенно. В том смысле, что мы не проводили много времени вместе. Но он был жизненно важной частью механизма, который позволяет семье Джезуальдо жить так гладко. Я рассматривал его как младшую копию отца. Он был рожден для обязанностей принца, а я — нет. Его назначение быть наследником всегда казалось мне неизбежным и желательным, поскольку оставляло мне свободу быть тем, кто я есть.

Карло отвлекся на слугу, подошедшего к нему сзади, а Мария обвела взглядом гостей. Уголком глаза она заметила дядю Карло, дона Джулио Джезуальдо, который сидел по диагонали напротив нее. Высокий лоб, темные круги под глазами и пухлая нижняя губа придавали ему вид сатира. Его внимание было настолько приковано к Марии, что он не замечал, как сок от пищи, которую он время от времени отправлял в рот, стекает ему на рубашку. Не в силах больше вынести эту безмолвную пантомиму чревоугодия и похоти, Мария обратилась к нему с вопросом:

— Вы по-прежнему интересуетесь наукой, дон Джулио?

Имя дона Джулио сразу же вызывало в памяти одну из немногих попыток учредить в Неаполе суд инквизиции. В 1571 году состоялся ужасающий суд, на котором нескольких знатных господ обвинили в том, что они практикуют колдовство. В ходе суда открылось, что главным героем этой деятельности был дон Джулио. Обвиняемых признали виновными и приговорили к ужасным наказаниям, прежде чем сжечь у позорного столба. Однако дону Джулио не был вынесен приговор. Его даже не допрашивали. Многие считали, что это объясняется его семейными узами с Ватиканом.

— Теперь уже не так, моя очаровательная, хотя меня по-прежнему завораживает внутреннее устройство человеческого тела. Как вы, возможно, слышали, — тут он понизил голос, — те, кто гонится за научными знаниями, подвергаются опасности: их могут обвинить в связи с магией. Позвольте поведать вам мрачный секрет. — Он поманил слугу и, к досаде Марии, указал на лишнее кресло, которое велел поместить рядом с Марией.

Он втиснулся между ней и ее отцом, усевшись так близко, что она ощутила неприятный запах из его рта.

— Это наши почитаемые отцы церкви установили связь между наукой и колдовством. Дьявольски умно с их стороны, потому что наука бросает вызов церкви, и они это знают.

Мария отпрянула от него, оскорбленная тем, что он соединил в одной фразе дьявола и церковь.

— Вселяя в людей такой страх, они препятствуют росту знаний, — продолжал он. — Карло мог бы стать очень способным учеником, потому что его интересуют самые разные вопросы и у него превосходный ум.

— Боюсь, вы утомляете мою жену, дядя, — вмешался Карло. — Какое дело красивой женщине до таких вещей?

— Даже красивые женщины любопытствуют насчет тайн жизни, как все человечество, — возразил дон Джулио, промокая рот салфеткой.

Карло громко постучал по столу длинными пальцами и строго произнес:

— Говорю вам, дядя, что эта тема для беседы не приветствуется за моим столом.

— Прости меня, Карло. Красота твоей жены так поразила меня, что я забыл о хороших манерах.

— Вы забыли не только о хороших манерах, — мрачно сказал Карло.

— Тогда позволь мне загладить это, пригласив вас обоих в Сан-Регале. У меня есть кое-что интересное, и я бы хотел показать это тебе, Карло. — Он повернулся к Марии и дотронулся до ее руки, что заставило ее вздрогнуть. — И вы, моя очаровательная племянница.

— Мы только что обвенчались, и единственные путешествия, которые мы совершим в ближайшие месяцы, — это в Венозу и Джезуальдо, — раздраженно произнес Карло.

— Предложение всегда остается в силе, — сказал дон Джулио. — Приходите когда угодно.

Карло вздохнул в сердцах.

— Я уважаю вашу настойчивость в вопросах науки, дядя, поскольку она приносит вознаграждение. Но в светских ситуациях подобная настойчивость не столь щедро вознаграждается, к тому же она неуместна. — Он сделал нетерпеливый жест, словно отгоняя москита. — Вы раскраснелись, Мария. По-видимому, это из-за тесноты, и вам здесь душно.

Дон Джулио вернулся на свое место за столом, успев украдкой подмигнуть Марии.

Марии и прежде приходилось терпеть идиотское поведение похотливых мужчин, но этот человек был особенно неприятен, и она надеялась как можно реже видеть его в будущем. Слава Богу, Карло, по-видимому, тоже не был к нему особенно расположен.

Музыка, доносившаяся из бального зала, была размеренной и ритмичной, и несколько человек ушли туда танцевать медленный танец, в то время как остальные продолжали праздничный ужин. Официально бал не начинался до тех пор, пока Мария с Карло не станцуют лавольту — вид гальярда для пар. Это был новый танец, и его считали довольно скандальным, поскольку в нем мужчина обнимал женщину и поднимал ее в воздух, когда они делали поворот на три четверти. Этот живой танец, не похожий на балет, приятно было исполнять, и приятно было наблюдать за танцующими, и, хотя некоторые церковники прокляли его как причину беременностей и разводов, это был самый подходящий танец для новобрачных. К тому же, наблюдая, как танцуют новобрачные, особо любопытные свадебные гости (а их было большинство) могли получить четкое представление о том, насколько жениха и невесту тянет друг к другу.

В объятиях Карло Мария чувствовала себя невесомой. Он вел ее с такой грацией и непринужденной уверенностью, что она отдалась на его волю, как пушинка, которую несет ветерок; они двигались, как один человек, и улыбались, радуясь музыке и движению. Мария была радостно возбуждена. Поэтому у гостей создалось ложное впечатление относительно чувств, которые Мария и Карло питали друг к другу. Правда, танец опьянил Марию, но лишь усилил ее неуверенность в истинной природе чувств, которые питал к ней Карло.

Он оставался подле нее большую часть вечера, потому что, как ей казалось, это считалось правилом, а также потому, что Мария вовсе не стремилась вести беседу. Она еще раньше заметила, что он терпеть не может женщин, которые болтают ради самой болтовни, — он вел себя с ними грубо, уходя от них или поворачиваясь спиной на середине фразы, или просто избегал их. Теперь, когда главное в этот вечер было сделано, Карло снова укрылся в своем внутреннем мире, слегка утомленный и меланхоличный. Сейчас они молча сидели рядом, слушая музыку и наблюдая за танцующими. Люди оставили их в покое, полагая, что они влюблены друг в друга, и в каком-то смысле они защищали друг друга: она его — от непрошеного вторжения, а он ее — от утомительных танцев и болтовни.

Позже в тот вечер Джеронима втянула Марию в разговор с людьми, с которыми, по ее мнению, невестке важно было познакомиться. Эти люди могли оказаться ей полезны, учитывая, что ее так долго не было в Неаполе, особенно в создании собственного светского кружка — быть может, предположила Джеронима, разделявшего литературные интересы Марии. Хотя ей не хотелось навязывать Марии приют для беременных девушек, она все же решила, чтобы невестка познакомилась с двумя людьми, причастными к этому начинанию. Первым из них был благодетель, пожертвовавший свою виллу, — старик с причудами, у которого было очень неважно со слухом.

— Какое у вас доброе сердце! — прокричала Мария ему чуть не в самое ухо, и, поскольку такая красивая невеста сказала ему такую лестную вещь, и это была первая фраза, которую он смог расслышать за весь вечер, с тех пор он стал считать Марию живой аллегорией сострадания.

— У тебя природный дар общения с людьми, которых трудно подвигнуть на пожертвования, поверь мне, — прошептала Джеронима. — Ты смогла бы сделать столько добра!

От этого замечания повеяло чем-то таким, что слегка оттолкнуло Марию, хотя она и почувствовала себя виноватой за то, что оскорбилась предположением, что она сможет помочь несчастным.

— А теперь я хочу познакомить тебя с совершенно особенным человеком, — с энтузиазмом произнесла Джеронима. — Мы очень тесно с ней сотрудничаем. По странному совпадению, у нее точно такое же имя, как когда-то было у тебя. Мария Карафа! Ах, вот и она!

Худая темноволосая женщина с желтоватым оттенком кожи направлялась к ним. В отличие от Джеронимы, у нее был такой вид, словно она делала добро по принуждению. Она была бы красивой, если бы не усталое выражение лица. Когда Джеронима представила ее как герцогиню Андрия, в мозгу Марии вспыхнуло: «Жена Фабрицио Карафа!» Эта мысль не оставляла ее, пока новая свекровь Марии перечисляла превосходные качества собеседницы. При этом герцогиня смотрела на Марию, слегка улыбаясь, и в глазах ее читалось узнавание.

— Простите, что я рассказываю прекрасной новобрачной, какое вы сокровище, — сказала Джеронима. — Я надеюсь заинтересовать Марию нашей благой работой — конечно, после того как она привыкнет к своему браку.

— От такой работы у вас испачкаются руки, — заметила герцогиня, многозначительно взглянув на нежные белые руки Марии со сверкающими кольцами.

Значит, вот как ее приняла герцогиня Андрия. Мария разозлилась. В детстве она провела столько времени в обществе тетушки Антонии и ее блистательного кружка, занимавшегося праздными сплетнями, что поднаторела в искусстве парировать подобные замечания. Она подняла свою маленькую ручку и бросила на нее шутливый взгляд, как бы оценивая.

— Я вас поняла, — сказала она, — но не думаю, что принцесса Джеронима намерена заставить меня мыть полы.

— Возможно, вы меня не поняли, поскольку я говорила в метафорическом смысле, — холодно ответила герцогиня. — Мы выполняем работу нашего Господа и имеем дело с падшими. Души, которые мы пытаемся спасти, порочны. Они воспитывались в убожестве, и ум их развращен — несомненно, это будет для вас сильным потрясением. Нужно научиться преодолевать свой ужас, столкнувшись с такой моральной грязью и падением, а для этого требуется очень сильный характер.

— Вы не можете считать, что у меня недостаточно сильный характер, ведь вы только что со мной познакомились, — спокойно возразила Мария, думая при этом: «Как осмеливается говорить со мной подобным тоном эта женщина, дочь мелкого южного аристократа! Все знают, что она вышла замуж за Карафа только благодаря огромному богатству ее вора-папеньки!»

— Свадьба Марии — не самое лучшее время обсуждать подобные вопросы, — тактично вмешалась принцесса Джеронима. — Я имею в виду нечто особенное для моей прекрасной невестки, когда она будет готова, — я расскажу вам об этом, когда мы встретимся в следующий раз. Но позволь мне сказать тебе, Мария, что она просто блестяще справляется с людьми определенного сорта. Я сама была тому свидетельницей всего полчаса назад. — Джеронима наклонилась к герцогине и добавила, понизив голос: — Я вижу, что вашим мужем завладела эта зануда Спинотти, так что вам, наверно, нужно бы пойти туда и спасти его.

Мария грациозно протянула руку, прощаясь с герцогиней.

— Было весьма поучительно с вами познакомиться, — улыбнулась она.

— Да благословит вас Господь столькими же здоровыми сыновьями, как Он благословил меня, — ответила герцогиня, крепко пожав своей сухой рукой руку Марии, и направилась к своему мужу.

— Моя бедная Мария! — выдохнула Джеронима, когда они оказались вне пределов слышимости герцогини. — Позволь извиниться за грубость герцогини по отношению к тебе, да еще в день свадьбы. Хотя я и восхищаюсь ею, должна признать, что она лишена обаяния. Наверно, это оттого, что она несчастна, так что прошу тебя простить ее. Говорят, красивый муж заставляет ее много страдать, но я отказываюсь становиться на чью-то сторону, поскольку он добрый друг Карло. Я должна тебя поздравить с тем, что ты очень умно и изящно поставила ее на место. Ах, какое ты чудесное приобретение для нашей семьи! Теперь твоей семьи, моя дорогая.

— Каким образом муж заставляет ее страдать? — не утерпела Мария.

— Я не люблю сплетничать, Мария. Я очень люблю Фабрицио Карафа, поскольку нахожу его очаровательным, но так как ты меня спрашиваешь, а ты теперь моя дочь, да и к тому же обязательно услышишь это очень скоро из других уст, то я скажу тебе, что он ей постоянно изменяет. Женщины просто теряют из-за него голову. Говорят, у него полно любовниц. Да простит меня Бог, но пару раз я задала себе вопрос: кто же может винить его при такой унылой жене?

К своему испугу, Мария почувствовала, что залилась краской, когда Джеронима сообщила ей эти сведения.

— Где Карло? — спросила она, вставая на цыпочки и рассеянно обводя комнату взглядом. — Вы его видите?

— Ты любишь Карло, не так ли, Мария? — осведомилась Джеронима слегка неуверенно, взяв Марию за руку и изучая ее большими глазами, которые внезапно увлажнились.

— Да, я нахожу его обворожительным, — ответила Мария, осознав свое отношение к мужу, только когда произнесла эти слова.

Мария сидела в спальне, задумавшись. После двух дней непрерывных празднеств она устала, и перспектива плотских восторгов с новым мужем не особенно манила ее — хотелось забраться под одеяло роскошной кровати и погрузиться в сон. Лаура только что облачила ее в шелковую ночную сорочку, на которой были вышиты маленькие красные и золотые короны, как на гербе Джезуальдо. Мария отправила девушку спать, желая несколько минут побыть одна.

Она смочила лицо и шею апельсиновой водой, надеясь, что терпкий запах прогонит сонливость. Потом уселась в маленькое кресло, обитое красным бархатом, и оглядела комнату, все еще озадаченная значением ее убранства. Ее мать настаивала на том, что Карло набожен. До этой минуты Мария не видела тому свидетельств. Возможно, религия была для него сугубо личным делом. В конце концов, Джеронима сказала, что он скрытен. Была ли в таком случае эта комната выражением его личной благочестивой жизни, и ожидал ли он от Марии, что как жена она примет в ней участие? Казалось, другого объяснения не было.

Это скорее походило на интерьер церкви, а не на комнату новобрачных. При свете многочисленных свечей сверкал алтарь; здесь были красные подушечки, чтобы преклонять колени, и покрывала и занавеси из кремового шелка с церковными мотивами. Над кроватью висела огромная картина, изображавшая Благовещение, а по обе стороны от нее — большие кресты из золота и перламутра. В чашах, украшенных фигурками ангелов, горел ладан.

Наконец поддавшись окружающей атмосфере, Мария преклонила колени на одной из подушечек и помолилась Деве Марии, благосклонно улыбавшейся ей сверху, чтобы ее первая ночь с Карло в их брачной постели была благостной, И доставила удовольствие, добавила Мария, чувствуя себя виноватой.

Так ее и застал Карло, когда вошел в комнату вместе с молодым священником. Даже если бы Марии было известно о сложностях умонастроения Карло, о которых она пока что понятия не имела, она бы не могла выбрать более удачную позу, чем та, в которой он застал ее в их первую брачную ночь. При виде коленопреклоненной Марии он пришел в то состояние, в которое хотел прийти в эту ночь, но не надеялся, что это достижимо. Теперь он мог с полной определенностью связать брачный ритуал, который должен был выполнить, с мыслью о том, что он священен. Он также молился. Карло опустился на подушку напротив Марии, Молодой священник встал на колени, взял их за руки и соединил и начал нараспев читать латинские фразы, смысл которых сводился к тому, чтобы их святой союз скоро принес плоды. Карло смотрел не на Марию, а на тонкие черты лица священника. Это был красивый молодой человек, но что-то в его поведении претило Марии, Оно было фамильярным по отношению к Карло. Казалось, они безмолвно общаются. Несомненно, он был исповедником Карло. Мария закрыла глаза, чтобы не видеть этого человека, и сосредоточилась на тепле длинных пальцев Карло, охватывавших ее маленькую руку. Сквозь запах ладана она ощутила другой аромат — странный и приятный, как от измятых фиалок. Чтение нараспев прекратилось, и молодой священник поднялся.

— Теперь ты можешь отправляться спать, — обратился к нему Карло. — Возвращайся в постель и погаси свечи.

Священник вышел из комнаты. Элегантными движениями, казавшимися призрачными в темноте, Карло поднял ее и подвел к их постели, и именно там она обнаружила, что этот загадочный аромат фиалок, опьяняющий, как любовь, чувственный, как ласка, исходит от него — от его темных мягких волос.

На следующий день двор палаццо Сан-Северо был превращен в арену, окруженную трибунами, на которых сидели зрители. Некоторые из гостей сгрудились у открытых верхних окон. Дамы получили свои балы и турниры. Настало время для настоящей забавы.

За несколько лет до того папа Пий V объявил запрет на травлю животных и ввел суровые наказания за его нарушение. Однако эта забава так укоренилась в неаполитанском обществе — и во многих других частях Европы, — что ей продолжали предаваться, и она неизбежно вошла в свадебные торжества Марии и Карло.

Мария и Карло направились к местам перед трибунами. Карло был в хорошем настроении и, проходя мимо гостей, кратко обменивался с ними любезностями. После того как они уселись, Мария ожидала от него какого-то теплого знака после вчерашней близости — прикосновения, улыбки, но их не последовало. Сложив руки на коленях, он обводил взглядом зрителей, арену для травли и шумных гостей, высунувшихся из окон наверху. Мария мягко накрыла его руку своей и улыбнулась ему. Взглянув на ее руку, он убрал свою и почесал переносицу. Значит, подумала Мария, задетая этим, часы, когда мы делим мое ложе, не имеют никакого отношения к нашей жизни днем. Накануне ночью она почувствовала, что он пытается достичь экстаза, и попробовала повести его, но он умерил ее движения и сосредоточился на собственных, исполненный решимости дойти до этого состояния сам. Она отказалась от своих попыток и отдалась пассивному наслаждению, не лишенному приятности. Будет еще достаточно времени, чтобы его обучить.

— Одним из самых причудливых зрелищ, на которых я присутствовал, — рассказывал своей даме мужчина, сидевший над Марией, — была обезьяна верхом на лошади, которую преследовали собаки.

— В самом деле? И что же случилось? — спросила дама.

— Это была очень смышленая обезьяна. Она выждала момент и прыгнула на дерево, когда под ним проскакала лошадь. А потом она дразнила собак и прекрасно провела время, перепрыгивая с ветки на ветку и раскачиваясь на дереве. Она визжала и корчила рожи собакам. Но она слишком обнаглела, и, в конце концов, они до нее добрались.

Публика вдруг умолкла — вкатили клетку с медведем и конец его цепи привязали к высокому железному столбу. Дверь клетки открыли, служители подождали, пока животное выйдет оттуда, и убежали, прихватив с собой клетку. Медведица вышла вперед, насколько позволяла цепь, а потом поднялась на задние лапы и оглядела толпу, чем восхитила зрителей. Это была высокая великолепная медведица, совсем молодая, в хорошей форме, с бледным мехом цвета меда.

Мария была очарована. В народных сказках, которые ей читали в детстве, медведи представали враждебными, но смирными существами. А сейчас, глядя на эту медведицу, оценивавшую ситуацию, в которой оказалась, Мария начинала понимать, почему этим зверям приписывают такие человеческие качества, как храбрость и терпение; и почему в геральдике их ассоциировали с яростной защитой своих родичей. Но она не понимала, почему их также наградили тщеславием, похотью и даже мизантропией.

Медведица опустилась на все четыре лапы и, натягивая цепь, начала ходить по кругу вокруг столба, ища выход. При виде этого грозного зверя, сделанного объектом для высмеивания, толпа притихла, плененная его изобретательной натурой и очеловеченными жестами. Медведица начала трясти цепь и дергать ее в тоске, а публика засмеялась и стала сыпать насмешками.

Отчаянный лай донесся еще до того, как собак привели к арене, так как они учуяли медведицу. Она яростно дергала цепь, принюхиваясь к воздуху, и, поднявшись на задние лапы, заревела. Этот дикий звук эхом пронесся по арене, и публика пришла в восторг. Мастифы натянули поводки.

— Должна признаться, мне это не нравится, — сказала какая-то женщина в заднем ряду.

— Скажите спасибо, что это медведь, а не бык, — заметил ее спутник. — В прошлом году в Ферраре бык пронзил своим рогом собаку и подбросил ее в воздух, и истекающая кровью собака с выпущенными кишками приземлилась прямо на колени к моей приятельнице Еванджелине. Ее платье было совершенно испорчено.

Марии тоже это не нравилось. Как же люди ее круга, наслаждаясь этой грубой, жестокой забавой, примиряют свою жажду крови с учением святого Франциска о святости всех Божьих созданий? В прошлом она избегала травли животных, но сейчас вынуждена была смотреть на это. О, если бы она могла отказаться, как Беатриче! «Ты не должна позволить им убить медведицу! — сказала ей Беатриче в то утром. — Это твоя свадьба, ты королева дня, так что можешь командовать. Ты не должна позволить им убить ее», — настаивала девочка, топая ногой.

— Они ее не убьют. Они подразнят ее, возможно, сделают ей немного больно, но Карло мне сказал, что в этой забаве проверяются хитрость и сила медведицы, выносливость и смелость собак. Медведица гораздо сильнее собак. И не забывай, что это также свадьба Карло, и я не могу сердить его, лишая удовольствий.

Несколько минут назад Беатриче была в одном из окон: она не могла устоять перед желанием увидеть медведицу. Но при появлении собак девочка исчезла.

За барьером егерь с трудом сдерживал одну из собак. Не сводя алчных глаз с медведицы, она изо всех сил натягивала поводок.

— Это Нерон, — с гордостью объяснил Карло Марии, указывая на собаку. — Моя лучшая охотничья собака, настоящий стратег. Скоро он появится на арене, и ты увидишь, как он умен.

При этих словах Мария почувствовала дурноту.

Спустили трех собак. Они перепрыгнули через барьер и окружили медведицу, припав к земле и глядя то на нее, то друг на друга. Покачиваясь на задних лапах, медведица испустила ужасный рев, не сводя с них розовых глаз. Молодая неопытная собака, дрожа от возбуждения, зарычала, оскалив зубы, и прыгнула на медведицу. Та заметила ее и мощным ударом отправила к барьеру. Собака приземлилась со страшным стуком. Другие две собаки с рычанием подскочили к медведице и начали грызть ей брюхо. Они свалили ее наземь, но она упала на одну из собак, придавив ее своей тяжестью, в то же время рвала когтями вторую собаку. Толпа зашлась от хохота при виде придавленной медведицей собаки, которая скулила под ней. Ее владелец, один из товарищей Карло по охоте, был унижен.

На арену выпустили еще трех собак. Ощетинившись, они прыгнули на медведицу, и, когда собака, придавленная медведицей, выбралась из-под нее и уползла подальше, четверо животных покатились пушистым шаром. Марии казалось, что звон цепи, рев и рычание, катание по арене и яростная драка никогда не прекратятся. Это продолжалось бесконечно, бледная шкура медведицы стала розовой от ее собственной крови, от крови и слюней собак. Собаки словно целиком состояли из клыков, а у медведицы также были острые, как бритва, когти, она умела лягаться и наносить мощные удары. Она доблестно сражалась с четырьмя свирепыми собаками, и, наконец, две были выведены из игры. Одна свалилась от удара без сознания, другая потеряла глаз; кровь текла из зияющей дыры у нее на голове. Третья собака впилась зубами в бок медведицы. Та заревела от боли. Ей удалось подняться на задние лапы, и она попыталась сбросить с себя собаку, одновременно не подпуская к себе четвертую. Но собака, болтаясь в воздухе, не разжимала челюсти. Медведица тряхнула головой, и полетели капли крови и пота. Ее розовые глаза начали стекленеть от боли. Она тяжело дышала, вымотавшись. Глупая молодая собака, которую она отшвырнула в самом начале, пришла в себя и, прихрамывая, снова приблизилась к медведице. Припав к земле, она, как шакал, выжидала удобного случая напасть.

Спустили собаку Карло, и она ринулась на арену. Это отвлекло четвертую собаку, и медведица быстро с ней разделалась. Теперь она могла сразиться с новым противником. Тот медленно кружил вокруг, не сводя с нее глаз.

Мария почувствовала, что Карло рядом с ней так напрягся, что чуть не приподнялся со своего места. Боясь, что ее вырвет, она украдкой взглянула на него, но лицо его было непроницаемым, когда он переводил глаза с медведицы на свою любимую собаку и обратно.

Медведица, позабыв об ужасной боли от челюстей, которые все еще впивались ей в бок, обрела второе дыхание, заревев басом на собаку, явившуюся последней. Казалось, она понимает, что если ей удастся разделаться с этой черной дьявольской собакой, то она восторжествует. Внезапно она бросилась к ней, атакуя, и, возможно, действительно восторжествовала бы, если бы не поскользнулась в луже собственной крови. Собака Карло схватила медведицу за горло, прежде чем та ударилась головой о землю. Толпа зашепталась и поднялась как один человек, чтобы наблюдать, как жизнь уступает место смерти. Еще несколько минут большая медведица вцеплялась когтями в черную собаку, заставив ее ослабить хватку, а собака снова и снова хватала ее за горло, и когда глаза медведицы наконец погасли перед лицом смерти, собака рвала ее горло.

Это мерзкое проявление жестокости усугублялось для Марии страхом по поводу того, что придется рассказать Беатриче, что медведица убита. После той страшной болезни дочери на Искье Мария пристально наблюдала, не появятся ли у нее признаки меланхолии, но не было ни кошмаров, ни приступов отчаяния, ни истерик. Рассудок Беатриче был в полном порядке, и, по-видимому, она выкинула тот жуткий эпизод из памяти. Но девочка была чувствительна к страданиям других и обожала животных, так что Мария опасалась ее реакции на смерть медведицы.

Когда Мария вернулась в свои апартаменты, дочь ждала ее, как и предугадывала Мария. При виде расстроенного лица матери серьезное маленькое личико Беатриче сморщилось, и она убежала из гостиной. Мария простояла несколько минут, застыв в середине комнаты, и слеза стекала у нее по щеке, когда она прислушивалась к рыданиям, доносившимся из комнаты дочери, и к ласковому бормотанию Сильвии, пытавшейся утешить девочку.

 

Глава 5

Брак с Джезуальдо

 следующие недели установился распорядок их жизни. Джеронима была права: брак не сделал Карло более общительным. В большом дворце он и Мария жили каждый своей жизнью: он — в своих комнатах и в музыкальной комнате с музыкантами, она — на женской половине, где читала или писала. Она выходила из дворца, чтобы присутствовать на церковной службе или повидаться со своей семьей, особенно с Антонией, во дворце которой часто собирался оживленный кружок друзей.

Привычки Карло были эксцентричными. Он вставал после полудня, а если не занимался со своими музыкантами, поднимался совсем поздно, в полпятого. Поскольку Мария часто удалялась к себе в восемь, то они по целым дням не видели друг друга. Иногда ей хотелось большей близости с Карло, поскольку ее идеалом был первый брак, когда они с Федериго были не только мужем и женой, но и друзьями. И все же она была рада резкому контрасту с браком с Альфонсо. Отсутствие теплоты и близости было предпочтительнее надзора, которому она подвергалась каждую минуту. Наконец-то она обрела свободу, о которой мечтала, и должна скоро найти способы более плодотворно проводить время. Ей импонировало то, что Карло сделал музыку главным в своей жизни; его талант и ученость были исключительными, а Мария восхищалась одаренными людьми. Он не мог провести ни одного вечера без музыки, и слабые звуки его лютни или цимбал, доносившиеся с нижнего этажа, давали ей смутное ощущение общности. Супруги даже ели отдельно. Порой Марии приятно было побыть одной, но случались вечера, когда она жаждала интеллектуального общения. Карло не хотел отказываться от своей давней привычки ужинать в постели, раздевшись. За ужином он соблюдал испанские обычаи: прежде чем подать ему чашу с вином, вносили зажженный факел, и он прикрывал свою тарелку, пока пил. Прислуживали ему слуга Пьетро и священник Алессандро. Этот молодой человек с тонкими чертами лица и высокомерным поведением был духовником Карло, а также его любимцем. А еще он был музыкантом и хорошо играл на виоле да гамба. Мария невзлюбила его, сама не зная почему. Правда, его присутствие в спальне в брачную ночь оскорбило ее и поставило в тупик. Но теперь она видела его крайне редко.

Единственное изменение в распорядок дня вносили отлучки Карло, когда он уезжал с отцом, чтобы заняться делами в своих поместьях Веноза и Джезуальдо, или отправлялся с друзьями на охоту в Аструни, в восьмидесяти километрах от Неаполя.

Мария начала лучше узнавать мужа. То, что чувствовал Карло, отражалось у него в глазах, а чувства у него были сильные. Если он был счастлив, глаза его сияли, и он был многословен, если же он злился, то это была холодная ярость. Если презирал, то это было язвительное презрение, уничтожавшее человека. Порой он скрывал свои чувства под маской, и тогда люди особенно его боялись.

Однажды ночью, через три недели после свадьбы, Карло вошел в ее спальню, вернувшись с охоты. Он не переоделся и не вымылся, что она сочла неделикатным с его стороны. Он был в возбужденном состоянии, которое сдерживал, и это завело Марию, так что она решила не обращать внимания на запах пота, исходивший от мужа, и пятно крови у него на манжете. Однако через несколько минут она поняла: сексуальное желание вызвано у него не близостью жены, а чем-то, не имеющим к ней отношения, чем-то, имевшим место до его появления в ее спальне. У нее возникло неприятное подозрение, что его возбудила охота — он всегда испытывал сильные эмоции, убивая животных, — и она отдалась его ласкам с желанием, граничившим с легкой тошнотой.

Прежде чем коснуться жены, он смачивал ее груди жидкостью из маленького флакона, которая пахла мускусом, и Мария не знала, что заставляет его целовать ее тело: этот запах жидкости, полученной из рогов лося, или ее прелести. С их первой брачной ночи она позволила Карло главенствовать во время занятий любовью, ибо он любил командовать, и вела себя пассивно, получая удовольствие только от его движений. Однако в последнее время она начала понимать, что права была Антония, сказавшая, что единственная реальная власть над Карло для Марии кроется в их спальне. Пора было пустить в ход то, чему научил ее Федериго. Хотя она не применяла это во время брака с Альфонсо, но полностью не забыла. Поскольку Карло любил утонченность, он улыбнулся, когда Мария продемонстрировала свое искусство, и ответил на ее изысканные ласки. Побаюкав его в тихих водах приятных ощущений, она начала направлять его к необузданной страсти, к экстазу, считая, что наконец-то завладела им. И вдруг Карло замер и, отстранившись от нее, холодно спросил: «Ты пытаешься взять надо мной верх?» И он откинулся на спину. Она начала бить кулаками подушку, заплакав от разочарования, а он молча встал и вышел из комнаты.

Шли недели, и нечастые визиты по ночам, когда Карло поднимался по винтовой лестнице в спальню Марии, проходили всегда одинаково. Они оба получали какое-то удовольствие от занятий любовью, но настоящей близости между ними не было. Вопреки надеждам Марии у них не было тайного мира любви, который создают себе любовники. Карло склонен был доводить изысканность жизни в своем доме до уровня искусства, будь то еда, музыка или убранство комнат, — так же обстояло дело и с любовными отношениями. Для него это был своего рода балет, элегантная хореография, состоявшая из заученных движений, по сути своей механических. Удовольствие, которое он давал Марии, не удовлетворяло ее и заставляло желать большего: не было ни нежности, ни радости, ни смеха. На карте их отношений, так тщательно вычерченной им, неконтролируемой страсти не было оставлено места. На следующее утро его никогда не оказывалось рядом, так что ее тайным стремлением было лежать рядом с ним на кровати, покрытой шкурой, в его комнате, под винтовой лестницей. Мария была слишком гордой, чтобы попросить Карло взять ее туда: она знала, каков будет ответ. В глубине души она начала рассматривать его настойчивое желание управлять их сексуальными отношениями как утонченную форму тирании.

И все же некоторые стороны этого брака радовали Марию, и чем дальше, тем больше. Она наслаждалась доселе неведомой свободой. Впервые она могла делать всё что угодно, и ее ни в чем не ограничивали. Сначала ее даже немного пугала предоставленная ей воля.

Шли недели, и она научилась заполнять свои дни согласно собственным интересам. Поскольку ее всегда интересовала Констанца д’Авалос, однажды Мария отправилась на лодке на Искью. Там она взяла некоторые вещи Констанцы и начала составлять — сначала бессистемно — хронику необыкновенной жизни своей двоюродной бабушки.

Марию неизбежно затянуло в музыкальный мир Сан-Северо. Это приносило ей утешение, поскольку сближало с Карло, хотя к участию в подготовке к концертам ее побудил не он, а его отец, принц Франческо. Принцесса Джеронима тоже, наконец, заинтересовалась этим, потому что ей доставляло удовольствие общество Марии. Самыми счастливыми вечерами Марии были те, которые она проводила, сидя с Карло и его родителями в их уютной гостиной с желтыми стенами и старинными венецианскими зеркалами, составляя списки гостей и обсуждая программу приема, угощение, цветы и еще множество деталей. Однако первое из обсуждений такого концерта, в отличие от последующих, вышло неудачным.

Пришла весна, и погода была теплой, но Джеронима любила проводить вечера у потрескивающего огня в камине, так что после легкого ужина из рыбных блюд они сидели за квадратным столом на некотором расстоянии от пламени, взявшись за работу.

— Просмотри этот список гостей, Карло. Может быть, ты хочешь пригласить кого-нибудь еще, — сказал принц Франческо, передавая сыну лист бумаги, исписанный тонким почерком.

Карло пробежал список и заметил:

— Я слышал, что в Неаполь приезжает Лучола Фасетти. Он единственный, кого я хотел бы добавить. Он остановится в доме Колонны, так что приглашение можно послать туда.

— Кто в списке? — спросила Джеронима. — Дай мне взглянуть, Карло.

Карло передал ей список и занялся программой.

— Мария, у тебя хороший почерк. Ты бы не хотела написать приглашения и проследить за их рассылкой? — спросил принц Франческо.

— Да, я с радостью это сделаю, — ответила Мария, довольная, что ее приобщают к общему делу.

— Ты пользуешься этим списком для каждого концерта? — осведомилась Джеронима. — Здесь только имена тех людей, которых ты всегда приглашаешь.

— Да, это наш главный список, — ответил принц Франческо.

— Зачем же приглашать одних и тех же людей?

— А кого же нам еще приглашать? — Опустив очки на нос и нахмурившись, посмотрел на жену принц Франческо. — Это сливки меломанов Неаполя и покровителей композиторов.

— Почему бы не ввести несколько свежих лиц? — предложила Джеронима.

Принц Франческо нахмурился еще сильнее.

— Кого, например? — осведомился он с вызовом.

Джеронима сделала вид, будто обдумывает ответ, и жизнерадостным тоном сказала:

— Я уверена, что принцесса Лукреция Розетти получила бы огромное удовольствие от концерта.

Карло, что-то добавлявший к программе, резко поднял глаза на мать, а его отец посмотрел на нее как на помешанную.

— Что ты предлагаешь? — возмутился он. — У этой женщины нет никакого интереса к музыке. Ее единственная страсть — обеды.

— А я уверяю тебя, что ее интересует музыка. Ты же не знаешь ее так, как я.

— И я благодарю за это Бога. Меня трясет от одного вида ее необъятной фигуры и бесчисленных подбородков.

— Хороший аппетит не противоречит любви к музыке. Принцесса Лукреция богата, так что, естественно, она любит все радости жизни.

— О да, я могу припомнить многочисленные интересные беседы с ней, — язвительным тоном парировал Франческо.

— Ты припоминаешь беседы! Ха! — фыркнула Джеронима. — Да ты никогда не слушаешь то, что говорят другие! Я настаиваю на том, чтобы мы ее пригласили.

— Поверь мне, тебя-то я сейчас слушаю. Я никогда не знал, что ты обладаешь чувством юмора, и, по-видимому, делаешь запоздалую попытку сострить. Причем неудачную, должен заметить, ибо твое предложение, чтобы мы пригласили эту раздувшуюся жабу, не развеселило ни одного из нас.

Супруги, женатые много лет, с удовольствием пикировались, и Мария находила это забавным. Однако она заметила, что Карло начал раздраженно барабанить пальцами по столу.

— Ценители музыки существуют не только на музыкальном Парнасе твоего собственного изобретения, — подкусила мужа Джеронима.

— Что ты знаешь о Парнасе или о музыке? — парировал Франческо.

Правое веко Карло начало дергаться. Марии показалось, что он чуть не лопается от злости. Его длинные пальцы потянулись к ножке стеклянного кубка.

— Все угощение, которое будет приготовлено на вечер, отправится в этот прожорливый рот, — продолжал Франческо. — Твой вкус в выборе гостей так же тонок, как ее талия.

Карло вперил взгляд в стену за спиной матери, обхватив кубок и задумчиво поглаживая его большим пальцем.

— Она будет приглашена, нравится тебе это или нет, — крикнула Джеронима. — В этом мире есть и другие соображения, помимо тонкости, на которой ты помешан, что недостойно мужчины. Цель утонченности — лишь…

Мария с ужасом наблюдала, как Карло взял кубок в руку и запустил его в мать. Он пролетел над головой и врезался в венецианское зеркало у нее за спиной, разбив его. Мария поняла, что, сделав это в ярости, он тщательно прицелился, чтобы кубок пролетел над головой матери. Однако его родители решили, что он намеревался бросить его прямо ей в лицо.

В последовавшей тишине слышался только звон осколков, падавших на пол.

Джеронима в ужасе взглянула на сына, а старый принц прикрыл лицо руками и глубоко вздохнул.

— Объясни мне, почему ты хочешь пригласить эту толстую неряху на мой концерт, — произнес Карло зловеще спокойным тоном.

— Как ты смеешь так поступать со своей матерью! — воскликнула потрясенная Джеронима, прижимая руки к груди. — Извинись или я…

— Если ты приведешь достаточно вескую причину, по которой хочешь оскорбить меня, моего отца, наших музыкантов и гостей присутствием этой свиноматки, я непременно извинюсь перед тобой.

Джеронима безмолвно смотрела на него.

— Я хочу знать, — настаивал Карло. — Ты никогда ничего не делаешь бесцельно, а я никак не уразумею причину, по которой ты вдруг прониклась нежностью к женщине, принадлежащей, как ни странно, к числу тех немногих, которых ты высмеивала. Так что ты должна меня просветить на этот счет.

Молчание. Джеронима поднялась из-за стола. Старый принц дотронулся до ее руки со словами:

— Я сожалею о поведении нашего сына, Джеронима, и буду настаивать, чтобы он перед тобой извинился, так что, пожалуйста, скажи нам свою причину. Мне тоже любопытно ее узнать.

Внезапно Карло осенило.

— Ты полагаешь, что она может оказаться каким-то образом полезной? — холодно осведомился он.

Джеронима неохотно села на свое место.

— Да, полагаю, — признала она. — Я знаю, что ты думаешь только о музыке и судишь об успехе концерта исключительно с этой точки зрения. — Она обращалась к мужу, поскольку гордость не позволила ей взглянуть на Карло. — Но концерты в Сан-Северо могут также поддержать меня в работе на благо Господа. Я предлагаю, чтобы время от времени мы приглашали одного-двух людей, которых можно убедить сделать вклад в мою благотворительность. Принцесса Лукреция невероятно богата, и она проводит жизнь в праздности. Что же тут плохого, если наш предстоящий концерт даст мне возможность показать ей, какое это благо — облегчать страдания других?

Принц Франческо взглянул на Карло, перевел взгляд на Марию и возвел очи к небесам. Карло успокоился и, по-видимому, обдумывал сказанное.

— Очень хорошо, мама, я приношу извинения, — сказал он, наконец. — Сама по себе эта идея не вызывает возражений, в отличие от толстой принцессы. Я не собираюсь опошлять наши концерты ее присутствием. Несомненно, ты можешь предложить возможных благодетелей, которые будут приемлемы не только для тебя, но и для наших гостей.

Все могло бы, в конце концов, уладиться, и они бы продолжили подготовку к концерту, если бы Джеронима не добавила опрометчиво:

— А как насчет принца Колонна? Я уверена, что прочувствованная просьба, исходящая от Марии, — всего одна фраза, — убедила бы его.

— Что ты имеешь в виду? — резко спросил Карло.

Тогда Джеронима объяснила, как она видит роль Марии во всех ее делах. «О, Господи, нет!» — подумала Мария, слушая свою свекровь, страсть которой делать добро уже начинала влиять на ее суждение о людях. Мария не собиралась посвящать во все это Карло: если бы она согласилась помогать Джерониме в будущем, то спокойно могла это сделать без его ведома. Она рассердилась на Джерониму, так как, по мнению Марии, она выдала ее, а ведь Мария еще только обдумывала этот вопрос и не дала согласия.

Карло смотрел на мать, ушам своим не веря. Затем перевел взгляд на Марию и вопросительно поднял брови. Нахмурившись, она пожала плечами. Тогда он так взглянул на мать, словно собирался еще чем-нибудь запустить ей в голову.

— Итак, мама, ты предлагаешь, чтобы моя жена занялась проституцией, и хочешь использовать ее красоту и грацию, чтобы получить деньги для своих бедняков. Нет, никогда. Позволь объяснить тебе, почему. Ты гордишься своими добрыми делами. Ты просишь мужчин — главным образом мужчин — участвовать в благотворительности, и это ни в коей мере не роняет твое достоинство, так как люди знают, что ты племянница папы римского. Кроме того, ты давно уже не в том возрасте, чтобы тебя желали мужчины. — Говоря все это, Карло все больше бледнел, дыхание его становилось затрудненным. — Что же касается Марии, то она именно в том возрасте, и если она будет клянчить для тебя пожертвования, то окажется в… — он закашлялся и сделал паузу, пытаясь отдышаться, — в положении, которое будет угрожать ее чести и достоинству. Я не позволю так унижать мою жену. Ты меня поняла, мама? — Он закрыл глаза и схватился за край стола, задыхаясь, его грудь тяжело вздымалась и опускалась.

— Да, Карло, — ответила встревоженная Джеронима.

— Вопрос закрыт. Мы больше не будем говорить об этом, — сказал старый принц, вставая. Он позвонил в маленький колокольчик, и появился слуга. — Позови Пьетро. Скажи, чтобы он принес лекарство господина, скорее. Пришли сюда Анну. Бегом! — приказал он.

— Что это? — воскликнула Мария, у которой к глазам подступили слезы. — Что с тобой, Карло?

Джеронима показала ей знаком, чтобы она умолкла. Карло, сжимая грудь, взглянул на жену. На лбу у него выступили капельки пота.

— Астма, — с трудом выговорил он. В отчаянной попытке вздохнуть он поднялся, кресло его отлетело назад.

— Успокойся, Карло, — сказал Джеронима, направляясь к нему вокруг стола и сделав знак принцу и Марии, чтобы они вышли из комнаты. — Пьетро будет здесь с минуты на минуту. Ты скоро сможешь нормально дышать. — Она взяла сына под руку и повела к дивану.

Мария чуть не столкнулась в дверях со служанкой Анной.

— Принеси кипяток и таз. Быстро, — велел принц.

Мария стояла за дверьми, беспомощно ломая руки.

Франческо взял ее под руку и повел в другую комнату.

— Не расстраивайся, Мария. Завтра Карло будет здоров. Эти приступы случаются у него внезапно, иногда — когда он огорчен, иногда — когда в прекрасном настроении. — Они сели рядом. — Нам так и не удалось открыть их причину, но он всегда приходит в себя, так что ты не должна лежать всю ночь без сна и расстраиваться. — Мария вздрогнула. — Тебе холодно, Мария. Может быть, мы поднимемся в твои апартаменты? Они там поддерживают огонь в камине, не так ли?

Она кивнула, лязгая зубами. Она услышала, как в гостиную, где находился Карло, зашел один слуга, затем другой.

— Давайте подождем несколько минут. Я должна знать, восстановилось ли у него дыхание, — прошептала она. Хотя она и не могла сказать такое старому принцу, казалось, смерть снова витает рядом с ее близкими, и от этой мысли Марию охватила паника.

— Мы не можем туда вернуться, Мария. Любое неожиданное движение или звук только… ухудшат его состояние. Пьетро и Джеронима пробудут возле него несколько часов. Они останутся рядом, даже после того как он уснет. Ты должна быть разумной и верить, когда я говорю, что он поправится. А сейчас мы поднимемся наверх. — Он встал и предложил ей опереться на его руку.

Хотя в гостиной Марии пылал огонь, зубы у нее так и стучали, даже после того как они посидели у камина десять минут. Надеясь согреть невестку и опасаясь, что она может заболеть, принц послал Сильвию вниз за горячей смесью из сока лимона, сахара и спиртного.

У Марии дрожали руки, и ей трудно было пить, потому что она лязгала зубами, так что Франческо поил ее с ложечки. Озабоченная Сильвия, суетившаяся рядом, хотела было взять эту обязанность на себя, но старый принц бросил на нее раздраженный взгляд, как бы прогоняя. Впервые Мария увидела Карло в его отце, и это заставило ее рассмеяться. Она продолжила смеяться, плечи ее дрожали, по лицу текли слезы.

— У тебя истерика, Мария. Перестань трястись и смеяться и успокойся. Ты же не ребенок. Я считал тебя более разумной. Выпей это, или я на тебя рассержусь. Ты не лучше Карло. Все вы сводите меня с ума вашими нервами, характерами и настроениями. — Он поднес чашку к ее губам. — Выпей все. Все, — настаивал он.

Мария осушила чашку до дна, чуть не захлебнувшись. Алкоголь скоро подействовал. Расслабившись, она откинулась на спинку кресла и смотрела на огонь.

— Вы не могли бы спуститься и посмотреть, как там дела? Пожалуйста! — попросила она с выражением мольбы в глазах. — Вы бы могли очень тихо приоткрыть дверь и просто заглянуть.

Принц вздохнул, что-то пробормотал себе под нос и вышел из комнаты.

Его очень долго не было. Апартаменты размещались на дальнем конце дворца, тремя этажами ниже. Она высчитывала, сколько времени ему потребуется, чтобы сходить туда и вернуться, воображала каждый его шаг, прикидывая время, которое он проведет в комнате, где остался Карло. Представляла себе эту сцену и приглушенный разговор. Она рисовала себе лицо Карло в ту минуту, когда он, задыхаясь, ухватился за край стола. Вспоминала, как он бросил кубок, с испугом размышляя, уж не навлек ли он на себя проклятие, разбив зеркало. Воображала, как он вытянулся на диване мертвый, а Джеронима и старый принц склонились над ним в горе. Что же ей делать, если Карло тоже умрет? Нет. Нет. Это немыслимо.

Потом она стала снова высчитывать шаги по пути туда и обратно, на этот раз медленно, хотя принц ходил быстро, как Карло. Было почти невозможно поспевать за Карло, когда они шли куда-нибудь вместе. Ей практически приходилось бежать. Она рисовала в воображении мужа, шагающего по улице в длинном черном пальто, которое он всегда надевал, выходя на улицу. Это эксцентричное длинное пальто, доходившее до пят, он всегда застегивал на все пуговицы, словно защищаясь от чего-то, — Бог его знает, от чего. Иногда он даже носил это пальто дома. Дверь распахнулась, и Мария вздрогнула. Но это была Сильвия.

— Если ты скажешь хоть слово, Сильвия, я запущу в тебя этим кувшином, — сказала Мария, протянув к нему руку.

Сильвия отступила и прикрыла дверь. Мария налила себе еще чашку лимонного напитка, теперь чуть теплого, и выпила до дна. Она снова начала считать и в третий раз закончила воображаемое путешествие. Принц не возвращался. Она поднялась, не в силах больше ждать.

Когда Мария, пошатываясь, начала спускаться по лестнице, то столкнулась с Франческо, поднимавшимся наверх.

— С Карло все в полном порядке. Я постоял у двери, где он не мог меня видеть, и подождал, пока он стал нормально дышать, так что могу тебя заверить, что он пришел в себя и все хорошо. Ты, очевидно, выпила еще… лимонного напитка. Это хорошо. Ты будешь крепко спать. А теперь я отведу тебя назад. — И с этими словами он твердо взял ее под руку.

Мария, конечно, спала плохо. Она то проваливалась в забытье, то пробуждалась, вертясь в постели и поворачиваясь с боку на бок. Она тревожилась о Карло. Его страдальческое лицо, судорожные попытки вздохнуть и стук опрокинутого кресла преследовали ее и во сне.

На следующее утро она резко проснулась и села в постели, прислушиваясь. До нее донеслись слабые звуки музыки, свидетельствовавшие, что с Карло все хорошо. Она снова опустилась на подушки со вздохом облегчения и лежала, удивленная тем, что один и тот же музыкальный пассаж без конца звучал у нее в ушах.

Концерты в Сан-Северо давали раз в один-два месяца. В предшествовавшие концерту недели Карло, любивший все доводить до совершенства, заставлял музыкантов без конца повторять трудные фразы и пассажи, чтобы, когда начнутся заключительные репетиции, музыканты сосредоточились не на нотах, а на выразительности исполнения, на глубине чувств, выраженных в музыке.

В то утро повторяли пассаж, требовавший синхронного исполнения пятью инструментами и четырьмя певцами. Репетиция продолжалась, когда Мария пила шоколад и пока Лаура одевала ее. Хотя музыка в ее апартаменты доносилась еле слышно, у Марии уже начала гудеть голова от постоянного повторения. Все это длилось бесконечно, пока Мария не решил а, что должна выйти на улицу — иначе она сойдет с ума.

Спускаясь по лестнице, Беатриче внезапно побежала в сторону музыкальной комнаты, перепрыгивая через ступеньки. Она весело бросила через плечо:

— Бьюсь об заклад, он в отвратительном настроении.

— Нет! — закричала Мария, бросаясь за ней и приказав Лауре и Сильвии оставаться на месте.

Она увидела, что Беатриче подсматривает через большую скважину в двери музыкальной комнаты. Мария не удержалась и тоже заглянула. Карло был хорошо виден. Он сгорбился в кресле, обхватив руками голову, сильно раздраженный, и бормотал: «Еще раз». На нем было длинное черное пальто. Пассаж играли уже в тысячный раз. Наверно, музыканты в исступлении, подумала Мария.

Когда пассаж был доигран до конца, последовала тишина. Беатриче оттолкнула мать от скважины, чтобы посмотреть, что там происходит. Она тотчас же отпрянула от двери, которая внезапно распахнулась. На пороге появился Карло.

— Еще раз, — прокричал он через плечо и закрыл за собой дверь. — Что ты здесь делаешь? — обратился он к Марии, нахмурившись в недоумении.

Ища подходящее объяснение, Мария инстинктивно взглянула на Беатриче.

— Мы просто направлялись… — начала она.

— Не утруждайся, выдумывая какую-то чушь, — сердито перебил ее Карло. — Мне нужна правда. — Он посмотрел на Беатриче и скрестил руки на груди, ожидая ответа.

— Мне было любопытно, — сказала она.

— На какой предмет?

— Вы часами играли один и тот же пассаж, и мне хотелось увидеть, как вы при этом выглядите.

— Значит, ты подглядывала через замочную скважину?

— Да.

— Что ты увидела?

— Немного.

— Ну что же, войди, чтобы увидеть больше. — Он схватил Беатриче за руку, втащил в комнату и захлопнул дверь. — Еще раз! — загремел он.

Мария стояла с беспомощным видом, не зная что предпринять. Ей очень не хотелось оставлять там Беатриче, но, с другой стороны, не хотелось и бросать вызов Карло при дочери. К тому же, если она устроит сцену на глазах у музыкантов, он придет в ярость. Она решила выйти на улицу, как планировала, наказав Сильвии дождаться Беатриче наверху. Другого ничего не оставалось.

Вернувшись через два часа, она с облегчением услышала, поднимаясь по лестнице, что играют другой пассаж, хотя его тоже повторяли.

Она сильно встревожилась, увидев, что Беатриче так и не вернулась. Хотя Сильвия волновалась, Мария отказалась рассказать ей, что произошло. Ей было стыдно, что, щадя чувства Карло и свои собственные — поскольку не желала его злить, — она пренебрегла переживаниями Беатриче. Как мучительно бедной маленькой девочке сидеть так долго в той комнате, с Карло, который не в лучшем своем настроении, и слушать эти бесконечные повторения. Даже Беатриче не найдет способ выкрутиться из этой ситуации. К браваде и любопытству ребенка примешивался страх перед Карло из-за того, что случилось с красивой медведицей. Она считала, что он один в этом виновен, — это он убил медведицу.

Прошел еще час. Начало смеркаться.

— Нет, я не голодна, — сказала Мария Сильвии. Она решила идти к старому принцу и принцессе и спросить их, что делать.

Несомненно, если она спросит принца Франческо, он пойдет сам и спасет ради нее Беатриче.

Спускаясь по лестнице, Мария внезапно разозлилась. Она направилась к музыкальной комнате, не зная что предпримет. Если ей придется устроить Карло сцену при музыкантах, да будет так.

Распахнув дверь, она вошла в комнату. По-видимому, сейчас Карло проходил с музыкантами всю пьесу. Бросив взгляд на Марию, он продолжал играть. Беатриче встала и подошла к матери с угрюмым выражением лица. Во взгляде ее читалось обвинение. Они покинули комнату, не сказав Карло ни слова.

Когда они добрались до лестницы, Беатриче сорвалась.

— Как ты могла бросить меня там так надолго! — завопила она, топнув ногой и яростно дергая Марию за руку. — Даже принц Карло забыл, что я там. И было так ужасно без конца слушать одно и то же, так скучно, скучно, скучно.

— Почему же ты не улизнула оттуда? — спросила Мария.

— Потому что при принце Карло даже крошечная мышка не улизнула бы из комнаты, — закричала она в ярости, снова топнув ногой. — Он видит все. Он слышит все. Он все знает. Как ты думаешь, откуда он узнал, что мы стоим под дверью? Мы же не шумели — однако он почувствовал, что мы там. Он знает все, что происходит вокруг него. Я думала, ты немного подождешь, а потом придешь за мной. Я ждала тебя каждую минуту. Почему ты не шла так долго? Почему?

Мария вздохнула и признала с пристыженным видом:

— Потому что я не хотела с ним сражаться.

— Но ты же моя мама. Ты должна заботиться обо мне и не бояться никого.

— Послушай, Беатриче. Ты подсматривала за принцем Карло. Ему это не понравилось, и ты была наказана. Это научит тебя быть почтительнее к нему в будущем.

— Ты тоже подсматривала за ним, — упрекнула ее Беатриче. — Я надеюсь, он тебя тоже накажет.

— Он это уже сделал — через тебя.

— Тебе-то не пришлось часами сидеть в комнате и слушать весь этот ужасный шум.

Как же могла Мария объяснить дочери, что наказание заключалось в том, что ее заставили осознать свою собственную слабость? Она боялась реакции Карло больше, чем следовало. Она поняла, что привычка бояться, возникшая у нее за годы брака с Альфонсо, никуда не исчезла. В будущем ей нужно с этим бороться. В отличие от Альфонсо, Карло ни разу не поднял на нее руку и не грозил физической расправой. Это была скорее игра умов, которой она должна обучиться. Она тоже получила хороший урок.

Концерты в Сан-Северо стали для меломанов Неаполя волнующим событием с тех пор, как программу составлял Карло, а не его отец. Он избегал традиционного цветистого музыкального стиля, предпочитая более свободные и смелые сочинения молодых композиторов. Он часто сочетал монодию, старую форму, где мелодию исполнял один голос б сопровождении оркестра, с полифонией, при которой несколько голосов уравновешивали друг друга. В произведениях новых композиторов слушателя часто удивляли диссонансы. Итак, концерты привлекали музыкальную элиту, меценатов и профессоров, а порой исполнителей и композиторов из других городов.

После их свадьбы состоялся лишь один концерт, и Мария предвкушала второй. Карло всегда был в хорошем расположении духа перед выступлением. Дворец оживал от звуков музыки, разносившихся эхом по залам, и Карло репетировал со своими музыкантами. Он учил Марию, как следить за подготовкой к вечеру — за приготовлением блюд, цветами, расстановкой мебели для приема гостей. Они были женаты уже пять месяцев, и Мария привыкла к планировке дворца, к слугам и поварам и еще ко множеству деталей, знание которых необходимо для того, чтобы вечер прошел успешно. Она также привыкла к эксцентричным повадкам Карло и чувствовала себя с ним более непринужденно. Она научилась распознавать, когда он в меланхолии, или в гневе, или в раздражении, и избегала его в такие минуты, но она также знала, что какой-нибудь пустяк мог изменить его настроение.

Карло был к ней щедр и побуждал выбрать роскошную и дорогую ткань для своего наряда, который она наденет в день концерта. Торговец тканями доставил ему изысканные отрезы во дворец, и Карло с Марией провели днем несколько счастливых часов в ее салоне, совещаясь. Карло был в прекрасном настроении, и его присутствие походило на солнечный свет, струившийся в окна. Он только что встал и был еще в длинной белой ночной сорочке и черном бархатном халате. Его темные волосы, обычно прилизанные, растрепались и по-мальчишески падали на лицо.

Он прикладывал к жене одну ткань за другой, говоря «да» и складывая отдельно стопкой, или «нет», швыряя на кресло.

В конце концов, они выбрали пять отрезов, которые Карло разложил на столе.

— Который ты выберешь? — спросил он с улыбкой.

Это была игра, так как она знала, что он уже выбрал тот, который ему больше всего нравится. Он обожал эту игру вкуса. Ее волосы тоже были не причесаны, и Карло забавлялся, накручивая себе на палец ее золотистый локон, пока Мария рассматривала пять отрезов и размышляла. Дело было не только в том, чтобы выбрать то, что ей больше всего нравилось и шло, — нужно было еще, чтобы ее наряд сочетался с оттенками красок в музыкальной комнате. Было особенно жаркое лето, и все эти ткани казались слишком яркими и тяжелыми. И вдруг на Марию снизошло вдохновение.

— Мне не нравится ни один из них, — заявила она. — Они не подходят для того, что я задумала.

Он засмеялся над такой привередливостью.

— И что же ты задумала?

— То, что подходит к этому времени года и прохладно для глаза. — Она поведала ему свою идею. Потом потупилась и, играя с большим рубином в форме слезы на своем обручальном кольце, спросила: — Как тебе моя идея?

— Идея мне нравится, и я поздравляю тебя с ее оригинальностью, но что-то с ней не так. Слишком уж симметрично.

— Ну что же, Карло, придумай что-нибудь, что придаст ей движение.

— Не движение, а живость. И я нахожу, что розовые бутоны несколько слащавы. Как насчет какого-нибудь другого цветка? Давай-ка нарисуем это, — предложил он, вскакивая и начиная рыться в ее письменном столе в поисках бумаги и чернил.

Они провели приятно час, рисуя вместе, и, наконец, нашли то, что искали.

В тот вечер Карло, элегантный в темно-синем бархате, сидел в маленьком красном кресле в спальне Марии, наблюдая, как Лаура причесывает свою госпожу. Это заняло не так уж мало времени, поскольку Лаура привыкла работать с жемчугами. Прислушиваясь к указаниям Карло, она старалась изо всех сил. После того как были сделаны завершающие штрихи, Мария начала кружиться перед Карло. Она была в приподнятом настроении, поскольку на ней было в высшей степени оригинальное платье, фасон которого придумали они вместе.

— Оно мне идет? — спросила она.

Карло молча осмотрел ее с головы до ног, что на минуту вселило в нее сомнение.

— Оно не просто тебе идет, — сказал он, наконец. — Оно делает тебя совершенной. Ты — Флора, сошедшая с Олимпа.

Они стояли в дверях музыкальной комнаты, приветствуя гостей. Некоторые осыпали Марию комплиментами по поводу ее платья; другие смотрели с удивлением. Она заметила, что некоторые шепчутся у нее за спиной. Платье было из простого белого шелка, который блестел. Никто не носил белое. Это считалось безвкусным. Вокруг глубокого прямоугольного выреза и в прорезах рукавов были разбросаны крошечные цветочки бледно-голубого и розовато-лилового цвета. Их причудливую форму придумал Карло, и они были так искусно сделаны, что казались живыми. Прическа Марии тоже была украшена этими цветочками. От талии до подола платья на юбке были вышиты цветы с нежными бледно-зелеными листьями, расположенными асимметрично на пяти тонких стеблях, — еще одна идея Карло.

Гости так пристально рассматривали Марию, что она почувствовала себя не в своей тарелке. Ей всегда доставляли удовольствие восхищенные взгляды, но необычное платье привлекало слишком много внимания. О нем судачили, а она терпеть не могла быть объектом досужих сплетен. В дальнейшем она будет надевать только традиционные наряды.

В антракте гости сидели болтая и угощаясь. Мария в роли хозяйки переходила от одной группы к другой, заботясь о том, чтобы все гости хорошо провели время. Когда она, извинившись перед одним из кузенов Карло, направилась к гостю из Пармы, чтобы поприветствовать его, за спиной у нее раздался шепот:

— А вот и мой ангел.

Обернувшись, она увидела не менее обольстительное лицо, чем ее собственное, и ей вдруг захотелось улыбнуться.

— Не называйте меня так, Фабрицио, — очень спокойно произнесла она, озираясь.

— Как же я могу не называть вас так? Я никогда не видел более красивого лица, чем ваше, и такого божественного платья. Это сочетание меня ошеломило.

Хотя уверенность Марии в удачности ее наряда была мгновенно восстановлена, она прошептала:

— Мне не нравится подобная фамильярность. Вы едва меня знаете.

— Простите, но у меня такое чувство, будто я всегда вас знал, — сказал он мягко.

— Если вы полагаете, что я чувствую то же самое, то заблуждаетесь, — ответила она и отошла от него.

Она начинала понимать преимущества методов Карло в обращении с людьми. И, тем не менее, она ощутила чувство вины за то, что вела себя таким образом с Фабрицио Карафа.

Он был добрым и мягким и сделал ей комплимент. Почему же она почувствовала необходимость защищаться в его присутствии? Несомненно потому, что он был известным сердцеедом. Конечно, он очаровательно вел себя с ней. Но какой же сердцеед ведет себя иначе? Он вел себя с ней фамильярно, этого нельзя отрицать.

Наблюдая за ним в тот вечер с безопасного расстояния, она отметила грацию, непринужденность и приветливость, с которыми он расхаживал по залу. Он много смеялся. Мария вглядывалась в лица женщин, с которыми он беседовал, глядя им прямо в глаза и слушая их так внимательно, что им начинало казаться, будто он принадлежит исключительно им. Неудивительно, что они теряли из-за Фабрицио голову.

Размышления прервал человек, с которым ей меньше всего хотелось беседовать: дон Джулио Джезуальдо, который и так весь вечер вертелся возле нее. После свадьбы дядя Карло несколько раз наносил визиты во дворец, принося Марии подарки — старинные изделия из стекла и украшения. Он уверял Марию, что она всегда может считать его своим покровителем. Сначала ухаживания просто смущали ее, но сегодня вечером его присутствие было просто несносным. Джулио действовал исподтишка, и это вызывало у нее отвращение: он всегда удостоверялся, что его проявления нежности не слышит никто, кроме Марии, и воровато обводил комнату взглядом, прежде чем обратиться к ней.

— Вы заставляете меня задыхаться, — заявил он сейчас, уставившись на шелковый розовато-лиловый цветочек у нее на груди.

— Тогда, быть может, вам следует выйти на улицу и подышать свежим воздухом, — предположила она, обошла его, чтобы не соприкоснуться, и направилась в противоположный конец комнаты, выискивая, с кем бы завести разговор, если он увяжется за ней.

Герцогиня Андрия сидела одна, потягивая лимонад.

— Как вы поживаете, Мария? — спросила Мария и со смехом уселась рядом с герцогиней. — Мне очень странно произносить свое собственное имя, обращаясь к другой женщине.

Кошмарный дядя Джулио действительно потащился за ней, но теперь остановился на некотором расстоянии и нежно на нее поглядывал.

— Да, я это знаю. У меня все хорошо, благодарю вас, но я несколько устала.

— Я тоже. Мое имя тоже когда-то было Мария Карафа. Вы это знали? — спросила Мария, вынужденная теперь вести беседу с этой неприятной женщиной и говоря первое, что пришло ей в голову.

Герцогиня взглянула на нее, словно пытаясь вспомнить. Зачем разыгрывать эту пантомиму? Мария подозревала, что герцогиня прекрасно знает, кем она была когда-то. Это придало Марии решимости завоевать ее.

— Кажется, я припоминаю, что вы когда-то были замужем за родственником моего мужа, — наконец сказала герцогиня.

— Да, за Федериго Карафа, его дядей. Он очень любил вашего мужа и обучал его фехтованию, когда тот был мальчиком, — сказала Мария.

— Многие люди очень любят моего мужа, — холодно заметила герцогиня.

Что означает это замечание? Несомненно, герцогиня не имела в виду ее. Но тогда зачем же это говорить? Эти мысли проносились в голове Марии, когда она продолжила бессмысленную болтовню:

— Да, я знаю, что мой муж его любит. Они очень большие друзья. Полагаю, вам это известно. Вы знаете Карло?

— Разумеется, я его встречала, — бесцветным голосом ответила герцогиня.

Мария, которую угнетал этот разговор, искала тему, которая не вызывала бы неприятного отклика, как было до сих пор.

— С Карло часто невозможно обсуждать ничего, кроме музыки. Вы любите музыку? Получаете удовольствие от этого концерта? — «Сейчас ты скажешь, что такая музыка тебе не по вкусу», — подумала Мария.

— Очень большое. Высокий певец с длинными волосами — мой брат. У нашей матери замечательный голос, но, к сожалению, я не унаследовала ее талант.

— Имя вашего брата Массимо? — спросила удивленная Мария.

— Да.

— О, он любимый певец Карло. У него чудесный голос.

— Благодарю вас. Да, это так.

— Вы всегда приходите на концерты Карло?

— Нет. Только когда исполняется музыка одного из композиторов моего мужа. Он — покровитель четырех или пяти из них.

— Который же это сегодня?

— Помпонио Ненна.

Герцогиня сделала глоток лимонада. До чего же нелюбезна эта женщина! Могла бы она, по крайней мере, предложить тему разговора. Как Фабрицио выдерживает необходимость сидеть с ней за обеденным столом? Или она ведет себя подобным образом только с Марией? И, вероятно, с любой привлекательной женщиной. Несомненно, она считает, что все они охотятся за ее красивым мужем. Но, учитывая то, что рассказала Марии Джеронима, кто же может ее винить? Мария лихорадочно искала, чем бы заполнить затянувшуюся паузу.

— Вы предпочитаете жить в Андрии или Неаполе? — любезно осведомилась она. При этих словах она сразу же поняла, что вопрос неудачный: он может означать, что Мария расспрашивает о передвижениях герцогини, поскольку интересуется ее мужем.

Герцогиня бросила на нее пронзительный взгляд и ответила:

— Я часто бываю в Неаполе.

— А вот и ваш муж, — с облегчением сказала Мария, поднимаясь, когда увидела, что к ним приближается Фабрицио. Торопливо простившись с герцогиней, Мария отошла от нее.

У Карло, который стоял на другом конце комнаты, прислонившись к стене, был насмешливый вид. Мария чуть не бегом бросилась к нему.

— Мои поздравления, — сказал он. — Ты только что выдержала целых десять минут в обществе самой скучной женщины в Неаполе. У тебя был такой отчаявшийся вид, что я послал Фабрицио тебя спасать.

Она засмеялась радостным смехом.

— Тысяча благодарностей. Что ты ему сказал?

— Я сказал: «Мария застряла возле твоей занудной жены. Сделай что-нибудь».

— В самом деле? Он позволяет тебе так о ней говорить?

— Он часто говорит мне то же самое, так что не может притворяться обиженным.

— Надеюсь, ты не говоришь обо мне плохо при нем.

— Почему? Потому, что ты не хочешь, чтобы я плохо о тебе говорил, или потому, что не хочешь, чтобы Фабрицио слышал, как о тебе плохо говорят?

— Ты очень хорошо знаешь ответ.

— Я хочу, чтобы ты сказала.

— Потому что я не хочу, чтобы ты плохо обо мне говорил. При ком угодно.

— Я считаю ниже достоинства нас обоих вообще обсуждать тебя с кем бы то ни было. — Он обвел взглядом комнату. Певцы и музыканты возвращались на свои места. — А теперь новое блистательное песнопение Скамотти, — сказал он и зашагал прочь.

Мария возобновила теплые дружеские отношения с Мадделеной и Анной Карафа. Они регулярно наносили визиты в Сан-Северо, проводя приятные часы с Марией и Беатриче и вполне понимая, почему Мария предпочитает, чтобы они навещали ее, а не она их. Хотя Беатриче и просила привести ее туда, Мария еще не могла заставить себя посетить палаццо Карафа, где провела три счастливейших года своей жизни, вслед за которыми последовал самый страшный год. И она не позволяла, чтобы Беатриче отвели туда без нее: ей хотелось быть рядом, когда девочке покажут комнату, в которой она родилась, и узнает, где и как умер ее отец. Мария предвидела, что, когда она войдет в этот дворец, на нее нахлынут воспоминания, она еще не чувствовала себя в достаточной степени женой Карло, чтобы противиться их силе. Карло не любил ее так, как Федериго. Однако она не могла долго откладывать этот визит, поскольку Беатриче каждый день умоляла ее об этом; она носила фамилию Карафа и имела право туда прийти и встретиться с родственниками, которые, возможно, внесли бы радость в ее жизнь.

Беатриче не была счастлива в Сан-Северо. Карло предпринял попытки, достаточно продуманные, наладить отношения с дочерью Марии. Под его руководством два самых одаренных музыканта из его оркестра давали Беатриче уроки игры на виоле и лютне. Хотя девочке нравилось бывать в музыкальной комнате, ее учитель, с которым она занималась на лютне, сказал Карло, что она как будто уделяет больше внимания аллегории музыки на стене, нежели лютне, к игре на которой у нее не было таланта. Карло предпринял еще одно усилие, стараясь привлечь ее органом, за который садился вместе с ней. Он ставил на клавиши ее маленькие пальчики и объяснял связь между нотами на бумаге и клавишами инструмента. Но и это ее не заинтересовало. К тому же девочка чувствовала себя неуютно, сидя так близко от Карло, потому что, как она говорила Марии, ей не нравился его запах. Марии, которой нравился исходивший от Карло запах измятых фиалок, скоро стало ясно, что у Беатриче нет склонности к музыке. Она вынуждена была признать, что Карло в силу своих особенностей утратил интерес к ее дочери. Однако он выполнял свой долг по отношению к Беатриче, нанимая ей самых лучших учителей по предметам, которые выбрала Мария: латынь, литература, изучение Библии и рисование. Но после неудачного опыта приобщить падчерицу к музыке между Карло и ею почти не было личного общения.

Заметив, что жизнь Беатриче лишена радости, Мадделена Карафа взяла инициативу в свои руки. В конце одного из своих визитов она настояла, чтобы Мария на следующий же день привела девочку в палаццо Карафа.

— Завтра утром я пришлю кого-нибудь из наших людей, чтобы вас сопровождать, — решительно заявила она. — Я прикажу им ждать вас в вашем дворе. Выходи в любое время, когда захочешь, Мария, — они будут готовы. Но это будет завтра, не так ли, Беатриче?