«Теория заговора». Историко-философский очерк

Хлебников М. В.

В работе исследуется феномен «теории заговора», понимаемой в качестве особого вида социального сознания. Реконструируются основные исторические этапы формирования конспирологического мышления, анализируются его базовые принципы и особенности проявления в общественной жизни. Пристальное внимание уделяется развитию конспирологии в России, начиная с XVIII века и до настоящего времени. В монографии используются материалы, малодоступные современному читателю.

 

монография

2014

 

ВВЕДЕНИЕ

События начала 90-х годов в России достаточно серьёзно подорвали позиции концепции общественно-экономических формаций, которая интерпретировала историю как реализацию схемы поступательной смены одной общественно-экономической формацией другой. При этом каждая последующая формация понималась как более прогрессивная по сравнению с предыдущей, что и объясняло объективно-неизбежный характер социально-исторического движения. С этих позиций «реставрация капитализма» в России не могла быть действительной, а если и могла быть таковой, то тогда, по крайней мере, существенной ревизии требовала сама концепция формационного развития. Надо понимать всю сложность процессов, идущих в современных гуманитарных науках, находящих своё отражение в поисках новых методологических подходов. «Теория заговора», в данном контексте, не является модернистской концепцией. В её генетическом ядре можно обнаружить и отзвуки формационного подхода. Вот как об этом говорит современный российский исследователь: «Те, кто остался верным ортодоксии, оценили происшедшие исторические перемены как “противоестественные” и прибегли при их объяснении к схемам, которые призваны доказать “искусственный” характер крушения СССР и социализма. Главной для них оказалась концепция “заговора”, усматривающая причины драматического катаклизма в происках мирового империализма, в первую очередь США, умело оперевшихся в самом СССР на “агентов влияния”». Подобное замечание, совершенно верное, тем не менее не исчерпывает собой всей полноты вопроса.

Мы сталкиваемся со следующим феноменом: «теория заговора», преодолев рамки маргинальности, становится важнейшим элементом общественного сознания, оказывает прямое воздействие на саму направленность социально-политических процессов. Слова современного западного автора: «Под широким потоком истории человечества струятся скрытые подводные течения тайных обществ, которые в глубинах часто определяют изменения, происходящие на поверхности»— на сегодняшний день не вызывают большого удивления, а для многих наших современников являются даже банальностью. Влияние «теории заговора» можно проследить на нескольких уровнях. Всё большее влияние «теория заговора» оказывает на оценку событий как локального, так и международного значения. Так, по данным Аналитического центра стратегических социальных и политических исследований ИСПИ РАН 40% опрошенных охарактеризовали действия США в Афганистане после сентября 2001 г. как операцию по установлению Америкой «нового мирового порядка». Несовпадение между официальной, «легитимной» трактовкой событий и представлениями об этих событиях в массовом сознании создают устойчивую основу бытования «теории заговора».

Более того, сторонниками данной точки зрения являются люди, обладающие достаточно высоким социальным и образовательным статусом. Конспирологические настроения получают ещё большее усиление на фоне массового падения доверия к средствам массовой информации, когда 35% респондентов заявляют о преднамеренном искажении информации в СМИ. Переосмысление исторических событий в духе «теории заговора» всё чаще приникает в среду даже профессиональных учёных. Всё это сопровождается известными оговорками, призванными смягчить эффект использования конспирологических схем. Так, трагические события, связанные с массовыми репрессиями в конце тридцатых годов прошлого века, становятся объектом применения концептуальных схем «теории заговора». Это приводит к парадоксальному подтверждению адекватности размаха и жестокости репрессий гипотетической опасности, которую представляли собой репрессированные. Сошлёмся на работу А. В. Шубина, в которой последовательно проводится данная точка зрения: «Юридическая процедура сталинского следствия и суда не выдерживает критики. Но это ещё не значит, что ложно обвинённые во вредительстве и шпионаже люди вообще не занимались оппозиционной работой… и не собирались, в случае устранения Сталина, проводить иной курс». Подобная версия рождает и определённые выводы о правомочности политических процессов тех лет: «Да, обвинения фабриковались. Но фабриковались ли они целиком? Были ли обвиняемые на сталинских процессах “невинными агнцами” или они действительно сопротивлялись сталинскому курсу?»

Обратим также внимание на то, что конспирологическая лексика в настоящее время во многом формирует политический дискурс социума: «заговор олигархов», «заговор спецслужб» и т. д. Отметим, что подобной лексикой оперируют социальные и политические силы, зачастую выступающие как антагонисты по отношению друг к другу, что также свидетельствует, как минимум, о восприимчивости к конспирологическим схемам как широких слоев населения, так и политического истеблишмента современной России. Говоря о значении «теории заговора» для российского политического пространства, сошлёмся на слова современного исследователя: «Есть все основания утверждать, что в течение последних пятнадцати лет конспирология стала составляющей мейнстрима и даже больше того — основой всей российской политики». Характеризуя данную особенность российского политического сознания, известный журналист М. Соколов выводит её из «конспирологического склада русского ума». Не соглашаясь со столь крайними суждениями, отметим, тем не менее, актуальность подобных высказываний, их явную соотнесённость с реальными политическими процессами, которые, в свою очередь, укоренены в социальной действительности.

Конспирологические схемы, те или иные вариации «теории заговора» используются не только фундаменталистскими, консервативными политиками, но и теми социально-политическими группировками, партиями, которые придерживаются либерально-демократических взглядов, или, по крайней мере, декларируют их. Здесь мы можем не согласиться со слишком категоричным мнением отечественного исследователя: «Вообще пропаганда левых основана преимущественно на “теориях заговора”. И это неудивительно. Ведь в самом фундаменте коммунистической идеологии уже заложен вселенский “заговор” “капиталистов-эксплуататоров” против “пролетариев-эксплуатируемых”». Адекватным подтверждением нашему несогласию является, к примеру, публикации «Новой газеты», идеологические ориентиры которой отражают крайне правый спектр современного российского либерализма. Так, в материалах, посвященных президентским выборам в Украине в 2004 г., следующим образом интерпретируются взаимоотношения В. Пинчука с Л. Кучмой. «Ровно год тому назад американцы устроили его тестю международную изоляцию, однако на Ассамблее ООН в Нью-Йорке он свёл Леонида Даниловича с “Бней Брит” и ещё несколькими уважаемыми организациями. Злые языки называют их “масонскими ложами”, но после этих встреч проблемы решились сами собой. Джордж Буш пожал Л. Кучме руку». Заметим, что и по лексическим характеристикам, и по содержательным моментам текст, опубликованный в либеральном издании, практически идентичен материалам, помещаемым в радикально-националистической прессе.

Зададимся вопросом: насколько «теория заговора» актуальна, но уже не для российского общества, а в масштабах мировых социокультурных процессов? Приведём один пример, показывающий распространённость конспирологических настроений; этот пример, несмотря на свою внешнюю курьёзность, отражает степень влияния «теории заговора» на массовое сознание. По результатам проведённых опросов 71% жителей США уверены, что правительство сознательно скрывает или искажает сведения, касающиеся контактов с внеземными цивилизациями. Британский журналист И. Хари в издании «New Statesman» попытался выделить наиболее популярные «теории» из теорий заговора в 2002 г. Оказывается, что к числу наиболее востребованных вариантов «теории заговора», помимо собственно политических версий, относится также и «фальсификация» высадки американских астронавтов на Луну. П. Найт приводит ещё один интересный факт, доказывающий распространённость «теории заговора» в современном западном мире. Во время известного сексуального скандала, связанного с амурными похождениями президента Клинтона, его жена Хиллари Клинтон усмотрела в этом конспирологическое начало, заявив в 1998 году в телевизионном интервью в популярной программе «Today» телекомпании NBC, о том, что мы наблюдаем «крупный заговор правых, начавшийся против <…> мужа с того самого дня, как он стал президентом». Далее американский исследователь делает заключение по поводу общественной реакции на подобное, в общем-то, абсурдное заявление: «И хотя это замечание вызвало массу комментариев и чересчур много насмешек, не в последнюю очередь на радио, тем не менее оно прозвучало вполне в духе времени. Возможность конспирологического объяснения стала считаться само собой разумеющейся (или, по крайней мере, к ней стали цинично апеллировать) повсеместно — начиная от самых мрачных закоулков Интернета вплоть до Белого дома».

Страх перед «тайными обществами», проникший на самые высокие этажи власти современного западного мира, толкает политический истеблишмент и на практические шаги в невидимом конспирологическом противостоянии. В том же 1998 году министр внутренних дел Великобритании Д. Стро начинает антимасонскую кампанию. Целью её была нейтрализация влияния масонов на действия правоохранительных органов. По мнению министра, масоны оказывали негативное воздействие на расследование громких уголовных преступлений. Сотрудникам органов правопорядка (полиции, судов, прокуратуры) предписывалось в обязательном порядке сообщить о своём членстве в масонских ложах. В следующем, 1999 году подобная инициатива была законодательно закреплена в Уэльсе. Уже после ухода Д. Стро со своего поста антимасонские кампании, пусть и в менее публичной форме, регулярно проводились органами правопорядка. Так, в 2008 году в Скотланд-Ярде был составлен секретный документ под названием «Operation Riversaide» (Операция Риверсайд), в котором были зафиксированы контакты криминального мира с представителями английских масонских лож. И хотя подобные мероприятия проходят под знаком борьбы с коррупцией, мало кто сомневается, что истинная причина их заключается в неослабевающем страхе перед всесильными «тайными обществами».

Конспирологические настроения проникают даже в те культуры, для которых традиционно нехарактерен интерес к «теориям заговора». Символичен в данной связи успех в Китае книги «Валютные войны» Сун Хун Биня, в которой мировая история, от битвы при Ватерлоо до банковского кризиса 1997-1998 годов, объясняется деятельностью семейства Ротшильдов. Неизвестный до этого инженер-программист быстро становится медийной персоной. В качестве финансового и политического аналитика его приглашают на китайское телевидение, общий тираж «Валютных войн» достигает символической цифры в один миллион экземпляров. При этом необходимо учесть фактор социокультурной самоизоляции Китая, в котором подобная книга могла издаться только при наличии серьёзной политической поддержки, с одной стороны, и явного читательского запроса, с другой стороны. С известной долей осторожности можно даже говорить о том, что «теория заговора» становится одним из реальных факторов глобализации. Исходя из вышесказанного, слова современных отечественных исследователей о том, что «конспирология выступает важным практическим и идеологическим инструментом для объяснения разнообразных общественных явлений, разработки стратегии и тактики не только различных политических партий и движений, но и многих могущественных государств», нельзя не признать адекватно отражающими современную ситуацию.

К сожалению, современный уровень отечественных исследований «теории заговора» оставляет желать лучшего. Достаточно типичными являются слова С. Козлова, предваряющие тематическую, одну из немногочисленных, «конспирологическую» подборку в журнале «Новое литературное обозрение»: «Теории заговора выступают как идея-фикс массового сознания, но для сознания учёного не составляет особой проблемы: с ними всё ясно». В данном высказывании более всего поражает весьма ощутимая безапелляционность, сведение сложнейшей проблемы (что видно и из текстов обозначенной подборки) к незамысловатой формуле. Но, как известно, игнорирование проблемы не есть путь ее решения, верно это и в нашем случае. Уровень разработки проблематики «теории заговора» в гуманитарной мысли нельзя признать адекватным её важности и весомости в современном мире.

Одна из проблем изучения конспирологии заключается как раз в том, что исследователь зачастую опасается эффекта отождествления рассматриваемого вопроса с личными убеждениями автора. Поэтому некоторые исследователи заранее оговаривают свою «непричастность» к конспирологическому мышлению: «Сам автор не разделяет подход к интерпретации истории через призму заговора и считает распространение конспирологических доктрин социально опасным явлением. Этический императив авторской позиции построен в соответствии с принципами интернационализма и толерантности». Не отрицая ни толерантности, ни принципов интернационализма, заметим, что подобная позиция, граждански оправданная, к сожалению, накладывает свой отпечаток на особенности исследуемой темы, «заставляя» учёного постоянно апеллировать к «этическому императиву». Последнее обстоятельство имеет ряд объективных причин.

Следует признать, что уровень методологического исследования «теории заговора», как в зарубежной, так и отечественной науке, до сих пор не обрёл должной высоты, несмотря на важность и актуальность рассматриваемой проблематики. Подавляющее число работ носит описательный, перечислительный характер, объясняемый, впрочем, особенностями предмета изучения. Широта и многообразие эмпирического материала чаще всего «закрывают» собой необходимость поиска того социокультурного основания, наличие которого и определяет самобытность «теории заговора». Об этом говорит современный французский учёный Л. Дарол: «В большинстве существующих исследований тайных обществ делались попытки дать определения этому уникальному явлению, и всё же до сих пор более или менее удовлетворительной формулировки не найдено. Это связано с великим разнообразием признаков, присущих различным секретным организациям; то, что является сутью одной, не подходит другим». Теоретическая неразработанность проблематики, связанной с «теорией заговора», приводит к тому, что конспирология становится объектом односторонне-оценочных или общих, зачастую выработанных походя, в контексте иных исследовательских проектов, определений. С этим связано и отсутствие соответствующего терминологического и понятийного базиса, без которого полноценный анализ «теории заговора» также представляется малопродуктивным. В рамках предлагаемого исследования данные трудности предполагается если и не решить полностью, то наметить основные пути и возможности их преодоления. Безусловно, для этого необходимо осмысление всего практического и теоретического материала, накопленного в данной области.

В начале нашей работы мы должны оговорить важный терминологический аспект. На протяжении всего исследования мы будем пользоваться двумя внутренне близкими понятиями: «теория заговора» и «конспирология». Как правило, сегодня между двумя данными понятиями не делается различий, и их употребляют в качестве абсолютных синонимов. Признавая несомненную близость конспирологии и «теории заговора», укажем на особенность их употребления в нашей работе. Понятие «конспирология» у нас смещается в сферу социально-онтологическую, связанную с формированием и функционированием общественного сознания. Поэтому зачастую мы будем пользоваться такими определениями как конспирологическое мышление и конспирологическое сознание. «Теория заговора» в обозначенном контексте выступает больше как операционная схема, содержащая и отражающая основные структурные компоненты изучаемого феномена. Подобное функциональное разделение, на наш взгляд, позволяет достичь некоторой методологической упорядоченности, не прибегая к усложнённому понятийному конструированию.

Конечно, к вопросам, так или иначе связанным с «теорией заговора» и конспирологическим сознанием, обращалось и обращается немалое количество исследователей. Среди зарубежных авторов можно выделить следующие имена: X. Арендт, С. Дудаков, Д. Б. Дэвис, У. Лакер, Д. Пайпс, Л. Поляков, Р. Хофштадтер, У. Эко, С. Ютен — к концептуальным разработкам и моделям которых в контексте нашей работы мы, безусловно, будем обращаться. Следует отметить, что западная гуманитарная наука накопила достаточный материал по проблеме «теории заговора», хотя и здесь существует ряд серьёзных трудностей. Во-первых, основной корпус работ носит описательно-эмпирический характер, отражающий широкий спектр вариантов «теории заговора», отдельных авторских конспирологических построений. Но закономерным результатом изобилия фактического материала является методологическая ущербность в изучении «теории заговора». Сошлёмся в качестве яркого примера на мнение Дж. Энтина, полагающего, что роман У. Эко «Маятник Фуко» может стать адекватным инструментарием в изучении конспирологии. При всей фактической насыщенности, книга Эко, конечно, прежде всего, художественное произведение, со всеми специфическими чертами, присущими литературному тексту. Во-вторых, имеющийся методологический базис у названных авторов практически полностью построен на использовании неофрейдистского подхода в толковании генезиса «теории заговора», её основных содержательных и структурных моментов. Поэтому использование иностранных источников, на наш взгляд, имеет свои естественные ограничения и трудности.

К сожалению, корпус работ отечественных авторов, по сравнению с западными исследованиями, не столь велик. Причина в том, что отечественные исследователи заняты в основном анализом исторических аспектов «теории заговора», причем почти исключительно на российском материале. Например, в уже цитированной, содержательной и фактологически насыщенной работе В. Э. Багдасаряна «“Теория заговора” в отечественной историографии второй половины XIX-XX вв.» большое место уделяется подробному описанию содержательной стороны «теории заговора» в начале XX столетия с позиции выделения субъекта заговора. По преимуществу субъект заговора характеризуется с точки зрения его этнической принадлежности. Автор подробно описывает те или иные варианты, вплоть до таких экзотических, как представление о финнах как главном двигателе заговора. В известной степени богатство и разнообразие материала диктуют описательно-перечислительный способ его подачи и интерпретации. Однако нельзя не выделить работы А. Я. Авреха, А. С. Ахиезера, В. М. Боковой, А. Г. Дугина, Я. А. Гордина, А. Г. Зорина, И. А. Исаева, В. А. Исакова, Б. И. Колоницкого, В. Г. Немцовского, А. Е. Петрова, А. И. Фурсова, А. Цуладзе, Е. Б. Черняка. Собственно проблема методологической составляющей исследования «теории заговора», своего рода, как мы уже говорили, «методологического дефицита», находит своё понимание в работах перечисленных авторов. Так, Е. Б. Черняк отмечает следующее: «Изучение секретных обществ может производиться под разными углами зрения, например, как часть гражданской истории, а также истории общественной мысли. Не менее оправданы социологический подход или исследование тайных союзов как выражения определённой социальной психологии». Помимо представленной точки зрения, которую весьма условно следует определить как социально-гуманитарный подход, можно говорить и о наличии радикального подхода к пониманию методологических основ «теории заговора», актуализирующего методологические приёмы естественных наук. «Трудно понять, как могут заниматься историей заговоров учёные, не знающие, как проходит сигнал по сложной радиотехнической схеме, или как работает система управления сборочным конвейером, или какие трудности встречаются при распределении финансов в крупных фирмах, или государствах»— утверждает другой современный российский исследователь.

Изучение феномена «теории заговора» заставляет обратиться к ряду проблем, которые, на первый взгляд, имеют весьма отдалённое отношение к предмету исследования. Объяснение кроется не в эклектичности авторского подхода, но в том, что раскрытие сущностных характеристик «теории заговора» невозможно без привлечения материала самого широкого спектра: от общетеоретических работ по философии, истории, социологии, политологии до источников «ненаучного» характера (публицистические работы, художественные тексты, мемуары, дневники). Постижение и адекватная интерпретация ментальной сферы, в рамках которой и бытийствует «конспирологическое сознание», невозможны при помощи лишь общетеоретических положений, которые, с одной стороны, объективизируют эмпирическую сторону социокультурной динамики, что даёт нам возможность перевести её понимание на рациональный понятийный уровень, но с другой стороны — существенно обедняют анализируемую картину. «Пора отказаться от противопоставления микро- и макроанализа, которое лишь упрощает дело, и подвергнуть более глубокому рассмотрению более важный вопрос — о приемлемых формах соответствия между постановкой вопросов, методами изучения и уровнем наблюдения исторических явлений»— с этим утверждением авторов «Анналов» мы не можем не согласиться.

Естественно, что в данном контексте также следует указать на междисциплинарный характер представляемого исследования. Но междисциплинарность в нашем понимании не есть тривиальное перенесение фактов из одной научной области в другую, как вариант количественного расширения информационного поля, не влияющий на проективную установку исследования. Мы говорим о том, что Р. Рор-ти назвал «imaginative redescripitions» — повторные описания уже описанных фактов, «порождающие новую сложность описания, поскольку изменяют те заранее заданные углы зрения, под которыми мы обычно эти факты видим». Также заметим, что междисциплинарность не предполагает абсолютную универсализацию социально-гуманитарного знания до той степени, когда все представленные в нём науки, потеряв свою специфику, составят гомологическое образование.

Кроме этого, оговаривая присутствие в работе указанного выше корпуса источников, отметим, что «теория заговора» не является статичным понятием с жёстко прописанными свойствами. Следует указать хотя бы на тот очевидный факт, что на различных исторических отрезках конспирологическим мышлением активизируются принципиально несхожие схемы. Разница между биологической интерпретацией «теории заговора» (война рас) и УФО-теориями является не только содержательной, но ментально-исторической, хотя сами обозначенные явления, несомненно, генетически близки. Поэтому важным и необходимым представляется обоснованная реконструкция того социокультурного контекста, который и определяет, в значительной степени, содержательные моменты «теории заговора». В этой связи нам представляется актуальным мнение П. Рикёра о специфике философского исследования на историческом материале: «Вместо того чтобы искать масштаб и систему, философ, занимающийся историей, ищет интимное и своеобразное; история, вместо того чтобы следовать путём поступательного развития, будет завязываться в узлы, образуя личности и произведения».

Как отмечает современный французский исследователь Р. Шартье: «В каждой конкретной эпохе перекрещивание различных опорных линий (лингвистической, концептуальной, эмоциональной) определяет некоторые “способы мышления”, которые формируют особые интеллектуальные конфигурации (например, границы между возможным и невозможным или между естественным и сверхъестественным)». Поэтому одной из задач, стоящей перед данным исследованием, является конструирование «исторического портрета» «теории заговора» в контексте определённых социокультурных эпох. Но в то же время следует помнить об опасности «мифологии доктрины» (термин К. Скиннера) — невольном, практически автоматическом «сглаживании» существеннейших контекстуальных противоречий, не укладывающихся в прокрустово ложе теоретического посыла. В своё время эту проблему актуализировал Г.-Г. Гадамер в известнейшей работе «Истина и метод», говоря о наличии в познании структуры предпонимания: «Речь идёт о том, чтобы помнить о собственной предвзятости, дабы текст проявился во всей его инаковости и тем самым получил возможность противопоставить свою фактическую истину нашим собственным предмнениям».

Следует также учитывать, что в «теорию заговора» зачастую включаются взаимоисключающие концепции — и уже существующие, и впервые созданные авторским сознанием. Касаясь последних, заметим, что конспирологические авторы создают свои оригинальные версии «теории заговора» — во многом исходя из субъективных предпосылок: из собственной интерпретации того или иного текста, интерпретации мнения того или иного предшественника, с которым автор соглашается или, что чаще, не соглашается. Указанная особенность одновременно упрощает и усложняет исследование конспирологической проблематики. С одной стороны, мы можем выделить единое концептуальное пространство «теории заговора», преодолев тем самым ярко выраженный содержательный полифонизм конспирологических построений. С другой стороны, сам этот полифонизм требует отдельного исследования. Нельзя не учитывать в трансформации конспирологических схем и объективного фактора: уже указанное нами историческое изменение самой конспирологической парадигмы. И в этом случае мы не вправе игнорировать эмпирическую составляющую «теории заговора».

На сегодняшний день конспирологические построения, как мы уже говорили выше, преодолевают рамки маргинальности, и это приводит к парадоксальным результатам. Оказывается, что существует прямая связь между широко рекламируемыми, популярными романами, кинофильмами и текстами, издаваемыми мизерными тиражами для ограниченной, целевой читательской аудитории. Зачастую подобная связь не «проговаривается», чтобы не дискредитировать в глазах широкой публики продукты массовой культуры. Актуализация «теории заговора» в широком культурно-информационном пространстве может иметь и внешне пародийные установки. Примером тому служит известный мультипликационный сериал «Симпсоны», одна из сюжетных линий которого связана с «тайным обществом» каменотёсов. Еженедельные собрания каменотёсов включают в себя поклонение Священному Пергаменту, обильные алкогольные возлияния и игру в настольный теннис. Несмотря на столь несерьёзное поведение, каменотёсы достаточно амбициозны в оценке своей роли в мировой истории. «Пытаясь доказать своё могущество, “каменотёсы” утверждают, что именно они издавна управляли британской империей и не допустили введения в США метрической системы». Конечно, можно сказать, что перед нами лишь сатира, нацеленная как на масонскую символику, так и на наиболее распространённые штампы «теории заговора». Но весёлая пародия в определённой степени, пусть и в сниженной форме, становится средством социокультурной реабилитации «теории заговора», и как следствие, выводит её за границы маргинальности. Тем самым потенциальное влияние «теории заговора», внешне отсутствующее, лишь возрастает. Не учитывать этого невозможно, так как субъективные и объективные факторы развития «теории заговора» не просто взаимодействуют, но определяют друг друга.

Поэтому плодотворным, на наш взгляд, представляется анализ становления конспирологического дискурса в западноевропейском варианте и исследование аналогичного процесса, но уже в отечественном социокультурном пространстве. Одной из главнейших особенностей «теории заговора» на современном этапе является её всё более возрастающее влияние на социальную жизнь, несмотря на то, что политическое пространство в западном социуме в известной степени «прозрачно» для субъекта, находится под пристальным вниманием средств массовой информации, конкурирующих партий.

С другой стороны, сама природа социально-философского познания не только позволяет говорить о конспирологии как таковой, но и о конспирологическом мышлении, обладающим целостными, устойчивыми признаками. Мы считаем необходимым в качестве предварительного момента указать на то, что в генезисе «теории заговора» отчётливо выделяются два основных этапа. Это период существования различных версий собственно «теорий заговора» и период формирования конспирологического мышления. Если сначала мы наблюдаем количественный рост «теорий заговора», с различными вариантами и модификациями, то на втором этапе «теория заговора», преодолевая рамки содержательной вариативности и социальной маргинальности, становится постоянным и важным фактором общественного бытия. Как раз второй этап, соотносимый с современной эпохой, требует особенно широкого привлечения и использования теоретического материала. Без привлечения и использования материалов данных двух групп полноценное и объёмное исследование «теории заговора» методологически и содержательно невозможно.

 

ГЛАВА 1.

«Заговор» и «тайные общества»: соотношение исторического и методологического аспектов

В начале нашего исследования следует оговорить необходимое разделение между «теорией заговора» и заговором политическим как таковым, являющимся в настоящее время основным объектом научного исследования. Определения «теории заговора» достаточно многочисленны, в качестве примера мы можем привести следующую дефиницию политического заговора: «Тайное соглашение (уговор, сговор) нескольких лиц, выступающих индивидуально или в качестве лидеров политических сил о совместных действиях против кого-либо или, реже, чего-либо для достижения определённых политических целей. Заговор политический — особая разновидность интриги политической, отличающаяся максимально возможной конспиративностью и негативной, деструктивной, а не созидательной направленностью». К этому определению можно добавить дефиницию заговора, сформулированную современной отечественной исторической наукой. «Любой заговор может быть определён как подготовка и осуществление тайной организацией или группой лиц акта насилия для последующей реализации своей стратегической цели: обеспечение успеха личным или корпоративным интересам, смены власти, установлением республики, национального государства или общества социальной справедливости». Как мы видим, последнее определение отличается от первого лишь наличием вариативного ряда целей заговора, но не какими-либо принципиальными расхождениями, раскрывающими природу заговора.

В данных аспектах политический заговор противоположен обычной политической практике с её ограниченной, но вполне реальной открытостью, теоретической и реальной возможностью принятия участия в решении социально-политических проблем относительно широким кругом лиц. Политический заговор имеет богатую историческую традицию, его элементы прослеживаются уже на самых ранних этапах формирования социальных отношений. На стадии перехода от общинного устройства к первым территориальным государственным образованиям заговор становится отражением перманентного конфликта между общиной и царской властью, стремящейся к гегемонии, урезыванию прав общины. Здесь также накладываются всё возрастающие проблемы самих царствующих династий. Внутри складывающихся династий власть становится источником противоборства, для членов династий, «несправедливо» обойдённых при распределении властных полномочий, заговор выступает в роли наиболее эффективного инструмента восстановления «справедливости». Зачастую два обозначенных фактора дополняют друг друга. Так, например, если мы обратимся к древневосточной истории, судьба древнеизраильского царя Авимелеха выглядит достаточно типичной. Согласно «Книге Судей», Авимелех, будучи незаконнорожденным сыном Гидеона, приходит к власти после жестокого убийства законных сыновей своего отца. После этого при активной поддержке жителей культового города Шехема, Авимелех провозглашается царём. Царствование его длится всего три года и заканчивается переворотом, осуществлённым при участии тех же жителей Шехема в конце первой половины XI века до н. э.

Позже, в эпоху классической Греции, заговор становится одним из самых распространённых способов политической борьбы. В трудах таких известных античных историков как Геродот, Фукидид, Тацит, Плутарх мы находим описание множества состоявшихся и предотвращённых, успешных и неудачных заговоров. Показательно, что античные историки в качестве примеров заговоров приводят события не только в греко-римской ойкумене, но и выходящие за её границы. Так, Геродот в «Истории» подробно рассказывает о заговоре, в результате которого в VI в. до н. э. на персидский трон восходит царь Дарий L Тогда, после внезапной смерти царя Камбиса, власть в стране оказывается в руках самозванца, известного как Лже-Бардия. Подробно описывается «технологическая» сторона заговора, включая такие важные его элементы как выбор участников заговора, их мотивацию и время осуществления собственно заговора. Дарий на призывы Отана не торопиться и лучше подготовить намеченное выступление, говорит следующее: «Если вы примете совет Отана, то знайте, что вам предстоит жалкая гибель. Ведь кто-нибудь обязательно донесёт магу, чтобы получить выгоду себе одному. Лучше всего, конечно, чтобы вам тотчас действовать на свой страх и риск. Но раз уж вы решили набрать ещё сообщников и доверились мне, то давайте совершим это дело сегодня. Иначе знайте: если мы упустим сегодняшний день, то я сам пойду к магу с доносом на вас, чтобы никто другой не успел упредить меня». Речь Дария убедительна, она демонстрирует немалое знание природы самого заговора и заговорщиков. Оказав на соратников определённое давление, пригрозив им выдачей, Дарий сумел не только сподвигнуть их на активные действия, но и фактически перехватил инициативу в руководстве самого заговора. Неудивительно, что после выполнения задуманного именно Дарий, проявивший себя как организатор переворота, занимает царский трон.

Помимо этого античные источники рассказывают об использовании заговора в качестве орудия политического манипулирования. Одно из самых ярких подтверждений тому содержится в сочинениях Плутарха. Повествуя об острой социально-политической борьбе, развернувшейся в V веке до н. э. в афинском обществе, историк уделяет большое внимание фигуре Алкивиада. Будучи принципиальным противником демократии, древнегреческий полководец своим военным талантом тем не менее всячески способствовал укреплению Афин. Он успешно организовывает отпор гегемонистским устремлениям Спарты, выступает вдохновителем военной операции против Сиракуз. «Ещё при жизни Перикла афиняне мечтали о захвате Сицилии, но за дело взялись лишь после его смерти и под предлогом помощи союзникам, притесняемым Сиракузами, всякий раз посылали за море свои отряды, расчищая путь силам более внушительным. До предела, однако, разжёг это стремление лишь Алкивиад, который убедил сограждан впредь действовать не исподволь, не постепенно, но двинуться на Сицилию с большим флотом и попытаться сразу овладеть островом». Но политические враги Алкивиада, воспользовавшись тем, что в последние дни перед отплытием флота были осквернены изображения Гермеса, обвиняют его в святотатстве. Постепенно обвинения разрастаются, обретая уже характер политический: «Сначала, как уже говорилось, против Алкивиада были только шаткие подозрения, основанные на показаниях рабов и метэков. Но после его отъезда враги возобновили свои нападки ещё решительнее, приплетая шутовские мистерии к надругательствам над статуями Гермеса, словно то и другое — плод единого заговора, цель коего — мятеж и государственный переворот». В итоге политические соратники и близкие люди Алкивиада были брошены в тюрьму, а сам он, проклинаемый и презираемый согражданами, избежал смерти, скрывшись в пределах персидской державы. Как мы видим, обвинение в политическом заговоре обладало немалой силой уже в античную эпоху и служило эффективным орудием социально-политической борьбы.

Теперь обратимся к дефиниции «теории заговора», дабы выявить различия между политическим заговором и конспирологией. Достаточно объективное, ставшее уже классическим, определение «теории заговора» мы можем найти в работе К. Поппера «Открытое общество и его враги». «Согласно этой теории, объяснение социального явления состоит в обнаружении лиц или групп лиц, которые заинтересованы в появлении этого явления (иногда это — тайный интерес, который следует раскрыть) и которые запланировали это явление и составили заговор, чтобы породить его». Своё определение «теории заговора» предлагает Й. Рогалла фон Биберштайн: «Теорией заговора принято называть модели объяснения, которые претендуют на разоблачение истинных, скрытых под внешней поверхностью причин происходящих в обществе перемен, воспринимающихся как незаконные и опасные».

В современной отечественной науке определение конспирологии даёт нам А. Фурсов: «Под конспирологией имеется в виду сфера знаний, в которой история, особенно её резкие повороты, рассматривается сквозь призму тайной борьбы, заговоров и контрзаговоров неких скрытых сил — орденов, масонских лож, спецслужб, тайных международных организаций». Обратим внимание на несовпадение цели политического заговора и объекта изучения в «теории заговора». Если специфика политического заговора определяется локальной, конкретной социально-политической проблемой, конфликтным решением которой выступает сам заговор, то конспирологический подход делает акцент на единстве заговора с некоторой идеологической матрицей, без которого толкование заговора теряет любой смысл. Естественно, что политический заговор в реальности очень часто имеет идеологическое основание и обоснование. Но в «теории заговора» идеологичность приобретает особый, в чём-то даже надсоциальный характер.

Вопрос о реальном генезисе «тайных обществ» вне конспирологической интерпретации данной темы не имеет до сих пор однозначного решения. Всё же большинство исследователей относит возникновение первых прообразов тайных обществ к самым ранним этапам развития человечества. Большое значение приобретают исследования этнографического характера, дающие весьма интересные результаты. Обратимся к работе такого авторитетнейшего учёного как Фрэзер, основателя и первого классика сравнительной этнографии. Хотя Фрэзер и не обращается специально к теме возникновения «тайных обществ», но всё же уделяет ей некоторое внимание. Опираясь на данные голландского этнолога И. Г. Риделя, изучавшего племена Океании, Фрэзер пытается объяснить распространение такого обряда, как ритуальное отделение юношей от остальной части племени. Подобное отделение сопровождается различными ритуалами, свидетельствующими о важности данного действия.

Учёные предшествующего Фрэзеру времени объясняли подобные ритуалы политическими причинами. В частности утверждалось, что юношеские союзы выполняют функцию политического объединения с целью противопоставления иному племени, в военном или собственно политическом плане. Английский же исследователь акцентирует внимание именно на демографическом аспекте объединений. Фрэзер говорит: «Фактически эта организация представляет собой широко распространённый в первобытных обществах институт, основная функция которого — инициация юношей». Ритуальная смерть и последующее воскрешение юноши символизирует собой переход на другую, более высокую, демографическую ступень.

Подтверждением гипотезы Фрэзера служат исследования американского этнографа Ф. Боаса, проведённые среди индейцев Северной Америки (наудовесси, сиу, дакота). Им зафиксированы важные особенности юношеских союзов. Он обращает внимание на соединение инициации с тотемной практикой. В частности, ритуальная смерть сына вождя племени оборачивается его перерождением в волка. «Речь в данном случае идёт об установлении симпатической связи с животным, духом и другим могущественным существом, которому человек частично или целиком отдаёт на хранение свою душу и от которого он в награду за этот дар получает сверхъестественные способности». Фрэзер делает вывод о том, что «соседство» тайных обществ и тотемной практики не является случайным, оно отражает закономерности бытования архаических народов. Представление о душе как о некоторой ценности рождает желание защитить её от реальных или мнимых катаклизмов. Тотемизм и есть вариант сохранения души, помещение её на хранение во внешнюю среду (животные, растения). Можно сделать вывод о концептуальном содержании размышлений Фрэзера. Период полового созревания для архаического сознания представляется рубежным, критическим моментом, спасение от которого находится в возрастном отделении «тайное общество» и одновременно — в обращении к тотемным связям человека.

С позиций психологических интересны рассуждения о генезисе «тайных обществ» Э. Нойманна. Как и Фрэзер, он относит их возникновение к ранним этапам развития человечества, но делает упор в своей концепции на момент перехода от матриархата к патриархату. Для немецкого исследователя обозначенный переход представляется значительным в первую очередь с психологических позиций, как этап развития Эго. Нойманн пишет: «Коллективный мир инициации, тайных обществ, сект, мистерий и религий является духовным и маскулинным, и, несмотря на его общественный характер, акцент все равно делается на индивид, так как каждый проходит инициацию индивидуально и переживания, накладывающие отпечаток на его индивидуальность, тоже индивидуальны. Избирательный характер этого индивидуального ударения составляет заметный контраст с матриархальной группой, где преобладают архетип Великой Матери и соответствующая стадия развития сознания». Предшествующий матриархальный период означал не только социальное господство женщин и подчинённое положение мужчин в обществе. «Тайные общества» мужчин служат основой для акцентуации Эго, что является предпосылкой к переходу к личности. Женщина с её сексуальной природой представляет собой бессознательное начало, влияние которого настолько велико, что от него можно уберечься лишь укрывшись в «тайном обществе»: «Вот почему ни одна женщина никогда не допускается в мужские общества. На этом уровне, где мужчины еще не уверены в себе, женщины объявляются опасными и обольщающими».

После изучения основных работ, касающихся возникновения и развития «тайных обществ», мы выделяем три основных подхода: позитивистско-рациональный, мифогенетический, который можно определить и как структуралистский, а также мистико-оккультный. Естественно, что в рамках одной концепции могут взаимодействовать, накладываться друг на друга элементы различных подходов. Попытаемся охарактеризовать каждый из подходов с точки зрения его сущностных оснований.

Позитивистский подход возникает во второй половине XIX века. Представители данного направления, будучи во многом пионерами научного изучения «теории заговора», сумели сформулировать ряд ценных положений, относящихся в основном к вопросу об определении границ конспирологии. Например, Ч. У. Гекертон в работе с весьма многообещающим названием «Тайные общества всех веков и всех стран» отмечает одну из проблем изучения «теории заговора». Собственно исследование «конспирологического сознания» зачастую подменяется теоретическими изысканиями, целью которых является классификация самих «тайных обществ». Поэтому можно полностью согласиться со словами автора о том, что «возникновение и действие тайных обществ не странные и необъяснимые явления, не временная форма, не скоротечное и неожиданное действие, но вполне ясный и предвиденный результат известных причин».

Дальнейшие же рассуждения автора, к сожалению, по большей части определяются его стремлением к классификации «тайных обществ», которые он делит на религиозные, военные, судебные, учёные, гражданские, политические. Затем, признавая определённую искусственность своей схемы (несомненно, что тот же орден тамплиеров — довольно сложное и неоднородное социорелигиозное объединение — не может быть объяснен как исключительно военное, религиозное или политическое общество), Гекертон оставляет лишь два критерия деления: религию и политику. Целью первых обществ является познание «истинных законов природы», в основе деятельности вторых определена необходимость — «воздвигнуть идеальный храм прогресса, оплодотворить в сердцах прозябающих или порабощенных народов зародыши будущей свободы». Аналогичной позиции в изучении генезиса «тайных обществ» придерживается современник Ч. У. Гекертона Г. Шустер: «Насколько возможно судить на основании дошедших до нас, частью весьма скудных, преданий и сведений об этих тайных обществах, они представляли собой или замкнутые кружки людей, возвышавшихся над общим уровнем своими дарованиями и высокими стремлениями, или служили во времена невзгод и гонений верным хранилищем высших духовных сокровищ религий и философии, а также политических идей». К подобным обществам, помимо, конечно же, иллюминатов, розенкрейцеров, масонов, Шустер относит и сицилийских мафиози.

Последующие рассуждения Гекертона и Шустера целиком опираются как на логику, так и на терминологию классического позитивизма. «Минование надобности в тайных обществах» они трактуют как следствие преодоления религиозного фундаментализма, утверждение научного знания в качестве «внутреннего двигателя» социального и антропологического прогресса. Здесь авторы почти дословно воспроизводит известную трёхчастную модель общественного развития О. Конта. Неизбежно и закономерно следует вполне оптимистический вывод: «Где преобладает свобода, таинственность уже более не нужна для достижения всяких хороших и полезных целей; прежде она нуждалась в тайных обществах, чтобы торжествовать; теперь ей нужно только открытое единство, чтобы поддерживаться». Следует указать на явное внутреннее противоречие данного положения. Несмотря на то, что «хорошие и полезные цели» вроде бы достигнуты и «идеальный храм прогресса» практически выстроен, «тайные общества» продолжают существовать. Гекертон обращает особое внимание на актуальность изучения «тайных обществ» из-за их всё большего влияния на современные ему социальные процессы. «Тайные общества, религиозные и политические, опять стали возникать со всех сторон. Религиозные общества могут быть обойдены молчанием, так как вообще не имеют значения, по отсутствию новизны; но к обществам с политической целью нельзя отнестись с пренебрежением на основании их ничтожества. Интернационалы, фении, коммунисты, нигилисты, вагабигы тайно стремятся к ниспровержению настоящего порядка вещей». Объяснение приведённых взаимоисключающих точек зрения в рамках единого артикулированного концептуального пространства следует на наш взгляд искать в том, что представленные авторы не просто являются исследователями феномена «тайных обществ», но в некоторой степени подчиняются конспирологической установке, согласно которой «тайное общество» не может быть банально изжито историей, то есть стать самим объектом истории. Логика «теории заговора» требует обращение к актуальности, религиозные общества действительно «могут быть обойдены», по мнению позитивистов, вниманием, так как религия утрачивает своё значение в современном мире.

Именно позитивистский подход к пониманию генезиса и природы «тайных обществ», со всеми его неизбежными историческими модификациями, в настоящее время является доминирующим в научной среде. Его преобладание объясняется апелляцией к «научности», объективистскому знанию, которая, безусловно, выигрывает на фоне экстравагантности и «научного волюнтаризма» того же мифогенетического подхода. Приведём слова современного отечественного исследователя: «Тайные общества возникают отнюдь не случайно. Их существование в обществе как социального института непосредственно вытекает из общих системных законов». Необходимость существования «тайных обществ» детерминируется негативными социально-политическими процессами, приводящими к большей или меньшей деградации общественных и государственных институтов. В подобной ситуации дисфункциональности социальной системы, тайные общества в силу их изначальной установки на дублирование социальной иерархии, могут становиться аттрактором — новым центром развития. «Мы имеем полное основание отнести тайные общества к базовым социальным институтам, основными задачами которого является как реализация социальных изменений, так и поддержание социальной стабильности в обществе». Подобная позиция автора, в сущности, развивает рассмотренную нами позитивистскую установку на рассмотрение «тайных обществ» в качестве элемента прогрессивного развития общества. Смещение акцента лишь в том, что из элемента социального развития «тайные общества» трансформируются в необходимый, базовый институт исторической процессуальности, становясь своего рода «локомотивом истории».

Мифогенетический (структуралистский) подход, ярким представителем которого является М. Элиаде, рассматривает возникновение и бытование «тайных обществ» в контексте становления архаических культов. Центральное положение в данной трактовке занимает понятие «инициация», обладающее разносторонним (религиозным, культурным, социальным) содержанием. Следуя жёстко закреплённым ступеням инициации, неофит «узнаёт правила поведения, производственные приёмы, мифы и священные традиции племени, мистические отношения между племенем и Сверхъестественными Существами, в том виде, в каком они установились с начала мира». С помощью более или менее сложной процедуры происходит воспроизведение сакрального сценария возникновения бытия в его чистой, незамутнённой форме. Уже здесь следует отметить, что подобная трактовка сводит значение «тайных обществ» лишь к формальной, хотя и важной и необходимой стороне обряда посвящения.

Концепция Элиаде оснащена ссылками на богатый антропологический материал, содержит анализ обрядов, шаманских и жреческих посвящений первобытных и архаических народов, в духовной жизни которых традиция посвящения имела первостепенное значение. В данном контексте бытование «тайных обществ» носит, как это ни странно на первый взгляд, легитимный, социально и религиозно узаконенный характер. «Тайные общества» и союзы достаточно успешно выполняют функции социализации, благодаря чему социальные и эмпирические начала достаточно органично сосуществуют в едином пространстве. Схожее с концепцией Элиаде мнение высказывает современный российский исследователь: «Каковы мотивы людей, вступающих в тайные общества? Прежде всего с этим шагом для большинства неофитов открывается какая-то доступная форма жизненной активности, саморазвития или познания мира через общение в “малом соборе” (соборность ведь универсальное свойство нашей культуры и общественного сознания), что важно и для самоопределения, и для утверждения своего места среди людей в большом мире».

Хотя С. О. Шмидт говорит преимущественно о значении «тайных обществ» в контексте развития русского общества, но его слова выходят за границы отдельно взятого социума, зримо сопрягаясь с взглядами М. Элиаде, что позволяет зафиксировать единую исследовательскую стратегию. Исходя из этого, несовпадение уровней анализа следует понимать с позиции их взаимодополнительности, которая служит основой генезиса всякой развёрнутой концепции. Таким образом, если позитивистский подход трактует «тайные общества» как социально-политический институт, призванный устранять дисбаланс в общественной жизни, то структурно-мифогенетическое направление делает акцент на социально-онтологических аспектах бытования «тайных обществ». Уже с архаичной ступени формирование общества сопровождается «изнаночным» процессом создания параллельной вселенной, бытование которой может носить самодостаточный характер, не требующий постоянного выхода к внешнему, то есть социуму. «Тайный», имеющий значение закрытости принцип устройства подобных обществ обуславливается необходимостью изоляции субъекта в процессе инициации.

С ходом истории усиливаются тенденции к десакрализации бытия, что является, по мнению Элиаде, несомненным признаком культурного упадка, поразившего практически все цивилизованные народы. Хотя тайные общества имеются и в современности, их значение для продолжения традиции посвящения ничтожно. Современные «тайные общества», носящие, как правило, мистико-оккультный характер, использующие естественную тягу человека к экстатическому переживанию обновления мира, сочетают в себе два качества: импровизационность и гибридность. В отличие от Гекертона, Элиаде настроен более пессимистично: «Большинство этих псевдо-оккультных групп неизлечимо бесплодны. Их деятельность не позволяет рассчитывать на какой-нибудь значительный творческий результат». Исходя из сказанного, «тайные общества» могут быть объектом только ретроспективного исследования, в рамках которого сакральная архаичность представляется как онтологическая целостность, в отличие от безнадёжной современности, потерявшей единство сакрального и мирского. Апелляция к архаике и сакральному объединяет структурно-мифологический подход с мистико-окультным.

Мистико-оккультный подход рассматривает «тайные общества» как способ эзотерического постижения фундаментальных законов бытия, имеющих преимущественно сакральную природу. Необходимо отметить, что мистико-оккультный подход достаточно вариативен. В его рамках реализуются несколько моделей. В отличие от мифогенетического, структурного подхода здесь утверждается необходимость символического постижения реальности. Если для Элиаде и его сторонников в «тайном обществе» актуализируется интуитивное ощущение вечного противоборства Космоса и Хаоса, то представители мистического направления рассматривают «тайное общество» как условие возможности познания бытия — как некоторой формулы, криптограммы. Вот как об этом говорит М. П. Холл, рассматривая античные мистерии как идеальную модель «тайного общества»: «Символы — язык мистерий. На самом деле это язык не только мистицизма, но и всей Природы, потому что каждый закон и сила, действующие во вселенной, проявляются и становятся доступными ограниченному уму человека посредством символов». Поэтому закономерно, что в итоге «тайные общества», создающие, сохраняющие и транслирующие свои особые трансцендентные знания, выступают всё же как начала самодостаточные. Заметим, что многие исследователи также возводят бытование «тайных обществ» к древнейшим временам. Сошлёмся на мнение уже известного нам Г. Шустера: «У всех древних культурных народов — у египтян, персов, индусов, евреев, греков и римлян — мы находим тайные общества, которыми руководили жрецы». В этом контексте значение древних «тайных обществ» определяется прежде всего их отношением к генезису собственно «тайных обществ» и не обладает самоценностью как в содержательном, так и в формальном планах.

Для представителей мистико-оккультного направления смысл знаний, подвергшихся многоступенчатой процедуре кодирования и становящихся порой недоступными, «тёмными» для самих адептов «тайных обществ», заключается в обрядовой стороне, заложенной именно в древнейших эпохах. Обратимся снова к работе Холла, к той её части, которая описывает скрытое, символическое значение элевсинских мистерий: «Вряд ли все участники мистерий понимали полностью значение этой аллегории [похищение Персефоны Плутоном], большинство полагало, что она относится к смене сезонов». Таким образом, внутри «тайного общества» находится ещё «более тайное общество». Подобный «матрёшечный» принцип делает «тайные общества» ещё герметичнее, самодостаточность их практически полностью исключает связь с внешним, профанным миром.

Другой представитель мистико-оккультного направления в исследовании «тайных обществ» Сент-Ив д'Альвейдр рассматривает историю как процесс борьбы между «язычеством» и христианством в его экзотерической трактовке. Французский исследователь весьма существенно удлиняет историю христианства, связывая его в Европе с такими явлениями, как орфизм и пифагорейство, акцентируя, в отличие от М. Холла, внимание на социальной стороне эзотерического процесса. «Орфизм за тысячу лет до Пифагора был в Европе одним из величайших рыцарских оплотов против нашествия азиатской революции, её ораторов, её софистов, её торговцев, её политиков, несущих гнёт и рабство». Борьба с язычеством приводит к необходимости создания «тайных обществ» — «социальных орденов», как их называет автор. «В коллективной воле евангельская профилактика указала три социальных ордена, соответствующих трём ступеням обучения». Интересно, что автор связывает указанные «социальные ордена» с деятельностью интеллигенции по степени её одухотворения, восхождения к мистическим высотам: «интеллигенция экономического ордена», «интеллигенция юридического ордена», «интеллигенция обучающего университетского ордена». То есть, как мы и оговаривали выше, перед нами пример наложения двух подходов: позитивистского и мистико-оккультного.

При обращении к историческому прошлому конкретных стран мы увидим, что «тайные общества» представляют собой достаточно распространённое явление, соотносимое с социально-политическими процессами, культурными, религиозными традициями тех или иных социумов. Так, в истории Китая «тайные общества» играют важную роль. Во II в. н.э. даосским проповедником Чжан Цзяо создаётся «Тапиндао» (Учение о пути великого равенства), сторонники которого создают «тайное общество». Несколько позже, в 402 г., возникает «Ляныпе» (Общество лотоса), преобразованное потом в «Байляньцзяо» (Секта Белого лотоса). Последнее «тайное общество», помимо решения этических, религиозных задач, активно участвует в политической жизни китайского общества. Именно оно возглавляет восстание в 1799-1804 гг. против засилья маньчжуров.

Как мы видим, китайские «тайные общества», даже относящиеся к религиозным, не замыкаются в эзотерической сфере, но достаточно реактивны по отношению к социальным процессам. Конспирологическое бытование подобных организаций не выступает как начало самодостаточное, их закрытость объясняется прежде всего конкретными социально-политическими условиями. Поэтому естественно, что сами общества обладают достаточно выраженным трансформационным потенциалом. «Неустойчивость и кратковременность существования характерны для большинства тайных обществ. Одни из них после непродолжительной деятельности сливались с соседними организациями, другие, подняв восстание, утрачивали черты конспиративной организации и превращались в открытые вооружённые отряды, к которым мог примкнуть каждый желающий, третьи раскрывались властями и подвергались разгрому».

Обозначенные особенности китайских «тайных обществ» нашли своё продолжение и в XX веке. Обострившаяся национальная борьба против засилья маньчжурской династии Цин, завершившаяся Синьхайской революцией, находила своё выражение и в возникновении новых многочисленных тайных союзов, получивших обобщающее наименование «хуэйдан». В основе их функционирования доминировали морально-этические принципы, актуализирующие определённые пласты традиционной китайской культуры. Так, значимым символом в подобных объединениях выступает образ Лян Шаньбао — героя известного романа «Речные заводи», защитника всех обездоленных. «Хуэйдан» в большей степени были ориентированы на решение конкретных социальных задач: «Тайные союзы представляли собой противостоящие официальным социальным и политическим структурам организации самозащиты и взаимопомощи различных слоев и групп китайского населения». Необходимость в подобных организациях естественно повышалась в ситуации нарастающей социально-политической энтропии, когда официальные государственные институты практически бездействовали.

Следует подчеркнуть, что «теория заговора» соотносится с широким спектром социально-политических явлений и может присутствовать опосредовано в иных социокультурных образованиях. Обратимся в качестве примера к такому феномену, как шпиономания. По внешним признакам шпиономания весьма напоминает «теорию заговора». К признакам конспирологического свойства относятся напряжённый поиск внутренних врагов, стремление к истолкованию незначительных обыденных деталей как доказательств подрывной, шпионской деятельности. В фундаментальном исследовании Луи де Ионга «Пятая колонна в Западной Европе» даны достаточно выразительные образцы шпиономании, всплески которой относятся к эпохам Первой и Второй мировых войн.

Так, в самом начале Первой мировой войны объектом шпионской истерии становится известная швейцарская фирма «Магги», которая, по мнению французских обывателей, служила прикрытием немецкой разведывательной сети. Идея о том, что обратные стороны рекламных щитов швейцарской компании используются в качестве «почтовых ящиков» германскими агентами оказалась настолько правдоподобной, что нашла своих сторонников и в Англии. «Сообщения из Франции о рекламных вывесках “Магги” привели к тому, что в Лондоне создали специальные группы людей, которые, захватив отвёртки, занялись просмотром обратной стороны всех рекламных плакатов». Шпионов видели в бродячих музыкантах, официантах, парикмахерах, ювелирах, священниках, монахинях, то есть в представителях тех профессий и родов занятий, которые традиционно считаются безобидными или, по крайней мере, политически нейтральными.

Шпиономания, как и «теория заговора», не имеет национальных границ, проявляет себя в различных странах. Известный советский писатель Л. Пантелеев в своём дневнике военных лет описывает достаточно симптоматический случай, произошедший в Ленинграде в самом начале войны: «Когда вспыхнула настоящая шпиономания, я был очевидцем нескольких даже очень конфузных историй. А один раз, может быть, даже спас человеку жизнь. Огромная толпа тащила по Садовой во второе отделение милиции сильно пожилого человека в новенькой “с иголочки” форме. Мальчишки, помню, уверяли, что у него “околыш на два сантиметра больше, чем у наших”».

Но можем ли мы при всех перечисленных признаках, сближающих шпиономанию с конспирологией, отождествлять данные понятия? На наш взгляд, это не совсем верно. При обращении к онтологическим основаниям шпиономании мы получаем следующую картину. Шпиономания возникает в ситуации резкого, катастрофического для индивидов, изменения жизни, привычного окружения, смены привычных и ясных социальных ориентиров. Стрессовая ситуация усугубляется отсутствием объективной информации, понимания протекающих процессов. Тот же Луи де Ионг отмечает: «Под влиянием сильного, но безотчётного чувства страха, под влиянием раздражения, в обстановке беспомощности и неуверенности нарастает внутреннее напряжение. Возможность разрядить такое напряжение появляется в том случае, если люди могут найти в своей собственной среде тех, кого можно было бы заклеймить словом “враги”». В отличие от шпиономании конспирологические настроения напрямую не зависят от социально-политических катаклизмов, хотя, естественно, с ними связаны. Поэтому интенсивность и длительность шпиономании ограничена рамками первых этапов военного конфликта.

В последующем, когда наступает некоторая стабилизация и в известной степени восстанавливается, при всех неизбежных изменениях, эффективность социальных институтов, шпиономания отступает, становясь, по большей части, орудием официальной пропаганды. Уже сама власть, используя средства массовой информации и пропаганды, пытается поддерживать высокий уровень шпиономании, рассматривая её в качестве элемента мобилизации общества. Таким образом, можно сделать вывод о качественном различии между шпиономанией и конспирологией: первая представляет собой, как было уже сказано, непосредственную реакцию на отсутствие информации, резкое изменение привычных социальных ориентиров. «Теория заговора» имеет более сложную природу, каналы артикуляции, интенсивность и качественность её проявлений зависят от более глубоких комплексных социально-политических факторов. Фаза активизации конспирологических настроений не синхронизируется исключительно с периодами социальных катаклизмов, что свойственно, как мы уже сказали, для шпиономании. «Теория заговора» достаточно активно функционирует и развивается и в эпоху относительной социальной стабильности. В то же время, следствием социально-политических потрясений выступает реактивная форма конспирологии. Именно эта форма конспирологии «откликается» на актуальные социально-политические события и катаклизмы, увязывая деятельность «тайных обществ» с наглядной действительностью.

Примером, подтверждающим наши слова, служит антимасонская кампания в США первой трети XIX века. Непосредственной причиной для возникновения антимасонского движения послужила история капитана У. Моргана. Будучи масоном с тридцатилетним стажем он, совместно с адвокатом Д. Миллером, подготовил к изданию книгу «Иллюстрации масонов», представляющую собой описание масонской символики, тайных знаков и устройства лож. Противники издания — масоны — всячески пытались противодействовать выходу книги. Предпринимались попытки сжечь типографию, в которой должна была печататься книга, неизвестные проникли в дома авторов с целью поиска и уничтожения рукописи. История драматически завершается таинственным исчезновением У. Моргана, похищенного средь белого дня 12 сентября 1826 года. Этот день и становится точкой отсчёта для антимасонской кампании. Во многих штатах стихийно прошли демонстрации, возникли антимасонские комитеты, стали издаваться многочисленные конспирологические газеты и памфлеты. В следующем, 1827-ом, году создаётся Антимасонская партия. Кандидатам от новой партии удалось получить места в ряде законодательных ассамблей, антимасоны сумели получить и несколько губернаторских кресел.

Но достаточно быстро конспирологические настроения внутри самой партии сходят на нет, уступая место более приземлённым, традиционным целям и задачам. Современный отечественный исследователь, анализируя развитие Антимасонской партии, отмечает следующее: «В дальнейшем, однако, антимасоны сосредоточились на требованиях демократизации политического строя, обеспечения “равенства прав”, “равенства перед законом” и противодействия злоупотреблениям элиты». После скорого неизбежного снижения интереса к теме «масонского заговора» партия стремительно теряет популярность и влияние. По сути, вся антимасонская кампания была сосредоточена вокруг «дела Моргана», явилась острой реакцией на злободневное событие. Неудивительно, что последующие поколения конспирологов увидели в падении популярности антимасонов ещё одно доказательство всесилия «вольных каменщиков», которым удалось задавить оппонентов. Д. Рид приводит слова из резолюции партийного съезда антимасонов, прошедшего в 1830 году в Вермонте, объясняющие причину изменения общественного мнения: «…по непонятным причинам требования расследования скоро угасли; печать оказалась столь же немой, как голос задушенного часового, а народная масса в полном неведении того, что прозвучали сигналы тревоги по вопросам, касавшимся масонства». Для реактивной фазы развития «теории заговора» и характерна сосредоточенность на ярком, потенциально конспирологическом явлении. Но и здесь необходимым элементом выступает ретроспективность, хотя бы и в «сжатом» виде, тогда как шпиономания целиком обращена только к действительности. Для шпиономании феномен «тайного общества» является избыточным в объяснении картины мира, которая строится по принципу: скрытый враг непосредственно связан с открытым врагом. Эти две формы амбивалентны и без труда трансформируются одна в другую. Для «теории заговора» есть одна форма враждебности по отношению к социуму: «тайное общество», являющее собой самодостаточную систему, которая не имеет выхода к другой социальной общности. Шпион представляет собой субъекта, который во враждебном государстве обретает черты нормального социального субъекта. У него есть семья, друзья и другие атрибуты среднестатистического гражданина, его «шпионская деятельность» может восприниматься в качестве опасной, полной риска, но всё же аналогии работы.

Возникает вопрос: когда тайное общество трансформируется в «тайное общество» «теории заговора»? Какой тип реальных, исторических закрытых сообществ становится моделью, архетипом для конспирологии?

Обратимся к античности, к реально существовавшим «тайным обществам» раннехристианского периода. Именно в эту эпоху количественная и качественная представленность позволяет нам наиболее объективно оценивать феномен тайного античного общества. При всём своём многообразии «тайные общества» данного периода отличались следующими особенностями. Организационно они представляли собой замкнутые малочисленные группы, структурно оформленные вокруг того или иного культа или тайного учения (культы Изиды, Кибелы, Митры, учения Гермеса Трисмегиста). Следует заметить, что гностические течения в христианстве мы не совсем вправе определять как «тайные общества». Это связано с тем, что те объединения, которые мы называем «тайными» (валентианцы, ариане), во время их реального существования вовсе не были «тайными», а представляли собой альтернативные течения внутри христианства. Их «конспирологизация» есть следствие вытеснения их за рамки ортодоксального христианства.

Далее. В содержательном плане любое из «тайных обществ» раннехристианского периода лишено концептуальной целостности. Как отмечает по данному поводу Р. Коллинз: «Их учения обычно являлись лишь маргинально философскими: в типичном случае они не оперировали слишком абстрактными понятиями, не использовали концептуальную или логическую рефлексию, но утверждали локальные, партикулярные символы: добрых и злых богов, демонов — причём все эти существа имели достаточно конкретные характеристики и способы ритуального умиротворения». Само по себе магическое, ритуальное действо ориентировано не на мир трансцендентный, а на решение реальных практических задач. Поэтому скрытность действий и существования обозначенных сообществ носили прикладной, инструментальный характер, тогда как для «тайных обществ» в конспирологическом понимании свойственна изначальная ориентированность на изоляцию.

Говоря о наличии или отсутствии средневекового конспирологического дискурса, необходимо обозначить проблему этнического фактора. Сторонниками средневековой версии происхождения «теории заговора» особо подчёркивается традиционное неприятие христианским средневековым миром иудаизма и его носителей, они видят в этом основание для возникновения конспирологического мышления. Так, Д. Трахтенберг в работе «Дьявол и евреи», наиболее полном на сегодняшний день исследовании по данной теме, утверждает следующее: «Уверенность в том, что евреи виноваты буквально во всех грехах, породила глубоко укорененную и безрассудную ненависть, из которой все отдельные (и часто весьма специфические) обвинения против евреев черпали способность вызывать раздражение и злобу масс». В дальнейшем подобное отношение, по мнению автора, трансформируется в современный конспирологический дискурс. К мнению американского автора присоединяется и отечественный исследователь данной проблемы: «В действительности, ещё средневековая эсхатологическая картина мира основывалась на фиксации демонологической парадигмы бытия, без учёта которой схема формирования конспирологической мысли не может иметь репрезентативный характер». Подобная версия, обладающая своей внутренней логикой, подтверждаемой богатым фактографическим материалом, представляется нам всё же не совсем бесспорной, ибо в её контексте не учитывается ряд важнейших моментов.

Прежде всего, хотелось бы обратить внимание на то, что сравнение этнических аспектов «теории заговора», в её современном виде, и средневековых антисемитских традиций не является вполне корректным. Средневековому менталитету было чуждо деление согласно национальным, этническим критериям. Понимая это, Трахтенберг особо оговаривает в своей работе: «В современную эпоху христианская религия в некоторых антисемитских кругах крайне непопулярна, их важнейшая цель — уничтожить все христианские ценности». Но, к сожалению, автор тут же поправляет себя, декларируя достаточно банальный тезис о современном антисемитизме как «аппендиксе средневекового христианского фанатизма».

Определяющими признаками для средневековой социальной (само)идентификации служит другой, весьма широкий набор социокультурных факторов. Здесь, конечно, на первый план выходит религиозная составляющая, которая, впрочем, не ограничивает, а напротив — аккумулирует в себе влияния иных факторов. Необходимо напомнить, что средневековое христианство как религия пребывало не в неком «социокультурном вакууме», оно развивалось на фоне довольно жёсткого противостояния с античной, языческой традицией. Наивно было бы представлять, что весь мощнейший пласт дохристианской культуры аннигилировался в одно мгновение, не оставив после себя никакого следа. За такими привычными понятиями, как «колдовство» и «ведовство», стояли отнюдь не экзотические «шабаши», «полёты на помеле» и другие «сказочные» сюжеты. Как формулирует Дж. Б. Рассел: «Ведовство — это составное явление, объединяющее в себе элементы фольклора, колдовства, демонологии, ереси и христианской теологии».

Кстати, следует заметить, что подобной мистико-оккультной интерпретацией мы обязаны романтическому искусству. Именно в начале XIX века происходит одновременный подъём интереса к фольклору, различным иррациональным нехристианским учениям. Подобная тяга к сверхъестественному повлияла на понимание ведовства как оккультного поклонения. В реальности то, что мы называем «язычеством», есть сложный комплекс веры в хтонических богов, народные предания и «низкой магии», обладающий сложной генеалогией. Источники язычества мы можем наблюдать в культурах Ближнего Востока, Греции и Рима, в кельто-германской мифологии, в раннехристианских учениях. Своё органическое место в обозначенном ряду занимает и иудаизм. Исходя из этого, необходимо говорить не об антиномии: «христианство — иудаизм», а «христианство -язычество». Следует, однако, добавить, что и в контексте антиномии «христианство — язычество» иудаизм далеко не всегда и не полностью отождествлялся с последним. Положение иудаизма было куда более сложным, несводимым к простым, рамочным определениям. Сошлёмся на мнение такого учёного, как Л. Поляков, которого трудно упрекнуть в антисемитских пристрастиях. «Начиная с правления Пипина Короткого, церковные постановления, законодательные уложения и даже сообщения арабских путешественников констатируют присутствие в каролингской империи значительного числа процветающих иудеев — крупных коммерсантов, знаменитых путешественников».

В более позднее время, начиная с XII в. — в период репрессий со стороны католической церкви, иудаизм трактовался именно как часть языческой культуры. «Если рассматривать те истории и слухи о евреях, которые имели хождение в эту эпоху, истории, возникавшие то здесь, то там в предшествующие столетия, то теперь они получают повсеместное распространение, и можно констатировать, что теперь персонажи этих историй наделены одновременно новыми атрибутами как дьявола, так и ведьмы». Примечательно, что официальная церковь воспринимала распространявшиеся в народной среде обвинения иудеев именно как рецидивы языческого сознания. Поэтому не вызывает удивления тот факт, что высшие иерархи католической церкви неоднократно выступали в защиту иудеев. Так, известны соответствующие буллы Григория X, изданные в 1227 году, Мартина V — в 1442, Николая V — в 1447, Павла III — в 1540. Находит своё продолжение эта «политика» и в XVIII столетии, когда папа Климент XIII в 1763 году выступает в защиту варшавских иудеев, обвинённых в религиозных убийствах. По его поручению кардинал Корсини отправил нунцию апостольского престола в Варшаве послание со следующими словами: «Евреев часто обвиняли в человекоубийствах на основании плохо обоснованного народного убеждения, что они подмешивают человеческую, в особенности христианскую кровь в тесто опресноков». Послание заканчивалось недвусмысленным требованием прекращения преследований иудейского населения Польши.

Подводя итоги сказанному, необходимо подчеркнуть значение ещё одного важного методологического возражения против отождествления конспирологии и проявлений средневекового антииудаизма. «Хорошо известно, что вера в наличие еврейского заговора, осуществляемого тайным обществом, обладала наибольшей ценностью с точки зрения антисемитской пропаганды и оказалась намного более живучей, чем традиционные европейские предрассудки относительно ритуальных убийств и отравления колодцев»— отмечает X. Арендт. «Традиционные европейские предрассудки» были во многом отзвуками языческих верований и представлений, с которыми католическая церковь вела планомерную борьбу. Даже в исторической ретроспективе народные языческие представления в силу их этнической локальности, невозможности полноценного использования в достаточно сложных конспирологических построениях, оказываются на периферии «теории заговора». Традиционный взгляд на средневековое сознание — как отражение принципа дуализма: напряжённого противостояния земного и небесного — необходимо дополнить следующим положением. Мир земной представлял собой чистую эмпирическую данность, сферу постоянного брожения, за которыми скрывается хаос. Религиозное мышление не видит в нём достойного объекта толкования, благодаря чему элементы языческого культа и могли существовать. Л. П. Карсавин говорит об этом следующим образом: «Как внецерковная магия, так и маги помогают преимущественно в земных делах. Они необходимы для достижения земного благополучия, особенно если этого благополучия можно добиться лишь средствами не совсем согласуемыми с христианскою верой и жизнью».

Следующий наш аргумент относится к области эпистемологической. Антиуидаизм проявляет себя как элемент языческой магической культуры, лишённый какой-либо рефлексивности, возможности рационального толкования. Современный российский исследователь замечает по этому поводу: «Мне кажется очевидным, что и легенды о ритуальном убийстве, и легенды об осквернении гостии были интегрированы в локальные религиозные практики, были частью повседневной религиозной жизни деревень и городов Западной Европы эпохи Средних веков и раннего Нового времени». Отметим важность определения «локальный», означающий «вписанность» тех или иных легенд в конкретные культурно-религиозные ландшафты.

С этих позиций легенды в различных странах обладают несомненным типологическим свойством, но также несомненно они лишены возможности динамически развиваться, становиться элементами единой, пусть и противоречивой конспирологической системы. Без этого же «теория заговора», как будет показано ниже, функционировать не может.

Интерес к «тайным знаниям» и «тайным обществам» существенно возрастает в эпоху Возрождения. В рамках социокультурных процессов ренессанса реанимируется не только античная философия, но и широчайший спектр античной оккультной традиции (орфизм, герметизм, пифагорейство). Конечно, античный оккультизм при этом претерпевает значительную трансформацию, так как актуализируется в совершенно иную эпоху и отвечает запросам иных людей, ставящих перед оккультизмом иные цели. Поэтому происходит некоторый синтез древних знаний и практик с религиозно-культурными достижениями раннего и средневекового христианства. Результатом подобного синтеза следует считать появление и распространение «розенкрейцеровской легенды».

Розенкрейцерство трактовалось как тайное мистическое сообщество, реальное рождение его относится к началу XVII века. Задачей создания общества декларируется достижение «универсальной трансмутации» — мистико-научного понимания природных тайн. Розенкрейцеры в своих работах активно используют алхимическую терминологию, весьма распространённую в начале XVII века. В целом учение розенкрейцеров было довольно банальным для того времени и не сильно отличалось от прочих мистико-религиозных исканий того времени. Но для нас интересен следующий аспект розенкрейцеровской легенды: соотношение экзотерической и эзотерической сторон. «Тайная» деятельность розенкрейцеров началась с публикации в Касселе в 1614 г. манифеста «Слава Братства» (Fama Fraternitatis), который в 1615 году был дополнен «Исповеданием братства» (Confessio Fraternitatis). В 1616 году в качестве некоторой завершающей части трилогии вышла «Химическая свадьба Христиана Розенкрейца». Ещё позже, в 1622 г., страны Европы были взбудоражены расклеенными на стенах Парижа листовками, в которых сообщалось о присутствии в столице Франции розенкрейцеров в «видимом и невидимом виде».

Следствием подобной широкой рекламной кампании становится европейский розенкрейцеровский бум. Самые известные учёные, философы принимали участие в дискуссиях о реальности или выдуманности розенкрейцеровского общества, пытались определить генетическую родословную розенкрейцеров. Поэтому позволим себе не согласиться с мнением Г. В. Нефедьева по поводу различий между масонством и розенкрейцерами: «Главным и принципиальным их различием можно считать то, что масонство было в основном экзотерической организацией, ориентированной на внешнеполитические и этические задачи, в то время как братство Розы и Креста являлось эзотерическим братством, члены которого более занимались духовной самореализацией и мистическими проблемами глобального характера». Во-первых, как мы уже сказали, розенкрейцеры активно использовали вполне адекватные для своего времени рекламные ходы, призванные привлечь к себе самое широкое внимание общества. Во-вторых, помимо религиозно-нравственных вопросов братство привлекали и темы самого практического свойства. В заявлениях братства можно вполне чётко выделить антикатолическую, антипапскую направленность, которая, учитывая «германский след» братства, имеет несомненно политический характер. Особый интерес вызывает критика розенкрейцеров университетской системы обучения, которую они упрекали в догматизме и схолатике, отрыве от «практических вопросов».

Вопрос генеалогии розенкрейцеров затрагивает уже тему соотношения мистического и собственно исторического в понимании генезиса «тайных обществ». Г. Лун следующим образом характеризует природу данных взаимоотношений: «Когда, например, приступаешь к изучению движения розенкрейцеров, поражаешься отсутствию исторических свидетельств, что говорит не о сомнительности или недостоверности самого факта существования этой организации, а о её намеренной укоренённости в мифе и легенде». Тем не менее, несмотря на «мифичность» и «легендарность», учение таинственных братьев оказало большое воздействие на представителей интеллектуальной элиты того времени. Великий Декарт потратил много времени на попытки установить контакты с братством. Щедрые обещания розенкрейцеров «открыть все тайны» мира не могли не заинтриговать французского учёного, стремившегося к максимально точному формулированию методологического идеала познания. В своих странствиях по Европе, охваченной огнём Тридцатилетней войны, учёный долгое время не оставлял надежды встретить членов братства — предпочтительно в «видимой форме». Но поиски завершились ничем: «Люди, о которых говорили, будто они “знают всё” и обладают “новой наукой”, возбудили интерес талантливого философа, однако практикуемое ими правило оставаться незаметными, ничем не отличаться от других ни речью, ни одеждой, ни внешним образом жизни, не позволило Декарту обнаружить ни одного члена Братства». Разочарование Декарта в розенкрейцарах не должно заслонять от нас важного момента — имманентного признания возможности получения знания от адептов «тайного общества». Европейские интеллектуалы XVII столетия рассматривали феномен «тайного общества» с позиций научно-методологических, но не с политических, не видя в них поэтому своих социокультурных конкурентов: реальных или гипотетических. Ситуация коренным образом изменяется в следующем, XVIII, веке, кардинально изменившем не только современную историю, но и взаимоотношение интеллектуалов с «тайными обществами».

Объектом исторической интерпретации для конспирологического анализа становится Великая французская революция. Почему конспирологическое сознание останавливает свой выбор именно на этом событии, даже учитывая его размах и масштабы? Ведь можно привести ряд более ранних достаточно крупных европейских событий, практически не уступающих ни масштабностью, ни влиянием на весь последующий ход истории. Это гуситские войны, кровавые конфликты, детерминированные Реформацией в Германии. Сам способ революционного изменения социального порядка был хорошо известен и даже теоретически интерпретирован к тому времени. Как отмечает современный французский исследователь: «В XVIII в. революции не казались диковинкой. Перипетиям революций в Риме, Англии, Швеции и даже в Сиаме была посвящена обширная литература. Некоторые авторы, как, например, аббат Верто, даже специализировались на этом жанре истории». Были хорошо известны и распространены сочинения об Английской революции. Приведём далеко не полный список произведений, переведённых на французский язык: «Ареопагитика», «Защита английского народа» Мильтона, «Превосходство свободного государства» М. Нидэма, — который свидетельствует как об интересе к Английской революции, так и об определённых «теоретических» наработках в данной теме. Но при этом мы практически не сможем найти свидетельств конспирологических интерпретаций революционных событий. Некоторые из исследователей утверждают, что причиной этому выступает своеобразное намеренное «вычёркивание» событий в Англии из актуального социального сознания. «После того как отшумели бури первой “великой” революции, длинный ряд поколений, напуганных ими до потери чувства перспективы, оглядывался на пережитую смуту с радостью по поводу её конца, с тревогой перед возможностью её повторения, оглядывался и отворачивался, закрывал глаза, старался забыть эти двадцать лет, как тяжёлый, но, к счастью, безвозвратно миновавший кошмар». Поэтому попытки представить Английскую революцию как следствие целенаправленной работы «тайных обществ» обнаруживаются только после событий Французской революции, когда конспирологическое сознание соединяет оба исторических катаклизма в одно целое. Но и здесь приоритетное место — по количеству конспирологических концепций и широте предлагаемых нарративных схем — сохраняется за интерпретацией крушения династии Бурбонов. Следует указать на то, что эпоха Просвещения, предшествующая Французской революции, по существу создаёт, изобретает новую схему социально-исторического развития, основные черты которой сохранились и по сей день, как для научного, так и для обыденного сознания. Центральным моментом этой схемы, преодолевающей и циклическую модель античности, и теоцентризм Средневековья, выступает тезис о возможности рефлексивного постижения исторической процессуальности. А. Р. Тюрго, один из виднейших политических и идеологических представителей Просвещения, так говорит о принципиальном различии природной сферы и сферы социальной: «Явления природы, подчинённые неизменным законам, заключены в кругу всегда одинаковых переворотов». Социально-историческое бытие в своём движении способно выйти за границы непосредственно данного и «представляет из века в век всегда меняющееся зрелище». В конспирологический дискурс вносится как раз идея о «творческом» характере истории, постижение которой напрямую связано с субъективным фактором. Говоря об этом, мы, конечно же, не должны забывать, что эпоха Просвещения параллельно формирует и альтернативный вектор конспирологической теории, связанный с естественно-научной, биологической интенцией, проявившийся в полной мере уже в XIX столетии.

Успехи естественных наук, не механики, а уже биологии способствовали постановке вопроса о происхождении человека. Спор между сторонниками моногенизма и полигенизма касался происхождения человека, степени дифференциации расовых отличий по отношения к единому человеческому типу. Рождались самые экстравагантные и радикальные теории, трактующие расовые различия. Так, Э. Лонг в «Истории Ямайки» разделяет род человеческий на три вида: европейцев, негров, орангутангов. Особую пикантность работе британского учёного придают рассуждения о последствиях половых отношений между неграми и орангутангами. Расовые различия в понимании полигенистов были настолько фундаментальны, что И. X. Фабрициус даже выделяет отдельные, «расово обусловленные» типы кожных паразитов. По его мнению, чёрная негритянская вошь кардинально отличается от «человеческой вши», что ещё раз подчёркивает принципиальное разделение расовых типов.

Дискуссия о происхождении человека привлекает внимание не только учёных Франции и Англии, но и видных философов, мыслителей того времени. Приверженцами моногенизма объявляют себя Монтескье, Кондильяк, Кондорсе. Гуманистический порыв последних приводит, как и в случае с полигенистами, к некоторому комическому эффекту: обезьяна объявляется «братом человека», со всеми вытекающими семейными последствиями. Но не все видные представители эпохи Просвещения разделяли столь радикально политкорректные воззрения. В контексте нашего исследования особый интерес вызывает позиция Вольтера по «расовому вопросу», изложенная в его сочинениях «Трактат о метафизике» и «Исследованиях нравов и умов наций». Пламенный борец за религиозную терпимость, равенство сословий оказывается не менее убеждённым сторонником расового, дифференциального подхода к истории развития человечества. По мнению Вольтера, представители белой расы настолько выше негроидов, насколько негроиды выше обезьян, а обезьяны, в свою очередь, выше устриц. Подобное «сочетание несочетаемого» позволяет Л. Полякову так определить вольтеровскую позицию: «Если ни один человек не сделал столько, чтобы разрушить идолов и развеять предрассудки как Вольтер, ни один в той же мере не распропагандировал и заблуждения нового века науки».

Следует без преувеличения говорить о революционном перевороте в понимании антропологического вопроса. Хотя ещё древние греки и римляне чётко разделяли миры эллинистические, римские и варварские, но «водоразделом» для них выступали социально-культурные критерии. Как известно, были широко распространены случаи переходов, не только индивидуальных, но и массовых из варварского состояния в цивилизационное. Средневековье с его доминированием религиозной идентификации также позволяло переступать расовые, этнические рамки. Абсолютизация расовых признаков имеет последствием и жёсткое закрепление социальных ролей: «Вплоть до последней четверти XVII столетия на плантациях Виргинии использовался наёмный труд белых наравне с трудом африканцев и индейцев. И только в 1670-е там было принято законодательство, однозначно связывавшее рабский труд исключительно с африканцами. Именно с этого времени все завезённые в Америку африканцы стали — независимо от их этнической принадлежности — “неграми-рабами”, и на них распространилось понятие единой чёрной расы».

Парадокс: сторонники Просвещения, то есть идеи естественного права, певцы «естественного человека», неожиданно предстают перед нами как зачинатели расового подхода, неизбежно предполагающего дифференцирующий взгляд на самого человека. Понимание этого парадокса должно складываться, на наш взгляд, из описанного нами процесса десакрализации бытия. Явление достаточно точно и образно названное М. Вебером как «расколдовывание мира» приводит к тому, что человек извлекается из священной иерархии, при этом аннигилируется его зависимость от божественной сущности. Отрицание идеи творца даёт возможность субъекту к самоидентификации, основой которой выступает природное маркирование. В силу своей наглядности, «самоочевидности» биологические различия позволяют выстроить новую «естественную» иерархию человечества. Апеллирование к метрическим параметрам, достаточно сложная система кодификации придают расовым теориям объективно научное звучание. Отныне появляется возможность количественного постижения человеческой природы, что приводит к возникновению физической антропологии. Стремительный прогресс в физической антропологии в XIX веке подкрепляет своим авторитетом притязания на «научность» конспирологических авторов.

Наконец укажем на обстоятельство, определившее содержательное пространство «теории заговора», как в момент её появления, так и на последующих этапах развития конспирологии. Мы имеем в виду такой феномен европейской культуры и социальной жизни, как масонство. Именно масонству выпала честь стать первым и самым известным объектом конспирологического анализа. Какими же качествами обладало братство «вольных каменщиков», что позволило ему занять лидирующее положение в конспирологических построениях на протяжении последних двух столетий? С возникновением масонства связывалось начало отсчёта новой мировой политики, внутренним двигателем которой выступала деятельность неутомимого братства: «Истоки Американской революции восходят к 24 июня 1717 г., когда четыре масонские ложи в Лондоне (Англия) объединились, чтобы образовать великую Ложу Лондона». Хотя многие конспирологические исследователи и выводят масонство из более ранних религиозных организаций и тайных обществ, начиная с гностиков, необходимо указать на его принципиальную соотнесённость с эпохой Просвещения. Мы имеем в виду близость не фактическую или даже идеологическую — в этом отношении масонство как раз отличается от традиционного, «классического» Просвещения, с его декларируемым антирелигиозным пафосом, но близость структуралистскую.

Результатом деятельности масонов является, несомненно, французская революция, но она не исчерпывает всей многомерности явления. Масонство занимает особое место, обусловленное попыткой создания новой религии. Новая вера представляет собой свободное соединение различных религиозных, мистических и мифологических компонентов, взятых достаточно произвольно. На эту особенность генезиса масонства указывает известный исследователь А. Пятигорский: «Фундаментальная масонская идея “религии вообще” (я сейчас не говорю о масонской религии или масонстве как религии), если посмотреть на неё извне глазами наблюдателя, в равной мере не связанного ни с масонством, ни с христианством, кажется изобретением, хотя и несомненно конгениальным свободомыслящему духу времени, но оставшимся чуждым духу и букве англиканской церкви».

Силой и одновременно слабостью Просвещения была интеллектуализация. «Лабораторность» давала возможность свободной комбинации, произвольного монтирования фрагментов прежних реальных или выдуманных религий и верований, что позволяло реализовывать субъективные ожидания, цели и намерения. Тем самым абстрактный, метафизический характер христианства нивелировался. Здесь уместно заметить, что критика христианства со стороны просветителей во многом была построена на его неприятии внеклассовой, внесословной позиции. Формула Мирабо «Атеизм — это аристократизм» очень точно отражает суть подобного неприятия. Следует добавить, что «аристократизм» можно толковать не только и не столько как маркер сословный, но как указание на интеллектуальный уровень. Обособление интеллектуалов требовало, помимо образовательного статуса, ещё и онтологического отделения от социальной общности — посредством создания альтернативной интеллектуальной религии. Но революционность масонства как религиозного учения не помешала ему искусственно удлинить собственную историю, дополнив её системой произвольных обрядов, многоступенчатых посвящений, ставших на долгие годы предметом пристального внимания конспирологических авторов. Попытки интерпретаций масонских ритуалов всегда заканчивались неудачей не из-за того, что символика масонства чрезмерно сложна и зашифрована, а потому, что они носят сознательно вторичный характер. Современный отечественный философ Д. Е. Галковский указывает на необходимость учитывать «игровое» начало в масонстве, заложенное в его социокультурном основании. Используя методологический инструментарий, разработанный М. М. Бахтиным, он даёт следующее функциональное определение масонства: «Организация своеобразного “ордена глумливой адаптации”, создающего пародийную иллюзию коллективной жизни и вызывающего “смеховое снятие” рационально неразрешимой проблемы». Генезис масонства, таким образом, выходит за рамки XVIII столетия и восходит к карнавальному началу Средневековья, с чем и связана в «живой религиозной жизни масонства та интегрированная рационализмом XVIII века западная культура карнавализма». Поэтому антимасонские сочинения с неизбежностью переполнены рассуждениями о невозможности адекватного постижения масонской символики, так как она является объектом нескольких уровней толкования, полностью раскрыть которые могут лишь масоны высших степеней посвящения. Для посторонних же «мистическая» составляющая масонства полностью сокрыта.

Современный отечественный конспиролог следующим образом определяет особенность масонской религиозной доктрины: «Могучая и всеобъемлющая ложь, имеющая видимость правды за счёт привлечения всевозможных обрывков идей философии, научных терминов, особенно же за счёт своего языка, состоящего из аллегорий, иносказаний, свёрнутой лексики, недомолвок». Любопытно, что автор достаточно чётко идентифицирует синтетическую природу масонского учения, говоря об «отрывках идей философии», но верный тезис оказывается перекрытым необходимостью конспирологическо-го анализа «аллегорий, иносказаний, свёрнутой лексики, недомолвок». Следствием амбивалентности «свёрнутой лексики» является возможность выведения из неё практически любых выводов. Попутно заметим, что уже это указывает на рационалистический источник масонской мудрости. Классические типы религии не могут обходиться без опоры на догматику — положения не только стоящие вне критики, но и обладающие таким важным свойством как самоочевидность. В случае же с масонским религиозным учением такие самоочевидные положения отсутствуют в силу установки на мировоззренческий плюрализм, благодаря которому масонская мудрость и приобретает столь устрашающие возможности для интерпретаций.

А. Пятигорский, исследующий феномен масонства с феноменологических позиций, отмечает следующий важный факт: «Интерпретируя всё масонство, а не только некоторые вещи в нём, как символическое, мы должны признать, что оно не может быть понято как целое, без того, чтобы мы раскопали то нечто, что лежит в его основе и символом чего оно само является». Это «раскопанное», как мы полагаем, и открывается в свободно сконструированной деистической религии, ритуальная сторона которой одновременно и избыточна, и по большей части нефункциональна. Дело в том, что ритуал тогда обладает значением и ценностью, когда он символически соотносится с религией, выступая в качестве её «вещественной» стороны. В нашем же случае ритуал, как и масонское религиозное учение в целом, не несет в себе аксиологического компонента, являясь «довесочным» по отношению к масонскому мировоззрению. Более того, следует отметить пародийность, заведомую абсурдность некоторых масонских обрядов. Это отсылает нас опять-таки к «лабораторной» природе возникновения учения «вольных каменщиков». Использование уже готовых, созданных христианством, образов и символов служит средством преодоления традиционной религии. Как замечает С. О. Шмидт: «Есть в склонности человека к тайному ещё и какая-то детскость (талантливые люди сохраняют её до конца дней своих), связанная, видимо, со стремлением преодолеть, пусть в полусерьёзной игре, навязываемые кем-то условности или даже собственную инерцию воспитания. Переиначить мир, увидеть в нём новый, недоступный другим смысл».

Впрочем, как это ни странно, наиболее точные, контекстуальные нашим рассуждениям, указания на данную особенность масонства мы находим в работах первых конспирологов, что, с другой стороны, достаточно логично, если учитывать общность социокультурной матрицы, порождающей «теорию заговора», её адептов и объект первого конспирологического анализа.

Современный российский исследователь А. В. Чудинов обращает внимание на то, что первым непосредственным «конспирологическим» откликом на известные события во Франции служит сочинение аббата Ж.-Ф. Лефранка с характерным для XVIII века длинным и многообещающим названием: «Завеса, приподнимаемая для любопытствующих, или Тайна Революции, раскрытая при помощи франкомасонства». Вышедшая в свет в 1791 г. работа Лефранка становится матрицей для последующих сочинений конспирологической тематики. Поэтому получившую большую известность работу О. Баррюэля «Воспоминания полезные для истории якобинства», выпущенную в Лондоне в 1798 г., следует рассматривать в качестве развития предложенной ранее Лефранком модели.

Интерес представляет аргументационная база исследования Лефранка. Весьма условно доказательства можно разделить на две категории. К первой относятся материалы фактографического характера (составление персонального ряда заговорщиков, апелляция к непосредственной событийной канве Французской революции). Вторая категория доказательств обращена к идеологической составляющей «теории заговора». А. В. Чудинов, трактуя данную часть работы как наиболее слабую, справедливо указывает на её недостатки с историографических позиций, так как она, составляя основное смысловое содержание «выглядела излишне абстрактной, а потому недостаточно убедительной». Действительно, идеологическая составляющая схемы Лефранка сводится к попыткам проследить внутреннее родство масонской символики и порядка проведения собрания лож с процедурной стороной деятельности Учредительного собрания. Но в то же время следует указать, что подобный «схематизм» — стремление к отождествлению объектов различной социальной, культурной, политической природы — во многом определяет морфологические особенности «теории заговора», о которых мы будем говорить в следующих главах нашего исследования. Сейчас же лишь отметим важность подобного приёма, оказавшего огромное влияние на все последующие, вплоть до наших дней, поколения конспирологов. Другим интересным моментом книги Лефранка является приведённый в ней перечень руководителей антимонархического заговора. К ним он относит Кондорсе и известного астронома и математика Ж. Ж. де Лаланда. То есть, руководство заговором осуществляется непосредственно интеллектуалами, которые выступают его идейными вдохновителями. Тем самым, понятия «масон» и «интеллектуал» в подобной трактовке становятся синонимичными.

Работы Лефранка не прошли незамеченными не только для французского читателя, но и для прочих европейцев. Уже в 1797 г. в Англии выходит трактат Дж. Робайсона «Доказательства заговора против всех религий и правительств Европы». В Германии публикуется целая серия статей И. А. Штарка, которые позже, в 1803 г., собираются в книгу «Торжество философии в XVIII веке», в которой Французская революция напрямую связывается с торжеством идеологии Просвещения. Но наиболее интересной реакцией и на общую канву событий Французской революции, и в частности на публикацию Лефранка, является позиция известнейшего английского консервативного мыслителя Э. Бёрка.

В отличие от большинства своих соотечественников, видевших в событиях 1789-1794 гг. закономерный и неизбежный итог неумелых действий французской монархии, Бёрк пытается отыскать причину революции в субъективной сфере. Для него таковой выступает, прежде всего, область политики и идеологии, являющаяся доминирующей для деятелей Просвещения. Под целью идеологии Просвещения понимается насаждение атеизма. При этом особенности приёмов, используемых «просветителями», носят ярко выраженный конспирологический характер. В знаменитых «Размышлениях о революции во Франции» Бёрк пишет: «Литературная клика выработала несколько лет тому назад нечто вроде стройного плана уничтожения христианской религии». По мнению Бёрка, начиная с конца XVII века вокруг французских академий происходит процесс кристаллизации профессиональных писателей (men of letters), взявших под свой контроль идеологическую, философскую сферу. К числу наиболее активных заговорщиков также причисляются представители «денежной аристократии», разбогатевшие на операциях с государственными ценными бумагами, стремящиеся утвердить свой социальный статус посредством разгрома церкви, принижения значения королевской власти и дворянства. К этим двум силам примыкают лица свободных профессий: врачи, журналисты, юристы, преследующие чисто меркантильные цели. Так, юристы рассчитывают на хорошие заработки в ситуации правовой неразберихи. Но всё же главной действующей силой «заговора» следует считать просветителей — с их широко пропагандируемой социально-философской программой.

Именно в их среде рождается теория «общественного договора», призванная создать гармоническую концепцию социального развития. По мнению же консервативного английского философа социальная жизнь в реальности есть постоянная борьба интересов различных группировок, интересы которых неизбежно вступают в противоречие между собой. Концепции просветителей поэтому неизбежно принимают отвлечённый, утопический вид. Попытаться воплотить в реальность абстрактный идеал возможно только при применении самых крайних, жестоких средств. Кратко и ёмко определяя смысл Французской революции в «Обращении новых вигов к старым», Бёрк формулирует: «Это революция доктрины и теоретической догмы». Английский мыслитель защищает принципы «естественного общества», сложной системы взаимодействия, сдержек и противовесов различных социальных сил, стремления которых очень далеки от наивного, руссоистского подхода. Бёрк констатирует: «Короли амбициозны, аристократы высокомерны, народ мятежен и неуправляем. Каждая часть при всём показном миролюбии стремится навязать всем остальным то, что выгодно ей».

Сочинения аббата Баррюэля, как мы уже отметили выше, используют схему, предложенную его предшественником — Лефранком. Рассматривая причины Французской революции, он выделяет внешнюю сторону событий, к которой он относит возникновение ордена иллюминатов, с его последующей трансформацией в якобинскую партию. Используя богатейший фактографический материал, ему удаётся создать весьма впечатляющую картину событий как предшествующих, так и непосредственно относящихся к 1789-1794 годам. Заслугой автора всё же следует признать не собственно описательную часть его труда, но формулирование идеологической парадигмы «теории заговора». Баррюэль связывает события революции с существованием тройного заговора, «заговора идеологического»: «софистов безбожия», «софистов возмущения» и «софистов безначалия». У каждого объединения софистов имелась чётко поставленная цель. Так, «софисты безбожия» должны были расшатывать религиозную основу общества, «софисты возмущения» добивались уничтожения монархии, последние же, «софисты безначалия» стремились к тотальному уничтожению общества как такового. К «софистам безбожия» относились французские энциклопедисты, «софисты возмущения» персонифицировались как франкмасоны, «софисты безначалия» имели непосредственное отношение к ордену иллюминатов и его руководителю — Адаму Вейсгаупту. Нетрудно заметить, что тройственный характер заговора отражает известную формулу: свобода — равенство — братство.

Влияние «Воспоминаний…» было настолько велико, что в какой-то момент они стали фактором политической жизни в Европе конца XVIII века. В последующем, на протяжении XIX — начала XX веков, полемика между сторонниками и противниками «теории заговора» строилась, по преимуществу, как опровержение или подтверждение фактографического материала работ Лефранка и Баррюэля. Так, Л. Блан в своей работе «История Французской революции» рассматривает подъём масонства в контексте общего идеологического климата эпохи Просвещения. Наряду с прочими объединениями квазиэзотерического характера, масонство, реально не противопоставляя себя существовавшему политическому режиму, предлагает некую идеологическую альтернативу. Таким образом, сама организация масонства, «повсюду являя собой образец общества, основанного на принципах, противоположных тем, на которых покоился государственный строй», объективно способствовала смене политического режима.

О. Кошен был одним из первых учёных, кто попытался соединить и осмыслить в своём подходе традиционные конспирологические мотивы с объективистской исследовательской установкой. Будучи консервативно настроенным историком Французской революции, он обращает внимание на специфическую интеллектуальную природу тайных обществ. Используя, правда, в критической интерпретации, инструментарии социологии Дюркгейма, что в принципе нетипично для сторонника «теории заговора» XIX века, он попытался реально связать конспирологическую схему с эмпирическим, социологическим анализом.

Кошен указывает на тот факт, что невозможно представить историю Французской революции исходя лишь из политических деклараций, заявленных принципов и т. д. Необходимо изучить «практику» рождения революционного дискурса. Согласно его концепции, значение масонства не сводится лишь к классической схеме заговора, в её политико-социальном варианте, что было актуальным для Баррюэля и его последователей. Для него феномен «тайного общества» имеет в большей степени социокультурное, эпистемологическое измерение. Важным и значимым в этом аспекте выступает не только политическая составляющая деятельности масонства, и даже не его идеологическая составляющая, но генезис нового типа социального мышления. Если предшествующие масонству идеологические постулаты отражали и имели своим основанием ценностные аспекты реального социального бытия (вера, традиция, опыт), то парадигмой мышления эпохи Просвещения становится стремление к некоему варианту «чистого мышления».

Масонство, согласно подходу Кошена, отнюдь не является исключительным выразителем «чистого мышления», которое намного богаче и разнообразнее представлено в деятельности различных академий, литературных и философских салонов, музеев, которыми была так богата социокультурная жизнь Франции XVIII века. Все названные структуры имели нечто общее, так как были образованы из имманентного стремления преодолеть реальность «силой мысли», подчинить действительность чистой абстракции: «В то время как в реальном мире мерилом всякой мысли является испытание, а целью -действие, то в этом новом мире мерило — мнение других, а цель — общественное признание. Достигается же цель выражением мысли, “говорением”, как во внешнем мире — осуществлением, творением».

Обратим внимание на то, что французский исследователь подчёркивает изначально абстрактный, научный характер нового общественного мышления, напрямую не связанного с социально-политическими процессами. Поэтому формализованные черты научного мышления объективно становятся основанием, логическим костяком деятельности вышеназванных структур и объединений. Поиск истины в системе «общества мышления» строится по принципу свободного обсуждения, открытой дискуссии, что внешне носит привлекательный характер. Но скрытой стороной подобной открытости выступает, по Кошену, собственно конспирологический процесс. Функционирование данного процесса есть отбор, селекция индивидов, для которых рационализация и абстрагирование бытия не вызывает внутреннего отторжения. Следствием этого должно стать появление особого типа общественного деятеля, лишенного связи с жизнью, готового принести любую жертву во имя эфемерного, утопического идеала. Возникновение «тайных обществ» представляется неизбежным итогом: «Наши друзья отгородились от непосвящённых и укрылись от реалистических возражений и противодействия, и в то же время сблизились друг с другом; и по этим двум причинам они подчинились некоему вовлечению, которое набирает тем большую силу, чем больше “очищается” эта среда». Тем самым, Кошен смещает акцент традиционной конспирологической схемы. Имеет смысл, по его мнению, говорить не о непосредственном заговоре тайных обществ, приведшем к революции, а об иной социокультурной связке; революция сознания приводит к социальной революции. В результате предлагается отказаться от абсолютизации тайных обществ и рассматривать их возникновение как прямое следствие социокультурной динамики.

Таким образом, подводя итоги анализа Французской революции в конспирологическом контексте, следует сделать ряд выводов, которые будут основополагающими для нашей дальнейшей работы. Самым главным моментом выступает тот факт, что сторонники «теории заговора» на протяжении двухсот лет осуществили важный эволюционный переход. Сам этот переход отражает прежде всего интеллектуальную историю Европы, имеет к ней самое прямое отношение. Во-первых, отметим тот факт, что «теория заговора» не может ни в коем случае трактоваться как продукт массового сознания, как об этом говорит процитированный выше С. Козлов. По характеру возникновения и по среде бытования «теория заговора» представляет собой интеллектуально сконструированные вселенные. Это не продукт бессознательной социальной мифологизации, напротив, конспирологи всячески подчёркивают, что именно общественные мифы являются объектом их критического анализа. Во-вторых, интеллектуальные творцы конспирологической вселенной, хотя и всячески подчёркивают собственное негативное отношение к Французской революции и к её социокультурным истокам, во многом опираются на механизмы, познавательные и онтологические схемы, заданные эпохой Просвещения, вне которых невозможна и сама «теория заговора».

Эпоха Просвещения создала несколько различных по направленности проектов, в каждом из которых предпринимались попытки волюнтаристским интеллектуальным усилием «переформатировать» общую картину понимания природы, человека и религии. Следует помнить, что мировоззренческие и политические ориентации тех или иных авторов, их несовпадения или даже антагонистичность не должны смущать нас. Речь идёт о куда более глубоком совпадении — на уровне онтологии мышления, объединяющей и консерваторов и либералов, и революционеров и первых создателей «теории заговора». Общим основанием всех проектов можно считать возможность свободной трансформации истории, произвольное выделение в ней тех или иных ключевых моментов, содержательная ценность которых определялась их включением в изначальный концептуальный посыл. Конечно, это не могло не привести к известной экстравагантности, рациональной тенденциозности, доведённой до крайнего предела. Примером тому служит работа Ж.-Б. Переса «Почему Наполеона никогда не существовало», вышедшая во Франции после реставрации Бурбонов. Несмотря на общую легитимистскую направленность, сочинение демонстрирует революционный характер в своей методологии. Автор ставит своей целью доказать, что фигура Наполеона являлась аллегорическим отражением солнца, со всеми присущими ему мифическими свойствами. В ход идёт множество аргументов, начиная с факта созвучия «Наполеон-Аполлон», с указанием на то, что последним именем зачастую награждали солнце. По поводу лишнего слога в имени мифического корсиканца утверждается следующее: «Это слог греческий, без всякого сомнения, как и остальная часть имени, а по-гречески “не” или “нэ” одна из самых утвердительных частиц, которую мы может передать словом “поистине”. Отсюда следует, что “Наполеон” означает: “истинный истребитель”, “истинный Аполлон”. И так это в самом деле солнце». Филологические изыскания дополняются историко-географическими. Наполеон, как и Аполлон, появляется на свет на одном из островов Средиземного моря, соответственно, Делос и Корсика. Аполлон совершает подвиг, убивая мифического гада, его псевдоисторический двойник — Наполеон, совершает то же действие в отношении гидры Французской революции. Двенадцать знаменитых маршалов светила с Корсики достаточно предсказуемо оборачиваются двенадцатью месяцами. Отступление Наполеона из Москвы в реальности отражает аллегорическое поражение солнца в зимний период. И наконец, последним «железным аргументом» служит следующий довод: «Мы могли бы ещё подкрепить своё утверждение массой королевских указов, доподлинные даты которых находятся в явном противоречии с царствованием мнимого Наполеона». Впрочем, указав на наличие подобных доказательств, автор не считает нужным прибегать к ним, посчитав, видимо, это излишним в силу самоочевидности. Итак, «царствование мнимого Наполеона» являлось всего лишь массовой галлюцинацией, подкреплённой мифическим культом солнца. Но при всей своей политической благонамеренности, Перес не менее революционен, чем самые крайние якобинцы. Автор продемонстрировал несомненную виртуозность в своём анализе, а самое главное — способность создавать систему доказательств, которая в идеале должна замыкаться на самой себе.

Подобная схема в полной силе и более объёмно проявит себя далее в конспирологических построениях, по поводу которых мы ещё будем говорить. Завершим же данную главу признанием неизбежности возникновения «теории заговора». История дала для этого соответствующий богатый материал, был оформлен методологический аппарат и, главное, созрела та сила, которая могла бы их соединить, добившись невиданного прежде результата.

 

ГЛАВА 2.

Интеллектуалы и «теория заговора»

Следует заметить, что наши представления о значимости событий XVIII века до сих пор опираются на некоторые шаблоны и стереотипы. Принято говорить, допустим, о смене традиционалистских установок на рационалистические или об уходе суеверий под воздействием критики Просвещения, что приводит к возникновению нового типа индивида. О «недооценённой» стороне этого процесса свидетельствуют слова 3. Баумана: «Его суть [понятие индивида в Новое время] далеко не сводилась к простой замене одного на другое… нет, то было радикально новое понимание человека как существа, чьё поведение обусловлено его/ее познаниями, а эти познания, в свою очередь, детерминированы теми, кто даёт знание, истинными или самозваными “посвященными”». Иными словами, качественное изменение претерпевает в Новое время и эпоху Просвещения фигура интеллектуала.

При обращении к генеалогии «интеллектуалов» мы обнаруживаем, что исходным моментом их возникновения можно считать эпоху Средневековья. «Человек, чьим ремеслом станут писательство и преподавание (скорее, и то, и другое одновременно), человек, который профессионально займётся деятельностью преподавателя и учёного, короче говоря, интеллектуал, появляется только вместе с городами», — утверждает такой видный специалист как Ж. Ле Гофф. Сразу оговоримся, что средневековый интеллектуал не позиционировал себя в качестве оппонента Церкви, ниспровергателя устоев, авторитетов. Его позиция была более сложна и складывалась под воздействием ряда факторов.

С одной стороны, фигура интеллектуала не была самодостаточной, его бытование целиком было замкнуто в стенах университета.

Средневековый университет представлял собой организацию, созданную и функционирующую по подобию городских профессиональных корпораций. Следствием этого являлось аккумулирование в университетах значительных финансовых средств, оправданный интерес к которым испытывала светская власть. Закономерно, что в поисках защиты университеты обращаются, в первую очередь, к Святому Престолу. Оправданность данного шага демонстрирует вся интеллектуальная история Средневековья. Ватикан выступает последовательным и твёрдым защитником самостоятельности университетов. Так, Целестин III в 1194 году дарует университетам первые привилегии, Иннокентий III и Григорий IX уже в XIII веке утверждают автономность университетов. Естественно, это не свидетельствует о том, что интеллектуалы становятся ревностными защитниками церковных ценностей или о том, что Церковь приходит к рационалистическому варианту теологии: «Безусловно, святой престол признавал важность и ценность интеллектуальной деятельности; но его вмешательства не были бескорыстными. Выводя университеты из-под светской юрисдикции, он подчинял их церкви».

Во-вторых, не будем забывать, что связь между университетами и Церковью была и непосредственно-субъективной. К примеру, орден доминиканцев был во многом сформирован выходцами из университетской среды, что находило своё прямое отражение и в интеллектуальных аспектах жизни ордена. Поэтому не будем удивляться словам современного исследователя о причинах отсутствия интереса у доминиканцев к истории и историческим исследованиям: «Да у него [доминиканца] и вкуса к таким исследованиям не было, потому что он, сформированный своим студенческим, а то и преподавательским опытом, представлял собой в чистом виде продукт учебного заведения, которое отводило истории весьма жалкое место». На основании сказанного можно сделать ряд выводов, касающихся роли интеллектуалов в средневековом обществе. Несмотря на определённую специфичность занятий, средневековый интеллектуал, как это ни странно звучит, представляет собой интеллектуала в чистом виде, деятельность которого сосредоточена именно на изощрённой рациональной работе. В силу объективных исторических причин, он ещё является пока лишь носителем, трансагентом знаний, посвящая свою жизнь сохранению и передаче знания. С этой стороны деятельность средневековых интеллектуалов в полной степени соответствует «строгому» определению интеллектуала Б. Брокьери. Он пишет: «Мы именуем “интеллектуалом” в строгом смысле слова человека, который занимался не только собственно умственной деятельностью, но и передачей соответствующего опыта, человека, оснащённого своим особым инструментарием, имеющего свой путь развития и чётко определённые цели». Собственно эвристическая составляющая деятельности средневекового интеллектуала была сведена до минимума, что объясняется внутренне заданной установкой: предельно точным воспроизведением суммы знаний, адекватность определения которой и становилась предметом научных дискуссий и полемик. В этом аспекте нетрудно, конечно, заметить прямую связь деятельности средневековых интеллектуалов с христианской богословской традицией, целью которой является наиболее адекватное воспроизведение смысла, заложенного в библейском тексте.

Если в предшествующие времена роль интеллектуалов в культурной и политической жизни была весьма высока, то появление бюрократического сословия привело поначалу к сужению, а затем и маргинализации интеллектуалов. Мы имеем в виду, конечно, не социально-экономическую маргинализацию. В этом плане положение было благополучным, хотя и тогда уже наблюдалось определённое «перепроизводство» интеллектуальных кадров. Речь идёт о важнейших политических сдвигах, происходивших в Европе в XIV-XVII веках. Процесс формирования государств новоевропейского типа не мог происходить без деятельной и качественной поддержки со стороны интеллектуальной элиты. Её функции в этом процессе определялись двояко. С одной стороны, необходима была мощная пропагандистская программа по десакрализации средневековой социокультурной модели, признанию её неактуальности, невозможности использования в изменившейся действительности. Само создание абсолютистского государства было невозможно вне активной поддержки или хотя бы молчаливого согласия широких слоев населения. Это требовало, в свою очередь, создания некоего проекта, сглаживающего или нивелирующего естественную межсословную разнонаправленность интересов. Поэтому второй задачей интеллектуалов являлось поддержание социокультурного баланса уже на этапе становления новоевропейского общества. Необходимым было создание мощного пропагандистского аппарата по внедрению и поддержанию веры в объективно позитивный характер производимых изменений. Известный современный исследователь С. Г. Кара-Мурза говорит по этому поводу следующее: «Глубокие изменения в обществе невозможны без идеологического обоснования (даже если в этот момент говорится о «деидеологизации жизни»). При формировании этого идеологического обоснования «инженеры человеческих душ» обращаются к науке, как в донаучный период обращались к жрецам и философам. Что же может предложить им наука? Как она участвует в создании самих основ идеологии? Главным образом, через воздействие на самого человека: путём изменения картины мира, путём внедрения научного метода (как метода познания, так и метода мышления), путём создания и внедрения нового языка» {104} .

В качестве яркого примера такого интеллектуала можно назвать хорошо всем известного Н. Макиавелли. В своих работах итальянский мыслитель пытался создать, а затем и предложить к использованию новую модель государства. Бескомпромиссный сторонник сильного государства, он особо подчёркивает роль интеллектуалов в функционировании социальной системы. Их деятельность заключается в экспертной оценке, поддержании баланса между «честолюбием знати и необузданности народа». Нарушение подобного равновесия чревато как раз заговорами: «Что же касается подданных, то когда снаружи мир, то единственное, чего надо опасаться, — это тайные заговоры. Главное средство против них — не навлекать на себя ненависти и презрения подданных». «Внушение почтения», то есть агитационная и пропагандистская работа — необходимое условие стабильности общества. Макиавелли особо отмечает, что даже военная сила не является гарантией устойчивости власти: «Новые государи, особенно нуждаясь в поддержке, охотнее принимали сторону солдат, нежели народа. Но и в этом случае терпели неудачу. Если не умели внушить к себе надлежащего почтения».

В другой своей работе «Рассуждение о первой декаде Тита Ливия» философ уделяет большое внимание заговору, в частности, предпринимая попытку его классификации. Необходимость этого Макиавелли объясняет насущностью самой проблемы заговора: «Воевать с государем в открытую дано не многим, а затеять против него заговор доступно каждому». Классификационная модель заговора включает две его разновидности. К первой относится «заговор против государя». Говоря о данной разновидности, автор отмечает: «Состоит она в возбуждении всеобщей ненависти — ведь государь, провоцирующий всеобщую ненависть, по логике вещей, является мишенью некоторых частных лиц, наиболее им обиженных и желающих мести». Как правило, важнейшей целью заговорщиков выступает убийство государя. Подготовка и реализация «заговора против государя» предполагает участие в нём лиц, стоящих на верхних ступенях социальной лестницы, так как необходимым условием здесь является возможность непосредственного контакта с будущей жертвой. Но даже выполнение этого условия не означает успешного осуществления задуманного. Используя богатый иллюстративный материал, Макиавелли составляет для «заговора против государя» список своего рода «факторов риска». Он включает в себя целый ряд вариантов неблагополучного развития ситуации: от классического доноса со стороны одного из участников заговора до мести родственников умерщвлённого правителя. Ко второй разновидности заговора относится «заговор против отечества». В отличие от «заговоров против государя», «заговоры против отечества» имеют более длительный характер и представляют меньшую опасность для его участников: «При их подготовке риск гораздо меньше, при исполнении риск равноценный, а после осуществления риска нет никакого». «Заговор против отечества» с некоторой долей уверенности можно назвать социокультурным прототипом «теории заговора». В отличие от «заговора против государя» данный тип заговора имеет меньшую степень субъективности, он основывается не на ненависти к конкретному правителю, а преследует более широкие задачи. И он представляется итальянскому мыслителю как наиболее опасный для жизнедеятельности общества, так как персональная смена правителя, как правило, не затрагивает фундаментальных основ социума. Таким образом, мы наблюдаем неслучайное усиление интереса к проблеме заговора параллельно с возникновением государства Нового времени.

О специфической политико-идеологической ориентации интеллектуала рассуждает такой авторитетный исследователь проблемы власти как М. Фуко: «По-моему, то, что для интеллектуала занятие политикой было традиционным, обусловлено двумя вещами: его положением интеллектуала в буржуазном обществе, в системе капиталистического производства, в идеологии, которую оно производит или навязывает (когда он оказывается эксплуатируемым, ввергнутым в нищету, отверженным, «проклятым», обвинённым в подрывной деятельности, в имморализме и т. п.); и его собственным дискурсом в той степени, в какой он открывал определённую истину, находил политические отношения там, где их не замечали (курсив наш. — М.Х.)» {110} . Особо отметим последнюю часть высказывания Фуко, устремлённость интеллектуалов к произвольному конструированию социально-политической действительности, в которой мера «действительности» определяется не её совпадением с эмпирической данностью, но соответствием некоторым априорным установкам. Таким образом, абстракция (то, что «не замечали», по словам Фуко) становится критерием оценки социальной реальности, а в последующем и заменяет собой действительность.

Создание социально приемлемого проекта и поддержание социальной стабильности требовало значительной идеологической обеспеченности. Обоснование нормативно-символических функций в эпоху Нового времени — эпоху формирования абсолютистского типа государства — требовало большего присутствия логико-рациональных построений. А. И. Соловьёв отмечает: «Стремясь подчинить себе общественное сознание через смысловые концепты “справедливости”, “свободы”, “национального превосходства” и др. (и вводя в политическую коммуникацию не только собственно цели, но и языки/новоязыки и знаковые конструкции), идеологии активизировали и политизировали общественное сознание».

В обозначенном контексте фигура интеллектуала приобретает дополнительное измерение. «Тот, кого сегодня мы называем “интеллектуалом” <…>, появился, как я полагаю, из “законодателя” или, во всяком случае, из человека, который отстаивал всеобщность справедливого закона, зачастую в противовес профессионалам правосудия (прообразом таких интеллектуалов во Франции был Вольтер)», — пишет М. Фуко. Ещё раз уточним, что, на наш взгляд, корректнее говорить не о возникновении интеллектуала, обладающего, со времён Средневековья, некоторым постоянным набором качеств, а об изменении его положения в социокультурном пространстве. В приведённых выше отрывках Фуко говорит о включённости интеллектуала Нового времени в социальную иерархию, его зависимости от буржуазного общества, в рамках идеологии которого интеллектуал превращается в жертву. Но при этом упускается из виду, что идеология здесь должна пониматься как вторичный продукт: изобретая идеологию, интеллектуал тем самым легитимизизует и дополнительно обосновывает собственное существование. Появление интеллектуала означает появление идеологии, но не наоборот, так как идеология есть проекция интеллекта, в отличие, допустим, от религии, имеющего чётко маркированную субъективную основу.

Впрочем, об этом говорит сам же Фуко в курсе лекций о генезисе власти в современном обществе. «Роль университета заключается в селекции; в распределении ступеней качества и количества знаний на различных уровнях; в обучении со всеми преградами, существующими между различными ступенями университетского аппарата; в гомогонезации знаний через установление своего рода научной общности с признанным статусом; в организации консенсуса; и наконец, в прямом или косвенном воздействии на централизацию государственного аппарата». Именно «централизация государственного аппарата», то есть указанный процесс замены средневекового государства социумом Нового времени требовал столь мощных интеллектуальных усилий. Напомним, что предшествующая социальная трансформация — возникновение средневекового мира, стала результатом крушения античного космоса — Римской империи, во многом обусловленного как идеологическим вакуумом, так и давлением извне. Уникальность возникновения общества Нового времени во многом следует из его проективности, онтологическое основание которой составляет рациональная деятельность.

Следует заметить, что деятельность интеллектуалов не обязательно носила тотально рациональный характер. Наряду с логическими обоснованиями необходимости идейной, политической централизации, разворачивается параллельный процесс создания глобальной картины мира. По своей масштабности и последствиям этот процесс сопоставим с предыдущим этапом. Религиозное мировоззрение, доминирующее в эпоху Средневековья, было основано на целостном восприятии картины бытия, расстановка акцентов в которой носила преимущественно этический характер. Подобная акцентуация, дуалистическое восприятие мира, обеспечивали одновременно как стабильность средневекового социума, так и невозможность каких-либо крупных социальных, политических, экономических изменений, что, собственно, и стало причиной последующей социально-политической трансформации. Но, тем не менее, в идеологических конструктах Нового времени находится своё место и данному аспекту прошедшей эпохи.

Не случайным моментом в контексте наших размышлений следует понимать не только мощный подъём науки, но и «научного мышления» именно в Новое время. Динамическое развитие университетов, которые вряд ли могли функционировать без прямой и целенаправленной поддержки со стороны государства, было призвано обеспечить непрерывный поток не только профессиональных кадров, но и идеологических. Понимая необходимость поддержки со стороны интеллектуалов, правители Европы, помимо собственно материальной поддержки, обеспечивают университеты и юридической защитой. Приведём примеры, подтверждающие данный тезис. Испания, как известно, на всём протяжении своей истории испытывала мощное воздействие католической церкви во всех сферах жизни. Исключением не является и XV век, ставший эпохой реконкисты. Но уже в 1492 г. «Прагматическая санкция» католических королей выводит студентов из-под действия гражданского законодательства, освобождает их от воинской службы и налогов. Практически идентичную картину мы наблюдаем в другой европейской стране: Голландии. Как отмечает П. Зюмтор: «Университет действительно отправлял гражданское и уголовное право над своими выпускниками». Несмотря на, как и в Испании, довлеющее влияние религии (здесь — уже протестантизма), студенты университетов были освобождены от присяги на верность реформаторству.

Следствием всех этих моментов является бурный рост числа университетов, их влияния, что, естественно, способствовало не менее быстрому росту числа студентов. В дальнейшем, в XVIII в., подобное, «конвейерное» производство интеллектуалов станет одной из причин потрясений Европы. Рассуждая о природе и специфике университета в европейском социокультурном пространстве, Ж. Деррида делает важное замечание: «Насколько мне известно, ещё никто не выдвигал проекта создания Университета против разума. То есть имеются все основания полагать, что разумное основание бытия университета всегда заключается в самом разуме, в некоем существенном отношении разума к бытию. Но то, что называется принципом разумного основания, не сводится к разуму». То есть целью университетского образования выступает вовсе не постоянная артикуляция и воспроизводство тех положений и идей, которые можно условно назвать рациональными или научными. Оговариваемая условность «научного» и «рационального» объясняется изменяемостью данных критериев. Университетское знание может пониматься как знание лишь в контексте соотношения двух сфер: разумной и бытийственной, последняя есть область, по отношению к которой разум и может себя реализовать. В этом достаточно трудно артикулируемом, но существенном качестве, и скрывается главное отличие университета Нового времени от университета средневекового. Автономия университета, провозглашаемая и отстаиваемая на всем протяжении периода Средневековья, хотя и обеспечивала его независимость, но в то же время и обособляла университетскую корпорацию, живущую за счёт бенефиция. Привилегированность, таким образом, оборачивалась искусственно поддерживаемым изоляционизмом университетской среды, её герметичностью. Университет Нового времени — это стремление к преодолению изоляции, нахождению «точек соприкосновения» с обществом. Конечно, это не был абстрактный, «чисто мыслительный» процесс, преимущественно он выстраивался через формирование отношения субъекта к актуальным социально-политическим вопросам. Таковым субъектом выступает сам интеллектуал, который зачастую впоследствии и определяет сам уровень актуальности того или иного вопроса. Ж. Бенда в работе «Предательство интеллектуалов» особо отмечает политическую ангажированность, присущую интеллектуалам: «Ведь если бы Расин или Лабрюйер вздумали предавать гласности собственные соображения о своевременности войны с Голландией или о легитимности присоединительных палат, соотечественники смеялись бы им в лицо. Оставаться чистым интеллектуалом прежде было легче, чем в наши дни». Следует отметить, что позиция Бенда несколько наивна, «этически чрезмерна» в противопоставлении «безупречных интеллектуалов» «интеллектуалам политически ангажированным». Да и названные фигуры относятся к эпохе формирования интеллектуалов, когда устойчивые признаки были лишь слабо различимыми интенциями. Но «политическая ангажированность» неизбежно присутствует в процессе генезиса, развития, функционирования интеллектуалов, для которых именно область идеологическая является первостепенной и определяющей в сравнении со сферой рационально-познавательной, тем, что условно называется «чистой наукой». Это не исключает того, что те или иные рационально-познавательные схемы активно использовались как средство объективизации именно идеологических построений.

Государство абсолютистского типа заключило своего рода договор с интеллектуалами, достаточно чётко проведя демаркационную линию. Поэтому, говоря, например, о «непримиримом» противостоянии между деятелями Просвещения и монархическим режимом в той же Франции, мы упрощаем, схематизируем картину достаточно сложных и противоречивых взаимоотношений. В данном случае следует обратить особое внимание на достаточно явное пересечение соответствующих векторов движения, что, конечно же, не означает их полную или частичную идентичность.

Как отмечает Р. Дарнтон, один из самых известных исследователей французской культуры XVIII века, следует различать два уровня, «этажа», деятелей Просвещения. К первому относятся наиболее популярные и авторитетные авторы, чьи имена можно встретить в любом учебнике истории или литературы: Вольтер, Монтескье, Дидро. Именно они служили своего рода символами интеллектуалов, демонстрируя успешность и респектабельность. «Ко времени высокого Просвещения, в последние двадцать пять лет старого режима, престиж французских писателей вырос до такой степени, что английский путешественник описывал их точно такими же словами, какими в период раннего Просвещения Вольтер описывал писателей английских: “У авторов есть своего рода знатность”». Ко второму эшелону относились те самые жертвы «кадрового перепроизводства». Именно в силу объективной невостребованности, так как общество не могло найти им адекватную сферу применения, «литературные низы» становились питательной средой для предякобинской идеологии. Следует подчеркнуть, что «верхи» и «низы» Просвещения, испытывая взаимную неприязнь, сохраняли, по сути, генетическое родство, различие между ними определялось разностью перспектив, а «не принципов, умонастроения, а не философии, различие заметное не столько в содержании идей, сколько в их эмоциональной окраске».

Уже цитированный нами Огюстен Кошен применительно к данной эпохе говорит о возникновении «республики словесности», то есть интеллектуалов, называемой также «странным государством». Его «странность» заключается в отсутствии какой-либо социальной телесности, онтологии. Кошен несколько иронически относится к традиционной «теории заговора» с её масонофобией, чрезмерным увлечением оккультизмом: «И не думайте, что я проведу вас на масонский шабаш, как отец Баррюэль, или что покажу вам голову Людовика XVI в котле колдуна, вслед за милейшим Казотом». Интеллектуалы представляют собой изолированное сословие, внутри которого идут скрытые от внешнего взгляда процессы. Но «скрытость» не является намеренной, скорее, она следствие завершения указанного нами процесса «расхождения» интеллектуалов и общества, к созданию которого они имели прямое отношение: «Республика словесности — это мир, где беседуют, и только беседуют, где каждое умственное усилие направлено на получение отзыва, одобрения, как в реальной жизни оно направлено на воплощение в деле, на получение результата». Французский исследователь не совсем прав, говоря об отсутствии результата деятельности интеллектуалов. На наш взгляд, следует обратить внимание на переформатирование объекта приложения сил интеллектуалов. Если век XVII — эпоха торжества механики, которая превратилась в модную, почти салонную науку, то пафос Просвещения имеет иную основу. Механика означала демонстрацию полученных результатов, нередко в тех же аристократических салонах, которые превращались в своего рода публичные лаборатории. Природа раскрывала себя, и это означало торжество науки и разума. Зачастую рассуждения об эпохе Просвещения строятся на априорном признании определённого натуралистического подхода просветителей. Мы не будем опровергать данную точку зрения, тем более что в нашей концепции отведено достаточное место рассмотрению связи просветительства с натуралистической версией «теории заговора». Но всё же, анализируя особенности стратегии просветителей, необходимо сделать ряд важных замечаний.

Следует указать на глобальность эпистемологического переворота, произошедшего в эпоху Просвещения. Просветители в их главном детище — Энциклопедии — предлагают совершенно иной способ прочтения бытия, коренным образом отличающийся от ранее существовавших. Суть здесь заключается вовсе не в «справочности» текстов. XVIII столетие представлено ведь и такими объёмными справочно-информационными изданиями, как «Словарь Треву» или «Большой полный универсальный лексикон всех наук и искусств» И. Г. Цедлера. Также не совсем верно было бы говорить о «революционном» характере содержания Энциклопедии. «На каждую реплику, подрубающую традиционные устои, приходятся тысячи слов о помоле зерна, изготовлении булавок и спряжении глаголов»— отмечает тот же Р. Дарнтон. Действительное революционное значение Энциклопедии заключается в предложенной философской картине мира как бытия упорядоченного, систематизированного человеческого знания. Интеллектуал как единственный и уникальный носитель и транслятор «человеческого знания» становится мерой истинности или неистинности знания. По словам современного западного философа Д. Грея: «Модель политического порядка, порождённого рациональным выбором абстрактных людей-субъектов, была парадигмой всей политической мысли Просвещения». Парадоксальность ситуации объясняется сочетанием абстрактной рациональности со стремлением к крайнему натурализму. Отказ от познавательных традиций приводит к методологическому нигилизму, установке на свободное конструирование как социальной, так и природной действительности. Таким образом, интеллектуалы объявляются источниками «правильного» понимания мира.

Упорядоченное в классификационных схемах бытие лишается любых примет сакрального. Отныне действительность полностью прозрачна человеческому интеллекту (не отрицаемая просветителями область теологии также кардинально рационализировалась). Естественно, что авторы Энциклопедии полагали, что их воззрения отражают именно «правильный взгляд» на мир. Но, в сущности, с того времени возникает интерпретационное пространство природы и истории. Заметим, что, несмотря на весь декларируемый консерватизм и религиозность первых конспирологов XVIII столетия, в методологическом отношении «теория заговора» оказывается неразрывно связана с революционным переворотом эпохи Просвещения, но не политическим, а философским, ментальным. Следует указать ещё на один важный момент, объединяющий «теорию заговора» и энциклопедистов. Их соединяет сам «принцип описания», при котором происходит своего рода деиерархизация рассматриваемых объектов. История отныне становится борьбой различного рода проектов, истинность или ложность которых определяется состязательным способом.

Вернёмся к анализу социального расслоения внутри интеллектуального сообщества, начавшегося в эпоху Просвещения. Разность перспектив с течением времени лишь увеличивалась. Современный исследователь К. Шарль в работе «Расширение и кризис» анализирует ситуацию во французской литературе во второй половине XIX столетия и пытается выявить закономерность между численностью авторов, количеством ими написанного и уровнем востребованности литературного производства. Выясняется, что для данной сферы интеллектуальной деятельности характерно перепроизводство, объём написанного во всех жанрах (проза, поэзия, драматургия) существенно превышает спрос на литературном рынке. Несмотря на то, что отдельные писатели добивались внушительных успехов, постоянно росло число авторов, обречённых на неизвестность. У этой группы литераторов практически отсутствовали шансы даже на гипотетический успех. Парадокс в том, что чем больше писатели создавали, тем меньше они были востребованы. Потенциальный читатель обращался, прежде всего, к книгам маститых авторов, не обращая внимания на неизвестных, пусть и плодовитых творцов. Шарль делает вывод: «Этой возросшей объективной дифференциации соответствует чрезмерная субъективная дифференциация, о чём свидетельствует возникновение многочисленных групп, кланов, конкурирующих друг с другом инстанций, а также распространение чрезвычайно индивидуалистических стратегий, ориентированных на победу: конверсии и реконверсии». «Теория заговора» и выступает в роли подобной конверсии, возможности обозначить себя в социальном пространстве, заняв там новое, незанятое никем место. Или, что было ещё перспективнее, сам субъект волевым и интеллектуальным напряжением мог создать подобное место.

Здесь сказывается та самая раздвоенность самой природы современного интеллектуала. Будучи наследником «славного» Нового времени, интеллектуал претендует на исключительное положение в социальной системе. Но, являясь субъектом современно социального процесса, интеллектуал практически полностью исключен из сферы «реальной политики». Обозначенный парадокс Дж. Карабел определяет следующими словами: «Они [интеллектуалы] управляют важной (и относительно автономной) областью социальной жизни, но сама эта область занимает подчинённое положение». Значение подобной деятельности интеллектуалов может быть эффективной в социальной системе тоталитарного характера. Именно в тоталитарном обществе интеллектуалы могут формировать ценностные и поведенческие альтернативы. Преследование властью компенсируется реальностью влияния интеллектуалов. В либерально-демократической системе подобной возможности попросту нет. Вытеснение интеллектуалов из сферы реальной политики, невозможность оказывать воздействие на социальные процессы — всё это должно было обернуться усилением влияния интеллектуалов на теоретическое восприятие истории, которое могло окупиться в долгосрочной перспективе. Здесь на помощь интеллектуалам приходит один из важнейших компонентов функционирования интеллектуального сообщества. Его характерной чертой, по словам Р. Коллинза, выступает следующее: «Парадокс состоит в том, что принадлежность интеллектуального сообщества к великой творческой эпохе означает, что оно должно одновременно делать великие открытия и опровергать их, причём не единожды, а вновь и вновь». Подчеркнём, что такое положение вещей не было родовым признаком интеллектуалов, оно формируется именно в переломный для интеллектуального сообщества период.

Известно, какое значение в конспирологической традиции отводится организации иллюминатов и её главе Адаму Вейсгаупту. Приведём в качестве типичного высказывания на эту тему слова отечественного конспирологического автора начала XX века: «Иллюминаты благодаря деятельности Адольфа Книгге, Баадера, Ксавье Цвака, маркиза де Константа и графа Савиоли, имели сразу значительное количество приверженцев, считая их прямо тысячами». Добавим, что подобное отношение («тысячи приверженцев») вступает в явное противоречие с размахом реальной деятельности Вейсгаупта и его сторонников. В действительности орден иллюминатов представлял собой типичное интеллектуальное сообщество той эпохи, деятельность которого не выходила за рамки разработки полуфантастических проектов. Идеи иллюминатов черпаются из руссоистских концепций естественного права и в целом соотносимы с общими установками просвещенческой идеологии. Сам же глава ордена, целиком погружённый в академическую среду (его отец И. Г. Вейсгаупт являлся профессором уголовного права в том же университете, что и сын) в двадцать лет, в 1768 г., получает диплом доктора права.

Конспирологические авторы, безусловно, понимают, что А. Вейсгаупт по своим характеристикам явно не соответствует чертам зловещего заговорщика против мирового порядка. Поэтому предлагается гиперконспирологическая версия, согласно которой Вейсгаупт был лишь формальным главой ордена, прикрывая собой его истинных руководителей. На роль подобного лидера предлагаются различные фигуры, но чаще всего упоминается барон А. Книгге — автор трактата «Об обращении с людьми». Доказательств тому немного, среди них обращает на себя внимание явно нетривиальная попытка портретного анализа Вейсгаупта и Книгге: «Первый круглолицый, с добрыми, сонными глазами, напоминает мечтающую овцу (такое выражение иногда бывает у этих животных); второй, с резко очерченными линиями лица, с длинным сгорбленным носом, почти касающимся подбородка, с тонкими губами, маленькими глазами, старообразный и злобный, поразительно напоминающий пернатых хищников».

Обратим внимание на характер разрабатываемых идей: создание энциклопедической библиотеки, исторического архива и даже центра научных исследований. Изрядная доля инфантилизма, игры в романтику (не будем забывать, что всё это происходило в Германии, в последнюю треть XVIII века) открывается также в псевдонимах, избранных «заговорщиками». Вейсгаупт подписывает письма как «Спартак», другие, не менее грозные заговорщики, проявив похвальную историческую эрудицию, нарекают себя Филоном, Брутом, Катоном и т. д. Тем не менее, в конспирологической литературе иллюминатам отводится весьма почётная роль непосредственного предшественника политического масонства.

В реальности Адам Вейсгаупт, профессор канонического права ингольштатского университета, будучи членом мюнхенской ложи «Святая Тереза», своё недовольство масонством, его оторванностью от жизни, реализовал, создав собственный квазимасонский орден.

Практическая сторона создания нового «тайного общества» была заимствована им из способа организации и функционирования ордена иезуитов, воспитанником которого он являлся. То, что, позже порвав с иезуитами, основатель ордена иллюминатов всё же воспроизводит парадигмальные особенности орденской структуры, говорит об их структурносемантической идентичности. Структурная составляющая ордена иллюминатов наполняется содержанием, не требующим скрытых действий именно конспирологического свойства. Другими словами, баварские иллюминаты представляли собой вариант интеллектуального кружка, участники которого, находясь на периферии интеллектуальной и культурной жизни того времени, стремились преодолеть осознаваемую ими собственную провинциальность. Форма преодоления была выбрана весьма удачно — «глубоко законспирированное тайное общество» «случайно» обнаруживает всю мощь организации и громадность её замыслов. Собратья-интеллектуалы благодарно приняли столь щедрый подарок. Перья заскрипели, поток «разоблачений», «самых полных разоблачений», авторских и анонимных памфлетов захлестнул Европу.

С баварскими иллюминатами связан ещё один из парадоксов конспирологической интерпретации природы «тайных обществ». Деятельность «тайных обществ», их цели, задачи перестают быть скрытыми от непосвящённых. Напротив, «тайные общества» используют любые средства для саморекламы, ознакомления общества со своими целями и задачами. Этот феномен, в контексте рассматриваемых параллелей между «тайными обществами» и религиозными орденами, позволяет с уверенностью констатировать, что в основе «теории заговора» можно обнаружить несколько социокультурных элементов, каждый из которых не просто обладает собственным неповторимым генезисом, природой. Рассматриваемые вне конспирологического дискурса, данные элементы могут трактоваться как антиномичные по отношению друг к другу, но в рамках предложенного нами подхода приобретают внутреннюю связность и логику.

Каковы же современные тенденции в интеллектуальном сообществе Западной Европы? Увы, они оказываются весьма неутешительными для интеллектуального сообщества. Постепенно их роль, реальное и потенциальное воздействие на жизнь общества снижаются. Выполнив свою историческую рационально-нигилистическую миссию, интеллектуалы оказываются во многом просто ненужными.

Для подтверждения наших слов сошлемся на классическую работу Ф. Рингера «Закат немецких мандаринов: Академическое сообщество в Германии, 1890-1933». Назвав немецких интеллектуалов «мандаринами», автор обращает внимание на подчёркнутую изолированность и привилегированность интеллектуального сообщества: «Идеология мандаринов по своей сути всегда была элитаристской. Она отражала особые претензии высокообразованного класса и была с самого начала основана на идеализации чистого, непрактического знания». Но завоёванные предыдущими поколениями интеллектуалов социальные позиции оказались непрочными или даже иллюзорными перед лицом новой эпохи. В государственной системе нового образца независимость интеллектуалов и их претензии на участие в управлении обществом вызывали раздражение и, как следствие, предпринимались попытки постепенного сужения академических свобод. Интеллектуалы на это могли ответить лишь одним хорошо знакомым оружием: «Поскольку элита мандаринов стремительно утрачивала влияние на новую электоральную политику, у неё оставалось два основных варианта: выступить против демократии — или попытаться привлечь массы, предпринимателей и их партии на сторону “идеалистической” политики». Но испытанное оружие отказалось стрелять по простой причине — неопределённости той самой «идеалистической политики», сведённой к общим фразам и набору благих пожеланий. «Стремление к социальной гармонии», «гуманизация отношений» и прочие «содержательные лозунги» не вызывали, естественно, никакого общественного отклика, не говоря уже об энтузиазме. Это было тем печальней, что ещё совсем недавно, в начале XIX столетия, ситуация выглядела иначе. Так, знаменитые «Речи к немецкой нации» И. Г. Фихте практически стали программой политического и культурного объединения Германии. Мощная интеллектуальная подпитка была и у революции 1848 года, которая хотя и закончилась неудачно, но всё же подтвердила высокий общественный статус интеллектуалов.

Невозможность найти себя в «положительных проектах» приводит к созданию проектов «негативных», призванных провоцировать в обществе алармистские настроения. Теперь интеллектуалы позиционируют себя в качестве экспертов, прогнозы которых варьируются в пределах: кризис — распад общества. Закономерно, что часть интеллектуалов переходит в левый политический лагерь. Марксизм привлекает их как раз эсхатологической составляющей данного учения. Конечно, рассматриваемый процесс не был тотальным. Более того, часть интеллектуалов не пожелала отказаться от идеи «чистой науки», «служения знанию как таковому». Но и они не могли не замечать изменившейся ситуации. Уже упомянутый нами выше Ж. Бенда говорит о кризисе гуманизма в интеллектуальной среде, толкуемого как следствие политизации мыслящего сословия. Совершенно справедливо, хотя и в несколько напыщенной форме, он отмечает следующее: «Интеллектуалы не довольствуются тем, что усваивают политические страсти — если под «усвоением» подразумевать, что помимо занятий, которые должны всецело поглощать их как интеллектуалов, они отдают дань этим страстям: нет, они вносят эти страсти в свои занятия; они намеренно позволяют политическим страстям вмешиваться в их труд художников, учёных, философов, окрашивая собою саму его сущность». Но правильно поставленный диагноз не выявляет причину болезни, французский мыслитель достаточно бегло, пунктирно замечает лишь то, что интеллектуалы «поддались соблазну» сиюминутного влияния на политическую жизнь общества. В итоге они утрачивают социокультурную самодостаточность, всё больше врастая в ткань государства, становясь его функциональным придатком. Тем самым Бенда демонстрирует непонимание генезиса того сословия, к которому он принадлежал и о котором он писал. Надо признать, что подобный, «усечённый подход», пусть и с известными оговорками, сохранился и в наши дни. М. Уолцер, анализируя взгляды Бенда, признаёт их отвлечённый характер, ригористичность, стремление несколько «выпрямить» логику взаимодействия интеллектуалов и общества: «Бенда — дуалист и функционалист. Его Галлия разделена на две части: идеальную, возвышенную область, где обитают (истинные) интеллектуалы, и область реальную, располагающуюся под рукой и населённую преимущественно политиками и военными». Идеализация образа интеллектуала приводит к выведению его сущности за пределы истории, времени и общества.

Уолцер, кстати, предлагает нам собственный вариант дефиниции интеллектуала, которую он выводит, по сути, как антитезу концепции Бенда. Американский критик критиков пишет: «На этом основании можно предположить, каким может быть наиболее привлекательный образ истинного интеллектуала: он — не житель иного, особого мира, знаток эзотерических истин, а член общества в этом мире, приверженный (пристрастный) истинам, которые мы все знаем». Но «привлекательный образ истинного интеллектуала» мало соотносится с той непростой ролью, которую он играет на протяжении последних двух столетий. Видимо, как раз отсутствие «истин, которые мы все знаем» и становилось причиной для рискованных интеллектуальных экспериментов, как попытки обретения почвы под ногами. Расколовшееся интеллектуальное сообщество искало себя и в радикальном атеизме, и в возвращении к религии, и в сциентизме и в мистицизме, в коммунизме и в консерватизме.

Наконец, востребованной для части интеллектуального сообщества становится «теория заговора». Неслучайно тот же Рингер обращает внимание на мощный подъём антисемитизма в немецком академическом сообществе, пришедший на смену эпохи декларируемой аполитичности, концепции «чистой науки». Он указывает на то, что именно антисемитизм служит объединяющим началом для интеллектуалов, стоящих на разных ступенях иерархии: от «интеллектуала-неудачника» до представителя академического истеблишмента. Следует отметить, что в объяснении причин подобного явления у автора прослеживается желание несколько «спрямить логику», используя уже готовые, апробированные формулы. Наверное, можно согласиться, что в некоторых случаях «интеллектуал-неудачник» пытается за счёт активного антисемитизма компенсировать личностные и профессиональные неудачи. Но этот подход явно неприменим в отношении академических учёных, добившихся в той или иной форме успеха. Объяснения этого феномена нам не даётся, автор ограничивается довольно невнятным выводом: «Он мыслит в рамках политической ортодоксии мандаринов. Пытаясь в этих рамках построить хрупкий теоретический мост между символом еврейства, недостатками современной политики интересов и “материализмом” в целом, он перемещает центр тяжести мандаринской политической традиции в антисемитский лагерь». На наш взгляд, причину следует искать в нарастающем осознании кризиса «интеллектуального проекта». Постепенное вытеснение интеллектуалов из сферы «реальной политики» («академические интеллектуалы»), нарастание экономических трудностей, связанных с перепроизводством кадров («интеллектуалы-неудачники»), неизбежно провоцирует поиск внутренних причин проблемы. Обозначенные факторы имеют, безусловно, общую природу и должны пониматься как части единого процесса.

Обратимся к современному исследованию «Общество риска. На пути к другому модерну» У. Бека — одного из ведущих социологов сегодняшней Германии. В части работы, имеющей весьма красноречивое и символическое название «Призрачный вокзал — специальное образование без занятости», автор анализирует рынок занятости для выпускников высших учебных заведений. Бек обращает внимание на то, что внешне благоприятная ситуация для интеллектуального сообщества объясняется во многом системой скрытой безработицы, так называемой «гибко-плюральной неполной занятостью». Подтверждается и тезис о необходимой связке интеллектуал — государство, без которой первый не имеет шансов на существование. «Для большинства выпускников — например, социальных работников, педагогов, судей, гимназических преподавателей, а также большинства учёных-гуманитариев и специалистов по общественным наукам — практически нет альтернативы в частом секторе. Не образование как таковое, но имманентная ему профессиональная соотнесённость привязывает выпускников таких специальностей к монополии государственного заказа и инверсивно обременяет соответствующие сферы системы образования роковой ипотекой грандиозной ошибочной квалификации». Данный тезис достаточно однозначно подтверждают следующие цифры. Более восьмидесяти процентов специалистов обозначенной категории занимают рабочие места в государственном секторе. Для женщин эта цифра возрастает до 91%.

Мы, естественно, не утверждаем, что интеллектуалы в большинстве своём разделяют конспирологические представления. Речь идёт о другом: о различии между индивидуальными воззрениями и ментальным пространством интеллектуалов. Сошлёмся на слова Р. Шартье: «Ментальность, имеющая неизбежно коллективный характер и определяющая представления и суждения социальных агентов помимо их собственного знания об этом, последовательно противопоставлена сознательному конструированию индивидуализированного разума». Общность, взаимопротяженность ментального пространства порождает особые социокультурные коды.

Обратим внимание на имманентную близость между конспирологическим мышлением и концепциями философии науки. Согласно К. Попперу, наука как система объективного знания не является всемогущей, её принципы и методы не могут рассматриваться как данные окончательно, раз и навсегда. При рассмотрении той или иной частной проблемы устоявшиеся, авторитетные положения зачастую по необходимости подвергаются существенной корректировке или даже объявляются ложными. Более того, одним из критериев истины становится принцип «фальсификации» — истинным может быть лишь то положение, которое открыто перед попытками его опровергнуть с помощью опять-таки рациональной, научной методологии. Нельзя не заметить, что схожие методологические принципы лежат и в основе «теории заговора», в которой та или иная устоявшаяся картина социально-исторической действительности может быть объявлена ложной.

Возникает вопрос: где мы можем отыскать социокультурную матрицу «тайного общества», основу всей конспирологической теории? Прежде чем предложить собственный ответ, выделим наиболее существенные качества гипотетического объекта. Во-первых, подобный объект должен совмещать в себе экзотерические и эзотерические черты. Иначе говоря, должна существовать та модель восприятия объекта общественным сознанием, которая бы опиралась на вполне реальный прототип, одновременно оставляя некую лакуну, легко заполняемую различного рода гипотезами, догадками. Обуславливается подобный тезис тем, что конструкты общественного сознания имеют довольно жесткую детерминистскую природу. Во-вторых, подобный объект социокультурной интерпретации к моменту оформления «теории заговора» должен или уйти из актуального поля общественного сознания, или, по крайней мере, утратить актуальность. Это объясняется тем, что механизмы, воспроизведенные в конспирологической теории, должны по необходимости утратить конкретность содержания, выступая в роли некоторой «идеальной модели», которую можно наполнить тем или иным содержанием.

Для нас в роли подобной социокультурной матрицы «тайных обществ» выступает практика религиозных средневековых объединений, известных как «ордена». Исследователи достаточно часто указывают на то, что именно ордена становятся объектами применения конспирологических приёмов объяснения крупнейших исторических событий. Как правило, это трактуется как следствие специфики самой природы подобных объединений. Наиболее типическими выглядят следующие слова современного российского историка В. А. Захарова о Мальтийском ордене, которые можно считать парадигмальной установкой большинства исследователей: «Внешняя закрытость Мальтийского Ордена, вероятно, даёт повод для различных инсинуаций, граничивших больше с фантазиями, чем с подлинными историческими фактами». Конечно, в данном объяснении есть известная правильность, но эта правильность не исчерпывает собой всей глубины проблемы.

В чём же заключается специфика орденов, позволяющая рассматривать их в качестве прототипа «тайного общества»? Обратимся к генезису орденов. Как известно, в раннем Средневековье, помимо монахов, в монастырях существовали также и койнобиоты (от греч. «койнос» и «биос» — совместная жизнь). Вслед за орденом бенедиктинцев в конце XI-XII в. образуются ордена цистерцианцев и премонстрантов. Главное их отличие от бенедиктинцев состояло в достаточно чётко структурированной системе управления. Кроме этого, следует обратить внимание на то, что премонстранты уже являлись не просто монахами, а постоянными канониками. Ещё большая степень централизации была присуща рыцарским орденам, возникшим также в указанный временной период — в XII веке. Важным отличием членов ордена от простых монахов являлось то, что они были более свободны от богослужебных требований и могли больше времени уделять миссионерской, социальной и политической деятельности. Уровень активности монашества и монашеских орденов в Западной Европе позволил А. Гарнаку следующим образом определить различия западного и восточного христианства: «Во-первых, монашество здесь действительно имело историю, и во-вторых — монашество здесь также делало историю, историю церковную и историю мира». Это положение подтверждается и словами известного отечественного медиевиста Л. П. Карсавина: «В жизни города церковные дела перемешивались с чисто городскими, клир расслаивался соответственно политическим отношениям в городе». Монашеские ордена внутри католицизма выполняли двойную функцию, имели две задачи: одновременно служили фактором, стабилизирующим жизнь церкви, и также одновременно являлись силой социально-динамической. Орденская этика в известной мере была направлена на создание и демонстрацию идеала не только религиозного, но и социально-практического. Как замечает Г. Мор, ордена в Средневековье «были способны эффективно влиять на своё окружение, как, например, бенедиктинские монастырские сообщества в земледельческом обществе раннего Средневековья, францисканские сообщества в городских коммунах зрелого Средневековья». Сам состав орденов нередко пополнялся за счёт социальных низов, что давало возможность выходцам из бедных семей совершить значительное, особенно если учитывать общую статическую социальную природу средневекового общества, карьерное восхождение. Примером подобной открытости орденов служит тот факт, что И. Лойола, проводя отбор среди кандидатов в иезуитский орден, на какое-то время отменил предоставление свидетельств о чистоте крови. В противоположность традиционному институциональному принципу церковной общины орденское объединение представляло собой добровольно-рациональный союз. Отношения между членами ордена строились на базе ответственности и взаимопомощи. Можно говорить, что практика религиозных орденов имманентно влияла на формирование новоевропейского индивидуализма.

В то же время особенность орденского уклада позволяла использовать данные религиозно-социальные объединения как силу, противостоящую различного рода еретическим движениям. В какой-то степени можно говорить о том, что возникновение некоторых орденов было инспирировано именно еретическими движениями. Упоминаемая выше связь с реальным миром, соединенная с осознанием личной ответственности за реализацию и поддержание высокого религиозного порядка, направляла внимание новообразованных общностей на практическое положение дел. Так, доминиканский орден, образованный в 1218 г., помимо строгой регламентации обрядовой стороны, ставил своей целью противодействие еретическим сектам. Известно, что святому Доминику принадлежит инициатива по созданию так называемой «милиции Христовой», ставившей своей задачей уже не нравственную, а физическую борьбу с ересью. Интересно, что в движении принимали участие как мужчины, так и женщины, что, в общем, было нехарактерным для средневековой орденской практики. Участие и первых, и вторых выражалось в чётко поставленных задачах: «Мужчины предложили свой меч для услуг духовенству, а женщины свои владения и деньги».

Чтобы проследить внутреннюю логику развития орденов, обратимся к истории уже упомянутого ордена ионитов (госпитальеров), известного как Мальтийский орден. Специфика его положения среди других орденов (тамплиеры, тевтонский орден) заключается в том, что он существует и сегодня и носит следующее название: «Суверенный Рыцарский Госпитальерский Орден Святого Иоанна Иерусалимского, Родоса и Мальты», что отражает его непростую историю. Генеалогия ордена не совсем ясна и поныне. Достоверно более или менее известно, что в период между 1048-1070 гг. под руководством Жерара де Торна в Палестине на землях бенедиктинского монастыря был создан странноприимный дом или госпиталь. В то же время странноприимное общество избрало своим покровителем Иоанна Крестителя, что позже нашло отражение в названии. Для той эпохи иоанниты были типичной религиозно-благотворительной организацией.

Ситуация коренным образом меняется с началом крестовых походов (1096-1291 гг.), повлиявших на рост братства. Необходимость заботы о раненых и заболевших крестоносцах, а в случае летального исхода — проведения христианского погребения заставляет трансформироваться структуру братства. Примерно в 1099 г. братство было преобразовано в орден. Помимо заботы о крестоносцах новообразованный орден обращается и к практическим вопросам, которые отражают конкретную военно-политическую обстановку на Востоке. Поэтому среди задач ордена можно выделить следующие: «оборона франкских государств от сарацин; расширение границ завоёванных земель — в войнах с арабами и сельджуками; усмирение бунтов закрепощённого местного крестьянства, защита паломников». Расширение спектра задач ордена повлияло и на его структурную организацию. Первоначально орденская структура включала в себя три основных уровня: рыцари, капелланы, оруженосцы. Постепенно создаётся иерархия более сложных титулов, должностей. Так, возникают «заместители» великого магистра — «столпы провинций» (pilier), за которыми следуют лейтенанты, бальи трёх уровней, великие приоры, приоры и т. д. Нетрудно заметить явную параллель между структурной организацией иоаннитов и иерархией масонства. И в том и в другом случае иерархическая усложнённость объясняется не структурно-организационными, но идеологическими потребностями. Структурное усложнение сопровождалось созданием фактического государства («государства в государстве») на территории Иерусалимского королевства. Одновременно усложнённая структурная организация должна была вселять в неофита уверенность в могуществе и всевластии ордена, что делало его поведение более предсказуемым и повышало планку психологического комфорта, нивелирующего бытовые неудобства и лишения.

Здесь мы ещё один раз сталкиваемся с указанным выше феноменом: создаваемые в качестве духовного объединения, ордены довольно быстро утрачивают специфические религиозные черты. Они становятся достаточно свободной социокультурной матрицей, содержание которой можно было определять произвольно. И. А. Исаев замечает в данном контексте: «Тайные политические организации возрождали в Европе своеобразный клерикализм без священников, религиозность без трансцендентности, ордена, в которых место мистики занимала политика, а идеал милосердия сменился идеей справедливости». Указанное «возрождение» являлось, безусловно, относительным. В реальности новообразованные или «реанимируемые» «тайные общества» не обладали теми значимостью и влиянием, которые имели ранее религиозные ордена. Именно «реанимация», как в случае с тамплиерами, некогда могущественных орденов должна была подчеркнуть всю серьёзность и амбициозность создаваемых «тайных обществ», хотя бы с позиций генеалогических. Зачастую тщательность конспирации объяснялась прозаическим несовпадением между громкими декларациями, манифестами и насущным положением вещей. Мы можем предположить, что структурные и содержательные особенности религиозных орденов положены в основу конспирологической трактовки «тайных обществ». Внимание интеллектуалов к этим квазирелигиозным образованиям объясняется тяготением последних к решению социально-политических вопросов, их сложной иерархической организацией и, наконец, политической борьбой интеллектуалов, вставших на сторону нового типа государственного устройства.

К началу XIX столетия «религиозные ордена» практически исчерпали свой социокультурный потенциал, сохранив при этом виртуальное присутствие в социальном сознании. Именно тогда «теория заговора» обретает необходимую ей содержательность, актуализируя в ментальном пространстве откристаллизовавшиеся, уже неподвижные модели «тайных обществ». При этом «тайное общество» должно было сохранять некоторую связь с современностью, дабы «теория заговора» полностью не ушла в сферу «теории». На роль такого общества был выбран орден иезуитов. Обоснованием представленных нами положений может выступить локальный социокультурный эмпирический материал. К нему в первую очередь относится работа французского исследователя М. Леруа «Миф о иезуитах: От Беранже до Мишле». Собрав богатый фактический материал, касающийся интерпретации представлений о деятельности Общества Иисуса во Франции в первой половине XIX столетия, Леруа приходит к нескольким важным выводам. Выясняется, что для политического и культурного климата эпохи Реставрации и Июльской монархии одним из определяющих факторов служит «теория заговора», субъектом которой выступает орден иезуитов. Иезуитов обвиняли в создании «тайного общества», стремящегося к тотальному контролю всех сторон жизни: от политических процессов до частной семейной жизни. В первую очередь отмечается интеллектуальный характер среды бытования иезуитской версии «теории заговора». Синтез различного рода публичных действий, литературных и публицистических, порождают значительный политический резонанс: «авторы художественных произведений вдохновляются философическими трактатами; им вторят сочинители газетных статей; в ответ правительство инициирует судебные уголовные дела, что даёт адвокатам повод произнести пламенные речи в защиту журналистов и против их обидчиков; речи эти печатаются в газетах, и им внимает самая широкая публика». Таким образом, можно констатировать возникновение самодостаточной концепции «теории заговора», которая опирается на сконструированную вселенную, в известной степени освобождённую от влияния внешнего мира. Следует также подчеркнуть, что рассматриваемый процесс не был локальным, ограниченным лишь пространством Франции. Антииезуитские настроения распространились по всей Европе того времени и даже дошли до США, чутко откликнувшиеся на европейский тренд.

В отличие от Европы, в которой конспирологические баталии по поводу «Общества Иисуса» велись в основном на газетных страницах, для молодой американской нации этот вопрос приобрёл практический характер. Протестантское большинство Америки воспринимало католическое меньшинство и стоявшую за ним зловещую тень Святого Престола как непосредственную и реальную угрозу праведной протестантской республике. Парадоксально, но подобные настроения были мало распространены на юге страны, где сформировался свой особый культурный микроклимат. Для него была свойственна определённая герметичность, замкнутость на сложившемся культурном коде южного патриархального быта. Для северян же проблема «римской угрозы» стала основанием для рождения целого политического движения — нативизма. Отстаивание истинных протестантских ценностей началось с создания целого ряда политических организаций, носивших звучные имена: «Нью-йоркская протестантская ассоциация» (1831 г.), «Сыновья 1776 года» (1837 г.), «Американская республиканская партия» (1843 г.), «Орден объединённых американцев» (1844 г.). Возникло даже общество, сочетавшее патриотизм и новейшие технические изобретения: «Орден объединённых американских механиков» (1845 г.). Фоном этого «партийного строительства» служило нарастание в обществе атмосферы нетерпимости, страха и агрессии, что приводило к трагическим результатам. Так, в 1834 году в Бостоне была сожжена монастырская школа, принадлежащая конгрегации урсулинок. А в 1844 году разразился антикатолический погром в Филадельфии, масштаб которого можно себе представить по тому факту, что бунтовщики использовали артиллерию. Для усмирения разъярённой толпы была направлена армия, что привело к множеству жертв с обеих сторон.

Политическое крыло нативистов ставило своей целью легальное решение «католической проблемы». По их мнению, следовало поставить законодательную преграду перед пронырливыми папистами. Предлагался целый спектр подобных мер, включающий в себя ужесточение иммиграционной политики, запрещение использования в образовании католической Библии, недопущение на государственную службу лиц «неправильного» вероисповедания. Второй подъём движения нативистов связан с образованием в 1849-1850 гг. нового общества с традиционно пафосным названием: «Верховный орден звёздно-полосатого знамени». В отличие от предшествующих объединений, «Верховный орден» представлял собой настоящее «тайное общество». Не случайно он получает второе неофициальное название — «Орден ничего не знающих», так как на все вопросы о его деятельности члены ордена отвечали одной фразой: «Ничего не знаю». «Незнайки» придерживались следующей тактики. Римско-католическая церковь опасна как раз тем, что использует тайные методы борьбы, доведённые до совершенства иезуитами. Поэтому эффективность в войне с невидимым врагом зависит от зеркального воспроизводства приёмов врага. Сама структура «Ордена» была целиком построена по образцу масонских лож с понятной поправкой на соблюдение «патриотизма» даже в ритуалах. До нас дошло следующее описание принятия в «Орден»: «Церемония происходила в полночь при свете факелов. Когда я вошёл в зал, то увидел, что помещение украшали американские флаги, статуя Богини Свободы, картины, на которых были изображены Лафайет и другие герои Войны за независимость США. <…> За кафедрой в середине помещения располагался председательствующий, одетый так, чтобы представлять Джорджа Вашингтона. На нём была военная униформа времён революции XVIII в., треуголка, волосы напудрены, а в руках — шпага. <…> На голову мне надели красный фригийский колпак свободы, а на плечи накинули национальный флаг». В 1854 организация была реформирована и получила название «Американский орден».

Ставка на участие в легальных политических процессах оправдала себя; выборы, состоявшиеся уже в следующем году, оказались для нативистов триумфальными на всех уровнях: от федерального до региональных. Так, по федеральным спискам было выбрано пять сенаторов и семьдесят пять конгрессменов. «Американскому ордену» удалось внести в законодательство ряд биллей и ордонансов антикатолического характера. Приверженцам римско-католической церкви запрещалось занимать государственные должности, запрещалось приобретение земельной собственности, участие в милицейских формированиях. Против католиков постоянно выдвигались всё новые обвинения. Католические приюты и монастырские школы проверялись на предмет аморализма — педофилии, а также не менее страшного действа — перекрещивания детей «честных протестантов». Серьёзно обсуждалась возможность военной интервенции в США войск Папы, союзником которого почему-то объявлялся Николай I. Местные католики, естественно, были «пятой колонной», полностью готовой к коварному удару в спину. Ими была фактически захвачена демократическая партия, проводящая политику «измены, социализма и иезуитизма». Перспективы благочестивой протестантской республики рисовались самыми мрачными красками, учитывая страшную историю преступлений католической церкви. «Грозным набатом» звучали слова одного из идеологов «Американского ордена»: «Примеры из истории свидетельствуют о том, что Рим погубил миллион альбигойцев и вальденсов, уничтожил полтора миллиона евреев и три миллиона мавров в Испании. Франция никогда не забудет Варфоломеевскую ночь, когда сто тысяч душ было загублено только в Париже! Кровь протестантов обагрила землю Англии, Германии и Ирландии. Подлинные документы Римской церкви показывают, что она приговорила к смерти шестьдесят восемь миллионов человек! <…> Медики удостоверяют, что кровь жертв составляет 272 миллиона галлонов, которых достаточно, чтобы река Миссисипи вышла из берегов и затопила все хлопковые и сахарные плантации Луизианы». Подобные медико-экономические выкладки подкрепляли и общее положение о том, что сами США при их рождении были крещены протестантской кровью, пролитой папистами-иезуитами.

Понятно, что сама форма подачи разоблачительного материала в сенсационно-вульгарном обрамлении была рассчитана на достаточно примитивное социальное сознание, лишённое возможности адекватно воспринимать сложные конспирологические построения. Американский практицизм требовал «теории» ровно столько, сколько необходимо для обоснования ответной реакции. Рефлексия уступала перед необходимостью практического противодействия потенциальной угрозе. Но даже в таком редуцированном виде перед нами всё же — «теория заговора». Особенно если учитывать, что американский вариант антикатолической, антииезуитской «теории заговора» носит явно вторичный характер по сравнению со своим европейским «исходником». Нельзя не согласиться со словами В. В. Прилуцкого: «К представлениям о заговоре католической церкви, первоначально зародившимся среди антиклерикальных мыслителей Старого Света, оказались наиболее восприимчивы протестанты США». Вторичность, как следствие «восприимчивости», усугубляется историческими, социокультурными особенностями бытования интеллектуалов в Новом Свете. Со времён отцов-основателей отношение к интеллектуалам в американском обществе было крайне неоднозначным. Осознание себя создателями «общества с чистого листа» подвигало к крайне скептическому взгляду на Старый Свет — носителя всех грехов и заблуждений европейской цивилизации: от сословного общества, тяге к роскоши, гедонизма до греха чрезмерного интеллектуализма. Интеллектуалы — несомненное порождение Европы — парадоксальным образом сопрягались в юном американском сознании с противниками демократии, со стремлением создать новую аристократию — интеллектуальную. Отсюда — желание преодоления чрезмерного умствования, ориентация на практическое воплощение тех или иных принципов. Европейские же интеллектуалы, спровоцировавшие взрыв интереса к (анти)католической «теории заговора», выполняли двойную функцию. С одной стороны, они всячески поддерживали общественное внимание, не давая ему угаснуть, к мрачным деяниям Ватикана. С другой, регулируя накал страстей, оставляли за собой привилегированное положение толкователей заговора, тем самым ограничивали проблему рамками профессионального, экспертного обсуждения.

Примером подобных сочинений может выступать работа Т. Гризингера «Иезуиты. Полная история их явных и тайных деяний от основания ордена до настоящего времени». Целью автора в первую очередь было рассмотрение «тайных деяний» ордена. Он обращает внимание на то, что деятельность ордена имеет лишь формальное отношение к религии. Сравнивая различные монашеские уставы, Гризингер указывает на ряд важных моментов. К ним относится прямое подчинение ордена римскому Папе и фактический отказ от обета бедности. Но важнейшим отличием выступает следующее: «Вторая важная сторона состояла в том, что, несмотря на эти обеты, общество иезуитов не было монашеским орденом. Монахи всех прежних орденов должны были жить общинами в монастырях и вести жизнь созерцательную, отрешённую от земли и посвященную Богу; иезуиты же должны были жить в мире и обществе». И это отличие носит целиком конспирологический характер. Если члены иных монашеских орденов не скрывали своего статуса или даже его подчёркивали (одежда, внешний облик), то иезуита практически невозможно было распознать среди окружающих. Социальная «невидимость» позволяет осуществлять цели и задачи, которые в общественном сознании никаким образом не связываются с орденом. Поэтому социум оказывается фактически бессильным перед лицом иезуитской угрозы. Опасность предстает ещё более серьёзной, если учитывать особенности вербовки иезуитов. В приложении к работе Гризингера приводится текст под названием «Monita Secreta» — «тайная инструкция», получившая известность ещё в начале XVII века. В ней перечислены рекомендации по вовлечению в ряды ордена молодых людей. Для этого предлагается использовать систему образования — и в качестве «центров пропаганды», и как способ изоляции потенциальных членов ордена. «Агенты влияния» внедрялись в семейное окружение кандидатов, воздействовали на их родных: «Советуя родителям отсылать их в другие провинции или в отдалённые университеты, в которых мы заведуем образованием, и послать при этом инструкции профессорам относительно их положения и состояния, дабы они могли с большей лёгкостью и уверенностью расположить их в пользу общества». Естественно, что для интеллектуалов появление подобного «пугала» стало стимулом для «смыкания рядов»: общий враг нивелировал все разногласия и внутренние противоречия.

Интеллектуалы различных политических взглядов и убеждений (от умеренных монархистов до левых республиканцев) объединяются вокруг тезиса о неизбежном и скором захвате власти иезуитами, об их постепенном врастании в органы власти и систему образования. Говоря о последнем, следует подчеркнуть сознательное использование «теории заговора» в корпоративных целях, когда интеллектуальное сообщество стремилось поставить себя в исключительное положение в области образования: «Университетские преподаватели используют миф о иезуитах в качестве пугала; стремясь обосновать необходимость государственного контроля над преподаванием и подтвердить собственную значимость и компетентность, они указывают на опасность, какой грозит Франции засилье клерикалов — силы антинациональной и мракобесной. Боязнь иезуитов оказывается аргументом в пользу монополии». Леруа всячески подчёркивает полную соположенность «мифа о иезуитах» классическим концепциям «теории заговора». «XIX столетие породило несколько крупных «теорий заговора»; к ним принадлежат, помимо мифа о иезуитах, мифы о масонском и еврейском заговорах. Хотя у этих мифов, как правило, разные создатели и разные идеологические источники, структура и синтаксис у них схожие».

Следующим примером, относящимся к концу XIX века, следует считать события, связанные с «делом Дрейфуса», в ходе которого вновь проявляется особая связь «мыслящего сословия» с конспирологией. Судебный процесс по обвинению А. Дрейфуса, капитана французской армии, еврея по рождению, обвинённого в шпионаже в пользу Германии, становится отправной точкой для разделения французского общества на сторонников обвинения и защитников Дрейфуса, доказывающих его невиновность. Особый накал борьбе придаёт участие в ней интеллектуалов, для которых «дело Дрейфуса» становится шансом для возвращения утраченных позиций в социокультурном пространстве. К. Шарль, к работам которого мы обращались выше, подчёркивает непростую для интеллектуалов ситуацию, сложившуюся к тому времени: «В конце 1880-х и в течение 1890-х годов возникают трудности: крах книготорговли, бешеная конкуренция, перепроизводство интеллектуалов». На фоне подобных проблем возникает возможность актуализации собственной значимости, презентации групповой/субъективной позиции в качестве экспертной. Обществу предлагался щедрый, постоянно обновляющийся, список взглядов, подходов, концепций, аргументов в пользу виновности или невиновности Дрейфуса. Симптоматично, что принцип деления интеллектуалов на сторонников и противников зачастую не поддаётся рациональному объяснению. На наш взгляд, для интеллектуалов, как это ни странно звучит на первый взгляд, важна не принадлежность к тому или иному лагерю — доминантным фактором служит сама кампания. Об этом, хотя и в неразвёрнутом виде, говорит и Шарль: «Именно это объясняет, почему из всех политических событий только дело Дрейфуса имело такое значение для писателей и интеллектуалов и привлекло такое их множество. В других случаях некоторая часть писателей занимала ту или иную политическую позицию, но они не устанавливали линию размежевания, они лишь принимали размежевание, прежде установившееся в политическом пространстве». Под «линией размежевания» мы понимаем актуализацию «теории заговора», вынесение её в открытое публичное пространство. Но не следует думать, что пропаганда конспирологической схемы велась исключительно лагерем антидрейфесаров. «Защитники прогресса» и «борцы со средневековыми суевериями» охотно использовали в борьбе «теорию заговора», но более позднего, знакомого нам, происхождения. «Между прочим, дрейфусаров также преследовала мысль о вековом заговоре, а именно о заговоре иезуитов». Как мы видим, ожесточенная кампания по борьбе с иезуитами в сороковые годы дала о себе знать спустя полвека, что свидетельствует о достаточном укоренении «теории заговора» в сознании интеллектуалов. Общим итогом противостояния можно с уверенностью считать победу «теории заговора», продемонстрировавшую высочайший потенциал влияния на общественное сознание, способность поддерживать интерес к себе на протяжении длительного времени.

Не менее показателен, уже для XX столетия, пример с «Коллежем социологии», раскрывающий ещё один момент внутренней связи конспирологического сознания с интеллектуальным сообществом. Несмотря на своё название, «Коллеж социологию) вовсе не был образовательным учреждением или институализированной научной организацией. По своему характеру и статусу «Коллеж…» представлял собой свободное объединение французских интеллектуалов. Назовём лишь самые известные имена: Ж. Батай, Р. Кайуа, А. Кожев, М. Лейрис. В данном сообществе отсутствовали чёткие политические, научные, мировоззренческие ориентиры. Некоторых участников можно считать выходцами из рядов сюрреализма (Ж. Батай, А. Кайуа), другие, в лице А. Кожева, придерживались более традиционных научных взглядов. Собственно, участники «Коллежа…» и не стремились к какой-либо унификации позиций, понимая свободу взглядов как непременное условие эффективности совместной работы.

Что касается объединяющего момента, то следует сказать о двух взаимосвязанных проблемах, вокруг которых в основном и шли активные дискуссии. Первая проблема была актуализирована политической ситуацией того времени, так как активная деятельность «Коллежа социологии» приходится на 1937-1939 годы — период всё большего осознания неизбежности столкновения с фашизмом. Поэтому значительное внимание на заседаниях, докладах сообщества уделяется анализу феномена фашизма. Второй аспект работы «Коллежа…» связан с попыткой преодоления позитивистских традиций социологического знания. В качестве альтернативы классической социологии предлагается «сакральная социология», адаптированная к новейшим философско-художественным открытиям. Но в чём же конкретный недостаток традиционной социологии? Участники коллежа утверждают, что классическая социологическая теория вряд ли может сформировать исчерпывающее представление о фашизме, его истоках, сущности, без понимания которых невозможно и противодействие ему. В данном контексте и возникает тема «тайных обществ». Г. Майер достаточно жёстко связывает генезис фашизма с бытованием «тайных обществ» в Германии, начиная с середины XVIII века. К подобным объединениям причисляется, например, такая организация, как «Лига Добродетели», в ряды которой входили видные представители прусского Просвещения: Штайн, Бойен, Шарнхорст, Гнайзенау. Особый всплеск активности «тайных обществ» связывается с освобождением Германии от французского владычества. Под влиянием националистических взглядов классика немецкой философии И. Г. Фихте, изложенных в его известной работе «Письма к немецкой нации», возникает целый ряд национально-патриотических организаций: «Немецкий орден», «Тевтония». Майер приходит к выводу о сформировавшихся традициях участия «тайных обществ» в социально-политической жизни Германии, что находит своё выражение и в становлении нацизма. «Почти все вожди III Рейха, вожди партии и особенно милитаристских организаций прошли через свободные гильдии. “Ветераны” партии, большинство депутатов так называемого рейхстага представляют этот тип в чистом виде: сами гильдии, все эти Vilking, Werwolf, О.С., Orgesch Oberland, — были распущены, их кадры вошли в состав партии, но при этом они сохранили большинство своих верований, мифов, ритуалов и символов», — резюмирует Г. Майер.

Итак, имманентная сила фашизма генетически оказывается напрямую связанной с «тайными обществами», хотя на современном этапе подобное влияние в определённой степени аннигилируется. Что же касается современных европейских демократий, то процесс внутренней и внешней деградации получает существенное усиление. Объяснение этому следует искать в торжестве «правого сакрального» с его культом этатизма, абсолютизирующим такие социальные институты как партии, парламентская демократия, армия. Все перечисленные факторы являются причиной изначальной обречённости западной демократии перед лицом надвигающегося фашизма. Ж. Батай в следующих словах достаточно скептически оценивает «потенциал сопротивления» современного европейца: «Неограниченные притязания военного строя стали возможными, с одной стороны, из-за разложения религиозного и национального существования, а с другой — из-за порабощения, а затем и уничтожения любой религиозной организации. Если бы существовала влиятельная, новая и совершенно необычная религиозная организация, в которой господствовал бы дух, не способный кому-либо прислуживать, то человек ещё мог бы узнать (и запомнить), что ещё существует нечто, достойное любви…»

Важная оговорка Батая по поводу «необычной религиозной организации» находит продолжение в размышлениях участников «Коллежа…» о «тайном обществе» как наиболее адекватном варианте противодействия фашизму. Р. Кайуа выделяет, с его точки зрения, главное качество «тайного общества»: «…Между тем глубокое достоинство самого принципа “тайного общества” состоит в том, что только оно обеспечивает решительное и оперативное отрицание, единственное не сводящееся к фразам отрицание того принципа необходимости, во имя которого объединения современных людей сотрудничают в суете существования».

Таким образом, актуальность «тайного общества» объясняется рядом факторов. Во-первых, участники нелегитимных объединений ориентируются в своей деятельности не на внешние, заданные государственной машиной, цели и задачи, а исходят из внутренней потребности. Вследствие этого «тайное общество» приобретает особую, имманентную устойчивость, добровольность объединения гарантирует со стороны каждого участника готовность принесения себя в жертву во имя общей цели. Примером того выступают альбигойцы, катары, продемонстрировавшие высокий религиозный порыв. Во-вторых, создание «тайного общества» позволяет преодолеть интеллектуальную и политическую раздробленность, свойственную периоду между двумя мировыми войнами. Интеллектуалы после Первой мировой войны не просто разделились на правых и левых, сторонников и противников социалистической революции. Процесс дифференциации принял более глубокий характер, что поставило под удар саму возможность объединения интеллектуалов в борьбе против фашизма. Традиционные политические институты, партии, применительно к Франции — Народный фронт, провозглашавший своей целью союз всех «прогрессивных» сил, не в состоянии обеспечить подлинной консолидированности. Мелкие разногласия, самолюбие лидеров и вождей, игра на публику с неизбежностью подрывают основы единения. «Тайные общества», с их принципом анонимности участников, аннигиляцией личных амбиций во имя достижения общей цели, трактуются как единственно возможный вариант интеллектуального противостояния нацизму.

Мы привели пример использования конспирологии в западноевропейских леворадикальных интеллектуальных кругах. Но этот же временной период даёт нам образец не менее примечательной адаптации «теории заговора» в среде «мыслящего сословия» иной политической ориентации. Мы говорим о таком внешне периферийном явлении в интеллектуальной истории Европы, как румынское интеллектуальное сообщество. Тридцатые годы прошлого столетия были определяющими для формирования, по сути, первого поколения румынских интеллектуалов. Это формирование шло под знаком активизации и обострения политической жизни. Румынские интеллектуалы пытались или сформулировать собственную модель развития, опирающуюся на традиционные ценности румынского общества: патриархальность, православие, крестьянство, или «примеряли» модели, предложенные извне. К последним прежде всего относился фашизм, уже победивший в Италии и в Германии. Близкие к фашизму идеи пропагандировались в «Железной гвардии» — самой массовой праворадикальной организации в Румынии. Несмотря на явную эклектичность и примитивность выдвигаемых лозунгов, идеи железногвардейцев завоевали умы значительной части интеллектуалов. Современный исследователь приводит следующие данные: «В добровольном трудовом лагере в Кармен-Сильве, одном из тех, которые во множестве организовывались тогда Железной гвардией, из 710 участников образование имело не менее половины (38 лицеистов, 170 студентов, 98 — лиц со средним и высшим образованием, 59 чиновников, 52 преподавателя, 59 обладателей научной степени)». Более того, прямую поддержку движению легионеров оказывают молодые румынские интеллектуалы, получившие позже всемирную известность и признание. Речь идет о таких знаковых фигурах как М. Элиаде и Э. Чоран.

Следует отметить, что научные и эстетические пристрастия, мировоззренческие ориентации Элиаде и Чорана не были не только родственными, но являлись во многом противоположными. Например, они с диаметрально противоположных позиций оценивали патриархальную основу румынской культуры и общества. Если для Элиаде она выступала как необходимая форма связи с «языческим христианством», то Чоран видел в ней причину трагического отставания от мирового исторического процесса. Разными путями интеллектуалы пришли и к признанию «Железной гвардии». Но несомненным объединяющим их фактором служит признание актуальности «теории заговора». Элиаде, размышляя о причинах европейских социально-религиозных катаклизмов, приходит к выводу о подспудном влиянии на них «масонской ментальности». Причём этим воздействием объяснялись такие явления как «эпоха Просвещения», «марксизм» и «фрейдизм». Уже в годы Второй мировой войны, находясь в Португалии на дипломатической службе, Элиаде пишет работу «Са-лазар и революция в Португалии», воспевающую «консервативную революционность» доктора Салазара. Огромным достижением последнего подаётся подавление «тайных обществ», внушавших португальскому обществу «чуждые идеалы». К этим подрывным обществам относились привычные для Элиаде франкомасоны и евреи: «Дело в том, что в Португалии франкомасонское движения с самого момента своего создания было на стороне революции — против традиции, на стороне узурпаторов — против законного короля, на стороне иностранцев — против националистов».

Не меньшую осведомлённость в «теории заговора» демонстрирует и Э. Чоран, поставивший перед собой грандиозную задачу — разгадать «тайную еврейскую суть». Впрочем, в самой формулировке проблемы без труда отыскивается и единственно правильный ответ: «Здесь речь идёт об онтологии сокрытия, тайны, огромной и страшной власти, ужасающей именно своим потаённым характером». Именно конспирологическая составляющая становится доминантой и социальной, и психологической природы евреев. Действительно, Чоран онтологизирует «тайную суть» евреев — этноса, полностью погружённого в стихию заговоров и предательства. В этом отношении он продвигается намного дальше таких западных конспирологов как Э. Дрюмон и М. Баррес, концепции которых, по мнению А. Ленель-Лавастина, Чоран и воспроизводит. Речь идёт не только об организации заговоров, преследующих конкретные политические задачи, — заговор и предательства понимаются как единственно возможная атмосфера существования евреев. В какой-то степени они являются жертвами своей собственной конспирологической природы, осознавая справедливость ответных жёстких мер: «Если бы евреи в большей мере ощущали право на участие в жизни (другой) нации, они не стали бы принимать погромы и изгнание с таким цинизмом». Надо сказать, что конспирологические изыскания румынских интеллектуалов не замкнулись в рамках сухого рационализма. Уже после Второй мировой войны они приложили максимум усилий, подкреплённых солидным теоретическим базисом, по нейтрализации возможных негативных последствий их былых праворадикальных взглядов. Элиаде, например, рассматривал свою научную карьеру как реализацию принципа «троянского коня» в борьбе с «научными масонами». И, судя по конечному результату, — должный эффект был достигнут.

В конце представленной главы попытаемся суммировать её основные посылы. «Теория заговора» не является отражением массового сознания, её источником выступают рациональные схемы, предлагаемые интеллектуалами. Для интеллектуалов же конспирологическая деятельность — средство социокультурной реабилитации. Созданные эпохой Нового времени, её идеологическими потребностями, интеллектуалы призваны производить именно идеологию. Неизбежным следствием этого выступают их претензии на активную роль в управлении обществом — как выражение особой «миссии интеллектуалов». Пограничным в этом смысле пунктом выступает эпоха Просвещения — время одновременного и подъёма, и спада влияния интеллектуалов. Адекватным примером служит личностное признание интеллектуалов, когда ведущие европейские правители состояли в переписке с просветителями, приглашали их ко двору, назначали индивидуальные пенсии.

Но созданное с активным участием интеллектуалов государство нового типа (те или иные варианты абсолютистской монархии) порождает и особую систему управления — бюрократию. Эта система по сравнению с предыдущей обладает рядом следующих преимуществ: единая кодификация действий, возможность выполнения задач, требующих длительного времени, принципиальная установка на десубъективацию, вследствие чего возможным становится безболезненная для всей системы управления ротация управленческих кадров. Интеллектуалы, проиграв в этом соревновании, пытаются взять реванш в сфере деятельности наиболее комфортной для себя и чуждой для бюрократии. Эта сфера — продуцирование и толкование теоретического знания. Но уже знания не отвлечённого, а касающегося практически каждого рационально мыслящего субъекта общества. Они изобретают «теорию заговора», пытаясь вернуть утраченное влияние на социально-политические процессы. Зачастую, как мы это показали на примере баварских иллюминатов, интеллектуалы соединяют в себе три уровня «теории заговора»: выступают как субъекты, создатели «тайного общества» и, наконец, как интерпретаторы.

 

ГЛАВА 3.

Методологические проблемы толкования «теории заговора»

Будучи важным элементом политической и культурной жизни, «теория заговора» не могла не вызывать интереса у серьёзных исследователей. Тем интересней тот факт, что такое непростое явление трактовалось и трактуется поныне, как правило, в рамках одного методологического подхода. Данный подход, сформировавшийся в 60-70-е годы прошлого века, мы определяем как мифогенетический или неофрейдистский. Мифогенетический (неофрейдистский) подход базируется на понимании возникновения «теории заговора» как сублимации социальных неврозов и ставит её в один ряд с такими социально-психическими явлениями как чувство страха, ксенофобские настроения, беспокойство за будущее и т. д. Следствием этого выступает антирациональный характер, апокрифичность большинства вариантов «теории заговора». Исходя из названных особенностей, конспирологическое мышление определяется как параноидальное по своему содержанию. Так, Ф. Нойманн в работе «Тревога в политике» рассматривает крушение сословного общества как фактор, увеличивающий уровень социальной тревоги, беспокойства. Сама «подвижность» и, в известной мере, относительность общественной иерархии капитализма неизбежно гиперболизируют значение субъекта, его роли в историческом процессе.

Одной из первых работ на данную тему является сочинение В. Райха «Психология масс и фашизм», написанное в 30-е годы XX столетия. Анализируя причины влияния нацистской пропаганды на массовое сознание, Райх указывает на их иррациональные аспекты, что, по его мнению, во многом и объясняет столь быстрый успех фашистской идеологии. Иррационализм проявляет себя в постоянном повторении некоторых образов и ассоциативных рядов: «борьба крови», «отравление крови», «всемирная еврейская зараза», «расцвет и упадок народов», в большинстве своём не поддающихся рациональной дешифровке. Сущность этих образов раскрывается через акты агрессивного тотального неприятия: «Расовая чистота, то есть чистота крови, представляет собой нечто такое, к чему надо стремиться и за что необходимо бороться всеми доступными средствами». В русле фрейдистского учения фашизм интерпретируется не как продукт идеологического конструирования, но как отражение практически вечного процесса сублимации, протекающего на уровне индивида. Страх перед сексуальным влечением создаёт табелированные области, наделяемые тотально отрицательной характеристикой, не имеющей какой-либо прочной связи с действительностью. Следствием этого является абсолютистское толкование политической и социальной жизни, имеющее манихейское, апокалипсическое выражение. «Фашизм характеризуется метафизическим мышлением, неортодоксальными взглядами, одержимостью абстрактными этическими идеалами».

Социально-психологические аспекты возникновения «теории заговора» находят своё толкование и в ряде работ отечественных авторов. Так, Н. Н. Вольский, говоря об источниках и механизмах функционирования конспирологического сознания, предлагает перенести центр исследования с непосредственно «теории заговора» на её носителя, то есть субъекта, считая, что без изучения особенностей последнего, любой анализ будет заведомо неполным. «Без них [субъектов «теории заговора»] все рассуждения о “еврейском заговоре” и о необходимости ему противодействовать приобретают, можно сказать, академический характер. На них можно было бы обращать столько же внимания, сколько и на “теории” Фоменко или Мулдашева». По мнению Вольского, субъект конспирологического сознания относится к особому социально-психологическому типу, для которого поиск внешних и внутренних врагов, с последующей манифестацией ненависти к таковым служит формой снятия страха. Причиной страха служит подсознательное отождествление сторонника «теории заговора» с объектом разоблачения. Вольский обращает особое внимание на то, что по национальным, социальным, образовательным признакам адепты конспирологии зачастую представляют собой полное зеркальное отражение «образа врага». «Фактически они страшатся самих себя, превращая свой страх в ненависть, направленную вовне. Можно сказать, что мы готовы возненавидеть любого, кого предполагается бить, лишь бы самим не оказаться в числе битых».

Несмотря на определённые результаты при его использовании, неофрейдистский подход демонстрирует свою явную ограниченность, как методологического, так и содержательного свойства. Методологическая недостаточность вытекает из уже отмеченной односторонности в трактовке соотношения субъекта, носителя конспирологического сознания и объекта — собственно «теории заговора». Зачастую «теория заговора» трактуется как следствие патологических изменений в сознании, деструктивных процессов в личностной сфере. Так, Ж.-П. Сартр в повести «Портрет антисемита» попытался реконструировать ход причинно-следственных связей, приведших главного героя в лагерь антисемитов — сторонников «теории заговора». Источником данного процесса в итоге объявляются типичные фрейдистские конструкции. Почётное место среди них занимают такие традиционные, если не сказать шаблонные, психоаналитические посылы как исследование психосексуальных переживаний в детские годы героя, с неизбежным акцентом на Эдипов комплекс. Созревание персонажа сопровождается актуализацией гомосексуальных импульсов, находящих выражение как в латентной, так и в открытой форме. По мнению Сартра, совокупность подобных факторов практически неизбежно приводит субъекта к принятию «теории заговора», агрессивному поиску врагов. Философ приходит к выводу, что «теория заговора» является сублимацией внутренней агрессии, чувство собственной неполноценности, «ненормальности» смещается с самого субъекта и перенаправляется на внешний мир. Благодаря этому снимается «чувство вины» и возникает комплекс сверхполноценности. Нетрудно заметить, что концептуальность декларируемых положений имеет ярко выраженный субъективный характер, более того, они могут быть «завязаны» на психологических особенностях личности самого автора. Достаточно осторожно, но в то же время определённо об этом высказывается К. Альсберг. Анализируя воззрения Сартра на «еврейский вопрос», он отмечает их укоренённость в психосексульной природе автора: «Ответственность за собственное существование превращается у Сартра в садомазохистскую зависимость. Гегелевская диалектика Господина и Раба остается движущей силой его мысли, но обретает новое лицо после недавних разоблачений, связанных с Холокостом».

Сартра привлекают сами страдания евреев, которые он воспринимает как максимальное проявление субъективности, увязывая их тем самым с общими положениями экзистенциализма. Онтологическая «неприкаянность» евреев, отчуждённость от народов, среди которых они проживают, делает их «стихийными экзистенциалистами»: «Еврей определяется исключительно через свою “ситуацию”, то есть через способ его восприятия другим. Добавим сюда христианскую традицию, испокон веков считающую его ответственным за смерть Бога: обвинение с тяжкими последствиями, препятствующими ассимиляции евреев. Подобная дьяволизация еврея изобличает его негативную сущность». Как мы видим, французский философ соединяет весьма разнородные положения и концепции, что лишает его подход к толкованию «теории заговора» внутреннего единства. Но тем не менее психоаналитическое основание его построений не вызывает никакого сомнения.

Сходную систему аргументации мы находим и в научной литературе, авторы которой полностью или частично разделяют неофрейдистский подход. Л. Поляков, исследующий причины прихода Г. Форда в лагерь сторонников конспирологии, отмечает целый ряд рациональных, нефрейдистских факторов, способствующих этому, главное — его активное участие в политической жизни, вплоть до выдвижения на пост президента США: использование конспирологической риторики являлось частью популистской кампании. Но все приведённые объяснения «перекрываются» другими мотивами, замыкающимися на личностных характеристиках самого автомобильного короля: «Тем не менее, имеются и другие особенности, прежде всего вегетарианство и другие абстиненции и фобии (отказ от употребления крепких напитков, чая, кофе и табака), сближающие его с Рихардом Вагнером, Хьюстоном Чемберленом и Гитлером». Хотя автор и оговаривает невозможность абсолютизации подобного подхода, но в то же время само обращение к списку лиц, известных своей приверженностью «теории заговора», наглядно свидетельствует о его (подхода) плодотворности. Не следует ли из сказанного со всей неизбежностью, что отказ от кофе, чая и спиртных напитков и другие «странности» отражают, прежде всего, индивидуальные психологические деформации, детерминирующие, в свою очередь, склонность к конспирологии? В качестве ещё одного примера обозначенного подхода можно рассматривать работу Дж. Энтина «Теории заговоров и конспиративистский менталитет». Рассуждая об особенностях политической системы, выстроенной Сталиным, исследователь делает акцент, как и Поляков, на психических свойствах советского вождя: «Я исхожу из предположения, что во взглядах Сталина присутствовал элемент патологии, и что необходимо учитывать факты его биографии и психологические особенности личности. Трудно понять взгляды и поведение Сталина, если считать их результатом только большевистской культуры». Приверженность Сталина «теории заговора» иллюстрируется и подкрепляется, как и в случае с Фордом, ссылкой на нестандартные формы его поведения: «К концу его жизни его конспиративизм явно превратился в душевное помешательство. Его боязнь врачей доходила до такого состояния, что он предпочитал ставить себе пиявки». Как мы видим, нам практически предлагается отождествить конспирологию с той или иной формой душевного недуга.

«Авторитетность», а также масштаб распространения неофрейдистского подхода не могли не повлиять на формирование исследовательских подходов и в отечественной науке. В этой связи наиболее показательным является работа М. Н. Золотоносова «Братья Мережковские». Её первая часть посвящена анализу жизни К. С. Мережковского — старшего брата известного русского писателя и мыслителя Серебряного века. Будучи по профессии биологом, оставившим существенный след в этой достойной науке, Мережковский-старший приобрёл шумную известность несколько иного характера. В самый канун Первой мировой войны он оказывается в центре скандала сексуального характера, закономерному завершению которого в форме судебного процесса по обвинению в педофилии помешал поспешный отъезд профессора казанского университета заграницу и начавшаяся вскоре мировая война. Анализируя изнаночную сторону личности, исследователь неразрывно связывает её (сторону) с социально-политическими взглядами субъекта своей работы. Развитие педофильских наклонностей К. С. Мережковского становится проявлением так называемого «анального характера», понятие которого вводится в научный оборот 3. Фрейдом в начале прошлого века. По мнению венского доктора, «анальный характер» обнаруживает в себе несколько доминирующих черт, к которым причисляются бережливость, аккуратность и упрямство. Названные особенности могут трансформироваться в крайности: бережливость — в скупость, аккуратность — в патологический педантизм, упрямство — в мстительность. Естественно, что на обозначенные психологические компоненты личности с неизбежностью наслаиваются различного рода сексуальные перверсии и фобии (в конкретном случае — это педофилия). Подобному сложному психосексуальному комплексу, в авторской интерпретации, «соответствует центрированность К. С. Мережковского на масонском заговоре».

Но дотошный исследователь не ограничивается использованием классического фрейдистского инструментария, добавляя ещё одну свежую краску в психологический портрет героя. Речь идёт уже о психастенических корнях склонности к конспирологии. Согласно этому подходу, человек испытывает постоянное чувство страха, связанное с отсутствием интроектов заботы о себе. Как особая психопатия психастения выражается в таких личностных состояниях как постоянная тревожность, неуверенность в себе, мнительность. Внешне это выражается в наличии взаимоисключающих стремлений. С одной стороны, субъект испытывает желание находиться в центре внимания, с другой — максимально дистанцироваться от окружающего мира, наблюдается стремление к скрытности, потаённости. Последние свойства, по мнению Золотоносова, с неизбежностью провоцируют тягу Мережковского к «теории заговора»: «Идеалом для него поэтому стали “сионские мудрецы”, правящие миром, но миру не явленные. Этот идеал явился закономерным порождением ментальности, суть которой заключена именно в смеси “соборной” истероидности (порождающей все виды публичной активности, включая садические) со страхом, внушаемым Чужим». Необходимо отметить, что в представленной авторской концепции без труда обнаруживаются внутренние противоречия. Так, «анальный характер» практически не сочетается с психастеническим типом личности. Если в первом случае предполагается наличие у субъекта ощущения сверхполноценности, ярко проявляется стремление к доминированию, то во втором случае мы сталкиваемся с набором диаметрально противоположных психологических черт: обострённая рефлексия, неуверенность в правильности совершаемых или планируемых действий. Исследователь пытается искусственно «вычленить» из названных психологических типов те качества, которые можно было бы рассматривать как базовые в формировании конспирологического типа личности, мало заботясь о том, сочетаемы ли они в одной конкретной личности.

Кроме этого обратим внимание на необходимость учитывать культурный фон эпохи, который, несомненно, оказал влияние на формирование и личности, и мировоззрения Мережковского. Популярная идея «жизнетворчества», сознательная эстетизация, зачастую за счёт этической стороны, поведенческих норм, объединяли многих весьма несхожих друг с другом представителей ренессанса русской культуры. Стремление покончить с диктатом обветшалой, как тогда представлялось, общественной «мещанской» морали, толкали многих деятелей культуры и искусства к весьма радикальным экспериментам в личной жизни. В их ряду Мережковский занимает вполне законное место, следуя, отметим, от «теории» к «практике», планомерно осуществляя им же заданный эстетический и сексуальный идеал. Собственно это и признаёт сам автор исследования, отмечая рациональную природу «сексуального сумасшествия» Мережковского, что уже не просто приводит к противоречиям внутри концепции, но просто разрушает само концептуальное пространство. Абстрагируясь от конкретного содержания работы Золотоносова, отметим, что указанная проблема является «ахиллесовой пятой» всего неофрейдистского подхода к толкованию генезиса «теории заговора».

Акцент неофрейдизма на особенностях субъекта конспирологии практически полностью нивелирует сущностное содержание «теории заговора», которое подаётся лишь в качестве иллюстративного материала. Предельно широкое толкование социально-психологических причин распространения «теории заговора» превращает это распространение в некое подобие общественного недуга, своего рода «социальную болезнь», и диагноз ставится достаточно легко, в отличие от определения источника недуга: «Конспирацизм обрушивается на невиновных, как чума, делая их подсудимыми и лишая человеческого облика… Никакая другая система идей не способна с такой лёгкостью превратить соседей во врагов, достойных только уничтожения», — с неприкрытым пафосом говорит Д. Пайпс. Схожую точку зрения высказывает Й. Рогалла фон Биберштайн: «Мифы о заговоре, ставшие разновидностями политической религии (верующие которой не слышат никаких рациональных возражений), безудержно демонизируют политических противников и провоцируют смертельно опасные измышления». При этом упускается из виду, что «теория заговора» и её элементы не всегда являются «орудием уничтожения соседей» или «провоцированием смертельно опасных измышлений».

Другой иллюстрацией неофрейдистского подхода выступает трактовка Р. Хофштадтером природы антимасонской кампании в США в первой трети XIX века, о которой мы уже говорили выше. Американский автор полностью исключает из сферы своего внимания факторы, не укладывающиеся в «прокрустово ложе» неофрейдизма. Игнорируются социально-политические, экономические, культурологические аспекты «конспирологического безумия». Отечественный исследователь В. В. Прилуцкий, говоря об антимасонском движении, совершенно справедливо отмечает сложный характер причин всплеска конспирологических настроений: «В нём отразились не только борьба обиженных против богатых и влиятельных, неприятие средним классом крупных финансистов, но также и традиционное противостояние сельской глубинки и больших городов».

Американский автор рассматривает исключительно иррациональные аспекты антимасонского движения, делая акцент на вспышке бессознательного страха перед масонами. Сведение всей сложности предмета «теории заговора» лишь к биологическому, иррациональному уровню — провоцированию агрессии, существенно обедняет его. Страх перед образом чужого перманентен, он может раствориться лишь в новом объекте отторжения. Хофштадтер отмечает, что падение интереса к масонской проблематике объясняется не рациональным разочарованием в конспирологии, а появлением следующей формы социальной фобии: «Страх перед масонским заговором был приглушен появлением слухов о католическом заговоре против американских ценностей».

В реальности присутствие конспирологии в обществе может носить формы, далёкие от насилия, даже в потенциальной форме. В качестве примера обратимся к отечественному «тайному обществу» с экзотическим именем «Кабуки», которое стало известным широкой публике после судебного процесса в 1929 году. Несмотря на восточный колорит в названии, «Кабуки» объединял номенклатурных работников московского губернского Союза строителей. Целью их объединения выступала не борьба с советской властью или участие в оппозиционных партийных группировках. Общей платформой для членов «тайного общества» служила любовь к алкоголю и чувственным радостям жизни, материальной подпиткой которым выступала профсоюзная касса указанного Союза строителей. Несмотря на явную легкомысленность, «Кабуки» обладало всеми признаками «тайного общества», включая устав. В составлении последнего принимал активное участие Каспирович — служащий Союза, в прошлом коммунист-подпольщик, работавший за границей. В уставе значилось: «Общество существует на основе строгой дисциплины и конспирации… Общество создаётся на платформе общего пьянства и свободной любви… Члены общества оказывают содействие друг другу в передаче из рук в руки женщин. Членами являются только лица, имеющие в этом отношении боевой стаж». Как мы видим, перед нами игровое использование «теории заговора», сознательное сниженное воспроизведение уже тогда практически сложившейся революционной мифологии. Понятно, что приведённый пример достаточно экстравагантен, но, тем не менее, он демонстрирует важную особенность конспирологического мышления. Оно довольно вариативно, чтобы его можно было свести лишь к аккумуляции агрессивности и поиска непосредственного врага для его последующего уничтожения.

Результатом описываемого процесса является понимание истории как манихейского конфликта между абсолютным добром и абсолютным злом, которые чаще всего выступают в персонифицированном виде. Р. Хофштадтер следующим образом характеризует обозначенный признак конспирологического мышления. «Отличительная черта параноидального стиля заключается не в том, что его приверженцы видят заговоры повсюду в истории, а в том, что они рассуждают об “огромном” или “глобальном” заговоре как движущей силе исторических событий. Сама история является заговором, составленным демоническими силами почти трансцендентной мощи, и чтобы нанести им поражение, нужны не обычные политические компромиссы, а всеобщий крестовый поход». Значительная часть современных учёных также выводит конспирологический менталитет из мифа как способа интерпретации бытия. Так, Д. Энтин заявляет: «Немецкое слово Verschworungsmythos (мифы о заговорах) указывает на “теорию заговоров” как на миф. И действительно, это более подходящий термин, нежели “теория”, которая подразумевает рациональную, научную базу».

Подобное же утверждение мы встречаем у Д. Пайпса, который выделяет в «теории заговора» целый набор элементов и конструкций. Это склонность к апеллированию к малоизвестным страницам истории, приятие различного рода апокрифических сочинений, отсутствие фактических оснований в конспирологических построениях, но, одновременно, упор на «псевдофакты в избыточно-учёном антураже и педантичные ссылки. Конспирологи словно хотят утопить скептиков в потоке имён, дат, фактов». У другого западного автора мы находим схожее определение содержательной стороны «теории заговора»: «В основе каждой конспирологической теории лежит аксиома о существовании злокозненных невидимых сил. Легенды о них, как правило, представляют собой составленное в разных пропорциях сочетание полуправды, чистого вымысла и абсурдной смеси исторических и придуманных событий».

Д. Смит — специалист по клинической психологии, относит «теорию заговора» к области паранормальных знаний: «Некоторые паранормальные заявления обосновываются всевозможными теориями всемирного заговора». Подробно разбирая феномен паранауки, исследователь вводит ряд критериев, позволяющих отделить паранауку от традиционной науки. К данным критериям автор относит следующие методологические положения: достоверность источников знания, соответствие знания логическим законам, возможность экспериментального подтверждения тех или иных посылок. «Теория заговора» причисляется к паранауке из-за несоблюдения первого критерия — достаточной фактической обоснованности конспирологического знания. «Мы могли бы считать «теорию заговора» вариантом аргумента к незнанию, где рассуждения начинаются не с простого утверждения о том, что недостаток доказательств в отношении некоего заявления свидетельствует о его истинности (Мы много чего не знаем о мозге. Поэтому я верю в экстрасенсорное восприятие), а с ничем не обоснованной посылкой о том, что некое лицо, агентство или сила намеренно скрывает информацию». Исходя из этого положения «теория заговора» объявляется паранаукой, так как базируется на «аргументе незнания» — варианте изначально неполной информации. Это позволяет конспирологам произвольно создавать любые волюнтаристские модели действительности, подменяя необходимые ссылки на объективные источники информации утверждением о невозможности получения подобной информации.

Обозначенные взгляды западных учёных в итоге создали мощную традицию, оказавшую и оказывающую воздействие на современных отечественных исследователей «теории заговора». Это привело к некритическому, не принимающему во внимание специфику российского социкультурного опыта, повторению известных наработок. Типичным и показательным примером служат следующие слова А. Цуладзе: «Теория заговора является продуктом мифологического сознания, поскольку в ней всегда присутствуют обязательные персонажи любого мифа: “злодеи-вредители”, “жертвы” заговора (“жертвой” может быть не только отдельная личность, но и целый народ), а также положительный герой, который раскрывает “заговор” и борется с “врагами”». Такие «теории» позволяют упрощать действительность, создавая при этом видимость её «научного» объяснения».

Другой не менее авторитетный отечественный исследователь, исходя из совершенно иных познавательных задач, формулирует достаточно похожее определение «теории заговора»: «Форма проявления мирового зла, как механизм космического злодейства, например, заговор большевиков, масонов, мирового империализма, всемирный еврейский заговор и т. д. Концепция заговора является модернизированным, комфортным псевдомифом, результатом интерпретации древней веры во власть злых сил, демонов, обладающих скрытым, рационально необъяснимым коварством и могуществом». Как нам представляется, мифогенетическое толкование «теории заговора» требует особого внимания, ибо оно, в известной мере, детерминирует всё пространство современных интерпретаций данного понятия.

Во-первых, зафиксируем то, что лежит на поверхности. Апелляция к этимологии в данной ситуации не совсем корректна. Авторы не замечают противоречия хотя бы в том, что наряду с немецкоязычным «мифом о заговоре» существуют и имеют широкое применение как калькированная англоязычная «теория заговора», так и наукообразная «конспирология», что свидетельствует, по крайней мере, о несводимости предмета исследования к однозначным определениям.

Во-вторых, отождествление науки и рациональности, как и их противопоставление «конспирологическому сознанию», также не совсем правильно. Это связано с целым рядом проблем. Упускается из виду, что «научность» возникает и развивается на основе уже принятых и усвоенных типов мышления, вне которых собственно «научности» и не существует. Сами критерии и признаки научности: объективность, рациональность, системность — являются таковыми лишь при их реализации в социокультурной плоскости, пространство которой отнюдь не исчерпывается обозначенными критериями и признаками. Более того, известнейший методолог науки П. Фейера-бенд аттестует науку как одну из форм идеологии: «Наука есть одна из форм идеологии, и она должна быть отделена от государства, как это сделано в отношении религии». Всякая референция релятивна той или иной системе координат, что «размывает» и «растворяет» саму субстанциональность «научности», порождая неизбежный кризис оснований. Сепарабельный подход в данном случае не представляется адекватным: «наука» и «миф» должны пониматься как части системы, но не как изолированные, автономные образования, связи между которыми априорно невозможны.

Далее заметим, что, несмотря на кажущуюся близость, миф и теория заговора принадлежат к явлениям разного порядка. Как отмечает современный российский исследователь: «Принципиальным является установление того факта, что в основе идеологических систем лежит характерный для мифа принцип упрощения, схематизации сложных духовных, социальных или естественно-научных явлений». Для конспирологического же сознания свойственны противоположные процессы: социальное явление, рассматриваемое в контексте «теории заговора» приобретает характерную многомерность, поэтому оно может трактоваться как с экзотерических, так и с эзотерических сторон.

Таким образом, оценивая сложившийся методологический уровень исследования как конспирологии, так и конспирологического мышления, мы можем констатировать следующее. Большинство подходов не располагает как адекватным понятийным, так и методологическим инструментарием. Это приводит к тому, что «теория заговора» из объекта исследования превращается, в лучшем случае, в один из элементов того или иного методологического подхода, выполняя, по существу, иллюстративную функцию. Она становится подтверждением концепции «травматизированного общества» с её фатальной зацикленностью на биологических, иррациональных аспектах. Подобную точку зрения находим у современного российского исследователя: «В ситуациях, когда большой (любой) травмированной группе угрожает новый этнический, национальный, экономический, политический или религиозный кризис, её лидеры (интуитивно или осознанно, в общенациональных интересах, как они их понимают, или даже в сугубо корыстных) обращаются именно к этой “избранной травме”, обладающей особым потенциалом для достижения эмоциональной консолидации (намного более мощной, чем идейная)». Проблема связана с тем, что вышеперечисленные подходы к пониманию феномена «тайного общества» являются ситуативно, исторически обусловленными. Так, позитивизм, получивший во второй половине XIX столетия широкое распространение и признание в гуманитарной области, трактует феномены «теории заговора», «тайных обществ» с позиций своих априорно сформулированных социологических законов. Аналогичная ситуация складывается и в контексте неофрейдистского подхода. Уже само использование психоаналитического инструментария, соответствующего понятийного аппарата априори заставляет исследователя ограничивать проблемное поле рамками обозначенной теории. Несомненно, что сказанное нами не означает тотально нигилистического отношения к предшествующим этапам изучения «теории заговора». Рассматривая конспирологию с этих позиций, можно, конечно, зафиксировать ряд верных и важных моментов, но невозможно приблизиться к адекватному толкованию обозначенного феномена.

Для конспирологического сознания свойственно дуалистическое восприятие истории. Она распадается на «историю внешнюю», официальную, ориентированную на массовое восприятие и историю подлинную, скрытую, познание которой сопряжено с множеством трудностей, причём не только интеллектуальных. Вот как об этом пишет Я. В. Хельзинг, автор работы «Тайные общества и их могущество в XX веке»: «Существует два плана исторической реальности. Один из них является общим, что называется открытым мнением, которое внедряется в сознание среднего гражданина средствами массовой информации, впоследствии — людьми, которые переписывают эти сведения уже как историю. С другой стороны, этому противостоят события, которые не доводятся до сведения общественности. Это — мир, в котором действуют тайные ложи и секретные сообщества, сплетающие воедино капиталы, политику, религию».

Именно наличие подлинной, эзотерической истории позволяет трактовать совокупность конкретно-исторической фактуальности с позиций её внутренней целостности. Таким образом, мы можем уверенно говорить о холистическом начале парадигмы «теории заговора». Любое, внешне изолированное событие истории, «встраивается» в общую картину, смысл которой, как правило, определяется одним или несколькими тезисами. Природа же самих тезисов не содержит в себе рационального обоснования. Возникает естественный вопрос: в чём же содержатся или через что выражаются предельные, онтологические основания «теории заговора»? Более или менее точным ответом будет обращение к понятию «идеологические конструкты», которые восходят к ценностным аспектам человеческого бытия; данные основания относятся к тому пласту сознания, не знающему о дифференциации мира, но предполагающему его.

Критики конспирологических концепций, пытаясь показать и доказать всю их абсурдность и нелогичность, часто апеллируют к рациональной аргументации: историческим фактам, доводам, свидетельствам очевидцев и т. д. Но «разоблачения не получаются» и получиться не могут. Дело в том, что оппоненты не просто расходятся в онтологических предпосылках своего мышления. Мы сталкиваемся здесь с проблемой двоякого плана. С одной стороны, как это ни странно, гипотетическая дискуссия обречена на провал как раз из-за совпадения, но не различия типов мышления. Кроме того, следует учитывать, что «теория заговора» — это не теория в собственно узкой трактовке данного понятия, она шире, чем классическая научная теория. Поэтому любые критические аргументы, сформулированные на языке цифр и фактов, вскрывают не абсурдность конспирологических построений, но абсурдность её критики. Так, попытка христианину доказать ложность библейских преданий с помощью данных археологии, палеонтологии, геологии вроде бы внешне обречена на провал. Но найти общий язык с верующим, создать дискуссионное пространство может только атеист. Их объединяет, конечно, не противоположность мировоззренческих установок, но общность проблематики, стоящей в центре духовно-нравственных поисков.

Несомненно, что «теория заговора» должна исследоваться или интерпретироваться с позиций развития общественного сознания, то есть в контексте понимания социокультурной динамики как таковой. Таким образом, мы можем зафиксировать на этом этапе соположенность предложенных нами подходов предмету нашего рассмотрения.

Обратим внимание на следующий момент. Некоторые авторы, пишущие на тему «теории заговора», утверждают, что наибольшее распространение данная теория получает в обществах, переживающих социокультурный кризис. Так, например, конспирологические настроения особенно активны в странах, где осуществляется скачкообразный переход от традиционного уклада к капиталистической системе отношений. В этом аспекте современная Россия становится вроде бы почти идеальной моделью для подобного подхода. «В пространстве, где существует публичная политика, “теория заговора” заведомо занимает относительно маргинальную нишу. И наоборот, в пространстве, где публичная политика дискредитируется и изничтожается, она становится единственным уважаемым способом интерпретации происходящего», — утверждает отечественный либеральный публицист. Но на наш взгляд, реальность бытования «теории заговора» несколько сложнее, её парадигмальное ядро достаточно неоднородно. Подтверждение этому находим в ряде парадоксов «теории заговора».

Для большинства исследователей наибольшей проблемой представляется объяснение широчайшего распространения конспирологического мышления в экономически более чем благополучных странах, где внешне отсутствуют зримые признаки системного социально-политического или экономического кризиса. Почему в США, которые многими воспринимаются в качестве образца современного политического и экономического устройства, конспирологические настроения не только широко распространены, но и являются реальным фактором, влияющим на жизнь страны?

Согласно нашему взгляду, в «теории заговора» выделяются две определяющие интенции, два процесса, хотя и тесно связанные между собой, но возникающие на определённом этапе развития, что, безусловно, влияет на бытование самой теории. Первая интенция связана с понятием «реактивность», которое характеризует развитие «теории заговора» на начальном этапе её развития.

Ярким примером реактивности, подтверждающим наш концепт, можно считать хронологический отрезок истории США после окончания гражданской войны 1861-1865 годов. Именно в это время на побеждённом Юге возникает классическое «тайное общество» — Ку Клукс Клан. Деятельность «тайного общества» получает, как это ни парадоксально, широкое признание на территории бывших конфедератских штатов. Не претендуя на пересмотр, ревизию итогов гражданской войны, то есть её политического результата, Ку Клукс Клан весьма успешно пытался сохранить систему традиционных «южных» ценностей, жизнеспособность которых оказалась принципиально важной для адаптации, а в конечном счёте и для реанимации традиционного уклада. Примечательны слова по этому поводу У. Д. Симмонса, руководителя «второй волны» Ку Клукс Клана: «Когда умолкла канонада на полях сражений между штатами, началась новая война — война за само существование свободных людей, за существование там цивилизации». Симптоматично также, что два из трёх центральных положений, принятых на съезде движения в 1868 году в Нешвилле, звучат следующим образом: «<…> защита Конституции и законов США, защита территории страны от любых враждебных вторжений. <…> помощь в реализации всех конституционных прав и защита от незаконных посягательств на жизнь и имущество граждан».

Таким образом, неявно противопоставляя себя триумфатору Северу, полностью признавая сложившийся порядок вещей, движение переориентируется на консервацию общественного сознания на бытовом уровне. Поэтому вполне логично, что выигранная военным путём кампания в известной степени обернулась поражением для центрального правительства США. Это поражение было поражением идеологическим. «Южная идеология», как всякая идеология, будучи иерархической системой понятий и представлений, оказалась на том этапе более адекватной эпохе, чем ещё только формирующаяся концепция либеральной демократии. Южные штаты США сумели реализовать социокультурный потенциал не в политическом пространстве, но в художественной модели проигранного конфликта, которая в определённой степени позволила пересмотреть причины гражданской войны, её ход, итоги и последствия. На этом примере ещё раз подтверждается тот факт, что установление и бытование идеологической гегемонии не так жёстко привязано к формальному, легитимному статусу как это представлялось раньше.

В историко-онтологическом контексте «теория заговора» несомненно имеет прямое отношение к историзму, как к способу интерпретации наглядно-эмпирической действительности. Осознают подобный факт и сами носители конспирологического мышления. Вот как говорит о способах понимания истории Р. Эпперсон, современный конспирологический автор: «Это объяснение называется Взглядом на Историю как на Заговор, в отличие от Взгляда на Историю как на случайность; последняя точка зрения наиболее распространена в наши дни». В основе «теории заговора» лежат следующие онтологические принципы. Сторонники конспирологии подчёркивают тезис о возможности рационального постижения исторической процессуальности. Сама история трактуется как движение, соотносимое с определёнными закономерностями, которые могут быть рационально выявлены и осмысленны. Из этого с необходимостью вытекает тезис о дифференциальном характере социально-исторического процесса, с последующим выделением этапов, эпох и периодов. Каждый из подобных этапов, обладая самостоятельным значением и своеобразием, идентифицируется лишь при включении его в общую картину. И, наконец, декларируется тезис о негативной, энтропийной направленности социально-исторического потока, что в совокупности с перечисленными признаками даёт возможность говорить о концептуальной близости «теории заговора» к историософической модели христианства.

На наш взгляд, возможно предположение о близости социокультурной матрицы генезиса христианства с трактовкой природы рождения и бытования «тайных обществ». На начальном этапе христианство представляло собой явное социально-религиозное меньшинство, деятельность которого носила глубоко законспирированный характер. В этот период остальная, большая часть общества противопоставлялась меньшинству. С ростом, развитием христианства, а затем и его последующей легитимизацией происходит перераспределение социокультурных ролей. Христианство выступает ведущей силой не только в религиозном аспекте, но и в сфере политических, социальных отношений. Поэтому закономерно, что религиозные меньшинства выступают объектом религиозных, политических, социальных дискриминаций. Хотя обозначенный процесс, как мы показали выше, не был однозначным, важным представляется тот факт, что данные меньшинства являются объектом демонизации. Вектор развития европейской культуры и политики, а шире — и всего западного мира, начиная с эпохи Просвещения, всё более определяется процессом легализации различного рода меньшинств. Процесс, начавшийся с лишения католической церкви монополии в толковании религиозных вопросов, нёс в себе такой сильный инерционный заряд, что его развитие — уже помимо религиозной сферы — было предопределено.

Говоря о связи «теории заговора» с христианством, мы должны, помимо содержательных аспектов, обратиться к следующей проблеме. Во введении к нашей работе мы отмечали тот факт, что конспирологические концепции зачастую создавались как результат прочтения, интерпретации более ранних конспирологических текстов. Тем самым достигалось решение несколько задач. Во-первых, подобный вариант конспирологического «палимпсеста» служил обеспечением достоверности авторского построения. Субъективизм той или иной исследовательской позиции уравновешивался ссылкой на более ранний источник информации, в итоге читательская аудитория получала подтверждение авторской объективности. У. Эко отмечает в данной связи как достаточно типическую позицию Н. Уэбстер — автора книги «Тайные общества и подрывные движения» — по поводу происхождения «Протоколов сионских мудрецов». Высказав ряд критических замечаний, ставящих под сомнение подлинность происхождения «Протоколов», Уэбстер делает неожиданное заключение: «Единственное мнение, которое я рискую высказать, таково: подлинные или поддельные, эти “Протоколы” представляют собой план всемирной революции и, учитывая их пророческий характер и их ошеломительные совпадения с программами иных тайных обществ былых времён, они являются творениями рук либо какого-то общества, либо кого-то, замечательно информированного о традициях тайных обществ». В результате достигается двойной эффект: критическое прочтение оборачивается признанием аутентичности «Протоколов», подлинность которых дополнительно обосновывается заявленной критической позицией. Кроме того, возникает представление о временной актуальности конспирологического взгляда на историю, где прошлое и настоящее обретают «реальную», «объективную» взаимосвязь. «Истинность» содержания «Протоколов», в свою очередь, обосновывает «истинность» работы самой Уэбстер.

Во-вторых, значительно изменяется масштабность собственно заговора. Помимо хронологической глубины он получает теперь ещё и содержательную широту. Явления совершенно разных уровней получают непротиворечивое единое толкование. Так, например, усиление влияния древних сатанинских сил в мировой истории находит своё выражение в индустрии популярной музыки. «Никто не обратил бы внимание на шутовскую группу из Ливерпуля и на их двенадцатиатональную систему “музыки”, если бы пресса не подняла бы вокруг них настоящий ажиотаж. Двенадцатиатональная система состояла из тяжёлых повторяющихся звуков, взятых их музыки жрецов культа Диониса и Ваала и подвергнутых “современной” обработке Адорно (Adorno), близким другом королевы Англии и, следовательно, Комитета 300», — пишет по поводу популярности «Битлз» современный американский конспиролог. Подобный посыл — признание инфернального источника популярной группы, находит своё дальнейшее развитие уже в сочинении отечественного конспиролога. По мнению Н. Боголюбова, «Битлз» вовсе не являются исключительным примером оккультного воздействия сатанинских сил на души молодого поколения: «Сами рок-музыканты свидетельствуют, что во время выступлений зачастую на них сходит какая-то сила, парализующая волю и управляющая их поступками. Зачастую рок-музыканты являются сознательными служителями дьявола, членами церкви сатаны».

Естественно, что рассмотренный методологический приём: утверждения, основанные на взаимных ссылках, устраивает далеко не всех конспирологов. Известный американский конспирологический автор замечает по этому поводу: «Когда заявления и утверждения не подтверждены твёрдыми доказательствами, а попытки найти такое доказательство приводят по кругу вновь к начальной точке — особенно когда кто-то цитирует кого-то ещё — то мы должны отбросить такую историю как ложную».

Это объясняется тем, что необходимость тайных действий возникает при активизации определённого меньшинства (расово-этнического, религиозного, социально-классового, сексуального), которое не может явно противопоставить себя большинству. А. Г. Дугиным отмечается, что в «современной конспирологии неизменно подчёркивается именно человеческий характер заговора, а телеологические идеи Предопределения, как правило, играют вспомогательную роль». Поэтому конспирологическая деятельность «тайных обществ» имеет негативные последствия. Во-первых, она консолидирует обозначенное меньшинство, консервируя в нём потенциально неприемлемые для общества свойства и качества. «Для тайных обществ не существует правил поведения — законов, по которым живут общества. Для них не существует обязательств перед правительствами и правителями, и человечество для них — единая серая масса», — утверждает современный отечественный автор. Во-вторых, большинство не имеет адекватных средств борьбы с «тайными обществами» — в силу слишком разных способов действия большинства и меньшинства. Поражение большинства тем самым становится неизбежным, его кажущееся превосходство — не более чем иллюзия, развеять которую стремятся как раз конспирологические авторы.

Но подобное поражение не обязательно оборачивается торжеством, окончательной победой «тайных обществ», так как их могущество в известной степени относительно и не окончательно. В силу порочности самой природы «тайных обществ», их выключенности из нормального течения социальных процессов, подобная победа невозможна в рамках исторической действительности. Рациональное начало, доминирующее в конспирологическом сознании, не позволяет при поражении большинства допустить синхронизированное абсолютное торжество меньшинства. Симптоматичны в данном контексте слова известного французского романиста П. Дриё ла Рошеля, из его дневника начала Второй мировой войны. Пророчески размышляя о причинах грядущего неизбежного поражения Франции в военной кампании, писатель предлагает следующий прогноз: «Все эти тайные братства смыкаются здесь и помогают друг другу с неприкрытым фанатизмом: опиум, оба вида извращений, еврейство, салонная аристократия, декадентское искусство. И всё окутано политическим франкмасонством. Всякий наркоман знает, что всегда найдёт кого-нибудь, кто защитит его от властей, высокопоставленного чиновника министерства внутренних дел или полиции. Они находят опору в радикализме, социализме и коммунизме. Они достигли триумфа в период народного Фронта. Всё ещё держат в своей власти некоторые тайные пути. Ждут победы Сталина над Гитлером. И погибнут от этой победы. Вот что забавно». В приведённых словах французского писателя мы находим ответ на весомый упрёк критиков и исследователей «теории заговора». Суть этой критики сводится к невозможности представить социальную процессуальность в виде линейной последовательности причинно-следственных отношений. «Жизнь общества — это не только арена, на которой меряются силами противоборствующие группы, это деятельность в рамках более или менее гибкой, но нередко и хрупкой структуры институтов и традиций, и она вызывает — помимо самых разных сознательных противодействий — множество непредвиденных реакций в этой структуре, некоторые из которых, возможно, вообще непредсказуемы», — пишет по этому поводу К. Поппер.

Итак, «теория заговора» содержит в себе определённые нами фундаментальные смысловые и структурные элементы. Исторический процесс не есть хаотический набор событий, явлений, он предполагает наличие имманентного двигателя. Наличие подобного двигателями признаётся и квалифицируется далеко не всеми людьми. Известный немецкий конспирологический автор XIX века Г. М. Пахтлер следующим образом характеризует сложившуюся ситуацию: «Люди, относящиеся к новой и новейшей истории не поверхностно, а серьёзно и желающие доискаться внутреннего её смысла, постоянно встречаются с глубоко прискорбным фактом злонамеренного искажения исторической правды. Постоянно приходится наталкиваться на стройную систему, цель которой — вести человеческий разум и сердце по ложному пути». Это связано с тем, что адекватная интерпретация, осознание смысла истории уже более не отражает рациональные способности индивидуума. Всё большее значение приобретает социально закреплённое историческое знание, данное не в опыте, но социально опосредованное, лишённое объективности, а, следовательно, истинности. Приведённый упрёк сторонникам «истории истеблишмента» сохраняет актуальность и для современных конспирологов. «У многих аналитиков слово “конспирология” вызывает отторжение. “Теория заговора” воспринимается как некий фантом, о котором неприлично говорить в экспертном сообществе».

Творцы «теории заговора», противопоставляя свои взгляды традиционным историческим представлениям, причисляют себя к носителям истинного знания. «Когда либерально-предупреждённым Маниловым объясняешь и доказываешь, что вся механика движения гораздо сложнее, чем это кажется, и что большевизм только один из роберров той адской машины, на которую слуги зла пытаются спровоцировать христианский мир, многие всё-таки недоверчиво качают головой», — пишет конспиролог начала XX столетия. Схожее положение развивается в антимасонских публикациях Ф. Франко, рассматривавшего причины, позволившие масонству нейтрализовать общественный охранительный инстинкт: «Мы живём в мире легкомыслия и умственной лени. Многие современные события кажутся неожиданными для большинства людей, мало кто берётся их глубоко анализировать. А эти события трудно понять, если не учитывать прецеденты». Укажем на парадокс конспирологического мышления в данном пункте. Многие исследователи, как мы отметили выше, соглашаются, что большинство конспирологических теорий имеют хотя бы внешне рациональную природу, но одновременно утверждают, что ядро самой концепции носит явно нерациональный, мифический характер. Приведём в качестве достаточно типического мнение А. С. Ахиезера: «Слабость всех концепций заговора заключается в том, что: а) в их основе лежит чистая вера, не обременяющая себя доказательствами; обычный её аргумент — что соответствующее явление иначе объяснено быть не может, т. е. фактически имеет место превращение невежества в клевету против истории; б) в основе этой веры лежит вполне определённый архаический, хотя и внешне модернизированный, менталитет, т. е. представление о мире как о скоплении скрытых, в основном злонамеренных, субъектов». О мифической составляющей «теории заговора» мы уже имели возможность высказаться выше. Что касается «веры» — религиозной составляющей конспирологии, — то приведём мнение известного израильского политика А. Эскина: «Я считаю любую конспирологию современной формой язычества… <…> Я убеждён, что потребность в конспирологии — это прежде всего следствие убыли веры, непонимания того, что есть Божий Промысел и, соответственно, неготовность его принять». Зачастую конспирология отождествляется с религиозным сознанием на основании того факта, что в конспирологических построениях религия в какой-либо её конкретной форме становится объектом воздействия со стороны «тайных обществ». На наш взгляд, подобное отождествление является неточным.

На ненаучный характер «теории заговора», хотя и внешне принимающей форму «научности», указывает уже упоминавшийся Д. Пайпс. «Конспирацисты бравируют учёными степенями и званиями («доктор», «профессор» и т. п.), подлинными или ложными. С усердием, не меньшим, чем у «традиционных историков», они штудируют литературу по своей теме и становятся настоящими знатоками. Разница состоит в методах: вместо того, чтобы по крупицам собирать факты, конспирацисты обдирают настоящие исторические исследования, нагромождая друг на друга вызывающие недоумения обрывки, невесть откуда выдернутые и не связанные между собой».

Позволим себе не согласиться с данной точкой зрения как в частностях, так и в концептуальном отношении. Сошлёмся в качестве примера на такую активно разрабатываемую «теорией заговора» проблему, как смерть тех или иных известных исторических деятелей. Н. Г. Богданов в работе «Роль врачей в убийстве царей», целиком посвященной указанному вопросу, стремится доказать, что практически все российские цари, начиная с Ивана III (автор всё же благоразумно обходит своим вниманием судьбы Петра III, Павла I, Александра II или Николая II), являлись жертвами спланированных отравлений, осуществлённых врачами. Причиной такой жестокости со стороны медиков служит скрытая от поверхностного взгляда перманентная война против России враждебных ей сил. Поэтому смерть Ивана Грозного объясняется не внутренними физиологическими процессами, но внешними политическими факторами. «Возвышение мощного государства на Востоке вызывало беспокойство, перерастающее в бешеное сопротивление Запада, старавшегося употребить все имеющиеся у него силы и средства, включая послушные ему Оттоманскую империю и татарские ханства, для противодействия Московии». Но, несмотря на «бешеное сопротивление», русское государство под руководством Грозного лишь усиливалось. И тогда Запад прибегает к последнему средству — физическому устранению русского царя. Для этого разрабатывается многоходовая комбинация, включающая изоляцию и уничтожение «дохтура Елисея» — голландского врача Э. Бомелия, лечившего царя и его семью. Оклеветанный Бомелий, обвинённый в установлении связи с польским королём С. Баторием, был казнён, что открыло дорогу финальной стадии операции. Преданного Бомелия заменяет присланный английской королевой лейб-медик Роберт Якоби, скорым итогом усилий которого и становится смерть царя и его наследника. Само устранение происходило согласно следующей схеме: «Акции подобного рода, то есть отравления, делались так: когда всё было готово, дожидались какой-либо естественной болезни “пациента” и, под видом лекарства, больному давали яд. А перед этим подопечного пичкали не опасным, но совершенно ненужным организму “порошком”, который, если и не ухудшал общее состояние здоровья, то, во всяком случае, чрезвычайно затруднял понимание характера “болезни”».

Показательно, что изложенная схема находит продолжение в работе другого отечественного конспиролога. А. Мартиросян целиком разделяет мнение предыдущего автора как о насильственном характере смерти русского царя, так и о причинах её — коварной борьбе Европы с Московским царством. «На арене этого жестокого геополитического противоборства, с одной стороны, между Московским государством и католическим Западом, а, с другой, между последним и резко набиравшим силу на том же Западе протестантизмом, которым смертельна была поражена и Англия тоже, в очень хитроумной комбинации и выступил Лондон со своими шпионами и колдунами-отравителями». Смертоносным орудием Лондона становится как раз Э. Бомелий — невинная жертва, по мнению Богданова. Голландский врач («британский шпион-отравитель») и превращает Ивана IV в Ивана Грозного, добивается в итоге фактического прекращения династии Рюриковичей. «Царь отравлен вплоть до полного изменения его характера, и свирепствам его не было конца. Царица умерла от отравления. Потомство — Фёдор Иванович — дебилизировано».

Различие в определении конкретной фигуры «отравителя» монарха не служит основанием для рассматривания данных двух концепций как взаимоисключающих. В реальности они являются скорее взаимодополняющими. Частные противоречия аннигилируются на фоне сконструированной «теории заговора», внутренние свойства которой позволяют игнорировать те или иные несовпадающие моменты. За счёт чего возможна подобная устойчивость? Не только за счёт наличия собственно конспирологического посыла, чьё содержание может вызывать вполне оправданный скепсис. Жизнеспособность «теории заговора» должна подкрепляться системой рациональных доводов, выполняющих двоякую функцию. Во-первых, они должны иметь статус абсолютно достоверных, когда сомнение невозможно или абсурдно. Во-вторых, обладать внутренней вариативностью, позволяющей снимать противоречия, возникающие при сопоставлении тех или иных авторских позиций.

В нашем случае, как мы видим, авторы опираются на ряд бесспорных фактов, сводимых к ряду основных положений. Действительно, русские монархи болели, их лечили, иногда с помощью иностранных врачей, но, тем не менее, они всё равно рано или поздно умирали. Каждое из данных положений фактически, содержательно являясь исторически и рационально адекватным, в совокупности рождает «теорию заговора». Взятые в отдельности факты из объективных источников не несут в себе никакого конспирологического содержания, в чём и проявляется их ценность для творцов «теории заговора». Убедительность конспирологической схемы во многом базируется на правильности, истинности отдельных положений, которые могут быть подтверждены иными, независимыми источниками. Для конспирологического исследования наличие подобных источников является необходимостью. Поэтому традиционным для конспирологических работ является обращение к широкому информационному пространству, которое делится на два чётких сегмента. Первый составляют источники, относящиеся к классике «теории заговора», задающие общую установку. Ко второму сегменту относится корпус источников, выполняющих функцию объективизирования конспирологического исследования.

В качестве примера обратимся к реакции на крушение 14 сентября 2008 года в Перми «Боинга-737». В результате этого трагического события погибает генерал Трошев, что становится отправной точкой для создания конспирологической версии катастрофы, озвученной в газете «Завтра». Внимание авторов привлекает ряд деталей, не имеющих непосредственного отношения к случившемуся. «Трагедия произошла не только в профессиональный праздник погибшего, День танкиста, но и в день рождения действующего президента РФ; командир экипажа воздушного судна носил фамилию Медведев; среди погибших пассажиров находилось трое однофамильцев президента». Итогом становится вывод об «очевидных параллелях» крушения авиалайнера с убийством известной журналистки А. Политковской, которое произошло 7 октября 2006 года — в день рождения В. В. Путина. И крушение самолёта, и убийство журналиста расценивается как «чёрная метка» российскому руководству на очередном витке новой «холодной войны». Как мы видим, авторы попытались соединить в представленном концепте несколько разнородных эмпирических фактов, связь между которыми весьма условна и нелинейна. Гибель генерала Трошева вызывает упоминание о Дне танкиста, после чего следует немотивированный переход к фамилиям командира воздушного судна и пассажиров. Здесь же мы видим ничем не объяснённое и не раскрытое сопоставление Дня танкиста с днём рождения президента РФ. Но все указанные логические неувязки и смысловые лакуны снимаются конспирологическим посылом.

При этом нередко конспирологическая установка вступает в конфликт с индивидуальным сознанием конспирологического автора. Но скепсис индивидуального начала не выдерживает «убедительности» и «аргументированности» адаптированных «теорией заговора» эмпирических фактов. Достаточно выразительно этот парадокс выражен в словах современного западного конспиролога: «Серия невероятных совпадений, независимо от степени их подозрительности, не может быть решающим доводом в пользу заговора, но свидетельствует о том, что существует нечто, надёжно скрытое от глаз общественности». Постепенное раскрытие указанного «нечто» с неизбежностью приводит к выводу «в пользу заговора», но уже подкреплённого демонстрацией интеллектуальной неангажированности конспирологического исследователя.

Рассмотрим другой пример, подтверждающий наш тезис о рациональной природе «теории заговора». В апологетическом изложении оккультно-конспирологическои модели Грассе д'Орсе, которая, по словам А. Г. Дугина, «имеет удивительный резонанс с оккультной, “иероглифической” стороной важнейших современных процессов», мировая история представляется как борьба двух оккультных партий: «Солнцепоклонников» и «Лунопоклонников» (орден «Кварты» и орден «Квинты»). Благодаря «Городу Солнца» Т. Кампанелла принадлежит, конечно, к ордену «Кварты». Но если следовать заявленной логике, то творчество Н. Носова («Незнайка в Солнечном городе», «Незнайка на Луне») несомненно, также указывает на его оккультный источник. Несмотря на кажущуюся абсурдность, соединение итальянского мыслителя с неким конспирологическим учением достаточно логично; здесь мы видим выполнение требований формальной логики, выстраивается простой категорический силлогизм.

Косвенное признание рационального аспекта «теории заговора» мы можем найти у авторов, критически её рассматривающих. Показательны выводы по этому поводу П.-А. Тагиеффа в его работе «Протоколы сионских мудрецов. Фальшивка и её использование».

Исследуя полемику вокруг вопроса о подлинности «Протоколов…» в первой половине прошлого века, исследователь признаёт «живучесть фальшивки». Её актуальность объясняется во многом методологическими приёмами сторонников подлинности «Протоколов…», сумевших создать «защитное поле», успешно нейтрализовавшее контраргументы оппонентов. Часть этих аргументов защиты носят, как подчёркивает Тагиефф, внерациональный характер. К «духовным аргументам» сторонников подлинности относится такое положение: «Следующее доказательство подлинности “Протоколов” — это “еврейский дух”, который якобы пропитывает их текст; именно так Ю. Гойе защищает тезис о “содержательной подлинности” “Протоколов”, даже если их составитель не является (гипотеза, мнимая для Гойе) одним из “Сионских мудрецов”. Главный аргумент заключается в том, что избрание Израиля интерпретируется как учреждение права на завоевание мира». С автором нельзя не согласиться — апелляцию к «еврейскому духу» и ветхозаветным сюжетам трудно отнести к рациональным аргументам. Но анализ следующих аргументов выявляет их вполне рационально-логический характер: «Подлинность “Протоколов” доказывается “еврейскими” попытками их уничтожить или установить их “фальшивость”. Отрицание подлинности становится доказательством подлинности или же доказательством того, что речь идёт, по мнению евреев, о тайнах, которые должны оставаться абсолютно недоступными для их жертв, ибо если они будут предупреждены, то смогут избежать ловушек». Заметим, что перед нами блестящий аргумент с опережением. В его контексте даже сама книга Тагиеффа становится ещё одним доказательством подлинности «Протоколов».

Следующий аргумент имеет классический научный характер и связан с футурологической составляющей «фальшивки»: «Подлинность “Протоколов” доказывается далее ссылками на их пророческую силу или предсказательную ценность. Аргумент сводится к тому, что ход истории интерпретируют как процесс, точно соответствующий плану “Сионских мудрецов”; перечисляется ряд исторических фактов, произошедших со времени опубликования документа в 1905 г. и якобы имевших характер осущестлявшихся пророчеств». Отметим, что автор явно лукавит, пытаясь подменить хорошо известную предсказательную функцию теории понятиями, носящими явно антирациональную окраску: «пророчество», «пророческая сила». Но необходимость подмены понятий прекрасно демонстрирует тот момент, что «теория заговора» не укладывается в «прокрустово ложе» концепции «антиинтеллектуального мифа».

Четвёртый аргумент выступает в качестве прозрачной иллюстрации не менее известного принципа фальсификации, выдвинутого К. Поппером: «Ещё один вариант аргументативнои позиции состоит в том, что на какой-то срок допускается неподлинность документа, но в то же время признаётся, что он не лишён интересных моментов». Рассматривая последний — пятый аргумент сторонников аутентичности «фальшивки», сам автор вынужден признать его логическую изысканность: «Свидетельством подлинности “Протоколов” становится отсутствие материальных признаков этой подлинности, или отсутствие ясных и решающих доказательств — предельный парадокс. Аргумент в его самой изощрённой форме состоит в том, что постулируется следующее: действительно серьёзная тайная организация “никогда не оставляет позади себя письменных документов”… И тогда не исключены избыточные интерпретации, например антисемитская, отвлекающие действия, сознательно вызванные псевдоеврейским характером документа, предназначение которого — запутать следы». Кроме, безусловно, логико-рационального основания аргументации, отметим следующий момент, соотносящийся с общими положениями нашей концепции. Тагиефф на конкретном примере демонстрирует эволюционный переход «теории заговора»: от натуралистической версии к социальной. Наличие «еврейского элемента» уже не гарантирует абсолютной истинности «Протоколов». Возникает вариант, при котором сами евреи могли быть использованы некой ещё более тайной организацией в качестве отвлекающего манёвра, призванного скрыть настоящих «властелинов мира». И все эти положения, существенно изменяющие наше восприятие «теории заговора», выводятся из работ, авторы которых демонстрируют, мягко говоря, критическое отношение к предмету своего исследования. Поэтому для более объективного анализа природы конспирологического мышления следует обратиться уже не к пересказам, зачастую весьма тенденциозным, как мы видим, а к самим исходным текстам.

Хотя большинство конспирологических авторов не склонны к методологическому теоретизированию, предпочитая ему работу с конкретным эмпирическим материалом, мы всё же в ряде случаев можем зафиксировать наличие определённых методологических установок. Так, Э. Саттон формулирует несколько исследовательских принципов «теории заговора». По его мнению, в основе любого конспирологического построения лежит та или иная гипотеза, понимаемая как «рабочая теория, начальная точка, которую надо подкрепить доказательствами». Таким образом, без гипотезы невозможным представляется создание конспирологической концепции, хотя она не понимается как абсолютная самоценность. Иными словами, без эмпирической составляющей то или иное положение обречено на статус только лишь гипотетического. Также Саттон предполагает активное участие читателя в качестве объективного критика, оценивающего конспирологическое построение с позиций его достоверности и соответствия действительности. «Мы предоставляем читателю решать, подтверждают или не подтверждают гипотезы представленные доказательства. Очевидно, что ни один автор, критик или читатель не может склоняться на ту или иную сторону, пока не представлены все доказательства», — считает американский конспиролог. При этом всячески подчёркивается соответствие «теории заговора» научному стилю мышления, и их внутренняя соположенность, которыми пренебрегают «официальные представители истеблишмента» в их критике конспирологии и конспирологических авторов.

Более того, Саттон приходит к выводу о ненаучном характере «истории истеблишмента» в сравнении с конспирологическими построениями, исходя из следующего методологического аргумента: «В науке простейшее объяснение проблемы всегда является её наиболее приемлемым решением. В противоположность этому в истории истеблишмента простой ответ обычно критикуется как “упрощенческий”. Критика заключается в том, что “несостоятельный автор не учёл всех факторов”. Другими словами, это дешёвое критиканство без необходимости предоставить альтернативный ответ или дополнительные факты». Следует заключить, что критика «теории заговора» строится целиком на априорных посылах, исходящих из принципа «этого не может быть, потому что этого не может быть». При этом игнорируется фактологическое ядро той или иной конспирологической концепции, определяющее всё её содержание. Возможность легитимной и адекватной критики «теории заговора» с позиции выстраивания контраргументов, то есть формирования системы наглядно-эмпирических доказательств входит в противоречие с предписывающей установкой «истории истеблишмента».

Вторым подтверждением рационального характера конспирологии выступает принцип количественной соотнесённости: «В науке ответ, который подходит в большинстве случаев, то есть наиболее общий ответ — это наиболее приемлемый ответ. Например, если у вас 12 явлений, которые необходимо объяснить, и теория подходит под 11 событий — эта теория более приемлема, чем та, которая соответствует только четырём или пяти». Как мы видим, в этом аспекте для авторов «теории заговора» её «теоретичность» напрямую зависит от количественного эмпирического обоснования. Конспирологический взгляд на историю, как бы он ни соответствовал мировоззренческим, идеологическим, религиозным взглядам автора, ещё не является гарантией истинности для читателя. Предполагается, что задача конспирологического автора — не просто и не только конструирование правдоподобной альтернативной социально-исторической реальности. Необходимым элементом «теории заговора» служат указания на пробелы и лакуны официальной истории.

В этом отношении «теория заговора» проявляет как раз своё рациональное содержание, поэтому мы не можем согласиться с вышеприведённым мнением Д. Пайпса о сумбурности и логическом абсурде, которые якобы свойственны конспирологическим авторам. Речь должна идти лишь о несовпадении принципиальных установок сторонников конспирологии и её противников, но не о методологическом расхождении. Если, говоря о науке, мы акцентируем внимание не на её содержании, а на присутствии формализованных приёмов, наличии стремления к систематизации эмпирических фактов, выстраивании причинно-следственных цепочек, то конспирология, без сомнения, демонстрирует «научность». Отрицание «научности» со стороны критиков «теории заговора» носит прежде всего морально-этический и политический характер. В этом отношении подчёркивание «ненаучности» конспирологии, используемое в качестве орудия её «разоблачения», должно отсылать нас к таким негативно воспринимаемым общественным сознанием понятиям как «мракобесие», «обскурантизм». Собственно «мифичность» и есть мягкий, на уровне эвфемизма, вариант «мракобесия». В итоге можно зафиксировать, что мифологический подход в изучении «теории заговора», помимо методологической стороны имеет ещё и ярко выраженное социально-этическое основание. Опровержение, критика конспирологии чаще всего не ограничивается указанием на несостоятельность её доказательной базы, отсутствие объективности в выборе эмпирических фактов. Зачастую следующим шагом становится разоблачение уже не конспирологии, а конспирологов. Объектом достаточно пристрастного разбирательства становятся не элементы и частные положения той или иной конспирологической концепции, а события личной жизни, частные моменты биографии.

Сошлёмся на работу «Политический экстремизм в России», авторы которой пытались дать обобщённый портрет этого явления, включив в него и конспирологию. Оценивая отдельных русских конспирологов в аналитических обзорах, исследователи акцентируют внимание на компрометирующих эпизодах их биографий. Так, об В. Н. Емельянове, написавшем классическую конспирологическую работу «Десионизация» ещё в советское время, сообщается: «10 апреля 1980 г. Емельянов был арестован по обвинению в убийстве… расчленении топором собственной жены Тамары Семеновны, признан невменяемым и посажен в Ленинградскую спецпсихбольницу». В рассказе о другом отечественном конспирологе — В. К. Демине, специализирующемся на разоблачении «тайной силы талмудического жидовства», приводятся факты его неэтичного поведения в период диссидентского движения, в котором он принимал участие: «Под следствием начал давать показания и «сдал» типографию… Чукаев был приговорен к 5 годам лагерей и 5 годам ссылки во многом благодаря показаниям Демина». Естественно, что акцентируемые сомнительные или даже преступные эпизоды биографий конспирологов должны делать сомнительными или даже преступными их взгляды и идеи. В конечном счёте, подвергается сомнению возможность рациональной, «научной» полемики со сторонниками «теории заговора» в силу их очевидной «невменяемости».

Надо сказать, что сами конспирологические авторы не остаются в «глухой обороне», не играют роль всего лишь объекта критики со стороны представителей классической науки. На обвинения их в ненаучности следует ряд достаточно весомых аргументов. Ярким примером тому служит позиция А. И. Фурсова, отвечающего на вопрос об игнорировании «теорией заговора» «научных фактов» так: «Научный факт — это элемент эмпирической реальности (“эмпирический факт”), включённый в ту или иную теоретическую схему — вне научной теории нет научных фактов, поэтому уже на уровне самих научных фактов происходит теоретическая концептуальная, а часто и идеологическая (пере)загрузка». Перед нами достаточно чётко выраженная интеллектуальная рефлексия, являющаяся «зеркальным» ответом на упрёки в адрес конспирологии. По сути, обозначенная позиция — защита подлинной научности, очищаемой в горниле конспирологической мысли от идеологических наслоений, природа которых зачастую отсылает нас опять же к «теории заговора».

Прекрасным примером тому служит движение так называемых «ревизионистов» Холокоста. Не имеющее формальной организации и структуры, оно объединяет ряд исследователей истории Второй мировой войны, ставящих своей целью анализ репрессий нацистов в отношении еврейского этноса. Согласно официальной статистике, в результате массовых убийств, включая использование газовых камер, погибло шесть миллионов евреев. Объектом изучения ревизионистов выступает возможность проведения подобной операции, включая все её аспекты (политические, исторические, технические, этические). Выводы ревизионистов, как правило, сводятся к существенной переоценке названной цифры в шесть миллионов убитых и констатации отсутствия у нацистов планов тотального истребления евреев. Конспирологический тезис ревизионистов выражается в признании политического источника — «мифа о Холокосте», благодаря внедрению которого в массовое сознание евреи становятся «народом вне критики», получая огромные политические, финансовые и моральные преференции. Более того, как заявляет один из ревизионистов, «Если бы не эта мистификация, мир никогда бы не позволил сионистам предпринять свою колониальную авантюру в Палестине в 1948 г. Если бы не эта мистификация, не существовало бы расистского государства Израиль, представляющего собой основную причину конфронтации на Ближнем Востоке и готового в любой день спровоцировать ядерную войну; у палестинцев не украли бы их родину, мир был бы лучшим и более защищенным». Таким образом, «теория заговора» выступает имманентным двигателем в создании мифа о Холокосте, который следует отныне понимать не как вольное или невольное заблуждение историков, свидетельств узников концентрационных лагерей, а как тщательно спланированную операцию со стороны мирового сионизма.

Показательно, что сами ревизионисты всячески подчёркивают «научность» своих исследований, желание отказаться от любых идеологических и политических стереотипов, стремление опираться на многократно проверенные данные. Типичной в этом плане представляется работа одного из самых известных ревизионистов Ю. Графа «Великая ложь XX века, или Миф о Холокосте». В ней практически отсутствует публицистическая составляющая, на первый план выходит исследовательский аспект. Большой раздел книги носит характерное название «Технические и естественно-научные факты, доказывающие, что показания свидетелей были ложными», содержание его состоит в критическом анализе основных свидетельств о работе газовых камер «лагерей смерти». Автор подробно рассматривает технические стороны организации предполагаемых массовых убийств: от размеров крематория в Освенциме, особенностей состава газа Циклон-Б, до вопроса о способах вентиляции газовых камер. Опровержение мифа о Холокосте построено на использовании технической аргументации, апелляции к здравому смыслу: «Идея же собрать евреев из всей Европы в “лагеря смерти” и там травить газом не могла прийти в голову даже самому извращённому, заумному “бюрократу смерти”. Заумными, с невероятными способностями должны были быть нацистские убийцы, если они взялись в рекордно короткие сроки уничтожить миллионы людей, да так, что и не осталось ни малейшего следа». Для простейшего же решения «еврейской проблемы», как считает автор, «Можно было использовать обычный газогенератор, который работает на дровах и даёт 32 процента окиси углерода, что способно убить человека в считанные минуты. Не было бы проблемы безопасности, а метод убийства сколь прост, столь же и дешев». Как мы видим, аргументация ревизиониста строится исключительно на технических, экономических фактах, она подчёркнуто неэмоциональна.

Как раз в чрезмерной «эмоциональности», скрывающей отсутствие какой-либо объективной фактологической базы, ревизионисты упрекают «ортодоксальных историков». В своём выступлении «Американский профессорский класс и ревизионизм» на Тегеранской конференции по проблеме Холокоста американский ревизионист Б. Смит подробно рассматривает вопрос о причинах неприятия ревизионизма представителями американского интеллектуального сообщества. Среди главных причин называется именно «эмоциональная зацикленность» на идее Холокоста. Это подразумевает изначальное отторжение основных аргументов ревизионизма, какими бы научными доводами и аргументами они не подкреплялись. В качестве примера Смит приводит реакцию профессора П. Хейеса на публикацию в студенческой газете ревизионистского текста. «Профессор Хейес тем не менее не адресовал нам никаких своих взглядов, касающихся существа нашей публикации. Он проигнорировал опубликованный текст в скромной колонке “Только послушайте” в студенческой газете, обвинив меня в “манипулировании”, “обмане”, “искажении”, “невежестве”, “запугивании”, “неприличии”, “мошенничестве”, “двуличии”, “предвзятости”, “безвкусии”, “запугивании” подобных ему академиков». Подобное обращение к эмоциональным эпитетам скрывает стремление сделать тему Холокоста табуированной, вывести её из области не только потенциальной критики, но и просто беспристрастного разговора. Основанием же понимания навязываемого иррационализма служит «теория заговора», вскрывающая «двойное дно» истерии вокруг Холокоста: «Будучи не в состоянии обсуждать тему Холокоста используя рациональный словарь, профессорский класс одинаково не в состоянии объяснить американцам и ценность союза США с Израилем». Таким образом, борьба ревизионистов за научность вполне органично сопрягается с конспирологическим мышлением. Ценность этого примера заключается в том, что сами ревизионисты достаточно опосредованно обращаются к «теории заговора», без которой их построения всё-таки теряют фундаментальность.

Адекватные примеры сопряжённости «теории заговора» с научной сферой мы можем найти и в отечественной конспирологии. Так, Ю. М. Иванов, автор работы «Евреи в русской истории», в начале исследования обращается не к вопросам, связанным с особенностью бытования евреев в России, а к анализу проблем, имеющих научное, общетеоретическое значение. Речь идёт о таких базовых, фундаментальных положениях, как теория относительности, концепция трёхмерности пространства, теория большого взрыва. Приводится ряд возражений в отношении названных теорий и концепций, в частности, касающихся вопроса о трёхмерности пространства: «Нет ровно никаких причин нашему пространству оказаться в каком-то особом, привилегированном положении, и оно абсолютно не обязано в этом краю Галактики быть целочисленным, трёхмерным, поскольку Природа вообще избегает целочисленности. Это мы, по убогости своего логического фундамента, придумали такую математику с её известным натуральным рядом чисел, который сам по себе представляет собой не более чем один из возможных вариантов в море бесконечных случаев…»Позволим себе прервать довольно длинное авторское рассуждение, последовательно развенчивающее названные основы современной точной науки. Безусловно, авторские возражения достаточно наивны и позволяют говорить о дилетантском уровне познания. Но дилетантском научном уровне, учитывая многоступенчатость науки как социокультрного образования.

Ю. М. Иванов заявляет о необходимости защиты науки, оказавшейся орудием тайного еврейского диктата. К примеру, названная концепция «большого взрыва» утверждается в науке как развитие положений «теории относительности», появление и всемирная популяризация которой не имеет ничего общего с наукой: «Основываясь на неправильных положениях теории относительности, брат по крови Фридман, в 1922 году выпускает в свет ложную модель взрывающейся Вселенной. Видимо, это самая большая сказка в Истории Земли. Его дружно поддерживают другие евреи, которые мёртвой хваткой вцепились в центральные места в науке отнюдь не для движения самой науки, а для защиты всех еврейских идей, а также недопущения идей действительно научных». В этом отношении слова А. И. Фурсова и Ю. М. Иванова приобретают внутреннюю концептуальную целостность. Просто А. И. Фурсов избегает конспирологической лексики и конкретности, оставаясь целиком в рамках научного языка, хотя внутренняя корреляция позиций несомненна. Единственное с чем мы можем согласиться из «списка обвинений» в адрес конспирологии, имеет отношение к фактору субъективности. Но, говоря о значении субъективности в «теории заговора», мы должны иметь в виду не инкриминируемую крайнюю предвзятость в конспирологических построениях, а особое отношение между субъектом конспирологии и тем, что составляет саму конспирологию, её содержательный и методологический базис. В следующей части нашей работы мы коснёмся анализа субъекта в конспирологическом пространстве, не равного, разумеется, понятию «субъективности».

В контексте создания конспирологической схемы важное место отводится самому конспирологу. Так, говоря о путях разоблачения заговора, Р. Эпперсон указывает на три возможных типа конспирологов. «Один из участников заговора порывает с ними, раскрывает своё участие. Это требует от человека исключительного мужества, и подобный тип разоблачений крайне редок. Вторая группа разоблачителей — это люди, которые неосознанно участвовали в заговорщическом планировании события, но осознали это впоследствии». Признавая храбрость и мужество представителей первых и вторых типов, Эпперсон выделяет и третий тип разоблачителя, трактуя его как некий идеал для конспиролога: «Третий метод раскрытия заговора состоит в обнажении заговорщеческих замыслов в событиях прошлого».

Из данного положения следует важный методологический вывод: ценность и достоверность конспирологического анализа основывается на объективном характере исследования. Конспиролог должен соблюдать дистанцию между собой как субъектом и предметом своего изучения. Поэтому достаточно типичным явлением служит манифестация конспирологом беспристрастности своей позиции. Н. Хаггер, один из современных конспирологических авторов, следующим образом определяет свою исследовательскую позицию: «Я отбирал источники, предъявляя к ним определённые требования. Мне нужно было, чтобы в них доказательства собирались годами, если не десятилетиями, чтобы они были результатом серьёзной исследовательской работы, чтобы в них соблюдался определённый баланс и чтобы по возможности они были непредвзятыми. Я убеждён, что люди, проведшие долгие годы за исследованиями, очень часто поддаются негодованию и даже ярости».

Мы можем говорить об устойчивой модели, согласно которой возникают и функционируют конспирологические сочинения. Естественно, что в первую очередь речь идёт о классических текстах «теории заговора», получивших более или менее значительный общественный резонанс и поэтому оказавших существенное воздействие на последующие поколения конспирологических авторов. Согласно этой модели, написание и публикация конспирологического труда сопряжены с множеством препятствий и трудностей. Во-первых, автор-конспиролог, открывший для себя прежде неизвестную реальность, сотканную из заговоров и действий всесильных «тайных обществ», в результате обретения знания теряет привычные связи с социальной действительностью. Он зачастую становится объектом преследования со стороны тех «тёмных начал», о которых и пишет. Примером тому, помимо «Протоколов», может служить такой широко известный текст как «Спор о Сионе» Д. Рида. А. Бенсон — автор предисловия к русскому изданию книги, заостряет внимание на проблемах, преследовавших конспирологического исследователя во время подготовки и написания труда. «Сразу же после 1951 г., в котором появилась его книга “Далеко и широко”, с блестящим анализом истории США в контексте всего происходившего в Европе в области мировой политики, труды Дугласа Рида исчезли из книготорговли, двери издательств перед ним закрылись, а уже опубликованные им книги стали изыматься из библиотек или же оказывались “потерянными”, не получив замены». Примечательно, что силы, преследующие автора, как правило, не персонифицируются, конкретные лица остаются за рамками повествования. Сравним с озвученным отзывом о Д. Риде слова, сказанные о другом авторе, — известном советском историческом писателе В. Д. Иванове. Драматические перипетии жизни создателя романов «Желтый металл», «Русь изначальная» почти полностью совпадают с судьбой англоязычного конспиролога. «Попытки переизданий блокировались. Телевизионная экранизация в 1970-е также натолкнулась на глухую стену враждебного молчания. “Русь изначальная” и др. произведения Иванова все последующие годы, вплоть до его кончины, вычёркивались из издательских планов чьими-то недобрыми руками, что привело писателя на грань нищеты».

Возникает вопрос: насколько конспирологические авторы соотносят указанную модель с собственным жизненным опытом? Можно с уверенностью утверждать о прослеживаемой непосредственной связи теоретические установок авторов с их индивидуальным опытом. Осознание ценности информации, которой владеет конспиролог, делает его особо уязвимым, так как информационная блокада со стороны субъекта заговора приводит к фактическому выключению конспиролога из коммуникативного пространства, подтверждением чему служат вышеприведённые примеры с Д. Ридом и В. Д. Ивановым. В этой ситуации только личностное знание служит какой-то гарантией разоблачения заговора, что объясняет страх конспиролога перед возможным покушением на его жизнь. Это часто наблюдаемое явление носит не параноидальный характер, о чём, в частности, говорят представители неофрейдистского направления, но имеет вполне рациональное обоснование. Нередко опасения за свою жизнь отражаются в действиях конспирологов достаточно причудливым образом. Например, Е. А. Шабельская-Борк в 1909 году обращается к командиру отдельного корпуса жандармов П. Г. Курлову с весьма неожиданной просьбой — выдать ей револьвер. Столь необычная просьба обосновывается постоянной угрозой со стороны «тёмных сил»: «Без оружия страшно нашему брату черносотенцу… Покупать денег нет. Дороги проклятые револьверы. А мы — бедные сотрудники правых газет». Необходимость защиты становится ясной, если учесть, что, помимо написания конспирологических романов и газетных публикаций, обращенных к широкой читательской публике, Шабельская-Борк состояла в односторонней переписке с Николаем II, С. П. Белецким, А. Д. Протопоповым. В своих весьма драматических посланиях автор «Сатанистов XX века» стремится продемонстрировать уникальность, насущную злободневность транслируемой ею информации. «Сейчас — о Господи одним днём позже — я получила письмо из Лондона… с предупреждением что выдан в Бунде смертный приговор Шувалову. О Господи если бы тот кто мне пишет мог послать по телеграфу я бы могла поспеть предупредить его».

Одним из вариантов приведённой модели поведения конспирологических авторов служит стремление к анонимности, выступающее в качестве гарантии относительной безопасности автора, возможности его дальнейшей деятельности. Естественно, что нередко «анонимность» становится элементом своеобразной литературной игры, не ставящей своей целью реальное сокрытие авторства, но служащей способом привлечения дополнительного читательского внимания. Но в ряде случаев мы сталкиваемся с профессиональным использованием транслируемых знаний, своего рода переводом конспирологической теории в сферу практики. К самым известным примерам относится история авторства и публикации «Протоколов сионских мудрецов», полемика вокруг которых не утихает уже более ста лет. Также до сегодняшнего дня затруднена идентификация автора, выпустившего под псевдонимом А. Селянинов в 1911 году работу «Тайная сила масонства», которая получила значительную известность в отечественных конспирологических кругах.

Весьма показательный пример можно найти в западной конспирологии, он связан с именем Ф. Франко, внёсшего свой несомненный вклад в развитие «теории заговора». В отличие от многих известных политиков XX столетия, Франко не только разделял конспирологические воззрения, но и смог их расширить содержательно. Начиная с декабря 1946 года по май 1951 года, он публикует в официальной газете франкистов «Arriba» обширную серию статей под псевдонимом Хакин Бор, вышедших затем в 1952 году книжным изданием под названием «Масонство». Каудильо не ограничился только лишь созданием псевдонима, но попытался «материализовать» «Хакина Бора»: «Чтобы окончательно сбить с толку своих противников, Франко сообщил через газеты, что он якобы принимал этого писателя у себя во дворце». Подобные действия указывают на явное нежелание вести открытую полемику, что объясняется как тактическим политическим расчётом: попыткой сближения с Англией и США, так и опасением за собственную безопасность, весьма относительную, учитывая разоблачаемые автором методы действия «вольных каменщиков»: «Мы не устаём подчёркивать политический характер масонства, его стремление установить масонскую власть надо всеми народами и неразборчивость в средствах достижения цели. Масонство разработало долгосрочную программу, совершенствуя её коварность и эффективность на протяжении веков». Также, видимо, с целью дезинформации «коварных» и «эффективных» масонов в текстах Хакина Бора нередко можно встретить здравицы в честь каудильо. «Мы, испанцы, не дадим себя обмануть, мы умеем учиться у врагов. Он показывает нам, в чём наша сила, когда бьют в нужную точку. Ответ испанский народ дал 9 ноября: “С Франко до самой смерти”».

Из области возможной, декларируемой опасности для конспирологических авторов, смерть смещается в сферу реальности, благодаря чему «теория заговора» приобретает драматическое измерение. Типичным примером тому выступает судьба американского конспиролога М. У. Купера, написавшего конспирологический бестселлер «Узри коня бледного» и выступавшего на радио с ежедневной передачей. Купер всячески подчёркивал свою осведомлённость о закулисной стороне истории, тайных аспектах политических процессов фактами личной биографии. По его словам, ранее он принадлежал к ордену де Моле, а кроме этого являлся кадровым офицером военно-морской разведки США, что, в совокупности, обеспечивало ему доступ к самым засекреченным материалам. Такая серьёзная автохарактеристика становится основанием не менее серьёзной репутации в самых широких конспирологических кругах. Российский сторонник «теории заговора» следующим образом определяет как значение работ Купера, так и масштаб его личности: «Автор, бывший работник военно-морской разведки США, излагает в своей работе множество новых и неизвестных фактов. Достоверность их подтверждена документально. А также неоднократными покушениями на жизнь В. Купера, в результате одного из которых последний остался чудом жив, став инвалидом и потеряв ногу. Как может догадаться современный читатель — убивают только за правду». Как мы видим, сложившаяся личностная репутация оказывает непосредственное воздействие на восприятие самого конспирологического текста. Для конспирологического сознания свойственно достаточно жёсткое закрепление непосредственной связи между автором и его текстом, аутентичность последнего подкрепляется фактами биографии автора. И в этом случае снимаются все рациональные противоречия и логические несообразности. Американский исследователь конспирологии Дж. Л. Рейнольдс отмечает множество фактических ошибок в работах Купера, включая размещение им штаба Бильдербергской группы в таком таинственном месте как «Гаага, Швейцария». Присутствием в Швейцарии данного штаба объяснялось то, что родина Вильгельма Телля была единственной европейской страной, избежавшей участия во Второй мировой войне. Для критика конспирологии такое произвольное объединение Швейцарии и Голландии служит явным признаком несостоятельности конспирологических построений.

Конспирологическое же сознание оказывается невосприимчивым к такого рода моментам. Не замечаются несоответствия между заявленной биографией Купера и реальностью, в которой кадровый офицер военно-морской разведки имел звание петти-офицера второго класса, соответствующее званию старшины в российском флоте, что явно не позволяло занимать ему экспертную должность в разведывательных органах. Все названные ошибки в книге Купера и несовпадения между его реальной биографией и той, которую он сам хотел считать подлинной, снимаются событиями ноября 2000 года. Тогда М. У. Купер погиб в перестрелке с представителями службы шерифа, пытавшимися его арестовать по обвинению в ряде преступлений, включая вооружённое ограбление при отягчающих обстоятельствах и традиционное для правых американских диссидентов уклонение от уплаты налогов. Рейнольдс отмечает, что насильственная смерть конспиролога снимает все претензии к вопросам его биографии и степени достоверности его книг и выступлений: «Он был убит, говорят его почитатели, потому что знал слишком много правительственных тайн. Его послужной список, по их мнению, подменили, чтобы устранить любые сведения о его причастности к военной разведке. И вместе с ним оказалась погребена правда о Розуэлле, убийстве Кеннеди, террористических атаках 11 сентября, “группе Джеисона”, истинных причинах отставки Ричарда Никсона и других событиях, за которыми стоят тайные общества». Как мы видим, трагическая гибель Купера не только обосновывает истинность его гипотез, касающихся событий уже произошедших, но и априорно предполагает это в отношении событий, наступивших после его смерти. Абстрагируясь от биографии конкретного американского конспиролога, сделаем ряд выводов, касающихся общих механизмов функционирования «теории заговора».

На наш взгляд, в основании конспирологического дискурса лежит ретроспективный способ понимания истории. Ретроспективность реализуется в последующем в сопоставлении исходного тезиса с теми или иными историческими фактами и событиями, что, по мнению конспирологических авторов, обеспечивает «теории заговора» объективный, «внеличностный» характер. Значение ретроспективности объясняется тем, что история как совокупность фактов и явлений, толкуемых в качестве истинных или достоверных, для конспирологического сознания служит своего рода «внешним каркасом», под которым скрывается истинное ее содержание. Правильность конспирологического толкования подтверждается самой масштабностью подхода, когда события далекого прошлого обосновывают в своей совокупности верность «теории заговора».

Особо обратим внимание на то, что конспирологические авторы в своих сочинениях, как правило, независимо от уровня образования, информированности и т. д., принципиально используют устоявшуюся схему. В начале работы читатель получает ссылку на ту или иную информацию, не имеющую внешне конспирологического толкования. Как правило, это события всем хорошо известные, в определённой степени актуальные, они рождают в сознании читателя вполне определённую, чаще всего негативную, реакцию.

В качестве примера обратимся к сочинению С. Нилуса «Близ есть, при дверех», получившей широкую популярность благодаря включению в него «Протоколов сионских мудрецов». Обширное вступление Нилуса начинается со следующего неожиданного «геополитического» пассажа: «Что выйдет из милитаризации Востока на европейский образец, одному Богу известно. Во всяком случае, те дальние экспедиции, в которые пустились европейские государства с полвека назад, часто давали результаты, обратные ожиданиям, которые на них возлагались: ни Англия, ни Франция, ни Россия, надо полагать, совсем не ожидали, что выведут азиатские народы с их насиженных гнёзд и бросят их на остальной мир в явно неудержимом устремлении». Обозначив, таким образом, исходную точку своих концептов, автор предлагает нам «истинную» интерпретацию этого события, которое становится более значимым, более ясным лишь при подключении конспирологической схемы. Наличие первоначального посыла, истинность которого не вызывает сомнения, придаёт построениям «теории заговора» внешне объективный характер, при котором создаётся впечатление, будто автор выступает не в качестве творца, но как беспристрастный хроникер.

Весьма показательно, что данная логика обнаруживается и в работах, создатели которых достаточно критически относятся к «теории заговора». Так, весьма последовательный критик «теории заговора» У. Эко, в одной из своих работ неожиданно говорит об «экстремистской террористической организации “Чёрная сотня”», что не только не соответствует исторической действительности, но и свидетельствует об имманентном влиянии конспирологического мышления. Обозначенная тенденция проявляет себя в работах различного уровня: от рассчитанных на широкую публику, но всё же сохраняющих признаки научности, до сочинений, носящих академический характер.

Обратимся к весьма показательному ряду примеров, наглядно подтверждающих наш тезис о влиянии «теории заговора» на «неконспирологических» авторов. Д. Робинсон, современный американский исследователь истории масонства, в своей работе «Масонство. Забытые тайны» одной из своих целей провозглашает создание истинной истории возникновения масонства, свободной от ложной сенсационности и фантазий. Робинсон декларирует следующее положение: «Мы попытались выдвинуть разумные объяснения почти всех этих тайн, объяснения, подкрепляющие нашу главную гипотезу». Посвятив критическому разбору конспирологических сочинений на масонскую тематику целую главу с красноречивым названием «Сфабрикованные тайны», Робинсон сосредотачивает своё внимание на анализе книг известного британского журналиста и писателя С. Найта. Найт в целом ряде сочинений излагает свою версию возникновения и бытования масонства: «Братство», «Тайный мир масонов», «Джек-Потрошитель: тайна раскрыта». Английский журналист, действительно, не в свободной от сенсационности манере рисует довольно-таки мрачную картину деятельности масонства, фрагментами которой становятся поклонение дьяволу, крупные финансовые и политические аферы и даже сотрудничество с КГБ. В книге «Джек-Потрошитель: тайна раскрыта» делается вывод о прямой причастности масонов к знаменитым убийствам в Лондоне в 80-е годы XIX столетия. Поэтому слова Робинсона по поводу критикуемых им авторских установок нельзя не признать хотя бы отчасти справедливыми: «Из этой книги мы узнали, каким образом можно превратить любой факт в его противоположность, излагая его не полностью или вне контекста. Мы поняли, до каких крайностей можно дойти в стремлении втиснуть факты в рамки тенденциозной концепции». Оценив по достоинству критическую часть сочинения Робинсона, обратимся к его содержательной стороне. Концептуальное ядро работы составляет анализ европейских событий конца XIV — начала XV вв. Описывая известное восстание У. Тайлера в 1381 г., автор приходит к следующему выводу: «Есть все основания утверждать, что в Англии XIV в. мог быть только один инициатор кровавых событий восстания Уота Тайлера. Им было “тайное общество”, которое впоследствии стало Орденом свободных и организованных каменщиков». Следует напомнить, что для большинства западных исторических конспирологических моделей именно деятельность ордена тамплиеров служит своеобразной точкой отсчёта бытования «тайных обществ» в европейском социокультурном пространстве. Опровергая очевидную заданность и схематичность антимасонских сочинений, Робинсон, таким образом, в итоге не просто следует конспирологической логике, но вносит свой посильный вклад в формирование конспирологического дискурса.

Но если книга Робинсона служит примером фактуальной трансформации антиконспирологического посыла в один из вариантов «теории заговора», то другим не менее интересным примером является трансформация концептуальная. В отличие от «любительских», как и в случае с Робинсоном, построений, замкнутых на эмпирической составляющей, концептуальная трансформация напрямую соотносится с теоретическим моделированием, имеющим все признаки объективной «научности».

Первым примером тому выступает работа С. Ю. Дудакова «История одного мифа: Очерки русской литературы XIX-XX вв.», являющаяся исследованием антисемитских конспирологических концепций в художественных произведениях указанного периода. В рамках монографии анализируются в основном тексты, к которым по той или иной причине интерес современного читателя утрачен. Обращение к выпавшим из пространства актуальности текстам позволяет автору создать контекст возникновения «Протоколов сионских мудрецов», уточнить некоторые моменты генезиса отечественной «теории заговора». Переходя к описанию более близкого к нам этапа развития конспирологической литературы, исследователь особо останавливается на причинах её популярности. По его мнению, реанимация и последующая актуализация конспирологической проблематики имеет конспирологическое же объяснение. «Широко развёрнутая кампания против Израиля и сионистского лобби в правительственных институтах США при полной безоговорочной поддержке мусульманского панарабизма, родственного по своим идеям панславизму, сделали возможным возрождение темы». Как мы видим, автор довольно смело скрещивает панарабизм с панславизмом, объявляя их родственными, игнорируя их естественные культурные, религиозные, социальные различия. Кроме того, следует указать на очевидный хронологический сдвиг. Панславизм, как социальная концепция, остаётся практически целиком в рамках XIX столетия, будучи его непосредственным порождением. Драматические этнические и политические процессы в Австро-Венгерской и Османских империях, борьба за независимость славянских народов не имеют никакого отношения к «кампании против сионистского лобби». Теоретические построения панславизма, разрабатываемые в трудах Н. Я. Данилевского и Н. Н. Страхова, также мало соотносятся с указанными вопросами.

Но заданный конспирологический посыл неизбежно начинает оказывать прямое воздействие на эмпирическое основание исследования. Писателя В. Пикуля, автора романа «У последней черты», посвященного последним годам царствования Николая II, Дудаков объявляет автором другого сочинения — «Негромкий выстрел», вышедшего под именем Е. Иванова. Отождествление происходит на основании того факта, что оба романа имеют антисемитскую и антимасонскую направленность, что подразумевает наличие своего рода программы антисемитских действий со стороны властных и партийных органов СССР. Нетрудно заметить, что, по сути, перед нами ещё одна из версий «теории заговора», своеобразие которой заключается лишь в том, что она проявляется в рамках критического анализа самой «теории заговора».

В качестве ещё одного иллюстративного материала, подтверждающего наш тезис об амбивалентности конспирологии/антиконспирологии, обратимся к интерпретации тех событий, которые изложены в работе Б. Джонатана и В. Наумова с громким названием «Последнее преступление Сталина». Своеобразие данной работы заключается в том, что она, призванная по замыслу соавторов, разоблачить «провокацию века» — псевдозаговор кремлёвских врачей, в реальности выполняет совсем иную задачу. Авторами делается предположение, что результатом обострившейся политической внутрипартийной борьбы конца 40-х годов прошлого века стало усиление позиций А. А. Жданова и его сторонников. Рост влияния ленинградской группировки не мог не привлечь параноидального внимания Сталина, опасавшегося чрезмерного усиления той или иной части партийного аппарата. Вследствие этого логичным шагом со стороны Сталина должно было быть устранение ретивого соратника. Убийство Жданова выполняется по приказу Сталина врачами Лечебно-санитарного управления Кремля. Способ устранения сановника почти целиком взят из обвинительного заключения по делу кремлёвских врачей: отсутствие регулярных снятий электрокардиограммы, заведомо неверные диагнозы, назначение вредящих пациенту терапевтических процедур. Оставляя за пределами внимания оставшуюся весьма объёмную часть сочинения, попытаемся проанализировать предложенный нам тезис. Перед нами пример типического конспирологического переноса, демонстрации онтологической убедительности «теории заговора». Пафос разоблачения «конспирологической фальшивки» сменяется практически полным принятием «теории заговора», с сохранением базовой, исходной модели (признание факта насильственной смерти Жданова, участие в этом преступлении кремлёвских врачей).

Обратимся в данном контексте к социально-философскому наследию уже не раз упоминавшегося в нашей работе К. Поппера. В своей работе «Открытое общество и его враги» английский философ представляет концепцию, в рамках которой анализируется два типа социально-политического устройства: «открытое общество» и «закрытое общество». Заимствуя последние два понятия из поздних работ А. Бергсона, Поппер в некоторой степени абсолютизирует их, рассматривая историю как перманентное противоборство сторонников «закрытого» и «открытого» общества. Нам даётся следующее определение двух названных обществ: «Мои термины основаны на рационалистическом различении: закрытое общество характеризуется верой в существование магических табу, а открытое общество в моём понимании представляет собой общество, в котором люди (в значительной степени) научились критически относиться к табу и основывать свои решения на совместном обсуждении и возможностях собственного интеллекта».

Анализируя историческую процессуальность и развитие социально-философской мысли, Поппер выделяет в них, в первую очередь, тенденции к усилению влияния концептов «закрытого общества» или «открытого общества». Соответствующие типы обществ находят своё персонифицированное выражение. Так, к апологетам «закрытого общества» относятся Гераклит, Платон, Маркс. Рассуждая о близости позиций Гераклита и Платона, учёный делает важную оговорку. Гераклит отождествляет законы развития общества с космическими замкнутыми циклами, для которых неизбежным представляется период энтропии. Для Платона же история, несмотря на её несомненную соотнесённость с космическими метаморфозами, всё же зависит от усилий, предпринятых человеком. «Однако не подлежит сомнению его вера в то, что мы имеем возможность человеческим или, скорее, сверхчеловеческим усилием переломить эту фатальную историческую тенденцию и положить конец процессу распада», — пишет К. Поппер.

Как известно, в своей политической философии Платон делает упор на два момента: критику демократии, которую он считает наихудшей формой правления, и противопоставление демократии идеального государства. Последнее представляет собой вариант жёстко закреплённого кастового общества. Поппер делает довольно неожиданный вывод о том, что политическая философия Платона первична по отношению ко всей его системе. Таким образом, учение об идеях индуктивно выводится из политического мировоззрения античного философа. Для Поппера большое значение имеет социально-исторический фон, на котором развивается философия Платона. Последствия Пелопоннесской войны оказываются весьма драматичными для афинского общества. К итогам неудачной военной кампании относится возросшая критика в адрес демократических институтов как возможных причин военных неудач. Сам же Поппер, объясняя поражение Афин, ссылается на конспирологический фактор: «Основная ответственность за поражение в войне ложится на олигархов-предателей, которые непрерывно вступали в заговоры со Спартой».

Платон, будучи критиком демократии, пытается на теоретическом уровне обосновать антидемократические принципы правления, используя, по существу, манипуляционные технологии. «Платон чувствовал, что программу Старого олигарха нельзя возродить, не основав её на другой вере — на убеждении, которое вновь утвердило бы странные ценности племенного строя, противопоставив их вере открытого общества. Людям следовало втолковывать, что справедливость — это неравенство и что племя или коллектив стоят выше индивидуума». С этой целью, по мнению Поппера, Платон в своих диалогах искажает реальные обстоятельства суда над Сократом, приведшего к гибели великого античного мыслителя. Фальсификация объясняется тем, что в действительности Сократ не только не был противником демократии, но, напротив, к его гибели имели прямое отношение афинские олигархи. Искажения, привнесенные Платоном как в освещение хода судебного процесса, так и в изложение собственно философских взглядов Сократа, становятся фатальными для последующих поколений, для которых свидетельства нечестного ученика закрывают подлинную фигуру учителя.

Итак, на основе сказанного мы можем сделать ряд выводов. Во-первых, Поппер, как нами уже это было показано, рассматривает «теорию заговора» в контексте функционирования «закрытого общества», которое, по мнению английского философа, является тупиковой ветвью социального прогресса. Во-вторых, «теория заговора» ущербна и с методологических позиций, так как является одной из разновидностей исторического эссенциализма. Таким образом, доказывается как научная несостоятельность конспирологии, так и негативность её воздействия на социально-исторические процессы. Но критически рассуждая как о «теории заговора», так и о «закрытом обществе» в целом, Поппер, как мы видим, во многом обосновывает свою позицию исходя из конспирологических факторов. Тем самым имманентно исследователь приходит к признанию конспирологии в качестве необходимого инструмента социального познания.

Близкий пример «неожиданного» признания содержательной ценности «теории заговора» мы обнаруживаем у уже знакомого нам Д. Пайпса. Последовательный критик конспирологического мышления внезапно для себя и читателя заявляет о реальности существования «тайных обществ» и их глубоком воздействии на мировую историю. Открытие относится к двум ключевым событиям XX века — Октябрьской революции в России и приходу нацистов к власти в Германии в тридцатые годы прошлого столетия. В деятельности партии большевиков американский исследователь усмотрел планомерную реализацию конспирологической установки. «Ленин в своих сочинениях изобразил “монополистический капитализм” как сплочённую группу, которая навязывает собственные интересы остальному обществу, тайно захватывая власть в государстве. Если такими методами могут преуспевать капиталисты, почему бы к ним не прибегнуть социалистам?». Приняв на вооружение «теорию заговора», Ленин, по мнению Пайпса, приступает к реализации своего плана. Автор приводит высказывание Л. Шапиро, взятое из его книги «Коммунистическая партия в Советском Союзе», призванное подтвердить конспирологическую природу партии большевиков: «Верный однажды задуманному, Ленин организовал свою партию как небольшую засекреченную иерархическую структуру, основой которой стал тесный кружок заговорщиков, лично преданных своему руководителю -Ленину». Пайпс, понимая, что «тесный кружок заговорщиков» вряд ли мог в реальности претендовать на нечто большее, чем социальное прожектирование в рамках самого «кружка», усиливает конспирологическую составляющую большевистской партии, ссылаясь на мнение Д. Эннана, назвавшего большевиков «самым успешным национальным тайным обществом за все времена». Отметим, что данное определение Эннана, мягко говоря, удивляет. «Национальное тайное общество» не имеет ничего общего ни с теорией, ни с практикой большевизма, отстаивающего, как минимум, принципы интернационализма.

Ещё больше вопросов возникает, когда Пайпс переходит к рассмотрению конспирологического аспекта деятельности нацистов, Гитлера и его окружения. Делается шокирующее заявление о том, что в основе функционирования нацистской партии можно обнаружить влияние иезуитов и масонов. При этом Пайпс, в отличие от самих конспирологов, не утруждает себя поиском большого количества доказательств своих экстравагантных утверждений. Базисом выступают частные моменты, получающие масштабы невероятных обобщений: «От иезуитов он заимствовал модель, которая легла в основу сил СС (поэтому Гитлер обращался к руководителю СС Генриху Гиммлеру, называя его “Мой Игнаций” (my Ignatius)». Видимо, для автора остаётся неведом факт нацистского неприятия католической церкви, которую они считали конкурентом, предлагающим западному обществу, наряду с коммунистами, альтернативу современной им модели капитализма. Кроме того, не указывается частотность подобных обращений и их характер. Возможно, что Пайпс принимает за доказательство «иезуитского характера» СС специфическое чувство юмора Гитлера и его однопартийцев.

Связь же нацистов с масонством, напротив, определяется через чрезмерное обобщение. Специфической масонской чертой НСДАП, по мнению авторитетного автора, выступает «структура иерархического ордена». Здесь мы фиксируем в первую очередь фактическую ошибку. Естественно, что масонство не является «орденом» — особым религиозным объединением, о природе которого мы уже говорили выше. Во-вторых, «иерархическая структура» — слишком абстрактное определение, равно применимое ко множеству социальных объектов, не имеющих зачастую между собой ничего общего. Но Пайпс идёт ещё дальше, выдвигая следующее доказательство конспирологического генезиса нацистской партии. Этим доказательством выступает указание на заимствование методов борьбы нацистов у своих главных врагов — евреев. Оказывается, что действия Гитлера идентичны планам, представленным в «Протоколах сионских мудрецов». Таким образом, заведомая «фальшивка», «плод воспалённого антисемитского сознания», «собрание параноидальных фантазий» становится основой одного из крупнейших социальных экспериментов в истории. Пайпс противоречит здесь не только себе, но и подавляющему большинству критиков «теории заговора», для которых «Протоколы» являются как раз ярким примером, демонстрирующим абсурдность, оторванность от социальной реальности конспирологического сознания. Парадоксально, но как раз Пайпс демонстрирует определённую «нелогичность», говоря следующее: «Обвинив евреев в намерении захватить власть над миром и ссылаясь на поддельные “Протоколы” как на доказательство еврейского заговора, нацистский лидер следовал “Протоколам” во многих отношениях и строил свою диктатуру на основании дьявольских теорий, изложенных в этих документах». Не замечая того, исследователь превращается в невольного апологета «Протоколов», стремительно трансформирующихся в своего рода пособие по захвату мировой власти с высоким коэффициентом полезного действия. По этому поводу П. Найт не без иронии замечает: «Настойчивое стремление Пайпса следить за чётким разделением допустимого и параноидального доходит до крайности (можно даже сказать до параноидальной крайности)». И, действительно, как мы видим, настойчивое желание опровергнуть «теорию заговора» оборачивается ещё большей «теорией заговора». Возникает определённый соблазн дешифровать подобный феномен, используя тот самый фрейдистский инструментарий, к которому так охотно обращаются критики конспирологии. В этом случае «теория заговора» есть объект вытеснения, сущность которого заключается в скрытом подсознательном тяготении к «теории заговора» — к параноидальному мышлению. Поэтому таким не по-научному экспрессивным отрицанием пропитаны страницы, невольно провоцирующие ощущение скрытого благоговения перед подобными «дьявольскими теориями». Тем не менее, мы на обширном фактическом материале доказали, что критика «теории заговора» не всегда является критикой в современном понимании этого слова.

Обратимся теперь к вопросу об особенностях взаимодействия тех или иных форм реально существующих нелегитимных объединений с конспирологической схемой. Подчеркнём, что в контексте «теории заговора» даже реальное тайное общество неизбежно претерпевает некоторые изменения, без которых оно не может в полной мере считаться конспирологическим «тайным обществом». А. Дарол замечает по этому поводу: «Ограниченное членство и, соответственно, особое значение принадлежности к “избранным” наблюдается в большинстве клубов и ассоциаций, где нет ничего тайного. Во многих организациях люди пользуются условными знаками, паролями и прочими кодами, и каждая группа стремится к достижению той или иной цели». Поэтому с неизбежностью трансформация затрагивает многие важные аспекты бытования тайных обществ. В первую очередь это касается генезиса «тайного общества». Большинство действительных тайных обществ возникают как реакция на ту или иную социальную проблему, ставя перед собой, соответственно, чётко определённые политические, социальные, религиозные задачи. Выполнение этих задач и происходит в рамках политического заговора. Так, мы можем рассматривать деятельность декабристов вне приёмов конспирологического подхода. С этих позиций восстание декабристов «вписывается» в традиции, заложенные ещё в XVIII веке, дворцовых гвардейских переворотов, столь существенно влиявших на вектор развития российской истории. Отечественная историческая наука ещё в недавнем прошлом всячески подчёркивала ложность подобных сравнений, трактуя декабрьские события 1825 г. в качестве одного из важнейших этапов становления революционной борьбы в России.

Заметим, что и в контексте конспирологической парадигмы происходит существенная переоценка событий, приведших к попытке переворота 1825 г. Дело вовсе не в этической переориентации, меняющей позитивное отношение на негативное. Происходит структурное изменение логики понимания событий и людей, в них участвующих. На передний план выносится априорное наличие «тайного общества», возникшего задолго до самих декабристов. Ситуация усугубляется и усложняется тем, что проникнуть в скрытые замыслы заговорщиков нелегко из-за системы «матрёшечной» организации. Вот как об этом говорит один из виднейших конспирологов начала XX века: «Явные ложи служили удобным прикрытием тайных капитулов и ареопагов. Так, например, за военно-морской ложей “Нептун” скрывалась тайная ложа Гарнократа. За военными ложами скрывался и масонский “Союз благоденствия”, в который входили почти все будущие декабристы». Конспирологи подчёркивают тот факт, что некоторые из участников выступления на Сенатской площади даже до конца не осознавали, в каком типе общества они принимают участие, что в принципе отвечает реалиям той ситуации. Более того, обратим внимание на то, что многие так называемые «декабристы» имели весьма опосредованное отношение к собственно декабристским тайным обществам. Как отмечает современный отечественный исследователь: «Есть случаи, когда авторы показаний утверждали, что знали о цели и существовании «тайного общества», но формально не являлись его членами, или, наоборот, признавая себя членами, утверждали свою полную неосведомлённость о его цели и программе».

Поэтому, на наш взгляд, политический заговор как таковой и его конспирологическая интерпретация, включающая некоторые действительные, реально произошедшие события, не могут рассматриваться в едином исследовательском контексте.

 

ГЛАВА 4.

Трансформация «теории заговора»: от расовой конспирологии к социоцентрической модели

Необходимо чётко различать такие понятия как «теория заговора» и ксенофобия. В отличие от «теории заговора», ксенофобия представляет собой интуитивно-эмоциональное отторжение, неприятие представителей иного этноса, расы. Как правило, ксенофобская реакция индифферентна к рассмотрению социально-политических форм организаций отторгаемого объекта. Данный вид реакции ситуативен, последующая апелляция к религиозным, этическим, историческим различиям уже выходит за рамки ксенофобии и принимает форму национализма. Именно национализм рационализирует, придаёт дискурсивность и культурную легитимность архаико-эмоциональным проявлениям ксенофобии, поднимая её на более высокий уровень. «Национализм как идеология или как социальное движение — явление исключительно нового, “модерного” времени; он не известен в странах, не затронутых процессом модернизации. Национализм возникает как специфическая идеология массовизации, то есть как формирование представлений о коллективной общности и целостности, охватывающих все прочие социальные образования, которые существовали прежде: сословия, конфессии, территориальные или этноязыковые общности и группы», — отмечают современные исследователи. Поэтому необходимо чётко отличать национализм от внешне похожих на него образований и явлений: этноконфессиональные общности, этноплеменные формы солидарности и, в нашем случае, проявления ксенофобии.

Ксенофобия и национализм различаются не только содержательно, но и по месту бытования. Ксенофобия может существовать, естественно с различными степенями проявления, как в традиционном, переходном, так и в модернизированном обществе. «Теория заговора» же, как и национализм, свойственны исключительно модернизированным обществам. Традиционным обществам «теория заговора» не нужна, все практические задачи находят своё решение при актуализации архетипов, устойчивых к самым сильным социально-политическим потрясениям.

Практическое объяснение этому находим при обращении к социологической теории Ф. Тенниса. Согласно его точке зрения, всё богатство социальных форм, общественных институтов сводится к двум основным видам: общности (Gemeinschaft) и обществу (Gesellschaft). Общность берёт своё начало в семье, в которой органически сочетаются функции собственно социальные (иерархия) и горизонтальные связи. Именно родовые связи внутри общины позволяют ей сохранять или восстанавливать устойчивость при самых неблагоприятных условиях. «Основанное на кровных узах сосуществование делает общность особенно сильной и стабильной формой социальной системы. Даже будучи разлучёнными, например, территориально разделёнными, члены общности по существу остаются связанными между собой». Исходя из этой позиции, общинное единство ощущается как единственная возможность сохранения индивида, возможность индивида обрести некоторую ментальную и социальную устойчивость в зыбком и зачастую неопределённом внешнем мире.

С другой стороны, устойчивость оборачивается инстинктивным желанием оградить подобный вид связей, отношений от любого внешнего воздействия. Воздействия могут принимать совершенно различные формы: культурные, политические, экономические и т. д. «Попав в иноэтническую среду, человек мгновенно обнаруживает различия в языке. Определённый дискомфорт и неловкость создают и менее значимые этнические определители, или маркеры, например, одежда, пища, манера общения». Но первой формой данного влияния становятся непосредственные, личностные контакты с представителями иных обществ, этносов, рас. Поэтому ксенофобия и выступает как отражение коллективного неприятия потенциальной возможности изменения (деформации) общинного бытия. Приведём высказывание по этому поводу известного американского писателя Г. Ф. Лавкрафта: «Китайцы считают наши манеры плохими, наши голоса — хриплыми, наш запах — тошнотворным, а нашу белую кожу и длинные носы — омерзительными, словно проказа. Испанцы считают нас пошлыми, грубыми и неуклюжими. Евреи… искренне полагают, что мы дикие, садистские и по-детски лицемерные. Так каков же ответ? Просто держитесь как можно дальше от массы всех этих почти равных и высоко развитых рас» {270} . Говоря об относительности национальных и расовых стереотипов, писатель делает парадоксальный вывод об их внутренней, внеэмпирической истинности. Размышляя о специфике возникновения особого типа англосаксонского протестанта, сформировавшегося в Новой Англии, Лавкрафт подчёркивает, что это стало возможным лишь при условии сохранения социокультурной и этнической замкнутости. Причём этническая изолированность имеет куда большее значение по сравнению с социокультурной. Для Лавкрафта — родившегося и проведшего молодые годы в Новой Англии, недолгие годы жизни в Нью-Йорке были особенно неприятны из-за постоянных контактов с «новыми американцами», самого разного этнического и расового происхождения.

Приведём здесь высказывание Ж.-П. Сартра, исследовавшего истоки юдофобии на материале французского общества: «Антисемитизм — это примитивная манихеистская концепция мира, в которой ненависть к еврею заняла место главного объяснительного мифа. Речь тут идёт не об изолированном мнении, а о глобальном выборе ситуационным человеком самого себя и своего взгляда на мир». Уровень рефлексивности ксенофобии всегда невысок, но впоследствии ксенофобские настроения могут включаться в более высокие интеллектуальные формы. Но всё же неприятие на инстинктивно-эмоциональном уровне и здесь является исходным. Показательны и важны в данном контексте слова П. Дриё ла Рошеля, размышляющего по поводу истоков своего неприятия евреев. Говоря о себе как об «умном антисемите», то есть, стараясь нивелировать эмоциональный фактор рациональными доводами, французский писатель всё же вынужден признать следующее: «Прежде всего я испытываю к ним физическое отвращение, конечно. Потом я нахожу их не очень умными, не очень глубокими. И совсем неартистичными. Лишёнными вкуса, чувства меры. Эта их манера никогда не чувствовать того, что они заставляют чувствовать нас самих». Заметим, что отторжение Дриё начинается с важной оговорки: неприятия на уровне бессознательного, дополненного затем отрицанием интеллектуального характера: «неумные», «неглубокие». Завершается же эскапада обвинением в изначальной чуждости евреев французскому этносу: невозможностью соединения евреев и французов в иррационально-эмоциональной сфере. Другим примером сочетания рационального и инстинктивного в толковании «образа чужого» может служить фигура Т. С. Элиота. Тонкий поэт и рафинированный интеллектуал, Элиот на протяжении всей своей жизни отстаивал тезис о самобытной «европейской культуре», фундаментом которой выступает христианство. Поэт неоднократно выражал беспокойство по поводу явных признаков её упадка, связывая их с деформацией внутри самого общества. Причина же тому — наличие «агентов разрушения», субъектов изначально чуждых «духу и плоти» европейского мира. Так, в прочитанной в США в 1933 году лекции «Поклоняясь чужим богам», Элиот заявляет о «нежелательности присутствия в однородном по национальным и религиозным признакам обществе большого числа евреев-вольнодумцев, нарушающих социальную гармонию общины». Обратим внимание на то, что поэт делает упор на морально-религиозной стороне своего неприятия «евреев-вольнодумцев». Это должно свидетельствовать о более высоком рефлексивном уровне его «антисемитизма», перерастающем «обычную ксенофобию». Но в недавно опубликованной работе «Т. С. Элиот: Антисемитизм и литературная форма» Э. Джулиуса приводится более широкий ряд примеров, демонстрирующих, что к объектам отторжения у Элиота относились не только евреи: «Джилиус вписывает антисемитизм Элиота в характерную политкорректную схему “расизм, шовинизм, антисемитизм” и теорию “инаковости” (“Other”). В разделе “Антисемитизм, женоненавистничество, расизм” исследователь замечает: “Вот “негры” Элиота. В его творчестве “женщины”, “евреи” и “негры” являются чужаками, хотя и не вполне взаимозаменимы”». Как мы видим, пусть и с известными оговорками, основанием неприятия «евреев-вольнодумцев» выступает всё-таки инстинктивное отторжение, связанное с целостным переживанием мира, для которого всякий инородный элемент (евреи, негры, гомосексуалисты) есть вызов подобной целостности. Об этом рассуждал Элиот в своей известной работе «Идея христианского общества». Образцом христианского общества выступают община или приход, функционирование которых во многом определяется их замкнутостью или даже самоизоляцией: «Религиозная жизнь людей была бы во многом делом поведения и следования традициям; социальные обычаи приобретали бы религиозные санкции; без сомнения, появилось бы много лишнего, не связанного с верой, в местных обычаях и обрядах, которые, в случае привнесения в них слишком большой доли эксцентричности или суеверия, были бы корректируемы Церковью, но которые, с другой стороны, способствовали социальной крепости и согласию». У Элиота «социальная крепость и согласие» мыслятся как следование определённому социокультурному кодексу, исполнение которого фактически невозможно без этнической и религиозной унификации.

Данные интеллектуальные формы отражают, как уже отмечалось выше, процесс социокультурной самоидентификации. Апелляция к биологическим сторонам часто используется конспирологическими авторами. Без сомнения, здесь наблюдается как наложение натуралистической версии «теории заговора», так и индивидуальные ксенофобские убеждения.

В качестве весомого примера сошлёмся на случай А. Гитлера. В так называемой «библии нацизма» «Моя борьба» он достаточно подробно рассказывает об истоках своего антисемитизма. Живя в Линце, будущий фюрер фактически не сталкивался с еврейской диаспорой. Те же немногие евреи, с которыми ему приходилось общаться, представляли собой ассимилированный вариант европейского еврейства, то есть внешне не отличались от прочих «добропорядочных» немцев. Только переехав в Вену, Гитлер смог увидеть евреев «настоящих»: «Проходя однажды по оживлённым улицам центральной части города, я внезапно наткнулся на фигуру в длиннополом кафтане с чёрными локонами. Первой моей мыслью было: и это тоже еврей!» {276} . Идентификация евреев становится возможной только при наличии ярко выраженных внешних черт, служащих границей, отделяющих один этнос от другого. Наиболее сильным, биологически заданным маркером подобного разделения служит обоняние. Продолжим цитирование «нацистской библии»: «Что касается нравственной чистоты, да и чистоты вообще, то в применении к евреям об этом можно говорить лишь с большим трудом. Что люди эти не особенно любят мыться, это можно было видеть уже по их внешности и ощущать, к сожалению, даже с закрытыми глазами. Меня по крайней мере часто начинало тошнить от одного запаха этих господ в длинных кафтанах».

То, что указанная ссылка на обоняние (присутствующая также и в высказывании Лавкрафта), как наиболее архаичный, и поэтому весьма сильный способ различения «свой/чужой», свидетельствует и текст отечественного конспиролога: «О какой культуре евреев можно говорить, если, по выражению одного сиониста: “израильским Евам отведена роль вьючных животных и родильных машин”. Или ещё: где появляется и начинает проживать еврей, то оттуда хоть беги, поскольку обнаруживается исчезновение гигиены и появление грязи и вони. Может быть, в Израиле чисто? Отнюдь. Туристов всегда поражает, что город Вифлеем, где родился Христос, содержится в невероятной грязи». Отметим, что аргументация автора, направленная против евреев, носит двойственный характер. Слова безымянного «сиониста» о печальной судьбе женщин в еврейском мире у автора не вызывают бурной реакции, не становятся поводом к дальнейшим размышлениям. Они играют роль иллюстративного материала, служат достаточно отвлечённым подтверждением общего тезиса о порочности евреев. Вторая часть высказывания, усиленная экспрессивной лексикой («грязь», «вонь»), отмечена ярко выраженной субъективностью, не оставляющей сомнений в авторской позиции.

Заметим, что в некоторых случаях ксенофобские проявления могут содержать в себе элементы, соотносимые с «теорией заговора». Обратимся для подтверждение этого положения к деятельности Британского союза фашистов (БСФ), возникшего в Великобритании в тридцатые годы прошлого века. В агитационной работе БСФ значительное место занимала антисемитская пропаганда, с помощью которой руководители партии стремились привлечь в ряды Союза представителей среднего класса. На страницах изданий БСФ, в публичных выступлениях его лидера — О. Мосли звучали многочисленные обвинения в адрес проживающих в Англии евреев. Отечественный исследователь БСФ пишет о характере обвинений следующее: «Идеологи Союза фашистов стремились доказать всевластие и антибританский характер деятельности евреев, обвиняли еврейских финансистов в том, что они вкладывают деньги за пределы страны и тем самым не способствуют развитию английской промышленности, переживавшей в первой половине 30-х годов трудные времена. Кроме того, лидеры Союза фашистов утверждали, что евреи используют потогонную систему на принадлежащих им предприятиях и применяют нечестные методы конкуренции». Как мы видим, конспирологические настроения являются следствием реальных социальных конфликтов, затрагивающих интересы конкретных субъектов. Поэтому не случайно, что рост сторонников партии Мосли имел всегда ситуационную природу, соотносясь, допустим, с увеличением безработицы в конкретном графстве. При этом для новоиспечённых членов БСФ идеологические и конспирологические проблемы носили заведомо вторичный характер. Вступление в БСФ для большинства из них было средством решения личных проблем. Для убеждённого же конспиролога решение его личных трудностей и неурядиц — это всего лишь побочный результат деятельности «тайных обществ». Приоритетом выступает решение глобальных вопросов.

Для общественного функционирования необходимо наличие внутри социума связей, являющихся следствием добровольно-нормативных отношений. Тогда индивид вправе выбирать или самоопределяться в качестве основного элемента социальной системы. Безусловно, что коллективные действия и в этом случае присутствуют, но реализуются с совершенно другими целевыми установками. Для подобного взаимодействия свойственны договорные отношения к тем или иным социально-политическим операциям. Их продолжительность и интенсивность зависят лишь от того, насколько субъект считает для себя выгодным и перспективным продолжение данных отношений. Обратимся к мнению В. А. Тишкова, одного из известных современных социальных антропологов: «Когда индивид сталкивается с риторикой национализма… эти призывы могут не влиять на идеально рациональный субъект. Однако рефлексия на внешние призывы зависит от того, как они оформлены и в какой ситуации транслируются, а также есть ли возможность и способность у личности оценить последствия предлагаемого выбора и соотнести с другими возможными стратегиями». В любом случае, как мы видим, происходит присоединение или оно отсутствует, индивид отныне является главным элементом социальных процессов.

Как это ни парадоксально, конспирология идеально вписывается в контекст социокультурной модернизации. То, что считалось элементом архаичного сознания, прекрасно адаптировалось в новых условиях информационного общества и даже обрело «второе дыхание». С чем это связано? Во-первых, напомним о сделанном нами выводе, касающемся «интеллектуальной природы» «теории заговора». Складывающееся на наших глазах мировое информационное пространство, невероятная, по меркам совсем недавних дней, скорость передачи информации, стали идеальной средой для конспирологического творчества. Более того, именно по этой причине, как считают сами конспирологи, возможным становится полноценное разоблачение подрывной деятельности субъектов конспирологии. Достаточно ясно об этом говорит известный русский конспирологический автор Д. Е. Галковский. Развивая тезис о Великобритании как о тайном инициаторе важнейших событий российской и мировой истории, он отдаёт должное профессионализму английских спецслужб, сумевших провести ряд блестящих тайных операций (от инспирации Первой мировой войны до развала СССР). Но в условиях развития информационного общества методы, применяемые всего несколько десятилетий тому назад, оказываются устаревшими и абсолютно неэффективными: «Это хорошо продуманная и оплачиваемая система лжи, у которой есть только один недостаток. Она совершенно не рассчитана на существование в условиях гиперинформационного общества с интернетом и мультикультурным менталитетом нового поколения. Это архаика». «Теория заговора», как мы уже отмечали, доказала свою живучесть и статус архаического артефакта ей явно не угрожает.

Во-вторых, «теория заговора», как это ни странно звучит, только сегодня получила глобальное измерение, приобретя адекватный инструментарий. Произошедший отказ от натуралистического варианта «теории заговора», оказался созвучен «духу эпохи», с одной стороны, а с другой — отразил процесс, идущий внутри самой «теории заговора». Как мы уже говорили, конспирология достаточно динамична: это одно из объяснений её устойчивости. Частные, авторские конспирологические теории практически всегда служат объектом жёсткой, пристрастной критики со стороны самих же конспирологов. Исключение составляет свод работ «классиков», но и этот высокий статус не является гарантией абсолютного и постоянного признания. Произошедшее смещение из области расовой конспирологии на уровень социальный не подорвало внутреннего единства самой «теории заговора», её имманентной истории. На этом процессе перехода мы остановимся более подробно, ибо он наглядно демонстрирует потенциал конспирологии, способность «вживляться» в общество на фоне самых динамических процессов.

Что, собственно, означает подобный переход? На первом этапе развития конспирологии наличие тайного мирового заговора объяснялось наличием определённого этноса, ставящего перед собой целью достижение тотального господства. Названный тип по времени возникновения соотносился с эпохой Просвещения, он совпадает с ней не только хронологически, но и использует методологические наработки XVIII столетия. Содержательно «теория заговора» замыкается на двух взаимосвязанных схемах. В первой — субъектом заговора выступают «масоны», во второй — «евреи». Нередко эти субъекты объединяются, что прослеживается в работах многих конспирологов позапрошлого и начала прошлого века. Причём эта связь не была результатом случайного, произвольного выбора, но достаточно жёстко соотносилась с натуралистическим вариантом конспирологии. Если в еврействе подчёркивалась расовая чуждость европейскому миру, что с неизбежностью вело к «тайной войне еврейской расы» против европейских народов, то масонство становилось носителем космополитического начала. Космополитизм в трактовке натуралистической конспирологии лишался любых расовых, а тем более национальных черт, что и служило маркером его социальной опасности. Отказ от расовой самоидентификации, при наличии разветвлённой системы «лож», то есть «тайных обществ» с фатальностью обрекает масонство на противостояние социальному большинству. В этом противостоянии масонство и еврейство, несмотря на внешнее несовпадение и даже противоположность, оказываются естественными союзниками. Первая проверка подобного союза — Великая французская революция, демонстрирует эффективность подобной связки. Приведём слова, наверное, самого известного французского конспиролога XIX в. Э. Дрюмона, сказанные по поводу возможности несовпадения деятельности масонов и евреев: «Герцог Орлеанский, глава французского масонства, открыто вступивший в заговор против своего двоюродного брата, не мог отговориться незнанием; он был в близких сношениях с евреями и знал, что они были руководителями масонства. Граф Глейхер в своей книге “Достопримечательные события” рассказывает, что во время путешествия герцога Орлеанского в Англию, он получил от раввина Фальк-Шека перстень-талисман, кайнаот, который должен был доставить ему престол».

Контроль евреев над масонством служит ещё одним доказательством весомости расового фактора; братство «вольных каменщиков», отказавшись от расовой самоидентификации, ничего не смогло противопоставить еврейской экспансии. Обратим далее внимание на многочисленные обвинения масонов в антихристианстве, ставшие почти традиционными в «теории заговора». На наш взгляд, подобные обвинения не столько демонстрируют приверженность конспирологов натуралистического направления религии, сколько служат средством акцентирования выхода масонства за пределы устоявшейся социальной общности, в которой расовые, культурные и религиозные маркеры образуют детерминанту. Христианство с неизбежностью «привязывается» к тому, что Шпенглер в «Закате Европы» называет гештальтом европейского мира, лишаясь значительной степени изначальной метафизичности и интернациональности.

Почему же подобная связка: евреи — масонство теряет актуальность для «теории заговора»? Здесь есть несколько причин. Первая из них заложена в зримом противоречии внутри расовой версии «теории заговора». Стремясь к максимальному этническому дистанцированию, подчеркивающему взаимную чуждость евреев и европейцев-арийцев, конспирологи игнорируют ассимиляционные процессы, строя «чистую модель» конспирологической вселенной. Парадоксально, но многие представители расового направления, при попытке эмпирического анализа, фактически подрывают собственную концепцию. Тот же Дрюмон, утверждая о наличии «еврейского заговора» против Франции, приходит к выводу о неоднородности современной «еврейской расы». Он делит её на две ветви: «северную» и «южную». Принцип разделения носит ярко выраженный социокультурный характер: «южная ветвь» испытывает мощное воздействие романской, преимущественно французской культуры, «северная ветвь» формируется под влиянием немецкой культуры. Оказывается, что, несмотря на изначальную порочность, «южные евреи» сумели воспринять элементы французской культуры и ментальности: «Южный еврей примешивает к своим финансовым предприятиям хоть каплю поэзии; он отнимает у вас кошелёк — того требует племя, но в силу соображений, не лишённых известной возвышенности. Подобно Миресу, Мильо и Перейре он водит знакомство с учёными, издаёт газету, в которой иногда пишут по-французски, ищет общества литераторов и считает за честь видеть их за своим столом». «Северные евреи» добавляют к своим отрицательным расовым чертам приятие немецкой культуры, которое усугубляет общую негативную картину. Автор рисует весьма отталкивающий портрет «северного еврея»: «В нравственном отношении тщеславен, невежествен, стяжателен, неблагодарен, подл, низкопоклонен и нагл; по наружности он грязен, оборван и покрыт чесоткою». Получается, что южный тип евреев при всех оговорках демонстрирует позитивные трансформируемые характеристики именно вследствие влияния французской культуры, что, по существу, противоречит расовой доктрине, доказывающей статичность, фатальную заданность расовых свойств. Ещё раз подчеркнем это, сославшись на слова русского конспиролога начала прошлого века: «Расы отличаются друг от друга столь коренными, безусловными и неустранимыми признаками, что игнорировать их существование немыслимо. Устойчивость расовых типов, в свою очередь, настолько сильна и непоколебима, что перемена среды решительно бессильна нивелировать их, наглядным тому доказательством служит в особенности еврейство».

Желая подчеркнуть различие между двумя ветвями европейского еврейства, Дрюмон связывает «тайную войну» против французской нации с происками «северных евреев»: «Еврейская пресса и банк взяли Гамбетту под своё покровительство и прославили маленького секретаря Кремье великим человеком только потому, что, несмотря на своё итальянское имя, он был еврей немецкого происхождения». Следует отметить, что «непоследовательность» позиции Дрюмона не следует понимать как некоторое исключение в расовой конспирологической мысли конца XIX века. Конспирологическая мысль на первом этапе своего существования носила ярко выраженный натуроцентрический характер. Данный период укладывается в рамки столетия: от середины XIX в. до середины XX в. Расовые, этнические особенности определяли, по мнению авторов «теории заговора», схему тотально неизбежного исторического противостояния тех или иных народов. Аргументация биологического толка активно присутствует в работах весьма широкого спектра. Расовые аргументы используются в ряде работ, внешне посвященных религиозной проблематике. Обращение конспирологических авторов к этому вопросу определено важной внутренней проблемой «теории заговора» того периода. Говоря о противостоянии «белой расы», конспирологи, среди прочих определяющих качеств европеоидов, особое внимание уделяют христианству, понимаемому как предикат «белой расы». Сложность возникает при обращении к историческим корням христианства, которое объективно возникает внутри мессианского движения иудаизма и первоначальной средой которого выступает еврейское население Палестины. Краткое обоснование этой проблемы отражено в словах Д. Рида: «Утверждение, что “Иисус был евреем” постоянно употребляется в наш век с политическими целями. Им часто пользуются для заглушения возражений против влияния сионистов в международной политике и захвата Палестины, ибо раз Иисус был евреем, то нельзя христианам протестовать против того, что делается во имя евреев». Данные факты являются неприемлемыми для натуралистического варианта «теории заговора», действительно затрудняя «возражения» и «протесты», и вынуждают её авторов заняться пересмотром истоков и истории христианства, для создания их «адекватной», «первозданной» версии.

Обратимся к сочинению Д. Коннера «Христос не был евреем», которое является своеобразной квинтэссенцией данного подхода как с методологической, так и с содержательной стороны. Ставя перед собой задачу открыть истинную историю возникновения христианства, автор определяет её важность, помимо необходимости собственно исследовательской, с конспирологической позиции: «Актуальность темы возрастает в связи со всё усиливающимся наступлением еврейской расы на весь христианский мир». Это наступление сопровождается, по мнению автора, спекулятивными ссылками на иудаистические истоки христианства, что в корне неверно. Качественное различие между иудаизмом и христианством заключается в характере культов, если первый представляет собой «тайный и закрытый расовый культ», то есть собственно «тайное общество» в конспирологической интерпретации, то христианство ориентировано на создание открытого этического культа.

Система доказательств Коннера строится на допущении нееврейского происхождения Христа, что тем самым решает натуралистический подход его внутреннего противоречия, так как, принимая во внимание культурологические, собственно религиозные аспекты христианства, нельзя не признать их внутреннюю связь с иудаизмом. «К счастью, помимо генеалогического, есть ещё историко-расовый подход, который расширяет и облагораживает тему, придавая ей достойную значимость, и устраняет ошибочные генеалогические обоснования», — объясняет свой выбор Коннер. Авторские аргументы базируются на признании Галилеи в качестве неиудейской территории, населённой представителями арийской расы. Используя данные антропологии и археологии, автор рисует картину тотального противостояния Христа еврейскому окружению: «В течение всего служения Христа он находил множество случаев отозваться похвально о галилеянах, в отличие от их еврейских соседей и иногда в ущерб последним».

Для Д. Рида возражения против еврейского происхождения Христа концентрируются в трёх положениях: религиозном, политико-географическом и расовом, причём два последних положения, несомненно, внутренне связаны и взаимодополняемы.

Галилея — родина Христа — не являлась частью Иудеи, была политически изолирована, имела собственного римского наместника. Факт рождения же Иисуса именно в иудейском Вифлееме имеет лишь политическую причину — участие Марии в объявленной переписи. Для ортодоксальных иудеев Галилея не была полностью «своей» территорией, что отражено даже в её названии — древнееврейское «Галил» означает «область язычников». «Смешанные браки между жителями этих двух стран были запрещены, и ещё до рождения Христа Симон Тарсис, один из Маккавейских князей, насильно переселил всех проживающих в Галилеи иудеев обратно в Иудею. Другими словами, и по расе, и политически галилеяне и иудеи были различными народами».

Как мы можем заметить, сам способ мышления сторонников натуралистической версии «теории заговора» восходят непосредственно к вышеупомянутым дискуссиям между полигенистами и моногенистами в XVIII столетии. Хотя Коннер, как и другие сторонники натуралистической конспирологии, всячески подчёркивают свою личную религиозность, стремление следовать освященным веками христианским канонам, его отношение к религии является не столь однозначным. Во-первых, преобладание аргументов объективно-научного характера свидетельствует о том, что собственно религиозные доказательства утрачивают фундаментальность, вскрывается их недостаточность в контексте рационалистического мышления. В данном случае, частое и настойчивое обращение к христианству, его истории и священным текстам служит важной, но всё же лишь дополняющей частью по отношению к естественнонаучному базису. Во-вторых, сфера сакрального «перекрывается» следующей из естественнонаучной установки логикой, что делает сами ссылки на библейские источники избыточными, обращение к последним несёт, по преимуществу, функцию эстетическую, призвано, скорее, украшать текст, чем определять его содержание.

Схожие противоречия содержатся, например, в работах X. С. Чемберлена. Один из классиков расовой конспирологии, он немалое место уделял обоснованию расовой дифференциации между европейцами и евреями. Принцип примата расового фактора выступает для него как основополагающий при анализе любого социокультурного явления. Приведём его весьма определённое высказывание по данному вопросу: «Человеческий интеллект должен представлять собой богатейшую градацию всевозможных степеней и родов развития, и притом как в форме индивидуального различия, так и в особенности — благодаря расовому подбору. Утверждение Макса Мюллера, что между китайскими таоистами и индийскими браманами “нет никакого специфического различия” — просто чудовищно». Таким образом, «чудовищной» представляется любая попытка сопоставления религиозных и культурных основ этносов вне расовой парадигмы. Доминированием расового начала объясняется и особенное положение евреев, сохранивших в неприкосновенности чистоту собственной крови: «Посмотрите, с каким неподражаемым мастерством они сумели использовать закон “чистокровности” в видах распространения своего господства: родовой ствол остаётся неприкосновенным, ни одна капля чужой крови в него не проникает». В этом отношении, по мнению конспиролога, необходимо перенимать опыт евреев, он поможет европейским народам сохранить свою идентичность. Именно утрата расовой идентичности под влиянием множества факторов: от многовекового господства католицизма в Европе, с его равнодушием к расовой проблеме, до распространения либеральной идеологии, делает европейские народы особенно уязвимыми в «тайной войне», объявленной Европе евреями. Исходя из сказанного, можно было бы считать Чемберлена представителем расовой «теории заговора» в её наиболее чистом виде. Но некоторые особенности его концепции заставляют не торопиться с поспешными выводами.

«Непоследовательность» позиций как Дрюмона, так и Чемберлена являлась следствием историко-политических процессов, которые были гораздо шире связки евреи — европейцы. Западный мир вступал в «золотую эру» колониализма, подчиняя себе не только отдельные страны, но и целые материки. В этой ситуации тотального торжества западного мира, осуществлённого с минимальными людскими и финансовыми потерями, расовая конспирология оказывается попросту избыточной. Ассимиляционные процессы внутри европейского еврейства, его социокультурное сегментирование с последующим возникновением «французских евреев», «немецких евреев», «российских евреев», требовали нового субъекта «теории заговора». Но это оказалось практически невозможным, учитывая явную абсурдность возможной угрозы, допустим, со стороны африканских народов. Расовое различие было налицо, но оно не имело конспирологического потенциала.

Вторая причина изменения концептуального вектора конспирологии заложена в социально-экономической динамике западного общества. Вслед за экономическими трансформациями неизбежно следовали изменения в общественном сознании. Оказалось, что складывающаяся социально-политическая система, называемая капитализмом, достаточно эвристична с позиции «теории заговора». Современный отечественный исследователь А. Неклесса, говоря об особенностях природы капитализма, с её социальной стратегией, этическими нормами и общей мировоззренческой ориентацией, подчёркивает генетическую связь между бытованием тайных обществ и формированием новоевропейского сознания. «Изгнанные из легального мира, вынужденные обитать в нём в “масках”, общаться между собой непрямым образом, сектанты вскоре обнаружили, что именно вследствие данных обстоятельств обладают серьёзными конкурентными преимуществами и великолепно подготовлены для “системных операций”; иначе говоря, владеют готовым механизмом для реализации сговора и контроля над той или иной ситуацией, для разработки и проведения в жизнь сложных многошаговых проектов». Развитие этого положения мы можем найти в работах известного социолога А. А. Зиновьева. Размышляя над «феноменом западнизма», он акцентирует внимание на конспирологическом элементе развития западного общества. Исследователь подчёркивает значения понятий «внутренняя власть» и «сверхвласть», в действительности определяющих функционирование властной системы. Не отрицая элементов открытой рыночной экономики как «фасада» западного мира, Зиновьев делает упор на изнаночной стороне западной системы власти: «Особое место в системе власти занимает совокупность секретных учреждений официальной власти и вообще всех тех, кто организует и осуществляет скрытый аспект деятельности власти».

Тайный аспект власти, реализуемый в функционировании «секретных служб», «секретных договоров» и «тайных обществ», приводит к использованию скрытых от общественного контроля рычагов власти, к возникновению «сверхвласти», субъектами которой не всегда являются лица, наделённые властью легитимно. К ним относятся не только профессиональные политики, крупные промышленники и банкиры, владельцы газет и телеканалов, но и священники, университетская профессура, деятели искусства. Именно они вступают между собой в неформальные связи, не только принимая наиболее важные для общества решения, но и контролируя более низкие социальные уровни: «Эта элитарная среда существует не только на национальном уровне, но и на наиболее низких — на региональном и локальном. Она образует своего рода неформальные “директораты”, контролирующие все ключевые учреждения общества». Не используя напрямую понятия «заговор» и «конспирология», учёный, тем не менее, размышляет вполне в конспирологическом контексте, рисуя впечатляющую картину тайных аспектов социальной жизни. В результате «сверхвласть» становится подлинным имманентным началом самого западного общества: «Она не зафиксирована и не признана как явление правовое, конституционное. Но в этом нет никакой надобности, ибо она, в принципе, есть образование качественно иного рода, чем просто политическая власть. Она аккумулирует в себе высший контроль над всеми аспектами общества, включая всю его систему власти».

Куда более радикальную позицию в отношении генезиса конспирологии занимает известный российский учёный А. И. Фурсов.

В ряде своих работ он проводит мысль об онтологической связи между конспирологией и возникновением капитализма в Западной Европе. Одной из главных черт капитализма является преодоление национально-государственных границ, которые выступают как естественные ограничители перемещения как продуктов производства, так и денежной массы, то есть собственно капитала: «Поскольку товарные цепи постоянно нарушают государственные границы, буржуазия испытывает острую необходимость в организациях наднационального, мирового уровня». Возникает объективная потребность в создании «тайных обществ», целью деятельности которых выступает налаживание каналов движения капитала, сохранение его целостности и ограждение амбиций национальных государств на проведение независимой финансовой политики. Прообразом подобных «тайных обществ» следует считать еврейские общины, с их особым традиционным интересом к финансовым операциям и этнической сплочённостью. Постепенно выявляется высокая эффективность конспирологической модели, которая распространяется на многие сферы социального бытия. Исследователем вводится новое понятие, обозначающее данный феномен: «Каждый новый этап в развитии капсистемы модифицировал старые или создавал новые конспироструктуры (далее К-структуры), соответствовавшие усложняющимся задачам управления мировыми процессами, массами, с определённого этапа — информацией, культурой (психоисторией)». Высокая эффективность К-структур объясняется тем, что они игнорируют традиционные механизмы принятия решений, с их громоздкими процедурами и зачастую этической «нагруженностью». В настоящее время капиталистическая система представляет собой сложную систему транснациональных корпораций, каждая из которых одновременно является и К-структурой, с характерной для неё изолированностью, не поддающейся внешнему (государственному или общественному) контролю. Заметим, что в данном пункте картина, нарисованная Фурсовым, во многом совпадает с мнением, высказанным Зиновьевым. Причём в обоих случаях авторы уклоняются от непосредственно конспирологического анализа, опускают эмпирические данные в пользу создания более объёмного объекта исследования, в котором, в отличие от работ ортодоксальных представителей «теории заговора», «тайные общества» и их деятельность не трактуются в качестве образований, первичных по отношению к социальной структуре, но выступают как естественный продукт социального развития.

Иными словами, Фурсов и Зиновьев не ставят перед собой целью конспирологические разоблачения. Смысл их позиции в признании объективности проблемы «теории заговора» в контексте генезиса западной цивилизации, в необходимости чёткого проговаривания, социальной онтологизации «теории заговора», выведении её из общественной тени, если не сказать «подполья». Признавая несомненную, как бы совсем недавно сказали, прогрессивность подобного взгляда на проблему «теории заговора», необходимо указать на явно односторонний подход к толкованию самой природы вопроса. Оба автора исходят из марксистского посыла, в основе которого лежит хорошо знакомый экономический детерминизм. Тем самым из пространства «теории заговора» исключается его этническая составляющая, без учёта которой анализ заведомо неполон.

Сразу следует оговориться, что мы вовсе не склонны отождествлять субстанциональность капитализма с деятельностью «тайных обществ». Это бы в известной мере упрощало такое сложное, противоречивое явление культуры и истории, как капитализм. Но несомненно и то, что на глубинном, онтологическом уровне «теория заговора», выступая в роли уникального социокультурного феномена, обязана своим существованием качественным изменениям в общественной, религиозной, экономической жизни стран Западной Европы. Мы не утверждаем, что этнический аспект отныне полностью исключается из «теории заговора». Речь идёт о произошедшем синтезе социального и этнического, когда расовая характеристика перестаёт восприниматься в качестве единственного источника конспирологического конфликта. Субъектом на следующем этапе развития «теории заговора» выступает мировая финансовая система, толкуемая в качестве инспиратора всех значимых социально-политических трансформаций. Среди конспирологических авторов «нового поколения» мы можем найти примеры осознанного отрицания натуралистических установок расовой конспирологии. Так, современный российский конспиролог размышляет об этническом составе так называемого «комитета 300», о существовании которого становится известно из одноимённой работы Д. Колемана. Данный комитет понимается как тайное мировое правительство, стоящее за всеми важнейшими социально-политическими, культурными и экономическими трансформациями. Размах его деятельности можно представить даже по весьма неполному перечню тех явлений, к которым он причастен: возникновение «Битлз», неофрейдизма, торговля наркотиками, отставка Никсона… Итак, насколько функционирование «комитета 300» определяется этнической принадлежностью его членов? Автор отвечает на поставленный вопрос: «Да, евреи там присутствуют, но не составляют большинства в комитете 300 и к тому же выступают не с этнических позиций, а только как представители одного из отрядов высшего эшелона финансовой олигархии Запада. На таком уровне не принято руководствоваться этническими соображениями». Более того, интернациональная финансовая система очень рационально использует этнические особенности своих агентов: «А вот когда дело доходит до реализации их задумок, то вот тут-то привлекаемые силы и средства могут быть совершенно разные, в том числе и евреи, и еврейский капитал».

Новый политико-экономический вектор развития «теории заговора» позволил переосмыслить традиционные представления и схемы. Э. Саттон, один из виднейших современных конспирологов, в работе «Уолл-Стритт и болыпевицкая революция» пытается опровергнуть представление о революции в России как о результате осуществления «еврейского заговора». Последнее утверждение является во многом базовым для расовой конспирологии. Согласно выводам исследователя, успех большевистского переворота объясняется вовсе не активностью евреев, но прямой заинтересованностью крупного бизнеса, преследовавшего весьма прагматичные цели: «Чтобы сохранить Россию как рынок для послевоенного американского предпринимательства». Поэтому крупнейшие банкирские дома Америки (Томпсон, Морган, Рокфеллер) сознательно «подпитывали» советский режим, рассчитывая на последующие крупные экономические преференции. Расовая конспирология («еврейский заговор») служит средством дезинформации общественного мнения, отвлекая его от реальных участников действа и их истинных мотивов: «Настойчивость, с которой проталкивается миф о еврейском заговоре, наводит на мысль, что он вполне может быть намеренным средством для отвлечения внимания от действительных вопросов и действительных причин». Парадокс ситуации заключается в том, что, поддерживая большевиков, американские финансисты тем самым закладывали «мину» под государственное устройство США. Окрепнув с помощью американских денег, большевизм неизбежно должен был повести наступление уже на саму Америку. А. И. Фурсов в контексте рассматриваемой проблемы отмечает «фатальное» существующее противоречие между социумом-государством и финансовым капиталом: «Интересы значительной части буржуазии объективно носят наднациональный, интернациональный характер (это и есть одно из главных внутренних противоречий буржуазии, её национально-интернациональная нетождественность самой себе)». Положение усугубляется тем, что государства Нового времени, сменившие феодальный тип социального устройства, функционируют как общества национальные, в них «нация» является одним из главнейших объединяющих начал, нивелирующим разнонаправленность индивидуальных интересов и потребностей.

Отметим, что капитализм как система экономических отношений требует благоприятной социально-политической среды, вне которой его развитие затруднено. Подобной средой становятся национально-демократические установки и практики, в первую очередь — механизм выборов. Современный исследователь замечает по этому поводу: «Какими бы иными качествами ни обладала идея нации, элемент гражданственности, всеобщего волеизъявления и массового участия в делах государства присутствовал в ней всегда». Использование данных компонентов как мощнейшего агитационного и политического оружия позволило завершить процесс идеологического противостояния со сторонниками «старого порядка», которые вынуждены были капитулировать, оказавшись в явном меньшинстве. Но в дальнейшем демократические практики раскрывают и свою потенциальную уязвимость, которая, постепенно нарастая, в итоге становится уже зримым социальным фактором. Как замечает Ж. Бодрийяр: «Вступив в игру масс-медиа и социологических опросов, то есть в сферу интегральной схемы “вопрос/ответ”, все факты политики утрачивают свою специфику. Выборная демократия — безусловно, первый социальный институт, где обмен оказывается сведён к получению ответа». Внешне эффективная, воспринимаемая как технически адекватная, демократическая система содержит в себе глубокое внутреннее противоречие, анализ которого раскрывает ещё один аспект конспирологического «бума» на протяжении всего XX века. В своей основе демократическая процедура, помимо иных, несомненно важных значений, была призвана оптимизировать процедуру социальных интенций. Субъект — производитель социального мнения, должен был обладать механизмом транслирования своего собственного мнения, без создания которого демократия невозможна как институт. Понимая значимость разработки и «запуска» подобного механизма, классики либерализма, ещё на заре Нового времени, выводят эту проблему на одно из первых мест в своих теоретических разработках.

Парадоксально, но абсолютистский тип правления лучше соответствует индивидуальным потребностям и интересам. В совещательных мероприятиях прежнего времени участвовали люди, которые ясно понимали цели и задачи своей работы. Дифференциация сословная и имущественная давала преимущество именно в дифференцированном подходе к решению той или иной проблемы, которая, утрачивая абстрактность, становилась ясной конкретному субъекту. В теоретическом, номинальном аспекте индивид демократического общества получает куда более широкие и важные для него права. Но реальностью становится тот факт, что принцип массовой компетентности оборачивается реальным отчуждением субъекта от принятия политико-социальных решений. Феномен профессионального политика, иллюзорно аккумулирующего желания и интенции избирателей, которые зачастую антагонистичны по отношению друг к другу, приводит к утрате «прозрачности» политических процессов для большинства избирателей. Если выразить нашу мысль в несколько «огрублённом» виде, то вышеназванную проблему можно свести к следующей формуле: демократия, требуя участия большинства в демократических процедурах, в конечном счёте отсекает большинство от реального управления, так как для управления необходимо квалифицированное меньшинство. Современный французский исследователь замечает по этому поводу: «Действительно, принцип демократического участия в управлении строится на предположении о всеобщей компетенции, которое, как и тезис о спонтанном формировании коллективной воли, является фикцией».

Другая не менее важная проблема, относящаяся к современной «теории заговора», заключается в следующем. Структурно, несмотря на уже отмеченное отчуждение субъекта от политической практики, решение социально-политических вопросов становится более прозрачным. В наши дни, как ни в какое другое время, политическое действие приближено к каждому человеку, то есть должно в идеале сопрягаться с массовым сознанием. Политические действия (выборы различных уровней, декларации партий) всё более приобретают признаки полуразвлекательных мероприятий. В политических лозунгах, предвыборных кампаниях, в публичных выступлениях большинства политиков намеренно используется самая упрощённая лексика, доступная практически любому члену общества. Росту подобных настроений способствует и отношение к избирателям со стороны современных партий. Для них избиратель, прежде всего, есть отражение определённых социальных групп, интересы которых формируются априорно, в результате некоторой социологической выборки: начиная с семейных традиций, места жительства и заканчивая сексуальной ориентацией. Апеллирование к избирателю обходится уже без деклараций идеологического или, собственно, политического характера.

Но, несмотря на это, растёт уверенность современного человека в том, что принятие важнейших политических решений обусловлено отнюдь не интересами конкретного субъекта или социальной группы; эти решения определяются в сфере, имеющей весьма незначительное отношение к публичной политике — в сверхкрупных транснациональных компаниях, деятельность которых очень трудно контролировать со стороны общества. Обозначенная дихотомия между внешней открытостью политической практики, оборачивающейся внутренней онтологической пустотой, и закрытостью корпоративно-финансовой сферы становится объектом толкования и определяет значение конспирологии на современном этапе развития.

 

ГЛАВА 5.

Проблема бытования «теории заговора» в российском социокультурном пространстве в XVIII-XIX веках

Как известно, вопрос о социокультурной идентификации российского общества имеет давнюю традицию, и, несмотря на массу предложенных подходов, не решен и поныне. К моментам, качественно осложняющим обозначенную идентификацию, мы относим следующие трудности и внутренние противоречия. Во-первых, вызывает сомнение сам предмет исследования, на роль которого предлагается целый набор понятий, комплексных определений, имеющих не только различную природу возникновения и бытования, но и нередко вступающих между собой в антагонистические отношения. Не претендуя на полноту анализа, попробуем всё же выделить наиболее значимые из предлагаемых вариантов решения вопроса. Это и различные модификации идей религиозного мессианизма: от «православного мышления» (И. В. Киреевский) до причудливого религиозного технократизма Н. Ф. Фёдорова. Это и различные варианты, объединённые тезисом о решающем значении естественно-природных факторов и аналогий (Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев, евразийцы, неоевразийцы). Не следует упускать из виду и достаточно представительное течение, участники которого указывают на государство как на движущую силу развития российского общества. Заметим, что в рамках данного подхода находится место и классическому этатизму (В. О. Ключевской, Б. Н. Чичерин), и мыслителям, негативно относящимся к государству как силе, тормозящей прогрессивное движение общества (М. А. Бакунин, И. Мечников, П. А. Кропоткин).

Во-вторых, всё это дополняется неизбежным имманентным «диалектизмом», который, впрочем, можно назвать эклектизмом, когда в одном концептуальном пространстве достаточно мирно уживаются теоретические аргументы различных школ, направлений и даже мировоззренческих ориентации, плохо сводимых к единому знаменателю. Более или менее свежим и известным примером тому служит отечественный вариант традиционализма, представленный А. Г. Дугиным, пытающимся «органично» соединить классический мессианский эсхатологизм с супернатуралистическим вариантом толкования истории — геополитикой. При этом не учитывается тот «немаловажный» момент, что общая «красивость» теории оборачивается её фатальной нежизнеспособностью.

Определение начала российского конспирологического дискурса является по сей день дискуссионным вопросом. Точку отсчёта можно попытаться найти в событиях достаточно далёкого от нас прошлого. Обратимся к двум событиям средневековой истории в качестве начальной ступени нашего анализа. К событиям, связанным с деятельностью ордена тамплиеров в Европе и с ересью новгородско-московских антитринитариев («жидовствующих»). Напомним, что во многих конспирологических концепциях именно деятельность тамплиеров рассматривается как центральное звено всей истории тайных обществ в Европе. Внешне эти события, кроме того, что их разделяют всего лишь 150 лет (что, учитывая специфику средневековой темпоральной динамики, является совсем небольшим сроком), обладают чертами несомненного сходства. Кратко перечислим основные совпадения. В обоих случаях события происходят на фоне социально-политического движения к централизации государств. «Тайные общества» относятся к религиозным движениям, имеющим в своих рядах представителей высших социальных слоев. И тамплиеры, и жидовствующие подвергаются репрессиям — как со стороны светских, так и церковных властей.

Теперь же попытаемся осмыслить оба движения. Сразу же следует отметить тот факт, что движение антитринитариев имеет ярко выраженный религиозный характер. По словам современных исследователей, «учение “жидовствующих” впитало в себя элементы разнообразных ересей, переосмысленных, однако, на основе ветхозаветной доктрины». Ветхозаветная традиция выражалась в радикальном отказе от идеи тринитаризма, за которым следовали такие же радикальные попытки обрядового реформирования (отрицание святости икон и крестов, монашеских институтов и т. д.).

Для нашего анализа интересен следующий момент. Инициатором борьбы с орденом тамплиеров выступила светская власть. Под давлением Филиппа Красивого римский папа Климент V легитимизирует преследование ордена. И хотя обвинения носили традиционный для Средневековья религиозный характер (поклонение дьяволу, культ Бафомета, ритуальное осквернение христианских таинств), первопричиной всех событий являются политико-экономические факторы. Как известно, орден, сумевший к тому времени сосредоточить в своих руках значительные экономические ресурсы, выступал в роли реального и почти легального субъекта политической и экономической жизни средневековой Европы.

Совсем другая картина вырисовывается при обращении к отечественной истории. Как мы уже отмечали выше, деятельность антитринитариев в основном носила религиозный характер, практически не затрагивая социальных, экономических, политических сторон жизни русского общества. Хотя объективные предпосылки тому были. Среди сторонников ереси выделялась такая фигура, как Федор Курицын — влиятельнейший посольский дьяк при Иване III. Значение этой фигуры раскрывается в словах Иосифа Волоцкого, как раз касающихся отношения московского государя к своему дипломату: «Державный во всём послушаше». Непосредственным итогом деятельности Курицына в качестве одного из лидеров еретиков следует признать лишь написанное им «Лаодикийское послание», основная часть которого — «Литорея в квадратах» — представляет собой некие грамматические таблицы, толкование которых до сих пор вызывает бурные дискуссии среди учёных-филологов.

Второе наше замечание касается непосредственного влияния «жидовствующих» на социокультурный фон своей эпохи. Хотя современные исследователи утверждают, что «вольнодумство распространилось повсеместно» и что «торжество “жидовствующих” было безусловным», реальное положение представляется нам несколько иным. Совсем несопоставимым с масштабом деятельности ордена являлось число «торжествующих повсеместно»: по разным оценкам их количество колебалось от 22 до 35 человек. Примем во внимание и тот факт, что репрессии против вольнодумцев остались в рамках достаточно локального для средневековой Руси события, не получили своего социокультурного «эха», в отличие от событий европейской истории.

Следующая дата возможного возникновения отечественной конспирологии относится уже к XVIII столетию — эпохе таких исторических и социально-политических событий, масштаб которых несоизмерим с рассмотренным выше эпизодом «религиозного диссидентства». Внешне история России XVIII в. располагает к возникновению конспирологического дискурса. Череда дворцовых переворотов, загадочные смерти царствующих особ, резкие зигзаги во внешней политике служат явным основанием для расцвета «теории заговора». Но большинство сторонников именно этой позиции представляют нам аргументы, весьма далекие от убедительности. Рассмотрим, к примеру, версию А. Зорина, изложенную в его работе «Образ врага. Ода В. П. Петрова “На заключение с Оттоманскою Портою мира” и возникновение мифологии всемирного заговора против России». В центре внимания автора — анализ названной оды В. П. Петрова в контексте исторических и политических реалий XVIII века. Работа, безусловно, демонстрирует широчайшую эрудицию исследователя, выражающуюся в анализе самого произведения, времени написания оды, вплоть до ценнейшего указания на то, что она — «одна из самых больших петровских од. В ней четыреста семьдесят строк». Далее нам обещается анализ её «средней части» (термин А. Зорина), что с литературоведческих позиций выглядит довольно странно. К сожалению, академическое литературоведение до сих пор использовало иную терминологию, где нет таких понятий. Впрочем, обратимся к конспирологической интерпретации оды Петрова, которая полнее и интереснее филологических штудий автора.

Обращаясь собственно к идеологической составляющей оды, Зорин указывает на антифранцузскую интенцию произведения. Объяснение сему вытекает из особенностей мировой политики середины XVIII века, когда многие европейские державы, включая Францию, пытались противодействовать чрезмерному, на их взгляд, усилению Российской империи. В арсенал подобного противостояния входили различные приёмы: от легитимных дипломатических методов до попыток организации волнений, поиска самозванцев и авантюристов, их активной рекламы и различного рода помощи им. Заключение мира с Турцией, известное как Кучук-Кайнарджийский договор (1774 г.), было в этом контексте значимым, но не экстраординарным событием. Внимание же Зорина привлекает упоминание Петровым некой «тайной пружины», и это становится исходным моментом конспирологической интерпретации оды. Согласно Зорину, «тайная пружина» есть не что иное как «Королевский секрет [Secret de Roi]» Людовика XV. Как отмечается: «Суть Секрета состояла в том, что некоторые посвященные в него сотрудники посольств Франции в разных странах получали тайные инструкции, нередко противоречащие официальным указаниям, поступающим от министра».

Затем следует подробный рассказ о деятельности тайной организации, выражающей антирусские и антианглийские замыслы правящих кругов Франции. Заметим, что в реальности эти проекты или не были реализованы, или полностью провалились по причине умозрительности идеи и авантюрности исполнения. Совсем неожиданно центр повествования смещается к фигуре небезызвестного шевалье д'Эона, более чем колоритного персонажа эпохи, в целом не бедной яркими типажами. Как известно, шевалье, продолжительное время состоявший на дипломатической службе и выполнявший самые деликатные поручения Версаля, в том числе и в России, в конечном счёте, будучи в Англии, вступил в конфликт — сугубо из материальных соображений — со своим прямым начальством и стал своего рода «невозвращенцем» XVIII века. Шантажируя французское правительство реальными и мнимыми разоблачениями, в том числе и касающимися деятельности «Королевского секрета», шевалье д'Эон пытался выторговать ряд уступок преимущественно денежного характера. Всё это происходило в весьма мелодраматической обстановке, со всем сопутствующим антуражем: секретной передачей документов, готовящимися похищениями и побегами. Естественно, что в подобной ситуации внимание «публики» в немалой степени было обращено и на секретные операции французской дипломатии, утратившие в какой-то степени свою конспиративность.

В этот момент Зорин в своих рассуждениях вступает в область гипотетических предположений. Согласно его интерпретации, находясь в Лондоне во время скандала с бумагами «Королевского секрета», В. П. Петров переносит в оду обозначенные политические реалии. Затем, желая подкрепить конспирологический аспект творения Петрова, Зорин обращается к возможной масонской подоплеке оды. Процитируем соответствующий отрывок:

И в малых заключении сферах, Творят велики чудеса; Огней искусством Прометеи, Пременой лиц и дум Протеи; Сердец и счастия ловцы; Предосторожны, терпеливы, Неутомимы, прозорливы, Как куплю деющи пловцы…

«Пловцы» оказываются связанными с Британской Ост-Индской компанией, в руководстве которой были очень влиятельные масоны. «Ловцы счастия» возвращают нас вновь к авантюристу д'Эону, вступившему в Лондоне в масонскую ложу. Тем самым схема, замкнувшись, обретает единство. Осознавая, что его концепция, несмотря на ряд интересных и глубоких замечаний, страдает искусственностью, Зорин делает вывод с известной осторожностью: «Похоже, что Петров был первым российским литератором, усмотревшим в распространении масонства угрозу государственным интересам России».

Первые проявления конспирологических настроений в русском обществе можно также соотнести и с последними годами правления Екатерины II, совпавшими с событиями Французской революции. Сама атмосфера русской истории XVIII в., как мы уже говорили, кажется почти идеальной для определения её в качестве исходного момента отечественного конспирологического дискурса. Многие исследователи к тому же указывают на причастность к возникновению конспирологического дискурса масонского движения и реакции на него со стороны традиционного массового сознания: «В российской интерпретации масонская мифология почти сразу же сливается с традиционными представлениями о тайном заговоре против России, который плетётся за её пределами». На наш взгляд, подобная интерпретация страдает некоторой однобокостью, заданностью. Действительно, в ряде дошедших до нас источников масонство характеризуется крайне негативно («Псальма на обличение франк-масонов», вошедшая в «Письмовник» Курганова и т. д.). Следует также отметить антимасонский настрой публицистических и драматических произведений самой Екатерины II. Но при этом необходимо обратиться к содержанию и особенностям названных источников, выявить специфику их антимасонства. «Изъяснение некоторых известных дел проклятого сборища франк-масонского» — наиболее обширный, содержащий более 200 строк, антимасонский стихотворный текст середины XVIII века. Масонство предстаёт в данном тексте как явление абсолютно инфернального характера. Изображается картина демонического шабаша:

Тут молодцы до девиц устрояют хоры, Взыграют в скрыпицы, ударят в волторы, Там пляшут и танцуют быстрыми ногами, И друг друга целуют, объемля руками; Садятся их общества все за стол едины, Проводят торжество, пия разны вина… {314}

Этот зачин находит своё продолжение в последующих описаниях. Кроме предосудительных плясок «быстрыми ногами», масоны обвиняются в чревоугодии, сексуальных перверсиях (гомосексуализм, инцест, групповой секс). В подобных красочных описаниях антихристианская сущность масонства практически полностью поглощает возможный конспирологический подтекст произведения. В итоге антимасонская конспирология сводится к хорошо знакомому нам отечественному культурному антизападничеству XVIII века.

Следует напомнить, что социокультурный вектор данной эпохи был определён реформами Петра, движением к культурной и политической вестернизации. Поэтому антимасонские настроения следует рассматривать в большей степени как реакцию на ещё одно «вторжение» европейской культуры, чем как проявление «теории заговора». Антиевропейское, протославянофильское движение самоидентифицировало себя в двух направлениях. С одной стороны, утверждалась концепция самобытного пути развития России (полемические выступления М. В. Ломоносова против диссертации Г.-Ф. Миллера «О происхождении имени и народа российского», трактат В. К. Тре-диаковского «Три рассуждения о трёх главнейших древностях российских», труды И. Н. Болтина). С другой стороны, противодействие экспансии западной культуры во многом формировалось как борьба с галломанией, в контексте которой франкмасонству отводилась немалая роль, но не конспирологического, а по большей части социокультурного характера. Сатирико-иронические выпады царствующей писательницы в адрес масонства имеют несколько иной источник, но тоже не конспирологического характера и связаны, скорее, с общей просвещенческой установкой екатерининской эпохи. Масоны здесь предстают в роли шарлатанов и обманщиков, дурачащих простодушных обывателей, дополняя хорошо нам знакомый ряд фонвизинских типов.

Ситуация изменилась коренным образом после июля 1789 года. Поначалу восприняв революционные события в Париже достаточно спокойно, так как в политическом аспекте ослабление Франции, мягко говоря, не противоречило российским интересам, Екатерина II, спустя короткое время, начинает проявлять беспокойство. Объясняется это тем, что революционные настроения, не ограничиваясь территорией Франции, начали с опасной скоростью распространяться по всей Европе. Тогда и появляется конспирологическая трактовка Французской революции. В работе видного дипломата екатерининской эпохи, посла в Варшаве Я. И. Булгакова «Записки о возмущении Польши» уже утверждается следующее: «В Европе, по-видимому, учинили уже заговор всех обществ и возмущения всенародного спокойствия».

Ещё более острой была реакция на известие о казни Людовика. Вот как об этом говорит статс-секретарь Екатерины II А. В. Храповицкий: «С получения известия о злодейском умерщвлении Короля Французского, её Величество слегла в постель, и больна и печальна». Совокупность всех этих факторов привела к ужесточению политики в отношении масонства и масонских организаций в Российской империи. Возникает своего рода масонский психоз, выразившийся, в частности, в том, что к известным обвинениям в адрес А. Н. Радищева («бунтовщик хуже Пугачёва») было своевременно добавлено обвинение в том, что автор «Путешествия из Петербурга в Москву» принадлежит к ложе мартинистов. «Теоретическим» основанием и одновременно подтверждением подобных тревог послужили весьма оперативные переводы живых классиков антимасонской литературы: Баррюэля и Робайсона. Первому из них выпала честь быть переведённым сразу в двух вариантах, что свидетельствует, по крайней мере, о живом интересе к обозначенной теме русского, весьма немногочисленного в то время, культурного сообщества. Репрессии затронули и Н. И. Новикова, ставшего в глазах своих современников (да и потомков) жертвой излишней подозрительности Екатерины.

Теперь необходимо определиться с выводом: являются ли антимасонские настроения и политические репрессии в отношении деятелей русского Просвещения условиями, позволяющими нам говорить о возникновении конспирологического дискурса в отечественном социокультурном пространстве на переломе XVIII-XIX веков?

Подобное утверждение будет не совсем верным. Наше предположение основывается на следующих аргументах. При всех внешних признаках конспирологического дискурса — мы имеем дело с несколько иным явлением. Объяснение этому находится в характере бытования масонства на отечественной почве. Первые масонские организации возникают в России ещё в 1731 году, но состоят целиком из англичан, живущих в России. Вплоть до начала 60-х гг. XVIII в. масонство не имеет широкого распространения, являясь экзотическим продуктом для русского общества. Так, достоверно известно, что в период 1741-1750 гг. подтверждается существование только одной ложи, носящей символическое название «Скромность», основанной в 1750 году в Санкт-Петербурге. В последующее десятилетие, также в столице, возникает ещё одна ложа — «Три звезды».

Если учитывать, что с 1741 по 1792 г. в России было открыто 66 лож, то естественным будет говорить о всплеске масонской активности во второй половине XVIII века. Ситуация коренным образом изменяется как раз с восшествием на престол Екатерины П. При ней процесс создания новых масонских лож значительно активизировался. Приведём опять-таки некоторые цифры. Только в 1771— 1776 гг. было основано 16 лож различных систем. Особенностью русских масонских организаций было присутствие в них большого числа иностранцев. По подсчётам Т. А. Бакуниной, на 1731 русского приходилось 1536 иностранцев, что свидетельствует о высокой степени интегрированности русского масонства в международную масонскую систему. С другой стороны, эти данные могут указывать лишь только на то, что масонство представляло собой некий вариант «клуба» для иностранцев, находившихся в России. Для конспирологии же необходим элемент двойственности, о котором мы уже говорили: субъект заговора не должен обладать внешней конспирологической природой. Напротив, он должен приспособляться к социальному окружению, представляя собой его усреднённый элемент.

Несомненно, что политика терпимого отношения к масонству Екатерины II объяснялась несколькими причинами практического характера. Во-первых, она соответствовала желанию императрицы играть большую роль в жизни Европы, налаживая тем самым неформальные связи, без которых невозможна любая долговременная политика. Во-вторых, масонство в те десятилетия, как мы показали это на примере Франции, становится модным в европейских державах. Екатерина, заботившаяся о своём реноме просвещённой императрицы, не могла не учитывать данный фактор. Возникает вопрос: насколько глубоко масонство укоренилось на русской почве, затронуло различные социальные, политические, культурные основы? По данным той же Бакуниной, социальный состав русского масонства конца XVIII — начала XIX века был следующим. Всего количество русских масонов определяется в 3267 человек. Данные отсутствуют о 435 из них. Самую большую социальную группу — 1078 чел. — составляли военные. Далее по численности шли чиновники различных ведомств — 513 чел. Социальная группа, которую мы сегодня называем интеллигенцией (учёные, литераторы, преподаватели, музыканты, художники), была представлена 501 человеком. Высшими государственными чиновниками были ПО масонов. Наконец, 34 персоны являлись придворными.

О том, что масонство не представляло для наших соотечественников XVIII в. социокультурной ценности, свидетельствуют следующие, несколько курьёзные, но показательные факты. П. И. Меллисино, один из старейших и самых уважаемых масонов, лично от императрицы получает указание о запрете масонской ложи. Не впадая в отчаяние, заслуженный артиллерийский генерал «учредил под своим председательством “Филадельфийское общество”, которое составилось из молодых столичных развратников и имело целью предаваться всевозможным беспутствам», и которое мало чем отличалось от уже существовавшего в то время скандально известного «Евиного клуба». Последний представлял собой откровенную пародию на тайные общества. Оргиастическое бытование клуба подкреплялось пародийным же «теоретическим» обоснованием: дворянам необходимо поддерживать чистоту крови, поэтому сексуальные излишества в хорошем обществе способствуют лишь сохранению благородного со словия. Другие источники дают не менее отчетливые примеры «трепетного» отношения русских масонов к масонским обрядам и традициям. Сенатский канцелярист Ильин так описывает один из эпизодов кутежа, кстати, что характерно, с участием полицейского офицера: «Были все пьяны от пунша и шалили много, из комнаты Осипова, тут же на дворе в стоящие пустые покои шли церемонией, иной в каф тане, а иной без кафтана. Передний с чашей, наполненной пуншем, а за ним идущий — с лимонами, с ложкой и с сахаром, потом третий с чашками».

Та легкость, даже легкомысленность, с которой и вполне авторитетные русские масоны отказывались от своих «убеждений», пародийно обыгрывали высокие масонские ритуалы, убедительно доказывает тот факт, что для подавляющего числа членов участие в масонском движении было не более чем кратковременной модой или средством ускорения карьерного роста. На это указывает в отдельном положении своей докторской диссертации Г. В. Вернадский: «Масонские ложи, представляя организацию взаимопомощи братьев, были, до известной степени, организацией чиновничества, обеспечивая братьям быстрое восхождение по служебной лестнице». Таким образом, находит объяснение факт большого присутствия среди масонов представителей чиновничьего сословия, скорее всего, игнорировавших потенциальную конспирологическую природу деятельности масонства.

Исходя из сказанного, мы можем не согласиться со словами современного западного исследователя: «Наверное, нигде в Европе масонство не сыграло такой большой роли в развитии культурной жизни на протяжении целых трёх, а то и четырёх поколений, как в России». Ссылки на бедность и невыразительность отечественной культуры или на «отсутствие православных богословских и пиетистских сочинений, написанных доступным мирянину языком и стилем, которые бы обладали достаточной научной строгостью или эмоциональной глубиной», также вызывают недоумение. В качестве возражения можно задаться вопросом: насколько масонство обогатило «бедную и невыразительную» отечественную культуру? Насколько вообще была актуальна потребность в «научных» и одновременно «эмоциональных» пиетических сочинениях? На наш взгляд, в этом случае мы сталкиваемся с типичной социокультурной аберрацией. Объяснение формально схожих явлений базируется на единственном положении универсального характера, реально обладающего локальной истинностью. Перечисленные английским исследователем социокультурные приметы являются абсолютно правильными при их применении к условиям западноевропейских социумов. Действительно, пиетические богословские искания свойственны Европе того времени, особенно её протестантской части, что и способствовало развитию масонства.

Участие интеллигенции XVIII века в масонстве, а здесь фигура Новикова является достаточно типической и символической, имеет двоякое объяснение. С одной стороны, «разночинное» сословие стремилось выйти за границы своей социальной страты, приобрести полезные знакомства, потенциальных покровителей и меценатов. В то же время не следует забывать о том, что, употребляя понятие «интеллигенция» в контексте социокультурной ситуации екатерининской эпохи, мы совершаем сознательное упрощение, ибо интеллигенции как таковой ещё не возникло. То есть, в отличие от Западной Европы, в России в тот период не существовало мощных интеллектуальных объединений, с присущей им внутренней коммуникационной структурой, сформировавшимся социально-политическим дискурсом. Поэтому и «тайные общества», и, главное, реакция на их существование в отечественном культурно-политическом климате коренным образом отличались от европейских социокультурных процессов.

Обратимся теперь более подробно к причинам ареста и последующего заключения Н. И. Новикова и попытаемся понять, насколько они отражают конспирологические настроения тех дней. Напомним, что Новиков сыграл важнейшую роль в культурном развитии России и как издатель сатирических журналов, и как книгоиздатель, благодаря усилиям которого книги стали доступны более широкому кругу читателей. Но кроме просветительской и книгоиздательской деятельности, Новикова интересовали проблемы духовно-нравственного плана. Духовные искания приводят Новикова к И. Г. Шварцу, видному масону и деятелю русского Просвещения. Уже вместе они составляют нечто вроде плана культурно-религиозной деятельности. План включал в себя следующие моменты: «1) делать общеизвестными правила хорошего воспитания; 2) издавать полезные книги. Поддерживая тем и типографское предприятие Новикова; 3) выписывать из-за границы способных учителей или, что ещё лучше, -воспитывать русских преподавателей».

Внешне обвинения были построены на том, что новиковская типография выпустила «Историю о страдальцах соловецких», анонимное сочинение, посвященное движению раскольников, которые описывались в сочувственных тонах. Именно данное издание послужило причиной Указа Екатерины князю А. А. Прозоровскому о проведении обыска в домах, принадлежащих Новикову, на предмет выявления там подпольной типографии. Симптоматично, что вопрос об издании «Истории…» даже не поднимался во время следствия, исполнив свою роль, он оказался неактуальным.

Репрессии против масонов, в частности московского кружка Новикова, находят своё объяснение в том, что часть русских масонов, включая Новикова и сподвижников, были втянуты в сложную дворцовую интригу, включающую «закулисную» борьбу Екатерины со своим сыном, будущим Павлом I. В этой борьбе масоны играли принципиально подчинённую роль, выполняя чаще всего второстепенные задания, о сущности которых сами не имели ясного представления. Так, в своих сношениях с двором Фридриха-Вильгельма Павел активно использует в качестве курьеров видных масонов М. И. Багрянского и А. М. Кутузова. Поэтому мы не можем не согласиться со словами Г. В. Вернадского о том, что «сношения с цесаревичем и его берлинскими друзьями, конечно, и погубили Новикова, подвергнув разгрому весь кружок». Центральное место в допросах Новикова (мы можем судить о них по сохранившимся протоколам) занимают темы, связанные с его контактами с опальным цесаревичем. В контексте связей с Павлом всплывают вопросы, как сейчас говорят, о легитимности источников доходов Новикова и его компаньонов. Естественно затрагиваемые масонские темы не привлекают внимания следователей, для которых куда более важными остаются темы дворцовых и околодворцовых интриг.

Обратим внимание также на особенности мировоззренческой позиции русского масонства. Выше мы уже отмечали, что для значительного количества лиц участие в масонстве объяснялось соображениями карьерного или даже развлекательного характера. Но как выглядела ситуация с теми, кто руководствовался в масонской деятельности идейными принципами и устремлениями? Любопытные факты открываются при рассмотрении тех источников, которые формировали мировоззренческие позиции русских масонов. Так, состав библиотеки известного русского масона И. П. Тургенева открывает совсем неожиданную сторону его интересов. Тематика и содержание работ, представленных в библиотеке, весьма существенно изменяют наши представления о русских розенкрейцерах как о типических представителях отечественного Просвещения, с присущими им антиклерикальными тенденциями. Значительная часть библиотеки содержит сочинения католических иезуитских авторов. При этом тематика работ достаточно разнообразна: от католической апологетики, мистических сочинений до книг дидактического и морально-нравственного характера. Среди авторов явно выделяются такие фигуры, как оппонент Вольтера — аббат Ноннот, а также Ж. Н. Гру, Б. Бодран, Ж. Рейра.

Намеренности подобного подбора литературы противоречит, однако, то, что часть книг — это подарки, сделанные лицами одного с И. П. Тургеневым идейного круга. Например, сочинение Жана Николя Гру «Черты истинного благочестия» было подарено Тургеневу известным масоном И. П. Лопухиным. В совокупности подобные факты свидетельствуют о мировоззренческой открытости русских розенкрейцеров различного рода духовно-религиозным объединениям, об отказе от узкой партийной закрытости. Нельзя не согласиться в данном контексте со словами современного отечественного исследователя по поводу идейных особенностей русских мистиков Новиковского кружка: «Основа духовного облика подобного типа — настойчивый и неуклонный поиск “крупиц истины”, разбросанных в многообразных явлениях действительности, открывающихся сознанию. Многогранность религиозных интересов московских масонов, обращенных практически ко всем направлениям современной им религиозной мысли, средневековью, тайным учениям, — весьма интересное явление, заслуживающее интерпретации и изучения».

Совокупность изложенных доводов даёт нам возможность говорить об отсутствии конспирологического дискурса в конце XVIII столетия. Антимасонские репрессии находят своё объяснение в конкретных политических событиях того времени. Конечно, хронологическое сопряжение личной борьбы Екатерины с Павлом с европейской реакцией на Французскую революцию было оперативно использовано первой. Но в данный период общественное сознание не связывает масонские организации с тайными обществами как таковыми. Само отечественное масонство весьма негативно восприняло не только эксцессы в ходе революции, но и идеологическую составляющую французских событий. Один из лидеров русского масонства, уже упомянутый И. В. Лопухин в 1794 г. издаёт работу, название которой точно отражает её содержание — «Излияния сердца, чтущаго благодать единоначалия и ужасающегося, взирая на пагубные плоды мечтания равенства и буйной свободы». Равнодушие к прелестям «буйной свободы» в среде русского масонства заставляет даже авторов, подчёркивающих её социально-политическую активность, признать следующее: «Исследователи единодушны в том, что идеи эмансипации крепостных и введения демократических учреждений были чужды русскому масонству Екатерининского времени». Все приведённые примеры служат убедительным доказательством отсутствия в отечественном социокультурном пространстве

XVIII столетия конспирологического сознания. Даже такой потенциально продуктивный объект «теории заговора», как масонство, не стал детонатором для развития отечественной конспирологии. По этому следует обратиться к анализу следующего за этим веком пери ода и попытаться обнаружить истоки отечественной конспирологии в XIX веке.

Больший интерес вызывают события в начале 1831 года, имевшие место на самом верху российского общества. Именно тогда князь А. Б. Голицын подаёт на имя Николая I доклад о тайных обществах, действующих в Российской империи. Нельзя сказать, что данный факт не вызывал интереса со стороны исследователей как прошлого, так и настоящего времени. Н. Шильдером ещё в конце XIX века были опубликованы важные материалы, касающиеся при чин и последствий доклада Голицына. Среди современных работ на эту тему отметим публикации того же А. Зорина и фундаментальный труд Я. А. Гордина «Мистики и охранители». Предваряя непосредственный анализ концептуальных построений одного из первых отечественных «конспирологов», следует обратиться к особенностям эпохи начала XIX века, без учёта которых наше исследование не может считаться полным.

Князь Александр Борисович Голицын принадлежал к одному из знатнейших родов страны, давшему истории многих выдающихся деятелей (фельдмаршал М. М. Голицын, глава Верховного Тайного Совета Д. М. Голицын). Сам А. Б. Голицын также входил в элиту того времени. Участник Отечественной войны, генерал-майор и, наконец, флигель-адъютант, он был весьма заметной фигурой александровской, а затем и николаевской эпохи. Как отмечают современники, князь отличался религиозностью и склонностью к мистицизму. Мистицизм, сыгравший не последнюю роль в событиях 1831 года, в первой трети XIX века не был явлением исключительным для социокультурного климата российского общества. Сама фигура Александра I, особенности его личности, способствовали подъёму интереса к различного рода мистическим и оккультным учениям и концепциям. Будучи человеком космополитического образования, не стремившимся поддерживать национальную форму религии, Александр объективно способствовал неофициальной или полуофициальной реабилитации масонства в России, находившегося под запретом после Французской революции. С другой стороны, сам государь испытывал живейший интерес к мистико-оккультным учениям той поры.

Среди писателей-мистиков, произведения которых находят распространение и адептов в России, мы можем встретить как известные и в наше время имена Я. Бёме, Сен-Мартена, Эккартсгаузена, так и авторов, не переживших своей эпохи: Гийон, Мамбрини, Юнг-Штиллинг. Подобные настроения получили естественное своё усиление после Отечественной войны. Как пишет исследователь данной проблематики XIX века И. А. Чистович: «В девизе, принятом им (Александром I. — М.Х.) после этих событий и изображённом на победной медали в память 12 года (не нам, не нам, а имени Твоему), он прямо выражал, что считает себя только орудием, посредством которого действовала высшая божественная сила». Обратимся к персональному ряду русского мистицизма начала XIX века, чтобы наиболее ясно представить его основные тенденции, которые отличались вполне объяснимой разнонаправленностью.

Наиболее известными мистиками александровской эпохи являются А. Ф. Лабзин и А. Н. Голицын. Первый занимался распространением книг (Эккартсгаузен, Шиллинг, Бёме) и журналов мистического характера, в частности недолгое время выпускал журнал «Сионский Вестник», имевший, несмотря на то, что вышло всего девять номеров, шумный успех в «мистических кругах». Лабзин представлял собой тип чистого мистика, основной задачей которого было «нравственное совершенствование человечества», посредством достаточно вольной трактовки христианства. С совсем иным примером мы сталкиваемся при обращении к фигуре А. Н. Голицына. В отличие от Лабзина, игнорировавшего государственную службу (должность вице-президента Академии художеств являлась, безусловно, синекурой), обер-прокурор Синода и главноуправляющий духовными делами иностранных исповеданий князь Голицын обладал ярко выраженными административными способностями. Сочетание религиозной экзальтированности с практической деятельностью достаточно быстро принесло свои плоды. В 1812, знаковом для русской истории, году в Россию по поручению Английского библейского общества прибывает пастор Паттерсон. Результатом его работы стало учреждение в том же году Библейского общества в России. Членами комитета для управления делами общества избираются, помимо его президента — Голицына, влиятельнейшие лица Российской империи. Это В. П. Кочубей, министр народного просвещения А. К. Разумовский, министр внутренних дел О. П. Козодавлев, С. С. Уваров и др. Членом общества становится и Александр I, оказавший ему серьёзную материальную поддержку. О размерах поддержки Библейского общества со стороны монарха красноречиво свидетельствует одна только сумма помощи, оказанной в 1816 году: 30 тысяч рублей.

Основной идеей общества, помимо распространения экуменических взглядов, декларировалась необходимость «при издании книг священного писания на разных языках держаться текстов, употребляемых по правилам того или иного вероисповедания, без всяких пояснений или комментариев, которые неизбежно носили бы вероисповедный отпечаток». Неизбежно, что столь активная просветительская деятельность порождала не только желание ознакомиться с текстами Библии, лишёнными конфессиональных комментариев, но и более чем осторожное отношение со стороны весомой части русского общества.

Одними из первых проявлений конспирологических настроений в эпоху царствования Александра I, его либерального периода, становятся два рапорта полковника В. И. Дибича. Оба написаны в 1816 году в Мейсене, первый отправлен фельдмаршалу Барклаю де Толли, второй — начальнику генерального штаба русской императорской армии И. И. Дибичу, родному брату автора. Оба рапорта свидетельствуют об острой социокультурной реакции со стороны умеренно консервативно настроенных кругов российского общества на либеральные веяния той эпохи, сопряжённой с усилением контактов, после войны 1812 года, между Россией и Европой. Подобные контакты имели место, прежде всего, в армейской среде, которую Дибич считает наиболее восприимчивой к различного рода подрывным влияниям. Ситуация же, сложившаяся в европейских армиях, внушает самые серьёзные опасения. Дибич приводит следующий пример: «Офицеры королевской прусской гвардии будто бы также открыто утверждали, что государи не нужны и что состояние мировой культуры настоятельно требует учреждения республики».

Неизбежным последствием данной ситуации является возникновение тайных обществ в армейской среде по образцу европейского масонства. Именно масонство Дибич помещает в центр своей конспирологической теории. Масонство обвиняется в том, что его цели и задачи намеренно скрыты от непосвящённых, за нарочито изощрённой символикой масонства открываются не филантропия и безобидное увлечение мистицизмом, но социально-политическая доктрина революционного толка. Предлагается собственная, Дибича, трактовка масонской риторики. «Он освобождает элементарное тело человечества (государство) от нечистых побуждений (система верховной власти). Душу человечества (дух времени) он просвещает (отдаёт под влияние союзников)».

Рисуется апокалипсическая картина мирового заговора, берущего своё начало в добиблейские времена, что косвенно указывает на инфернальный источник мирового неблагополучия. Участниками мирового заговора становятся: «майосы, жрецы, софосы, брамины, левиты, платоники, иоанниты, франкомасоны, иезуиты, цинцендорфы, обсерванты, сведенборгиане, розенкрейцеры, иллюминаты, азиатские братья, африканские братья, кармелиты, шотландские каменщики и тугенбунд». Нетрудно заметить, что автор соединяет несоединимое, объявляя заговорщиками непримиримых соперников, например, иезуитов и масонов, или причисляя к последним браминов с платониками. Впрочем, оговаривается некоторое «диалектическое противоречие», выявленное им в генезисе тайных обществ. Оказывается, что в начале существования некоторые тайные общества ставили перед собой достаточно позитивные, даже «нравственные цели». Дибич пишет: «Мир обязан тайным обществам, главным образом, сохранением чистой нравственной философии, основанной на всепрощающей любви к человечеству в такие времена, когда фанатизм, нетерпимость, суеверие <…> увлекали человечество со стези всеобщего благополучия». В этом моменте своих рассуждений Дибич «предугадывает» логику объяснения генезиса тайных обществ в более поздний период исследования конспирологии.

К сожалению, увлечение конспирологической составляющей приводит к постепенному вымыванию нравственного начала, цели и задачи трактуются всё более туманно и неопределённо, что даёт возможность свободно манипулировать умонастроением и действиями членов тайных обществ. К тому же после пришествия Христа тайные общества, пусть с благими намерениями, пытаются не только дублировать путь спасения, но зачастую противопоставлять себя истинному спасению. Стремясь изменить данную негативную тенденцию, но одновременно учитывая богатый опыт деятельности тайных обществ, Дибич предлагает использовать их для пропаганды вне Европы, там, где христианство ещё слабо или где оно встречает сопротивление.

Ситуация некоторым образом претерпела изменения в начале 20-х годов XIX века, что связано с изменившимися политическими реалиями тех дней. Влияние Меттерниха способствовало определённому «поправению» взглядов Александра, что выразилось в более пристальном внимании к различным полулегальным обществам (масонские, литературные). Большой интерес в этом контексте вызывают документы, относящиеся к деятельности маркиза Ф. О. Пауллучи — генерал-губернатора Лифляндского и Курляндского. Отвечая на письменный запрос князя П. М. Волконского по поводу учреждения в Риге масонской ложи, Паулуччи фактически предлагает собственную интерпретацию «теории заговора». В своих докладных записках он выделяет две разновидности существовавших на тот день тайных обществ. К первым он относит легальное масонство, характеризующееся как объединение, ставящее перед собой цели исключительно морально-нравственного порядка. Отношения с государственной властью у подобных масонских лож строятся на принципах открытости и подчинения. Примером тому служит реакция руководителей остзейской ложи на её запрет. Маркиз пишет: «Я счёл своим долгом пригласить директоров помянутых лож, для дачи обязательств в прекращении работ оных, впредь до нового приказания. С их стороны получено мною формальное заявление, что они поспешили исполнить это приказание, и постараются, чтобы оное сделалось известным только тем, кого касается». Такое положение дел объясняется, прежде всего, социальным составом прибалтийских масонских лож, включающих остзейское дворянство и местную буржуазию.

Куда больше беспокойства Пауллучи выражает по поводу другой социальной группы — научного сообщества. Здесь он особо выделяет такой крупный научный центр, как Дерпт, аттестуя его как «учёную республику», пропитанную духом либерализма. Особо подчёркивается, что воздействие «учёной республики» сконцентрировано на учащейся молодёжи. «Эта учёная республика, находясь, по организации своей, в полной независимости от губернских властей, образует особое государство, которое, однако, не в состоянии прямо нарушать существующий порядок, но по примеру многих германских университетов, ограничивается подготовкою обучающегося там юношества к восприятию утопических идей».

Затем автор отходит от непосредственного первоначального предмета своего доклада и пытается создать некоторую схему понимания действий и целей тайных обществ. Прежде всего, обращается внимание на широчайшее распространение тайных обществ в Европе, из которой они и проникают в Россию. Это напрямую является следствием деформации религиозных институтов современной Пауллучи Европы, детерминировавшей возникновение различного рода религиозных и псевдорелигиозных объединений. Первые, реагируя непосредственно на религиозный кризис и руководствуясь живым религиозным чувством, пытаются найти выход из сложившегося положения, инициируя создание новых или обновление старых культов. К этому направлению относится традиционное масонство.

Второй тип обществ за внешне религиозной деятельностью скрывает свои подлинные цели: это разрушение самих религиозных оснований общества и последующая политическая хаотизация (революция). Ситуация усугубляется тем, что различия между двумя типами тайных обществ становятся всё более условными. Объяснение заключается в том, что в религиозные объединения проникают эмиссары политических тайных обществ. Поэтому масонство и другие мистические объединения (к ним Пауллучи причисляет даже ланкастерские школы взаимного обучения) в действительности представляют собой реальную угрозу. «Хотя видимая цель этих обществ состоит в поднятии религиозного культа, что само достойно уважения, но при этом не без основания следует опасаться, чтобы под личиной усердия и благочестия туда не проскользнули эмиссары новых обществ». Среди псевдорелигиозных обществ Пауллучи особо выделяет Библейское общество, что, учитывая, как мы показали, более чем положительное отношение к Библейскому обществу со стороны Александра I, было достаточно рискованным. Экуменическая составляющая деятельности данной организации трактуется сугубо с конспирологических позиций. Делается вывод, что следствием подобных действий будет не примирение различных христианских течений, но, напротив, обострение конфронтации, в результате которой усилятся позиции тех тайных сил, что стоят за внешне безобидными «религиозными филантропами».

Для борьбы с тайными/псевдорелигиозными обществами маркиз предлагает следующее:

«1) Воспретить по всей Империи все тайные общества и сборища, потому что они представляют орудие, которым плуты также легко могут воспользоваться, как и честные люди. Ваше величество, как в сердце своём, так и в мудрости своей найдёте средство отнять у этой меры всякий характер гонения.

2) Ваше императорское величество, благоволите повелеть, чтобы приняты были самые действительные меры к строжайшему наблюдению за всеми сборищами, соединяющими для молитв, — на тот конец, чтобы они не стремились к нововведениям в религии и чтобы не могли в них проникнуть виды политические».

В своём третьем и последнем конспирологическом отчёте Пауллучи вновь настойчиво рекомендует обратить самое пристальное внимание на характер деятельности Библейского общества: «Я глубоко убеждён в том, что мистицизм, библейские общества, взаимное обучение, видоизменённый католицизм и пр. и пр. не менее вредны для государственного благосостояния, как всякие другие тайные общества, и что они представляют готовый материал для революции». Призрак Французской революции, начавшейся борьбой за просвещение и религиозную терпимость, заставляет, по мнению Пауллучи, более осторожно относиться ко всем религиозным и культурным новациям. Реакция маркиза Пауллучи для нас является ещё более показательной и значимой в том плане, что жёсткая позиция маркиза по масонской проблеме, несомненно, отражает европейский социокультурный опыт, перенесённый на русскую почву.

Хотя письма генерал-губернатора Лифляндского и Курляндского остались без последствий, несколько позже, в 1823 году, последовал указ Александра I о закрытии литовских масонских лож, что стало результатом доноса С. Мицканевского. Сам Мицканевский состоял более трёх лет в одной из литовских лож, а прозрение его сопровождалось требованием вернуть 75 рублей серебром, выплаченных им в качестве членских сборов. Обвинения, сформулированные раскаявшимся масоном, носили абстрактно-отвлечённый характер и повторяли избитые ходы европейской конспирологической мысли. «Главная тайна масонства состоит в том, чтобы распространить между всеми состояниями людей вольность и равенство, истребить деспотизм или самодержавное правление; всё сие очевидно угрожает народам потрясением или революциею, подобно тем, какие были во Франции, Испании, Португалии, Неаполе и Турине».

Отсутствие оригинальной концепции, чёткого структурирования текста доноса находят своё объяснение в следующем факте: момент внезапного раскаяния Мицканевского сопровождается другим значительным событием в его жизни. По отзыву литовского военного губернатора, «шляхтич Мицканевский был прежде членом виленской квартирной комиссии и за разные злоупотребления, вместе с другими членами, находится под судом». Неизвестно, в чём раскаивались прочие члены репрессированной квартирной комиссии, но совершенно ясно, что для шляхтича Мицканевского написание бумаги на высочайшее имя было актом не конспирологического толка, обусловленного идеологическими и политическими трансформациями, но попыткой хотя бы отчасти смягчить неизбежный удар судьбы. Тот факт, что закрытие масонских лож всё же произошло, следует рассматривать в большей степени не как обострённую реакцию на конспирологическую схему, предложенную Мицканевским, но как попытку пресечения нелегитимных контактов между Польшей и прибалтийскими губерниями.

Записка Голицына «О иллуменатстве в 1831 году» структурно делится на две большие части. В первой формулируются целевые установки и механизмы деятельности ордена, формулируемые следующим образом: «Цель иллюминатства <…> ведёт к мечтательному водворению всеобщей морали, долженствующей всё заменить у человека и приводит чрез постепенные революции все государства в разрушение, и обещает человеку какое-то патриархальное состояние, для достижения коего должны исчезнуть все цари земные и народы». Во второй части излагается история деятельности иллюминатов в России и социально-философский анализ текущего положения дел в государстве. Интерес для нас также представляют обширные приложения, по замыслу автора — концептуально подкрепляющие основные тезисы и выводы доклада. Приложения включают в себя следующие девять пунктов:

1) Выписка из книг некоторых правил Вейсгауптова учения.

2) Выписка из уроков профессора Арсеньева.

3) Выписка из уроков профессора Германа.

4) О праве естественном — Куницына.

5) Проповедь Филарета.

6) О философии Шеллингова.

7) Выписки из учения профессора Германа с опровержением.

8) Копия с оригинальных донесений попечителя Рунича.

9) Устав об иллюминатах в выписках.

Как мы видим, большая часть документов имеет не политический характер, все материалы так или иначе связаны с образовательной сферой, что составляет, как мы покажем далее, системную основу конспирологической работы Голицына. Персональный ряд работы достаточно многообразен (Кочубей, Тургенев, Злобин и др.), но парадигмально «завязан» на фигуре М. М. Сперанского, являющегося центром заговора иллюминатов, согласно версии Голицына. Началом деятельности иллюминатов в России служит следующее событие: «В 1808 году, во время Эрфуртского конгресса, он, Сперанский, был принят в высокую степень иллюминатства, сделан провинциальным начальником и дан ему был в помогу от главы ордена Вейсгаупта иллюминат Фесслер <…>». Дальнейшие «доказательства» вины Сперанского строятся в основном на личных разговорах автора с теми или иными лицами, на апелляции к сведениям, которые могут подтвердить лица, известные императору. Разрушительные замыслы иллюминатов реализовывались, по мнению Голицына, различными методами: от намеренного уничтожения финансовой системы Российской империи до расстановки участников заговора на ключевые государственные посты.

Большая роль в построениях Голицына отводится именно Фесслеру. Симптоматично, что фамилия Фесслера присутствует и в рапорте Дибича, который его называет «известным иезуитом-якобинцем» и говорит о наличии несомненной связи Фесслера с тугенбундом. Формально И. А. Фесслер не занимал высоких государственных постов. Бывший член ордена капуцинов, перешедший в протестантизм и написавший историю масонства, он в 1809 г. (время расцвета александровского либерализма) получает кафедру восточных языков и философии в Александро-Невской духовной академии. В академии выясняется, что переход в протестантизм не был конечным пунктом духовной эволюции Фесслера. Уже в качестве атеиста бывшего профессора высылают в Саратовскую губернию, где он пребывает до конца дней своих. Возникает вопрос: чем объяснить такое исключительное внимание к фигуре, обладающей довольно яркой, но всё же не невероятной для того времени биографией?

Ответом на этот вопрос служит как раз деятельность Фесслера в качестве педагога в духовной академии, то есть роль не политическая, но педагогическая. Именно как педагог бывший католический монах оказывает не политическое, но идеологическое воздействие, о чём позже, весьма прочувствованно, скажет В. В. Зеньковский. «В русском масонстве формировались все основные черты будущей “передовой” интеллигенции — и на первом месте здесь стоял примат морали и сознание долга служить обществу, вообще практический идеализм». Первые русские конспирологи довольно точно, хотя, возможно, и интуитивно определили значение образования как мощного фактора формирования той социальной силы, которая неизбежно вступит в конфликт с существующим общественным порядком. Поэтому Пауллучи, говоря о масонстве, по необходимости должен был обращаться к университетским проблемам. Голицын практически целиком посвящает приложение к записке «О иллуменатстве в 1831 году» конспектам лекций университетских профессоров. С этой точки зрения первые русские конспирологи начала XIX века сумели парадигмально точно обозначить среду возникновения не только тайных обществ, но «теории заговора».

Какова же была реакция Николая I на доклад Голицына? Исходя из субъективных и объективных предпосылок царствования Николая и сложившейся на тот день международной ситуации, реакция императора должна была быть предельна жесткой. Напомним, что все годы царствования Николая омрачались событиями декабря 1825 года. Воспоминания о драматически подавленном путче не сулили заговорщикам (реальным или мнимым) лёгкого осуществления планов. Даже «вербальная» неблагонадёжность могла привести (и приводила в ряде случаев) к весьма печальным последствиям. Наиболее как адекватным, так и известным примером может служить «дело петрашевцев», реальная вина которых не простиралась далее неблагонамеренных разговоров и смутных прожектов. С другой стороны, события 1831 года на европейской арене отвечали самым тревожным опасениям. Французская революция и польский мятеж стали серьёзной угрозой как внешнему политическому положению, так и внутренней стабильности империи. Ситуация усугублялась прямой поддержкой польских мятежников со стороны ряда европейских держав (Франция, Англия). Таким образом, и психологически, и объективно доклад был «созвучен» положению дел. Но реакция Николая оказалась далеко не той, на которую рассчитывал автор. В своем исследовании Н. Шильдер особо обращает внимание на пометки императора на докладе. «В разных местах доноса часто встречаются такого рода пометы: “Требую доказательств”. “Где доказательство”. “Совершенно наглая ложь: я требую доказательств”».

Несмотря на то что труд Голицына, несомненно, принадлежит его перу, отражает его взгляды, личный опыт, следует указать на важный источник его доклада, не попавший в поле внимания большинства исследователей. Речь идёт о другой, не менее важной и колоритной фигуре того времени — М. Л. Магницком, чьё имя постоянно возникало в докладе Голицына. К сожалению, до сих пор личность Магницкого или становилась объектом умолчания, или наделялась такими монструозными чертами, что они не давали возможности адекватной оценки его деятельности. Даже такой объективный и корректный автор, как А. Я. Гордин совершенно необоснованно, безапелляционно заявляет: «Очевидно, в Магницком и в самом деле ощущалось что-то инфернальное. <…> Магницкий был воплощение предательства, ренегатства».

Находясь в то время в ссылке в Ревеле, Магницкий получает указание разъяснить те или иные положения, касающиеся деятельности иллюминатов. Работа была выполнена менее чем за три недели и носила впечатляющее название «Обличение всемирного заговора против алтарей и тронов, публичными событиями и юридическими актами. — О водворении иллюминатства под разными видами в России». Работа Магницкого, как это уже видно из названия, делится на две части. В первой из них даётся экскурс в историю иллюминатов, где автором особо подчёркивается совпадение пафоса Просвещения с идеологией иллюминатского движения, когда «из европейских университетов составили они (иллюминаты. — М. X.) себе настоящие твердыни».

Также особый интерес, помимо «Обличения…», вызывает более раннее письмо М. А. Магницкого А. А. Аракчееву, отправленное в начале 1826 года.

Это было время очередной «чёрной полосы» в весьма деятельной жизни сановника. После должности симбирского губернатора в 1819 году он назначается попечителем Казанского учебного округа. Должность эта принесла ему достаточно двусмысленную известность. Прежде всего, Магницкий занялся реформированием Казанского университета, усмотрев в относительно либеральной университетской среде благодатную почву для распространения крамольных идей, которые, по его мнению, неизбежно приведут к общегосударственному краху. Альтернативу подобной перспективе Магницкий видел в усилении религиозно-нравственного аспекта в воспитании питомцев университета. Уже в этом устремлении, идущем вразрез с официальной установкой эпохи александровского либерализма, видна принципиальность, которую можно, конечно, оценивать по-разному, но вряд ли стоит упоминать предательство и ренегатство, имеющие своими причинами банальные меркантильные соображения.

Последствия радикальных шагов или, лучше сказать, радикальных планов Магницкого (запрещение или ограничение преподавания философии, усиление надзора за студентами и т. д.) вызвали резко негативную реакцию со стороны даже далеко не либеральных общественных деятелей. Так, членом Главного правления училищ состоял известнейший русский мореплаватель И. Ф. Крузенштерн. Процитируем его высказывание по поводу намерения Магницкого запретить преподавание философии: «Я полагаю, что учение философии, в надлежащем, истинном смысле, есть не что иное, как благотворное руководство к должному употреблению дарованного нам от Бога разума». На отождествление философии и иллюминатства, к чему мы ещё обратимся, адмирал возражал следующим образом: «Общество иллюминатов хотя и существовало до французской революции, было, однако, уничтожено уже в 1785 году, а следовательно, непонятно, почему бы ныне, по прошествии 40 лет, надлежало бы нам опасаться какого-то влияния сего давно забытого общества <…> это приведено только для того, чтобы основать на чём-нибудь мнение г. Магницкого, что иллюминатизм и философия суть одно и то же, и что надлежит исключить сию последнюю из числа учебных предметов России».

Обратим внимание на фактическое совпадение аргументации Крузенштерна с возражениями Николая I, приведёнными выше. Далее, после ревизии в 1826 году Казанского университета генерал-майором П. Ф. Желтухиным и разразившегося следом финансового скандала (обвинение в денежных растратах, махинациях с подрядчиками), М. Л. Магницким был предпринят ряд мер для нейтрализации своих противников и объяснения собственной позиции. Эта цель и реализуется в письме Аракчееву. Магницким даётся конспирологическая интерпретация произошедших с ним «злоключений». «Я понимаю сие происшествие так: шайка, бунт сей готовившая, завладела полициею и некоторыми придворными лицами, которых и побуждала непрестанно клеветать на меня, дабы удалить давно несносного ей обличителя от всякой возможности пробудить правительство». Далее, абстрагируясь от собственной судьбы, автор переходит к общей конспирологической схеме, выведенной им на основе опыта, почерпнутого из деятельности на педагогическом поприще.

«После внимательных розысканий и труда нескольких лет поражен он был (Магницкий говорит о себе в третьем лице. — М. X.) следующими истинами:

1) Всем возмутительным переворотам государств везде и всегда предшествовало возмутительное воспитание.

2) Все тайные общества, на возмущение государств действовавшие, начинали всегда с потайного действия на воспитание.

3) Дух нашего времени либералов, карбонариев и суеверов всё один и тот же дух иллюминатства, в новом только плаще, равно действуют на воспитание.

4) С времен Иосифа II прокрался он к нам и в нашем воспитании делает большие успехи, ибо повсеместно в науках богословских, философских, политических и исторических распространяет неприметным образом самые противные правила православию и самодержавию».

Эти положения Магницкого, при всей их краткости, достаточно адекватны для понимания социокультурного кода того времени. Как показывает исследование Гордина, между сочинениями Магницкого и Голицына существует явная связь. Но Гордин в своём анализе делает упор на межличностном контакте двух конспирологов: «Оказавшись на краю пропасти, Магницкий стал форсированно готовить плацдарм для контрнаступления. В это время он, очевидно, возобновил старые свои связи с князем Андреем Борисовичем, искавшим возможности вернуться к активной государственной деятельности». Безусловно, двух государственных деятелей: опального, находившегося под официальным расследованием, и полуопального, подвергшегося неофициальному остракизму, объединяло общее желание вернуть утраченные позиции. Для нас более важным представляется концептуальное единство версий заговора Голицына и Магницкого. В чём их близость и в чем они отличаются от предыдущих «разоблачителей»? Самой главной чертой следует считать переход от непосредственного разоблачения заговора к «теории заговора».

Как мы видели, неудовольствие Николая I, повлиявшее на то, что голицынский труд не был должным образом оценён, при всей объяснимой мнительности и подозрительности императора, имело причиной как раз теоретичность, абстрактность построений Голицына. Придерживаясь традиционного взгляда на природу, механизм и движущие силы заговора, Николай нуждался в эмпирически подтверждаемом материале (конкретные фамилии командиров полков, а не фамилии университетских профессоров). Также обратим внимание на то, что у Н. Шильдера доклады Голицына и Магницкого вызывают негативную личную реакцию, как и у российского императора.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что «теория заговора» на протяжении царствований как Александра I, так и Николая I проявляла себя в локальных рамках, будучи невостребованной как общественным сознанием, так и политической элитой страны. Даже присутствие среди «заговорщиков» Сперанского, отношение к которому с определённого времени было более чем критическим, не принесло ощутимых результатов. Российское общество, оставаясь традиционным по своему характеру, не воспринимает саму модель «теории заговора».

Примечательно свидетельство по этому поводу А. В. Никитенко, в дневнике которого находит своё непосредственное отражение общественное сознание той эпохи. Лишённый сословных и классовых стереотипов, автор откликается на все важнейшие события своего времени. В записях конца 1848 года Никитенко фиксирует историю некоего Аристова. Разорившийся рязанский помещик с целью поправить своё финансовое положение заявляет в III отделение о наличии заговора против правительства. На полученные деньги авантюрист ведёт разгульный образ жизни, регулярно сдавая своих собутыльников жандармам в качестве участников мифического заговора. Афера была обнаружена благодаря полученному из Рязани письму, в котором была раскрыта подлинная сущность разоблачителя и содержалась просьба наказать: «плута, воришку, картёжника, который наполнил всю губернию своими похождениями и долгами». За этим последовал вполне ожидаемый финал: «Открылась комедия, которую играл этот негодяй, чтобы на выманенные деньги погулять. В заключение он сам во всём признался. Разумеется, всех невинно забранных отпустили, а молодца, говорят, отправили в арестантские роты».

Обратим внимание на то, что событие, зафиксированное Никитенко, подано в форме анекдота и содержательно отсылает нас к гоголевскому «Ревизору», что придаёт действительно комический характер излагаемой истории. Параллель между Аристовым и Хлестаковым саму идею заговора низводит до уровня комедийной завязки. Несомненно, что в этом отражено само отношение к заговору Никитенко, который одновременно являлся и профессором Петербургского университета, и крупным чиновником, занимающимся цензурой печатных изданий.

Кроме этого, одна из причин подобной невосприимчивости к конспирологическому моделированию скрывается в самой природе бытования тайных обществ в России той эпохи. Сошлёмся на мнение В. М. Боковой, исследовавшей непосредственно тайные общества декабристского и постдекабристского периодов. «Приходится признать, что разновидность объединения, пригодного для эффективной тайной политической деятельности, была создана в русских тайных обществах первой трети XIX в. лишь теоретически, как перспективная модель. На практике тайное общество не имело собственных, только ему присущих формальных особенностей, то есть было эклектичным; личные связи в нём преобладали над организационными, и при этом в нём обнаруживалось очевидное тяготение к камерной кружковой деятельности».

Интересным представляется анализ состава непосредственных участников событий 1825 года, их взгляд на собственную конспиративную деятельность и на саму природу тайных обществ, в деятельности которых они принимали участие. «Южанин» Н. В. Басаргин размышляет следующим образом: «Во время существования общества благоденствия, хотя цель оного была известна всем, но у большей части членов сия была побочной. Главная же была та, что мы находились весьма тесно связанными друг с другом. Каждый вечер мы собирались вместе без условия, и всякий излагал малейшие подробности, до него касающиеся, и самые маловажные впечатления, получаемые им в течении всего дня». Более эмоциональным и решительным в своём видении вопроса является А. В. Поджио: «Бывало, соберутся люди-братья! Сколько тут и шуму, и бойкости, и решимости — но нет действия, и люди расходятся, и опять же затишье в тех же умах. Возьмите исторический ход всех тайных обществ, просуществовавших в других государствах! Какое упорство, какую настойчивость вы увидите для достижения хотя бы самой отвлечённой цели. Скажите, мыслимо ли у нас <…> образование таких обществ?». Таким образом, специфика бытования тайных обществ в России говорит об их преимущественно досуговом характере. Учитывая все вышеперечисленные признаки, мы можем говорить о парадоксальном отсутствии конспирологического мышления у непосредственных участников тайных обществ. О политическом аспекте деятельности российских тайных обществ начала XIX века достаточно ёмко и точно сказано Т. Н. Жуковской: «Тайные общества <…> выступали не только готовой формой почти открытого (поскольку в России никогда не было настоящей разветвлённой “конспирации”, в духе карбонаризма) приобщения людей к политической деятельности, но и привлекательной формой публичности».

Интересное и ценное мнение о конспирологическом вопросе мы находим в творческом наследии таких видных революционных демократов, как А. И. Герцен и Н. П. Огарёв. Будучи идейными наследниками декабристов, и, естественно, учитывая опыт декабрьского выступления 1825 года, они выстраивают собственную оригинальную концепцию «тайного общества». Особый интерес в данной связи вызывает фактор «наложения» западноевропейского радикально-революционного варианта «теории заговора», с которым, в силу известных причин, русские мыслители были близко знакомы, на отечественный социокультурный опыт. Напомним, что Герцен и Огарёв оказываются в Европе в разгар революции 1848 года, в подготовке которой принимали активное участие различного рода как полулегальные, так и полностью подпольные национально-революционные организации. Именно эти факторы и определяли актуальность конспирологических изысканий русских политических эмигрантов.

Н. П. Огарёв задаётся вопросом: «Может ли в наше время тайное общество быть полезно и, если может, какая должна быть его цель и организация?» Автор отвечает на собственный вопрос утвердительно, ссылаясь на то, что «весь прогрессивный ход мировой истории направлялся деятельностью тайных обществ». Деятельность последних, по мнению Огарёва, привела к возникновению христианства, Реформации в Европе и, естественно, близких ему революционных событий середины позапрошлого столетия. На современном этапе, применительно к российскому социуму, «тайное общество» становится практически единственным способом проведения «гражданской реформы». Обращаясь к прошлому, осмысливая истоки декабристского движения, Герцен с Огарёвым делают вывод о неизбежности возникновения тайных обществ в российских условиях. «Если б была гласность, не было бы тайного общества и не было заговора. В Англии, например, тайное общество невозможно. Но в государстве, где дела идут скверно, где грабительство и притеснения властей невыносимы, и где об общественных нуждах нельзя говорить вслух, всегда явится необходимость говорить о них втайне, а это и ведёт к тайным обществам». Поэтому говорить о подражательном, опирающемся, в частности, на немецкий социокультурный опыт, характере русских «тайных обществ» не представляется возможным.

Признавая необходимость «тайных обществ», русские демократы, как это ни странно, лишают их собственно конспирологической составляющей. В их представлении «тайное общество» — это не строго засекреченная, с жёсткой иерархией и ограниченным кругом «посвященных», система. Напротив, Огарёв категорически отвергает все перечисленные признаки «тайных обществ». «Порядок подчинения иезуитского общества для нас слишком ненавистен, чтобы мы могли создать нечто подобное. К тому же такой порядок годится только для отстаивания падающего начала. Наш центр должен быть нравственной силой без всяких quasi-правительственных форм. Центробежная сила убеждения и центростремительная сила доверия должны зависеть от искренности понимания и деятельности центральных членов, без всякой формальной иерархии».

Таким образом, «тайное общество» приобретает черты широкого объединения людей демократической, «гражданской» ориентации. Хотя идея общественного переворота и не отрицается, но процесс переворота приобретает новое толкование. В первую очередь ставится такая цель, как нравственный переворот, путь к которому лежит через народное просвещение. Во-вторых, «тайное общество», помимо реформирования социально-политической, экономической, судебной систем, призвано внести вклад в развитие культуры и даже статистики. Приведём один красноречивый пример из составленного перечня объектов исследования. Будущее «тайное общество» должно не обходить своим вниманием такой важный фактор, как «геолого-метеорологическое состояние государства и его отношение к растительности». Как мы видим, классический конспирологический тезис, озвученный Огарёвым в начале работы, «растворяется», превращаясь, по сути, в достаточно стандартный для той эпохи проект радикального переустройства российского общества.

Следующим «ключевым» для генезиса отечественной конспирологии социально-историческим этапом объявляется середина XIX века. По мнению В. Э. Багдасаряна: «Импульсом, обусловившим формирование конспирологических теорий в отечественной историографии, явились мировоззренческие потрясения, постигшие русскую общественность. Шоковую реакцию вызвало сообщение о поражении России в Крымской войне». Следствием поражения является возникновение отечественного конспирологического дискурса. Персональный ряд отечественных конспирологов составляют деятели так называемого «позднего славянофильства», среди которых особо выделяются имена Н. Я. Данилевского и В. И. Ламанского. Подобную точку зрения разделяет и С. Дудаков: «Понятие “заговора” (“владычество”, “противостояние”, “борьба” и т. д.) с эпитетом “всемирный” в качестве объективной силы, угрожающей России, появилось в геополитике до жупела “жидомасонства”. Открытие “всемирного еврейского заговора” было предопределено не его историко-реальным наличием, а его необходимостью для обоснования меняющейся в действительности геополитики Российской империи». Восточная война, согласно приведённым мнениям, формирует сознание глобального противостояния России окружающему миру. Концепция наличия перманентного внешнего, экзотерического врага претерпевает изменение, трансформируясь в идею о внутреннем, конспирологическом противостоянии.

Действительно, обращаясь к творчеству автора «России и Европы», можно констатировать, что своеобразным «толчком» для Данилевского послужили события середины XIX века. Крымская война явилась, здесь мы можем, безусловно, согласиться с обозначенной точкой зрения, началом интенсивного переосмысления традиционных социокультурных схем, как в общественном сознании, так и в социально-философских, исторических контекстах.

Внимание Данилевского было сосредоточено на попытке адекватной интерпретации того факта, что противниками России в Крымской войне становятся страны с очень разнонаправленными интересами, такие, как Англия, Турция, Франция, не раз вступавшие в открытый конфликт друг с другом и имеющие давние взаимные претензии. Более того, в коалицию вступают страны с различной конфессиональной принадлежностью: христианские Англия и Франция объединяются с мусульманской Османской империей в борьбе против другого христианского государства. Осмысливая данный феномен, Данилевский приходит к известному открытию культурно-исторических типов, являющихся, по мнению автора, основой всей социальной, культурной, религиозной процессуальности. Отвергая идею единого, общечеловеческого прогрессивного развития, русский мыслитель приходит к выводу о существовании в историческом пространстве замкнутых социокультурных образований. Возможным итогом бытования этнических, социальных общностей является рождение культурно-исторического типа — особого синтетического образования, соединяющего в себе религиозные, социальные, бытовые, политические, научные, эстетические аспекты социально-исторического развития этноса.

Ситуацию в современной ему исторической науке Данилевский рассматривает с позиций реального бытования лишь культурно-исторических типов, обнаруживая в историографии доминирование искусственной, неорганической систематизации социально-исторического процесса. Смысл такой систематизации заключается в распределении исторических событий по периодам древней, средневековой и новой истории. При этом условной границей, разделяющей, к примеру, древний и средневековый периоды, служит эпоха падения Западной Римской империи. Безжизненность подобной схемы, подаваемой западноевропейской историографией в качестве основы рассмотрения всемирной истории, выявляется при попытке включения истории Индии, Китая и других стран в рамки обозначенного подхода. Требование естественной системы деления заключается в том, что явления внутри данной группы должны иметь высокую степень близости, выявляющуюся при сопоставлении с элементами в других группах. Кроме того, группы должны быть однородными, то есть степень родства, их объединяющая, должна быть одинаковой в одноимённых группах.

Конечно, при определённом интеллектуальном усилии можно найти некоторые имманентные черты сходства между цивилизационным подходом, разработанным Данилевским, и «теорией заговора». Наделение определённого народа жёстко прописанным, только ему присущим социокультурным кодом (культурно-историческим типом) объективно может стать источником конфликта. Но пафос работы Данилевского не отражает стремления к конфликтному пониманию истории, когда конкретные социально-культурные образования, в силу их антагонистической природы, вступают в смертельное противоборство, следствием чего и выступает актуализация «теории заговора» как инструмента решения конфликта. История, согласно мыслителю, есть параллельное развитие множества культур, и прогресс одной из них никак не соотносится с прогрессом другой. Тем самым снимается проблема конфликтности культур, отношения между ними следует называть, скорее, отчуждёнными, чем враждебными.

Также обратим наше внимание на то, что в методологическом аспекте концепция Данилевского, хотя и является, безусловно, оригинальной, но вполне созвучна своему времени. Влияние позитивистского подхода находит отражение в возникновении «органической школы», которая более последовательно и открыто, по сравнению с самим позитивизмом, связывала историко-социальные процессы с естественно-природной средой. В качестве агентов влияния рассматривались множество факторов: климатические, географические (Ратцель, Мужон, Маттецци). И поэтому работа Данилевского достаточно чётко маркирована как социобиологическое исследование, в котором для «теории заговора» не находится места: ни концептуально, ни содержательно. Надо заметить, что подобная ошибка является достаточно типичной для современных исследователей «теории заговора». Пытаясь как можно шире раздвинуть рамки предмета, они «загоняют» в них весьма далёкий от конспирологии материал. Так, И. А. Яблоков, рассматривая содержательные аспекты панафриканизма, делает вывод о наличии в них конспирологических элементов на основании допущения сходства панафриканизма с панславизмом: «У лидеров афроамериканских организаций существовала потребность в формировании образа великой нации с большой историей, достижениями как социального, культурного, так и технологического плана. Общность, объединённая неким национальным опытом, легче способна воспринять националистическую, чрезмерно мифологизированную пропаганду (например, нацистская “арийская нация” или русская панславянская идеология)». Таким образом, конспирологическая детерминанта сводится к весьма туманному «некоему национальному опыту», чего явно недостаточно и что, главное, непродуктивно при объяснении феномена «теории заговора».

На наш взгляд, можно указать на вполне адекватные попытки создания отечественного варианта «теории заговора» в ту же эпоху, когда была напечатана работа Данилевского. Речь идет, в первую очередь, о сочинении Ю. Ф. Самарина «Иезуиты и их отношение к России. Письма иезуиту Мартынову». Представитель младшего поколения славянофилов, Самарин в середине 60-х годов XIX века остро переживает кризис всего славянофильского движения. Кризис был связан и с уходом из жизни одного за другим видных представителей славянофильской мысли, и с общим идеологическим кризисом, явной неактуальностью движения на фоне масштабных либеральных реформ, проводимых Александром II. Самарин в этой ситуации пытается «нащупать» болевые точки общественного сознания, которые позволили бы ему реанимировать идеи славянофильства, используя при этом актуальный, может, даже спекулятивный материал. Наиболее удачным вариантом оказывается обращение к «теории заговора», продемонстрировавшей свой нешуточный потенциал в Западной Европе и США. Как мы показали выше, анти-иезуитская модель конспирологии явилась завершающим этапом формирования «теории заговора» для западного общественного сознания и вызвала не только академический интерес, но и широкое социальное движение. Для Самарина естественная сложность выстраивания востребованной конспирологической модели заключалась в явной диспропорции между реальным присутствием иезуитов в социокультурной жизни России и той угрозой, которую они должны были нести. Для западного обывателя такого вопроса, конечно, не существовало. Русскому же читателю нужно было объяснить, почему именно иезуитов следует воспринимать в качестве той силы, которая, хотя бы потенциально, сможет потрясти основы общественной жизни. И уже здесь Самарин делает существенную оговорку, касающуюся определения источника общественной опасности.

По мысли автора, главная опасность исходит даже не от иезуитов, а от нарастающей либерализации русской жизни. Иезуиты используют лишь благоприятную для них ситуацию, созданную иными силами: «Ходят слухи, что приехавший француз-аббат хлопочет об учреждении при католической церкви иезуитской коллегии, о разрешении иезуитам вновь водвориться в России, или, по крайней мере, в Петербурге, — и что такое ходатайство встречает себе симпатию в некоторой части Петербургского общества. Чем руководятся эти лица Петербургского общества — сочувствием ли к иезуитам, принципом ли высшей терпимости, высшего либерализма, или же мнимо-хитрыми соображениями о необходимости для нас снискать благосклонность Римского двора — нам неизвестно». Автор недолго томит читателя неведением — либерализму, ставшему практически официальной идеологией правящего сословия, русское общество обязано угрозой возвращения иезуитов в Россию: «Возвратиться они могли бы только при покровительстве власти, и именно характер покровительства, а не просто терпимости стало бы носить на себе всякое официальное разрешение, дарованное им правительством». Иезуиты, при всём вреде, который они, безусловно, несут, есть лишь симптом общего социального неблагополучия, корень которого во внутренних проблемах.

Аргументация Самарина против собственно гипотетического возвращения иезуитов в Россию выстраивается с привлечением филологического материала. Русский философ отмечает, что в речевой практике все, относящееся к иезуитам, имеет устойчивый негативный оттенок: «Общее понятие о Иезуитах, как о типическом лице, сложилось и существует; название Иезуита, из имени собственного, перешло в нарицательное, — это своего рода честь, не всем достающаяся, и верный признак исторической роли, мастерски разыгранной на историческом поприще». Понятно, что доверять лицам с подобной репутацией крайне легкомысленно, если не преступно. Самарин обращается к истории, составляя список самых известных преступлений, тайной пружиной которых являлись члены «Общества Христа». К ним относятся знаменитый Пороховой заговора, убийство Генриха IV, заговор с целью убийства Людовика XIII. Сама католическая церковь являлась во многих случаях жертвой иезуитов, зорко следивших за соблюдением своих интересов. Попытки даже самых высших иерархов церкви выступить против политики иезуитов пресекались самым жестоким образом. Несколько римских пап заплатили жизнью, встав на пути иезуитов (Сикст V, Климент XIII, Климент XIV). Однако все перечисленные преступления относятся к извилистым путям европейской истории, знать о которых важно и нужно, но они не вызывают должного психологического воздействия на сознание читателя: чувства сопричастности. Самарин блестяще использует приём, ставший популярным у конспирологов позднего этапа — если заговор не приходит к нам, то мы приходим к заговору. Философ создаёт почти конспирологический детектив, смело вводя самого себя в рамки расследования.

До 1618 года иезуиты свободно действовали на территории Праги, построив там Коллегию св. Климентия. После изгнания «Общества Христа» из Чехии в библиотеке Коллегии осталось множество документов, впоследствии переданных Пражскому университету. Работая в университете, автор находит таинственный документ, помещённый на последних страницах рукописного очерка об истории иезуитов в Чехии. Документ имеет грозное название «Тайные наставления общества иезуитов» и состоит из шестнадцати параграфов. Проведя комплексное исследование (почерковедческое, историографическое), Самарин приходит к выводу, что «Наставления…» есть подлинный документ, написанный иезуитами в начале XVII века и проливающий свет на истинные методы и стратегию действий «Общества Христа». Исходя из документа, единственной целью иезуитов следует признать достижение максимальной власти, но власти, не имеющей внешней формальной атрибутики. Как всякое классическое тайное общество, иезуиты прибегают к методу опосредованного воздействия, когда решения, принятые ими, исполняются лицами, не подозревающими о том, что они стали объектами внешней манипуляции.

Приведём достаточно выразительную рекомендацию, данную по этому поводу: «Если они ищут себе жён, то предлагать им девушек, которые, вместе с родителями, были бы преданы нам, и описывать их государям в том самом виде, в каком они сами желали бы их видеть. Таким образом, мы привлечём к себе посредством жён лица, которые без того были бы нам чужды. Научили же этому опыты, производимые посредством Австрийского дома, в государствах Польском, Французском и прочих герцогствах и областях». Как мы видим, наставления даются после их удачной апробации, опыт отливается в золотые слова теории. Из этой же сферы — совет встречать сановников в школе исполнением стихов, посвященных высоким гостям. Особое внимание уделяется богатым вдовам, которых рекомендуется посещать персонам «со свежим цветом лица». Обольщение должно привести к финансовому могуществу иезуитов, так как женщины под влиянием румяных искусителей рано или поздно перепишут на них часть своего имущества. При этом необходимо искусно поддерживать состояние вдовства, так как второй брак может разрушить все планы на наследование. Среди членов «Общества Христа» следует поддерживать строжайшую дисциплину, всячески поощрять доносы и самооговоры. Ощущение собственной вины делает человека ещё более преданным, он стремится искупить своё прегрешение и поэтому готов исполнить любой приказ, не задумываясь о его моральных и юридических последствиях.

Как мы видим, приведённый Самариным документ практически полностью соответствует уже сформировавшимся к тому времени стереотипам и шаблонам анти-иезуитской конспирологии. Тривиальность приведённого документа компенсировалась созданной автором видимостью недоступности подобной информации для обычного человека. Впрочем, видимо, понимая относительную эффективность такого хода, Самарин помещает наиболее «взрывной» материал в конце своего труда. Он носит условное название «Польский катехизис» и был известен ещё до выхода работы Самарина. Опубликованный в нескольких официальных изданиях, документ относится к периоду очередного восстания в польской части Российской империи в 1864—1895 гг. Согласно данным относительной степени достоверности, документ был найден на теле одного из убитых мятежников. Его текст состоит из краткого свода рекомендаций полякам от «знающих людей». Результат мятежа был ещё не известен, но автор предполагает возможность его провала. Исходя из этой перспективы, обозначаются невоенные методы борьбы с русскими захватчиками. На первый план выдвигается идея экономической войны с Россией. Несколько неожиданно проводится параллель между Польшей и Англией: «Была пора владычества Польши силой её непобедимого и славного оружия; но судьбы Божий неисповедимы; теперь предстоит ей владычество над теми странами силой ума, торговли и просвещения. Взгляни на Англию: нация исключительно торговая, сильнейшая в мире и владычица всего мира. Англия на море, — Польша на суше». У Польши оказывается ещё лучшее положение по сравнению с «владычицей всего мира». Если английские колонии — основа процветания островной империи — удалены на огромные расстояния от метрополии, то основа будущего величия Польши — Украина и Литва — составляют с ней неразрывное геополитическое единство. В порыве местечкового патриотизма автор называет Украину и Литву «польской Индией». Выдвигается идея экономического доминирования над «беспечными и ленивыми» русскими, которые в итоге должны быть морально подчинены полякам. К чисто конспирологическим формам борьбы следует отнести следующий пассаж: «Людям, специально образованным, стараться непременно служить в России, не обращая внимания на возгласы неразвитых людей (не посвященных в тайны политики), что “служить русскому правительству для Поляка — бесчестно”: служа на пользу своей родине в России, каждый Поляк являет в себе великую миссию и самоотвержение для блага своих соотчичей».

Развивая сей тезис, автор советует своим соотечественникам не брезговать и карьерой на государственной русской службе. Тут же автор демонстрирует незаурядную «силу ума», замечая, что государственная служба открывает дорогу к казнокрадству, благодаря чему достигается двойной эффект: личное обогащение подкрепляется благородным патриотическим осознанием ущерба, нанесённого противнику. Следующим пунктом выдвигается положение о мониторинге лиц, враждебно настроенных по отношению к Польше. С ними следует сближаться, заводить дружбу, чтобы вовремя реагировать на возможную опасность. Рисуется величественная картина конспирологического покорения ненавистной империи, последним мазком на которой будет триумфальное освобождение Польши руками самих «беспечных и ленивых русских»: «Когда же, таким образом, во всех управлениях России будут наши агенты и всё государство будет покрыто как бы сетью единодушно действующих наших собратий, то оно будет в наших руках и, со временем, действуя систематически на русское общество, затрагивая нежные чувства сострадания, мы подготовим его к уверенности в необходимости отделения Польши».

Напоследок автор советует провоцировать межэтнические конфликты, призванные, с одной стороны, ослабить государственную власть, а с другой — вывести из-под подозрения польских агентов. Заботливо подбираются жертвы неоправданных репрессий русских: ими должны стать немцы.

Представленный документ отвечает важному критерию — он относится к недавнему периоду истории и, без сомнения, актуален для общественного сознания. Ещё более важно, что он задевает эмоциональную сферу представителей разных политических взглядов: от либералов до консерваторов. Но одновременно с этим возникают два неприятных для Самарина момента. Первый самоочевиден. Каким образом пусть даже подлинный документ польских инсургентов связан с иезуитским заговором против мира? Предваряя текст, автор пишет: «Польский катехизис, это плачевное практическое применение учения Иезуитского, сделался впервые известен в Русской печати во время последнего Польского мятежа 1863 и следующих годов». Априорное заявление Самарина никак не связано с самим текстом документа. В нём лишь мельком указывается на враждебность России истинному свету католического вероисповедания. Но основной содержательный пафос сосредоточен на социокультурном противопоставлении (экономическом, политическом) Польши России. Цель конспиративистской борьбы обозначается ясно и чётко — государственная независимость Польши. Таким образом, между двумя документами, приведёнными Самариным, нет непосредственной связи. Если первый, с некоторыми оговорками, можно признать инструкцией по завоеванию иезуитами тайной власти в католической части Европы, то второй документ отражает локальный эпизод русской истории, участие в котором «Общества Христа» откровенно сомнительно.

Второй момент связан с концептуальным наполнением «теории заговора», по поводу которого мы уже подробно говорили. «Польский катехизис» мог бы соотноситься с реактивным вариантом «теории заговора», если бы в результате польских волнений мятежники добились поставленных целей. Тогда был бы запущен механизм конконспиративистского анализа причин поражения, амортизирующий неудачу в сознании всего общества или его части. В нашем случае это просто не могло произойти. Поэтому можно констатировать, что попытка Самарина адаптировать «теорию заговора» к реалиям 60-70-х годов XIX столетия была изначально обречена на провал. Но это не отменяет факта конспирологического характера работы автора, несомненной рефлексии по поводу уже сложившихся канонов европейского изобретения — «теории заговора». Парадоксально, что в этом случае убеждённый славянофил пытается перенести на отечественную почву элемент европейского социального сознания. Русское же общество отвечает славянофильски, не замечая того, что ещё слишком далеко от западных потребностей и интересов. Причём равнодушие к «теории заговора» мы можем зафиксировать на всех ступенях социальной лестницы России второй половины позапрошлого века.

Работа Самарина была опубликована по частям в еженедельной газете «День», редактором которой с 1861 г. являлся И. С. Аксаков, принадлежавший к известному в русской культуре и философии семейству Аксаковых. Будучи младшим сыном С. Т. Аксакова, И. С. Аксаков, естественно, во многом следовал славянофильской традиции, хотя и в модифицированной форме. Это отличие ярко прослеживается в публикациях Аксакова-младшего, посвященных национальному вопросу. Но если для классических славянофилов национальная проблематика раскрывалась прежде всего как рефлексия по поводу историко-культурного, религиозного пути развития русского народа, то И. С. Аксаков пытался дуализировать национальный вопрос. Его волновало, что или кто мешает русскому этносу наиболее полно реализовать свой потенциал? Из области абстрактных размышлений, коим предавалось старшее поколение славянофилов, он переходит к практическому решению данной проблемы. И здесь ведущее место отводится анализу «еврейского вопроса» — той самой второй стороны национальной проблемы. Безусловно, сама формулировка национального вопроса предполагает наличие конспирологического аспекта его рассмотрения. Аксаков предлагает применить принцип дуальности и к разбору сущности еврейской проблематики. В ней он выделяет две составляющих: социальную и расово-религиозную.

С точки зрения социальной автор отмечает, что положение евреев в Российской империи кардинально отличается от расхожих либеральных стереотипов, представлявших евреев угнетённым и бесправным этносом: «Отчасти под влиянием этой несвободной симпатии, а отчасти в силу более серьёзных и разумных оснований издан целый ряд законодательных мер, пролагающий для евреев путь к совершенной равноправности с полноправнейшими подданными Российской империи. За исключением некоторых ещё остающихся ограничений, между прочим ограничения селиться в великорусских губерниях, евреи (не говоря уже о тех, что учились в университетах) почти уже сравнены в правах с коренными русскими». Более того, социальная эмансипация практически уже состоялась, учитывая фактор экономического доминирования евреев в областях их компактного проживания. Именно этим моментом объясняются широкие антиеврейские протесты в южных частях империи в восьмидесятые годы позапрошлого века. Аксаков осуждает случаи самосуда и других противоправных действий по отношению к еврейскому населению, но приходит к выводу об их неизбежности, вытекающей из сложившейся социально-экономической ситуации: «Если кто хоть раз в жизни бывал на нашем юге и западной окраине, там, где свободно живут евреи, и видел, стало быть, собственными глазами гнёт еврейства над русским местным народом (а мы там бывали, и не один раз), для того последнее народное движение не представляет в себе ничего не только противоестественного, но даже неожиданного». Особо подчёркивается, что «разгром» не носил характера чисто криминального, то есть не сопровождался грабежами, не преследовал корыстных интересов. Налицо, по мнению автора, социальный конфликт между коренным русским этносом и еврейскими социально-этническими группами. В подобной ситуации наделение евреев полноценными гражданскими свободами и правами казалось Аксакову явно преждевременным.

От анализа современных проблем автор переходит к исследованию куда более важного вопроса: в чём причина подобного стихийного неприятия евреев и почему последние с механическим постоянством воспроизводят один и тот же тип отношений с коренным этносом, независимо от страны своего пребывания? А здесь уже необходимо обратиться к расово-религиозной стороне бытования еврейского народа. Автор, придерживаясь объективной позиции, отказывается считать всех евреев опасными и вредоносными элементами. Более того, субъект, принадлежа к еврейскому этносу по рождению, может преодолеть в себе родовое начало, избавиться от признаков и свойств еврейской расы: «Вред <…> не составляет неизбежную личную принадлежность каждого человека еврейской расы; в этом вреде еврей виноват не столько индивидуально, сколько именно как член нации или сын своего народа: одним словом, вредоносность еврейская — свойство национальное, свойство евреев как нации». Приложив внутренние усилия, благодаря нравственно-волевому порыву человек может преодолеть этническую предопределённость. Как мы видим, в данном пункте русский мыслитель существенно опережает своих западных коллег, которые вплоть до конца XIX века придерживались натуралистической концепции «теории заговора», считая расовый или национальный маркер формой социального предопределения. Но Аксаков в то же время оговаривает, что подобные социально-моральные метаморфозы встречаются достаточно редко. Благотворное влияние христианской цивилизации роковым образом нейтрализуется врождёнными свойствами еврейской расы. И доминирует среди этих свойств чувство имманентной принадлежности к тому, что отсутствует в социально-исторической действительности, но присутствует в сознании евреев: «Евреи — это государство, хотя и без государственной организации, рассыпавшееся по лицу всего мира; это — нация, но только лишённая государственной формы, лишённая своей территории, даже своего родного языка».

Таким образом, «тайное общество», к которому принадлежит большинство евреев, — древний Израиль, исчезнувший две тысячи лет тому назад. Исходя из этого, евреи всегда будут чужаками, пришельцами, не испытывающими никаких симпатий к среде своего бытования. И любые попытки культурной ассимиляции изначально обречены на провал, так как в сознании евреев живёт образ былого ветхозаветного величия, от которого они никогда не отказывались. И все их силы, прежде всего, экономические, направляются на «виртуальное» воссоздание и поддержание этого величия. Либеральные проекты по гуманизации отношения к евреям не учитывают основы их жизнедеятельности, а потому никогда не изменят существующий порядок вещей. Необходимо, кроме сказанного, принять во внимание факт рассеяния евреев по всему миру. В каждой стране складываются свои специфические условия пребывания евреев. Стремясь к максимальному комфорту, евреи неизбежно должны создавать свои собственные наднациональные псевдогосударственные органы управления и влияния. Они априорно в совокупности могущественнее всех отдельных государственных образований. Со временем тайное влияние приобретает черты явные, что свидетельствует о том, что внутренне могущество достигло максимума и требует своей легализации. Несколько статей в конце жизни Аксаков посвящает деятельности «Всемирного еврейского союза» (Alliance Israelite Universelle) и его руководителю А. Кремьё. Сама фигура последнего служит подтверждением концептуальной истинности позиции исследователя. Аксаков обращает внимание на формальную ассимиляцию Кремьё, достигшего высокого положения во французском обществе. После революции 1848 года он становится министром юстиции во французском правительстве, с 1875 года являлся пожизненным сенатором. Но формальный социальный успех служил лишь основанием для главного проекта Кремьё — объединения всех евреев мира в наднациональное образование, ради которого и был создан «Всемирный еврейский союз». Было выпущено воззвание, представлявшееся Аксакову доказательством реализации многовековых конспирологических планов евреев: «Какой смелой рукой очерчен этот исполинский еврейский заговор, отмечены достигнутые успехи, указана конечная цель и способы её достижения! Еврейская сеть раскинута по всему миру и опутывает мало-помалу все народы». В этом пункте автор фиксирует успехи «еврейского заговора» прежде всего в европейских странах, стремительно теряющих христианскую идентичность. Антиклерикализм, борьба за свободомыслие понимаются как подрывные действия евреев против основ христианской цивилизации. Непонимание подобного истока секуляризации есть следствие хорошо спланированных и замаскированных акций. Ярким примером тому служит Франция, ставшая республикой и слепо проводящая чуждую ей расово-религиозную политику. Автор моделирует гипотетическую реакцию евреев на социокультурные процессы во французском обществе: «Можно себе представить, с каким восторгом приветствовали они выбрасывание распятий из народных училищ, изгнание имени Божия и Христа из школьных учебников, из официальных актов и всяких публичных действий». Заметим, насколько отличается позиция Аксакова от мировоззренческих установок старших славянофилов. Если последние пытались обосновать коренное отличие русского этноса и православия от европейских народов, то постславянофильская позиция автора зиждется на признании общей судьбы христианских народов, независимо от их вероисповедания. И католики, и протестанты, и православные столкнулись с общим врагом, жаждущим их тотального уничтожения. Осознание этого факта должно стать основой христианского единения, ибо только в таком случае можно надеяться на успешную борьбу с коварным врагом.

Завершая анализ конспирологической концепции И. С. Аксакова, мы можем сделать несколько выводов. Во-первых, как уже отмечалось, использование понятия «раса» носит у автора чисто инструменталистский, даже условный характер. Говоря о «еврейской расе», Аксаков не выделяет специфические натуралистические аспекты этого понятия, в отличие от западных конспирологов той эпохи, имевших богатый опыт расоведческих исследований. Для русского автора понятия «раса», «народ», «нация», по сути, синонимичны. Во-вторых, маркером расы выступает религиозная принадлежность, которая находит наиболее полное выражение в социальной практике. Таким образом, Аксаков, избегая известных ограничений натуралистического варианта «теории заговора», смог перейти к социоцентрической модели конспирологии. В целом, сравнивая позиции Самарина и Аксакова, можно констатировать, что взгляды последнего явно последовательнее, обращены не к изрядно устаревшим конспирологическим стереотипам XIX века, таким как «иезуитский заговор», как в случае с Самариным, но отражают и осмысляют актуальные социально-политические процессы. Впрочем, несмотря на всю «злободневность», концепция Аксакова оставляет равнодушными не только широкие круги читателей, для которых автор, в духе того времени, прочно ассоциировался с «консерватизмом» и «охранительством», но и высших лиц Российской империи, не нашедших в статьях автора поводов для беспокойства.

Как мы помним, в 30-е годы XIX столетия предпринимались попытки легитимизации «теории заговора»; в максимальной форме предполагалось её встраивание в политико-правовые процессы, в минимальной — влияние на принятие конкретных решений. Но обращения А. Б. Голицына, М. Л. Магницкого не нашли соответствующего отклика у Николая I, несмотря на определённое созвучие апокалипсических построений первых отечественных конспирологов и конкретных социально-политических процессов того времени. Своеобразной наследницей Магницкого и Голицына в начале 80-х годов выступает Ю. Д. Глинка. Как и её предшественники, Глинка принадлежала к высшим кругам русского общества, что обеспечивало ей возможность непосредственного обращения к первым лицам императорской фамилии. Проведя долгое время за границей, где она участвовала в интригах, направленных против русских политических эмигрантов, Глинка начинает воспринимать себя не просто как сыщика-дилетанта, но в качестве политического агента русского правительства.

В новой роли Глинка стремится оказывать непосредственное воздействие на молодого императора Александра III. Учитывая трагические события, после которых Александр и получил престол, он должен был быть особенно восприимчив к конспирологической риторике. Тем более что после убийства Александра II волна террора так и не спала. По сути, Александр, безвыездно живший с семьёй в Гатчине, оказался в негласной осаде. Из-за опасности новых покушений постоянно переносилась церемония коронации в Московском Кремле, которая традиционно играла роль неофициального, но авторитетного для страны свидетельства преемственности власти. В данной ситуации любой намёк на заговор воспринимался более чем серьёзно.

Письмо Глинки Александру III представляет собой попытку донести до царя информацию на крайне актуальную тему. Но центральное место в письме занимают сведения не об активности заговорщиков-революционеров, речь идёт о куда более экзотической опасности. По словам Глинки, ультиматум России и её верховной власти выдвинул Всемирный еврейский союз. «Главный раввин Парижа» потребовал предоставить еврейскому населению России религиозные и гражданские права. По поводу Всемирного еврейского союза корреспондент говорит коротко, но эффектно: «Этот Союз — гигантская сила, располагающая огромными деньгами и пользующаяся широкой сетью тайных связей».

Реактивность «теории заговора» наиболее ярко проявляется при обращении к отечественной истории начала XX века. Исследователи вполне логично указывают на всплеск конспирологических настроений после первой русской революции 1905 года как на явное свидетельство присутствия и активности «теории заговора» в социокультурном пространстве России. Факт предрасположенности российской ментальности к конспирологическому мышлению у некоторых авторов не вызывает сомнений: «Особая подверженность России конспиративизму имеет несколько объяснений. В самодержавном государстве не было легитимного политического пространства для политических дискуссий и процессов. <…> Другое объяснение — это несколько двусмысленное положение России по отношению к Европе. Вызвать у русских страхи перед заговорами иностранных правительств против России оказалось совсем нетрудно».

Не возражая против признания явного роста конспирологических настроений в указанный период отечественный истории (о чём ещё пойдёт речь ниже), обратим внимание на степень манипуляционного воздействия «теории заговора». В отношении западноевропейского менталитета можно определённо сказать, что «теория заговора» выступает в качестве детонатора социально-политических процессов. Наиболее ярким и известным примером тому служит так называемое «Завещание Петра I», впервые опубликованное французским историком Лезюром в 1812 году в книге «О возрастании русского могущества с самого начала его до XIX столетия». Степень влияния этого апокрифического документа, раскрывавшего «долгосрочные коварные планы русских монархов», была настолько велика, что стала одним из идеологических факторов, способствовавших началу Крымской войны.

Говоря о начале Крымской войны, заметим, что апелляция к «Завещанию Петра I» не исчерпывала конспирологического антуража назревавшего конфликта. Достаточно известный и популярный английский публицист и политический деятель Д. Уркварт в своей газете «Morning Advertiser», начиная с осени 1853 года, подробно развивал тему глобального заговора русской монархии против цивилизованного демократического мира. Масштабность подрывной деятельности царизма отражается хотя бы в факте подкупа Николаем I Мадзини. Будучи членом английского парламента с 1837 года, Уркварт использует возможность публично разоблачать коварные планы русской монархии. Особую пикантность конспирологическим построениям английского борца с русским империализмом придавало, к примеру, то, что «он резко критиковал английское правительство за недостаточно решительную борьбу против “русской опасности” и даже самого Пальмерстона именовал русским агентом».

Но Уркварт не ограничивался современностью в разоблачении «русского заговора», историческим подтверждением которого служил уже и такой серьёзный источник, как Библия. Обращаясь к Ветхому Завету, английский публицист проводит параллели между Нововавилонским царством и Российской империей. Но эта связь, по его мнению, носит не отвлечённо-символический характер, а конкретно-исторический. Оказывается, что один из вариантов имени Навуходоносора — Небукаднецар — расшифровывается следующим образом: «Нет бога, кроме царя». Здесь мы должны отступить от темы «Завещания…», обратившись к фигуре одного из сторонников Уркварта и его весьма экстравагантной конспирологии. Речь идёт о таком знаковом персонаже, как Карл Маркс. Но что может объединять консервативного английского деятеля, критиковавшего кабинет премьер-министра Пальмерстона за излишний либерализм, с леворадикальным публицистом? Ответ заключается в близости взглядов на роль России в европейской политике XIX века.

Как известно, Маркс активно интересовался военно-политическими, экономическими и дипломатическими аспектами «восточного кризиса» и последовавшей за ним Крымской войны. Им были написаны ряд статей, памфлет «Лорд Пальмерстон» и весьма примечательная, хотя и незавершённая работа «Разоблачения дипломатической истории XVIII века». Формально работа должна была быть посвящена вопросам русско-английских отношений восемнадцатого столетия, т. е. предыстории собственно «восточного кризиса». Марксу не удалось добиться издания работы, и он решает публиковать её по частям. Для публикации автор выбирает газеты сторонников Уркварта: «Sheffield Free Press» и «Free Press», в которых в 1856-1857 гг. были напечатаны отдельные завершённые главы исследования. При всей фрагментарности, отсутствии выводов и связок между частями работы, «Разоблачения…» содержат некое концептуальное мнение, которое не мог не разделять экстравагантный автор теории «Навуходоносора — Небукаднецара».

Рассуждая об англо-русских отношениях восемнадцатого столетия, Маркс приходит к смелому заключению: английская внешняя политика была объектом манипулятивного, конспирологического воздействия со стороны русских. В начале работы приводятся образцы дипломатической переписки той эпохи, заставляющие автора буквально негодовать, сетуя на их непереносимо оскорбительные для английского национального сознания тон и содержание. «Несмотря на их секретность, частный и доверительный характер, английские государственные деятели говорят между собой о России и её правителях в тоне благоговейной сдержанности, низкого раболепия и циничной покорности, которые поразили бы нас даже в публиковавшихся донесениях государственных деятелей России. Русские дипломаты прибегают к секретности, чтобы скрыть интриги против чужеземных наций». Маркс задает вопрос: в чём причины этого удивительного русофильства, приведшего к тому, что английский двор является проводником русской политики? При этом экспансионистский, захватнический характер русской империи со временем становится всё очевиднее. Следует указание на поворотный момент европейской истории, определяющий данную трансформацию — правление Петра I. Именно Пётр I сумел превратить объективных конкурентов России в своих союзников, используя богатый набор способов воздействия: от скрытого обмана, провокаций до действий специальных секретных агентов.

Но подобные «методы» не есть лишь достижения индивидуального Петровского гения. Они с необходимостью вытекают из всей истории Руси-России. Маркс обращается к основным эпизодам развития русской государственности, находя там конспирологические основания. Так, анализируя деятельность Ивана Калиты, автор выделяет следующие моменты, определившие возвышение московского князя: «Для достижения этой цели ему надо было втереться в доверие к татарам, цинично угодничая, совершая частые поездки в Золотую Орду, униженно сватаясь к монгольским княжнам, прикидываясь всецело преданным интересам хана, любыми средствами выполняя его приказания, подло клевеща на своих собственных родичей, совмещая в себе роль татарского палача, льстеца и старшего раба. Он не давал покоя хану, постоянно разоблачая тайные заговоры». Используя тактику «теории заговора», Калита не только добивается главенствующей роли среди равных ему, но и исподволь подрывает могущество Золотой Орды, обращая формальных угнетателей в проводников своей политики. «Иван Калита превратил хана в орудие, посредством которого избавился от наиболее опасных соперников и устранил всякие препятствия со своего пути к узурпации власти». Специфика методов московского князя, по мысли Маркса, закладывает основы строительства «московской империи», генетически предопределяя особое положение «теории заговора» — по сути, центрального актора российской государственности. Доказательством тому служит царствование Ивана Грозного — прилежного ученика своего учителя — Ивана Калиты. Придя к власти в период неуклонного и видимого заката Золотой Орды, Грозный, невзирая на это, отказывается от открытой, «честной» борьбы, предпочитая проверенные опытом предков методы, эффективность которых блестяще подтвердилась: «Через подкупленную татарскую женщину он склонил хана к тому, чтобы тот приказал отозвать из Московии монгольских наместников. Подобными незаметными и скрытыми действиями он хитростью выманил у хана одну за другой такие уступки, которые все были гибельными для ханской власти. Таким образом, могущество было им не завоёвано, а украдено. Он не выбил врага из крепости, а хитростью заставил его уйти оттуда». Мощную Новгородскую республику Грозный победил также лишь с помощью приёмов конспирологии. Он постоянно провоцировал конфликты внутри новгородского общества, становясь то на одну, то на другую сторону, что с неизбежностью привело к упадку ещё совсем недавно богатой и сильной торговой республики. После этого поглощение Новгорода являлось лишь технической проблемой. Но при всём «коварстве» и «нечистоплотности», московские правители решали задачи актуальные и значимые только для восточных окраин Европы. Поэтому Европа достаточно равнодушно относилась к происходящему, а может быть, даже и не различала всех тонкостей и хитросплетений «московитской политики».

Ситуация коренным образом изменяется в начале восемнадцатого века, когда на арену европейской истории приходит нежданный и незваный герой — Пётр I. Маркс признаёт гениальность личности первого русского императора, сумевшего не только преобразовать собственное государство, но и внести существенные коррективы в привычные европейские геополитические раскладки. И всё же подлинный гений Петра, по мысли автора, следует видеть в том, как он сумел применить накопленный богатый конспирологический опыт русской политики в самом сердце цивилизации — Западной Европе. «Пётр Великий действительно является творцом современной русской политики. Но он стал её творцом только потому, что лишил старый московитский метод захватов его чисто местного характера, отбросил всё случайно примешавшееся к нему, вывел из него общее правило, стал преследовать более широкие цели и стремиться к неограниченной власти, вместо того чтобы устранять только известные ограничения этой власти. Он превратил Московию в современную Россию тем, что придал её системе всеобщий характер». И западный мир оказался бессильным перед отточенной конспирологической методикой своего восточного соседа. Изощрённая западная дипломатия сдалась перед «системой всеобщего характера». Английская внешняя политика, известная всему миру своим прагматизмом и умением отстаивать собственные интересы, превращается в последовательного проводника интересов России. Падение Швеции стало возможным лишь при молчаливом согласии английской правящей элиты, заражённой непонятным «русофильством». Но природа этого феномена проясняется, если мы вспомним историю Золотой Орды, уничтоженной своим «покорным данником». Европа, раздираемая эгоистическими, частными интересами, рискует повторить судьбу своего азиатского предшественника.

Заметим, насколько сложная перед нами концепция, завязанная на одном только историческом персонаже — Петре I. Она разнесена во времени, её создатели, толкователи и сторонники представляли разные социально-политические, религиозные страты и зачастую, помимо консенсусного принятия «теории заговора», не имели ничего общего. В 1836 году во Франции выходит новая редакция «Завещания…», подготовленная Ф. Гайярде и включённая им в состав «Записок кавалера д'Эона, напечатанных в первый раз по его бумагам, сообщённым его родственниками, и по достоверным документам, хранящимся в Архиве иностранных дел». Гайярде утверждал, что известный авантюрист XVIII века кавалер д'Эон, благодаря своей дружбе с императрицей Елизаветой, сумел получить доступ к секретным русским архивам и выкрасть оттуда текст «Завещания…» В 1757 году он вывозит документ «огромной важности» во Францию, где он на долгие десятилетия оседает в частной библиотеке. В отличие от варианта Лезюра, издание Гайярде содержало формальные признаки документа — вступление, обозначение авторства, пункты «завещания». Правда, удивительные метаморфозы происходят с содержанием самого «документа». В новом изводе делается упор на обоснование особых отношений с Англией, так как она обладает рядом важных для России качеств: «Преимущественно добиваться союза с Англией в видах торговли, ибо это именно та держава, которая для своего флота наиболее нуждается в нас и которая может быть наиболее полезною для нашего флота. Обменивать наш лес и другие произведения на её золото и установить между её и нашими торговцами и моряками постоянные сношения, которые приучат нас к торговле и мореплаванию». Но радение о росте торговых связей в перспективе выхода России к границам Индии и Персидского залива оборачивается совсем иным. В новых условиях конфликт между Россией и Англией представляется русскому императору неизбежным. И первым делом в сложившейся ситуации следует отказаться от торговли с Англией, что неизбежно отразится на внутреннем состоянии английской монархии.

Примечательно, что в «Разоблачениях…» Маркс фактически дублирует свежий вариант «Завещания…», в подробностях разбирая экономические отношения между двумя странами. Используя богатый статистический материал, Маркс доказывает, что торговые отношения приобретают дисбалансированные очертания, свидетельствующие о постепенном подчинении Англии российскому экономическому диктату: «Если, таким образом, с присоединением шведских областей к России британский рынок для русского сырья расширился, то, с другой стороны, русский рынок для британских промышленных товаров сократился, в период господства теории торгового баланса такая особенность вряд ли могла говорить в пользу этой торговли». Следует «порадоваться» за Петровский гений, предвидевший такие мельчайшие детали будущего. Вариант «Завещания…», предложенный Гайярде, становится основой для множества републикаций. Впрочем, каждый последующий публикатор стремился оставить свой след в истории «судьбоносного для Европы документа», прибавляя или опуская некоторые частные моменты. Так, польский историк Л. Ходзко обнаруживает психологический элемент в истории текста. Его первый вариант был составлен Петром уже в 1709 году, после триумфальной полтавской виктории, а потом дорабатывался до самой смерти императора. Видимо, победа над Карлом XII послужила мощным стимулом, показав принципиальную достижимость для Петра практически любых целей. Естественно, что большое количество публикаций неизбежно привело к возникновению внутренних противоречий. Например, французский военный историк Корреар относит начало работы над «документом» к 1710 году, а последняя петровская редакция датируется 1722 годом, в период после заключения Ништадского мира. Окончательное же оформление «Завещания…» французский исследователь «поручает» А. И. Остерману и помечает 1730 годом. Впрочем, такие мелочи не влияли на общую оценку «документа», в истинности которого никто серьёзно не сомневался.

Далее, уже в 1860 г. «Завещание Петра» вновь привлекает к себе внимание — в свете польских событий. В определённых кругах оно становится основанием для обсуждения действий европейских стран против России. 70-е годы XIX в. добавляют новый штрих к «исследованиям» «Завещания…». Аббат М. Гома в книге «Завещание Петра Великого, или Ключ к будущему» разоблачает коварные замыслы русского императора, но уже в отношении, как ни странно, Японии, призывая католиков всего мира, в свете столь удручающих перспектив, к крестовому походу против России. Особо следует подчеркнуть, что как само качество изготовления «Завещания…», его содержание, так и период его актуализации указывают на явные признаки подделки. Несмотря на это, как мы видим, подобный идеологический продукт находит свою достаточно широкую и многообразную аудиторию. Поэтому нельзя не согласиться со словами В. П. Козлова о роли и значении «Завещания»: «Оно формировало в общественном мнении “образ врага” — России. Монархическая Европа должна была поразиться коварством русской монархии, которая во имя достижения мирового господства разрабатывала далеко идущие планы. Для прогрессивной общественности Европы “Завещание” представлялось очередным доказательством имперских устремлений России». Уже исходя из этого, объяснение конспирологического мышления отсутствием «легитимного политического пространства» представляется нам не совсем верным.

 

ГЛАВА 6.

Особенности бытования «теории заговора» в отечественном социокультурном пространстве в начале XX века

Обратимся вновь к подъёму конспирологических настроений в России начала XX века. Означает ли этот подъём формирование собственно «конспирологического мышления»? На наш взгляд, это не совсем верно. Природа реактивности подразумевает достаточно локальное поле взаимодействия, в жёстких границах причинно-следственных связей. В качестве примера приведём отрывок из дневника М. Кузмина, отражающий не только эстетические искания русского поэта, но и дающий представление о социальных реалиях тех лет. «Я говорю сам для себя и называю всё своими именами; жиды и жидовствующие нахалы, изменники и подлецы губят Россию; они её не погубят, но до полнейшей нищеты и позора могут довести… Что им Россия, русская культура, богатство? Власть, возможность изблёвывать своё лакейство, поганое краснобайство, дикая пляска осатанелых жидов». При всей экспрессивности цитируемого отрывка, оценка поэтом ситуации лишена апокалипсической окраски, свойственной конспирологическому мышлению. Энтропийные процессы в социальной действительности первой русской революции, при всей их мощи, имеют естественное ограничение: «они её не погубят, но до полной нищеты и позора довести могут». Также заметим, что характеристика агентов «теории заговора», даже учитывая отсылку к их «осатанелости», сопровождается уничижительными инвективами: «лакейство», «краснобайство» и т. д. При этом иерархия социально закреплённых ценностей хотя и подвергается весьма существенной деформации, но всё же сохраняется в качестве единственно возможной для социального большинства.

Поэтому в центре внимания первых конспирологов — попытка объяснения непосредственных причин революционного кризиса 1905 года. А. И. Генц в следующих словах определяет уровень масонской опасности: «В России масонства, давшего нам в своё время мартиниста Новикова и декабристов — официально давно не существует: с указом 1822 года масонские ложи были закрыты у нас навсегда; но ужасная русская действительность показывает нам, что свою разрушающую работу масонство у нас тем не менее ведёт, и сопровождается она, увы, блестящим успехом». Но примеры «блестящих успехов», за практически полное столетие, отсутствуют. Доказательная часть авторских рассуждений основывается лишь на непосредственном описании событий русско-японской войны и последовавших за ней революционных выступлений. «А что касается других видов масонской измены — то какие возмутительные примеры её видели мы хотя бы в японскую войну, когда интеллигенция и здесь, и на театре военных действий возбуждала солдат к нарушению долга перед родиной; когда открыто устраивались фестивали по случаю наших поражений!» Отметим, что предъявляемые обвинения имеют опосредованное отношение к «теории заговора». Действительно, упрекать «тайное общество» в организации «фестивалей», то есть праздников, — значит лишать его конспиративного начала. Это, по существу, означает аннигиляцию самого смысла его существования. Реальным объектом авторской претензии становятся не масоны, но радикальная часть русской интеллигенции, для которой, действительно, были характерны подобные настроения.

Действительно, широкое распространение радикальных настроений у русской интеллигенции заставляло властные органы с подозрением относиться к возникновению тех или иных общественных организаций. Зачастую пристальное внимание привлекали организации внешне вполне безобидные, но обладающие «конспирологическим потенциалом». Так, серьёзные опасения вызывали стремления учредителей Автомобильного клуба «исследовать состояние дорог, способствовать их улучшению (ставить на них вывески, устраивать повсеместно гаражи, стоянки, питательные пункты, магазины и т. д.)». Предполагалось, что за подобными инициативами скрывается попытка узурпации функций правительственных органов. Не меньшее волнение вызывали организации эсперантистов. В докладе Департамента полиции обер-прокурору Св. Синода В. К. Саблеру раскрывались далеко идущие планы поборников создания нового общечеловеческого языка, объединённых в общество с «подозрительным» названием «Звезда свободы»: «эсперантистский союз “Звезда (иначе Мир) свободы” <…> имеет своим основанием <…> бороться при помощи печати с религиями, догматами и предрассудками, стремиться к уничтожению милитаризма, распространению путём организации курсов или иными способами языка “эсперанто” между интернационалистами, социалистами и даже между анархистами, вести пропаганду освободительных идей среди эсперантистов и, наконец, оказывать услуги по эсперантским переводам рабочим синдикатам всех стран». Несомненно, что главная опасность скрывалась в «иных способах» действий последователей Л. Заменгофа. Впрочем, одна из задач вырисовывалась достаточно ясно — конспирологической «специализацией» эсперантистов является коммуникационная сфера. Сам язык «эсперанто» подавался как средство, обеспечивающее информационную безопасность тайным обществам в невидимой войне против государства и религии. Объективно положение усугублялось тем, что сами эсперантисты не чуждались «конспирологических» приёмов: активно использовались псевдонимы, проводилась своего рода «вербовка» влиятельных общественных фигур в различных странах с намерением обеспечить защиту и поддержку поборников нового языка.

Автомобилистами и эсперантистами не исчерпывался список потенциально подозрительных организаций, преследующих скрытые подрывные цели. К ревнителям технического прогресса и создателям общемирового языка были присоединены спортсмены. Речь идёт о таком виде спорта, постепенно обретавшем популярность, как футбол. Оказалось, что тренировки и футбольные матчи могут быть идеальным прикрытием для заговорщиков, которые разрабатывали тактические планы восстания во время тренировок и в перерывах. Подобная «широта интересов», совмещение спортивных занятий с разработкой планов грядущего восстания, отмечалась у членов Рышковского общества футболистов Курской железной дороги. Заметим, что, как и в случае с обществом эсперантистов, данный пример имеет некоторое рациональное основание. Действительно, в событиях революции 1905-1907 гг. активное участие принимали именно работники железной дороги, чем и объясняется повышенное внимание не столько к футбольному клубу как «спортивно-конспирологическому» обществу, сколько к настроениям спортсменов-любителей. Для реактивной фазы развития конспирологии, как уже отмечалось, свойственна временная ограниченность «теории заговора», которая на этой стадии служит орудием интерпретации современных событий. При этом события генетически изолированы, не «встроены» в общую конспирологическую вселенную. В центре конспирологической модели реактивного периода находится ключевое событие (политический, экономический кризис, военный конфликт), выводящее общественное сознание из состояния равновесия и сопровождающееся ценностным кризисом. Как правило, кризисный процесс заканчивается внешне благополучно, но при этом проводится «профилактическая работа». «Теория заговора» воспринимается в значительной степени инструменталистски, как средство предотвращения подобных кризисов.

Возвращаясь к конспирологическому содержанию работы Генца, зафиксируем её реактивную природу. Целью автора становится не историческая реконструкция длительного процесса функционирования «тайного общества» и результатов его имманентного воздействия на социальные процессы, но объяснение конкретных, наглядно-эмпирических фактов. Сосредоточенность на настоящем лишает «теорию заговора» важного методологического преимущества: возможности проекции в исторической перспективе. Текущие события, не обоснованные их связанностью с конспирологическим измерением истории, очень быстро теряют силу воздействовать на общественное сознание. То, что сегодня понимается как злободневное, через некоторое время легко утрачивает этот статус, приобретая черты нейтральности. Поэтому тревожная преамбула в начале работы Генца в её конце сменятся весьма оптимистическим взглядом на будущее: «С верой в конечную победу Бога над сатаной; в духовную мощь нашей великой России; в освободительную её миссию, будем бороться с масонством».

Даже Западная Европа оказывается не фатально обреченной на роль жалкой марионетки в руках масонских заправил. Возможность сопротивления, разоблачения масонства, то есть деятельности конспирологов, подкрепляется дополнительным фактором. Он открывается благодаря внутренней слабости «вольных каменщиков». «Масонство обладает лишь могуществом соединённых мошенников. У него нет даже смелости злодейства; оно состоит из трусов, храбрых лишь в минуту торжества, но которые от одного жеста спрячутся в землю. Ни один француз, достойный своей расы, не должен бояться масонов: всё это люди, которые втайне могут заниматься доносами, клеветой, диффамированием, но которые никогда, повторяю, лицом к лицу не вступят в бой с врагом, открыто их атакующим». Итак, грозное и могущественное «тайное общество» внезапно трансформируется в сборище карикатурных «злодеев». И хотя Генц приводит в данном случае слова французского конспиролога, они очень точно отражают восприятие конспирологической опасности в отечественной практике. В этом аспекте обращение к уже практически сформировавшимся канонам и традициям западной конспирологии носит не просто компаративный характер, но и строится на противопоставлении европейскому опыту. Подобный вывод мы можем подтвердить достаточно широким, помимо работы Генца, рядом примеров.

Показательно отношение к конспирологической проблеме в начале работы А. Селянинова «Тайная сила масонства». «Безусловно следует признать одно, — что сведения собственно о масонстве у нас в России очень скудны. Зато вопрос о масонах по многим причинам сильно волнует современную Францию, и там создалась целая масонская литература, уже во многих отношениях способствовавшая освещению этого вопроса. В самом деле, Франция явилась в конце XVIII века и остаётся до сих пор как бы очагом масонства, а поэтому, волей-неволей, для изучения его сущности приходится обращаться к ней». Из приведённого отрывка следует достаточно ясный вывод: масонская, то есть конспирологическая литература недостаточно распространена в России, так как русское общество, в отличие от французского, не является «очагом масонства». Поэтому не удивительно, что большая часть работы посвящена истории европейского масонства, что объясняется как раз наличием обширного материала. Но подобный вариант изложения страдает отсутствием важного элемента — актуальности для русского читателя, без которой масонская опасность представляется абстрактной и умозрительной. Именно эта проблема становится наиболее важной для русской конспирологии и отечественных конспирологических авторов.

Подробно описывая влияние масонства на политическую и культурную жизнь западноевропейских стран и США, Селянинов делает вывод о неизбежном столкновении социально-политических устремлений «тайных обществ» с российским миром: «А теперь предстоит нам совершить величайшее усилие, дабы приготовиться к великой борьбе. Опасность грозит более страшная, чем татарское иго и более стремительная, чем нашествие Наполеона». Следует обратить внимание на то, что, несмотря на высокую степень угрозы со стороны «тайных обществ», отечественные конспирологи дооктябрьского периода говорят лишь о неизбежности конфликта, но не о его реальном протекании. В этом проявляется ещё одна особенность реактивной версии «теории заговора» — обращённость к будущему, которое понимается как область реализации той или иной формы возможного. В компенсаторном варианте «теории заговора» проблема потенциального развития общества существовать не может — в силу объективного превосходства тайных обществ над всеми иными формами социальной организации. В этом контексте, как мы помним, история есть процесс реализации «тайными обществами» своих программ и установок.

Даже наиболее консервативно настроенные авторы, к числу которых, безусловно, относится М. О. Меньшиков, рассуждая о социально-исторических перспективах, всякий раз обращаются к будущему развитию конфликта. «Мы ещё не знаем всех последствий смешения отдельных племён и классов, мы ещё в начале падения народной веры и политического миросозерцания». Первые русские конспирологи, в силу их оторванности от западной модели «теории заговора», зачастую пытались увязать грандиозные схемы мировых заговоров с каким-либо отдельным фактом или событием, тем самым существенно сужая границы конспирологической вселенной. Объектами применения конспирологических схем становятся личности и события, явно не укладывающиеся в масштабы «теории заговора». Весьма интересно и симптоматично в данном ключе предисловие В. Прав дина к работе Е. Дюринга «Еврейский вопрос», вышедшей на русском языке в 1906 году. Автор предисловия констатирует агрессивную социальную природу евреев, рассуждая о деле Дрейфуса, следующим образом: «Если Франция виновата перед еврейством в насилии над одной личностью, которую она потом, так или сяк, оправдала, т. е. сняла с себя упрёк в насилии, то не виноваты ли евреи в целых тысячах насилий над личностями других народов?»Неутешительный ответ следует из признания криминальной сущности еврейского этноса, социальное благополучие которого является не следствием его особых коммерческих способностей или склонности к практической деятельности, но оборотной стороной его подрывной деятельности. За этой неутешительной констатацией скрывается признание относительности самого конспирологического процесса, который оказывается инициированным событием ограниченного масштаба. Поэтому и последствия представляются весьма вариативными, далёкими от однозначного эсхатологического финала. Показательны в этой связи рассуждения В. П. Эгарта в работе «Надо защищаться». Автор в начале работы пишет о неизбежности конфликта между международным еврейством и Россией, естественно, акцентируя внимание на изначальной враждебности «религиозно-племенного братства» по отношению к «северному славянскому братству». Как мы видим, предпринимается попытка соотнести конспирологический конфликт с западной натуралистической моделью «теории заговора». Но очень скоро Эгарт отказывается от подобной трактовки и начинает рассуждать о социальных истоках возможного конфликта. А в его центре находится вопрос о гражданском равноправии евреев в Российской империи. Гражданское равноправие — это лишь промежуточный шаг к главной цели — экономической свободе. Это снимет остроту конфликта, но приведёт к необратимым, катастрофическим последствиям: «Евреи тогда дадут остальному населению России возможность жить мирно, на таких же основаниях, как это устроилось в странах с еврейским равноправием и, наиболее полным образом, в Америке, т. е., чтобы коренное население работало на евреев, чтобы капиталы сосредотачивались в их ведении».

Конспиролог приводит многочисленные примеры враждебной деятельности международного еврейства по осуществлению этого плана. И особое место здесь занимает еврейская община США. Именно там, по мнению автора, евреям удалось добиться максимального социально-экономического эффекта, в результате чего они фактически получили статус самостоятельной политической силы. Способность влиять на принятие внешнеполитических решений особенно ярко выразилась в период русско-японской войны и всплеска революционного движения. Эгерт говорит о прямом финансировании террористической деятельности «убийц и бомбистов» еврейским капиталом. Здесь следует ещё раз указать на реактивный характер русской «теории заговора» начала прошлого века. Пространство конспирологического конфликта сужается до событий непосредственной социально-исторической данности, нивелируется вся историческая глубина «тайной войны». Но как мы также указывали, благодаря реактивной форме «теория заговора» приобретает черты актуальности, а значит, и общественной значимости. Классические разоблачения сатанистов-тамплиеров вызывают классический же умеренный интерес, конспирологические посылы приобретают очертания схематичной самодостаточности.

Возвращаясь к тексту Эгерта, отметим другой знакомый нам парадокс русской конспирологии той эпохи. Постулируя неизбежность столкновения русского общества с мировым еврейским заговором и признавая всю мощь противника, автор приходит к весьма неожиданному выводу: «В заключении остаётся ещё заметить, что в войне, объявленной еврейством России, последняя будет иметь заграницей естественного союзника. Это антисемитизм, всё более теперь растущий в государствах с еврейским равноправием. Та же Америка, в независимой части своего населения, начинает заметным образом проявлять себя в этом направлении и, при свойственной американцам страсти к преувеличенным размерам во всём, может ещё, пожалуй, когда-нибудь удивить в этом отношении весь мир». Пусть не «весь мир», но читателя своего сочинения Эгерт, действительно, удивляет. Алармистские прогнозы оборачиваются оптимистическим выводом: враг будет разгромлен в собственной цитадели. Рост могущества противника в перспективе диалектически ведёт к его вероятному крушению. Эгерт, конечно, не ограничивается констатацией возможного оптимистичного финала, необходима целая серия подстраховок. В качестве одной из превентивных мер защиты конспиролог предлагает следующее: «Россия должна воевать, и простая логика указывает на выселение евреев из страны как на совершенно необходимое средство обороны». Указанный вариант «ассиметричного ответа» призван лишить противника онтологического преимущества -законспирированной и разветвлённой сети агентов внутри России. Вытеснение внутреннего врага за пределы российского общества представляется единственным путём к победе в конспирологическом противостоянии. Но вытеснение это носит характер не только прикладной, социально-политический, оно может восходить к концепциям социокультурного, религиозного масштаба, более изощрённым с точки зрения содержания.

Вызывает большой интерес конспирологическая позиция В. В. Розанова, который, как известно, проявлял повышенное внимание к различным «тёмным сторонам» жизни: от сексуальных вопросов до деятельности различного рода эзотерических, религиозных тайных обществ. В развёрнутом виде эти проблемы рассматривались в контексте волновавшего философа «еврейского вопроса»: роли евреев в жизни русского общества, их влияния на культуру и политику. На протяжении долгого времени в мировоззрении Розанова равно присутствуют диаметрально противоположные подходы к еврейской проблематике: от жёсткой критики еврейского этноса до заявлений, которые можно отнести к юдофильским. Подобная неоднозначность является общей характерной чертой для его стиля мышления, что можно проследить в ряде иных вопросов (отношение к христианству, монархии, системе образования). Сведение вопроса к большей содержательной определённости становится возможным в контекстуальном анализе «еврейского вопроса» и «теории заговора».

«Конспирологизация» «еврейского вопроса» у Розанова становится следствием «дела Бейлиса» — судебного процесса по обвинению иудея М. Бейлиса в ритуальном убийстве киевского подростка А. Ющинского. Философ отстаивает версию о существовании в иудаизме тайной секты, практикующей использование крови христианских детей в своих ритуалах. В сборнике статей «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови» развивается мысль об изначальной конспирологической природе еврейского этноса, проявляющейся даже в особенностях еврейской письменности: «Тайнопись иудейская имеет под собой иудейское тайномыслие. Вот разгадка, -алфавита, письменности, всего: с самого начала, с самого появления на земле, иудеи пришли уже с тайной мыслью. Ничего подобного ни с одним народом!» Не случайным представляется характер ранений, нанесённых А Ющинскому, расположение которых соответствует каббалическим «магическим буквенным формулам», имеющим следующее содержание: «человек был убит ударами в голову и грудь, как жертвенный телец Иеговы» {412} , Розанов приходит к заключению, что закрытость евреев как этноса, стремление к сохранению максимальной дистанции с другими народами является следствием бытования кровавого изуверского обряда. Это подтверждается и герметичностью иудаизма, созданием искусственных трудностей для исследователей иудейских сакральных текстов.

В ходе судебного процесса конспирологические настроения Розанова получают дополнительное подтверждение — в широкой кампании, развёрнутой либеральными кругами в защиту Бейлиса. У философа складывается убеждение, что сама кампания — с её хорошо продуманной стратегией, значительными финансовыми вливаниями, широким использованием средств массовой информации — и есть непосредственное доказательство «еврейского заговора». Активность либеральной прессы и «прогрессивных общественных деятелей», внешне не связанных с еврейской диаспорой, подтверждает реальность не только «кровавого навета», но и неформальной власти евреев: «Они пощупали русских на тельце Ющинского, как стекло испытывается на алмаз. Святые страдания Андрюши — что-то единственное в истории и в мире по глубине ужаса и мрака. И вот евреи “попробовали” на этих страданиях сердце Кондрушкина и Пешехонова. Сердце не задрожало». Именно эта неотзывчивость на страдания ребёнка, которые должны были объединить этнос, свидетельствует о степени разложения, в первую очередь, русской интеллигенции, потерявшей всякое ощущение национальной идентичности.

Но стремление к разоблачению преступной сущности иудаизма получает у философа достаточно неожиданное продолжение. Эффективным средством освобождения от «еврейского ига» в конечном счёте становится игнорирование «еврейского вопроса», вынесение его за рамки русского национального сознания: «Борьба с еврейством для успеха не должна быть концентрируема. Всё “густое” — не успешно, п. ч. некрасиво, в литературе, в жизни, обществе <…> Вы можете успеть против еврея только тогда, когда еврей не замечает, что вы с ним боритесь. Но боритесь с ним внутренно непрестанно и неустанно. Лучше же: выкиньте его из мысли, не думайте о нём». Исходя из этого, «теория заговора» представляется громоздким и бесполезным инструментарием, который не решает проблему, но лишь внешне её обозначает.

Как известно, подъём монархистского движения после событий 1905 г. привёл к возникновению нескольких крупных и авторитетных организаций, отстаивающих и пропагандирующих консервативно-монархические взгляды. Представляет большой интерес степень представленности конспирологической проблематики в идеологических и политических установках правых объединений. Среди монархистских организаций особое место занимает «Русское Собрание», которое хотя и возникло в 1900-1901 гг., то есть до событий русской революции 1905-1907 гг., но идеологически и фактически оформляется именно как реакция на всплеск либеральных и революционных идей. Несмотря на свою относительную малочисленность, «Русское Собрание» неофициально занимало центральное положение в монархическом консервативном движении. Это объясняется наличием среди её членов представителей первого ряда русской науки и культуры того времени. Присутствие К. Я. Грота, Н. П. Лихачева, Н. П. Кондакова, Ю. А. Кулаковского, А. И. Соболевского позволяло «Русскому Собранию» позиционировать себя в качестве «мозгового центра» отечественного националистического движения.

Осознавая элитарный характер своего объединения, члены «Русского Собрания» ставили задачей разработку концептуальных установок для монархистски ориентированных политический партий. С этой целью устраивались публичные лекции и дискуссии по наиболее важным вопросам как актуального социально-политического характера, так и более широкого культурно-просветительского спектра. К примеру, темами обсуждений в 1904 г. становятся следующие доклады: «Ф. И. Тютчев и его поэзия», «Взгляды А. С. Хомякова на призвание России», «О литературной деятельности К. П. Победоносцева», «О событиях на Дальнем Востоке», «О военно-морских планах Японии». Показательно, что участниками мероприятий становились не только действующие члены «Русского Собрания», но и представители близких по духу политических и культурных организаций. Это в свою очередь ещё раз подтверждает эвристическое значение «Русского Собрания» как некоего экспериментального объединения.

Не избегает «Русское Собрание» и обсуждения конспирологической проблематики. Так, в 1909 г. депутат Государственной Думы Г. А. Шечков представил доклад «Масонство в Государственной думе». Содержание доклада объяснялось возможным наличием среди депутатов тайных масонов. В этой связи назывались имена В. А. Маклакова, А. И. Шингарева, Н. В. Некрасова, А. М. Колюбакина и ряда других лиц. Высказывались опасения, что Государственная дума может со временем превратиться в масонскую ложу. Сам Шечков, занимавший высокое положение в другой известной монархической организации — «Русском Народном Союзе им. Михаила Архангела», оценивал масонство отрицательно. Но отрицательная оценка диктовалась не столько признанием опасности, исходящей от масонства как «тайного общества», сколько неприятием идеологическим, восходящим к оценке масонства, сложившейся ещё в XVIII столетии. Может ли примириться «совесть и разум большинства искренних слуг правды и порядка с тем, что масоны, воспрещённые Высочайшим указом, оказываются в силе вводить свои идеи и символы в учреждении, призванном стоять на страже законности?» Отметим, что для докладчика угроза масонства заключается не в потенциальном существовании «масонского заговора», но в подрывной деятельности, разлагающей самодержавную монархию. Таким образом, масонство теряет свою конкретно-историческую наполненность, обращение к которой и формирует конспирологическую парадигму, становясь фактором идеологическим.

Активное распространение получает идея о союзе двух врагов православия и российской государственности: масонства и евреев. Присутствие последних в определённой степени объясняется социокультурным откликом на события первой русской революции, активное участие в которой принимали представители еврейского этноса, не утратившие своих национальных, легко идентифицируемых черт и поэтому выделявшиеся в революционной массе. В итоге возникает такое широко распространившееся понятие, как «жидомасонство». Но следует отметить, что данное понятие возникает не стихийно, а является продуктом авторского конструирования, с прослеживаемой исследовательской рефлексией. Так, предпринимались попытки исторического обоснования подобного сближения: «Создатели современного масонства — как видно из изложенного — Англия и Евреи — две нации, которые будто бы даже находятся в кровном родстве между собой (англичане, будто бы, потомки израильтян, уведённых в плен Сарданапалом)». Эвристичность понятия «жидомасонство» заключается в заложенных в нём методологических возможностях и вариациях, как следующих из объективного развития «теории заговора», так и относящихся к конкретным условиям российской действительности. Для большинства крайне правых авторов и изданий обозначенные два элемента образуют некоторое «диалектическое единство»: если роль масонства заключается в основном в идеологической борьбе с существующим порядком, то евреи олицетворяют активное начало в подрывной борьбе против устоев общества.

Показательно, что понятие «жидомасонство» осмыслялось не только в рамках концепций правых конспирологов. Своё представление о соотношении масонства с еврейским этносом пытались сформулировать и авторы, находящиеся на противоположных политических позициях. Большой интерес в этом отношении представляет работа Ю. И. Гессена «Евреи в масонстве (опыт исторического исследования)», опубликованная в 1903 году. Гессен начинает с апологетического определения масонства: «Масонское искусство в своём совершенном виде имеет целью нравственно облагородить человечество и объединить людей на началах правды, братской любви и равенства». Подобные гуманистические устремления должны были найти эмпирическое подтверждение в деятельности «вольных каменщиков». Автор проницательно замечает, что в Европе существовал этнос, которому явно недоставало «братской любви» со стороны других народов. Естественно, что этим народом могут быть только евреи. Интерес масонства к еврейской проблеме обосновывается тем фактом, что этическая доктрина масонства, по сути, есть воспроизведение ветхозаветных нравственных норм: «Нравственные обязанности масона были определены содержанием известных Ноевых законов, представлявших собой основу еврейской этики; это были предписания, основанные на естественном праве, которые в первые 2000 лет от сотворения мира были единственными законами».

В своём анализе автор «корректирует» аутентичные масонские источники, выдвигая предположение о том, что обращение к «Ноевой этике» следует трактовать не как отражение универсализма масонского учения, а как желание масонов открыть доступ в ложи лицам еврейского происхождения. Далее Гессен предлагает конспирологическую трактовку развития масонских объединений. Уже в первой половине XVIII века возникает антисемитское движение внутри масонства. Это было связано со взглядами тех братьев, которые не в полной мере оценили превосходство «Ноевой этики» и желали развивать масонство на основе христианских принципов. Не обошлось здесь и без тлетворного влияния иезуитов: «Антисемитизм зародился в момент появления евреев в союзе, благодаря деятельности основанного в 1724 г. иезуитами “Ордена Гормогонов”, который пытался внести в союз христианское, вернее, “церковное” направление». Влияние антисемитизма в среде английского масонства достигает такого уровня, что в середине XVIII столетия возникают первые еврейские масонские ложи — как реакция на нетерпимость со стороны ортодоксальных братьев. Ситуация усугубляется после раскола движения и возникновения континентального масонства, вследствие чего Великая английская ложа утратила своё исключительное право на образование новых лож. Особо «тревожная ситуация» складывалась в германских областях, где обнаружилась неприкрытая неприязнь местных масонов к евреям. Гессен приводит драматический пример, когда: «Ложа “Единение” во Франкфурте отказалась в 1766 г. дать конституцию вновь возникшей в Касселе ложе, так как среди её учредителей был еврей». Таким образом, немецкие братья полностью игнорировали «Ноевы законы», касающиеся братской любви и равенства. Положение в некоторой степени исправляется благодаря усилиям Лессинга — масона и страстного юдофила. Впрочем, по признанию автора, немалую роль в принятии евреев в немецкие масонские ложи играл материальный фактор. Богатые евреи попросту покупали себе места под видом «добровольных пожертвований». Но, несмотря даже на денежные вливания, некоторые из масонов усматривали в евреях присутствие нравственных принципов, весьма далёких от масонских. Приводится любопытное высказывание Ф. X. Ведекинда по этому поводу: «Наши евреи не только в общем, но, к сожалению, почти все являются антикосмополитическим народом, и это не в силу их отношения к другим народам, а в силу требования их церкви, и таковыми они были во все времена. Иегова любит только их самих и ненавидит другие народы. Евреям предписана нравственность лишь в отношении одних евреев». Но все эти трудности и оговорки не помешали конечному триумфальному единению масонов и евреев. «Законные права», по словам Гессена, евреев на участие в масонстве находили всё больше поддержки. К концу XIX века практически все масонские ложи открыли свои двери евреям. И последние не замедлили воспользоваться предоставленными им возможностями: «Просвещённые евреи тех стран, куда проникало масонство, не оставались глухи к брожению общественной мысли, выражавшемуся в различных задачах масонских союзов».

Анализ приведённой работы показывает, что рефлексия на тему связи масонства с евреями не была исключительной прерогативой правых русских конспирологов. Более того, есть основание утверждать, что они использовали уже сформировавшееся проблемное поле. Реакция на «брожение общественной мысли» и подтолкнула их к созданию понятия «жидомасонства», основные сущностные черты которого они заимствуют, пусть с естественной негативацией, из других источников. Реактивность русской конспирологии начала прошлого века, таким образом, подтверждается инструменталистским фактором. Необходимость «мгновенного отклика» на события русско-японской войны, первой русской революции заставляла использовать и приспосабливать к своим задачам различные источники и концептуальные положения. В этом и состоит внутреннее противоречие реактивного варианта «теории заговора». Актуальность и востребованность её ограничены узкими временными рамками, за пределами которой конспирологическая угроза размывается, становясь гипотетической.

Подтверждается наше предположение о реактивном характере «теории заговора» в русском общественном сознании того времени и при обращении к такому интереснейшему конспирологическому тексту, как роман Е. А. Шабельской-Борк «Сатанисты XX века». Роман первоначально был опубликован как приложение к газете «Колокол» в 1911 г., а затем в следующем, 1912 г., выходит отдельным изданием, что свидетельствует о его определённой популярности. Сама Е. А. Шабельская-Борк занимала достаточно своеобразное положение среди отечественных конспирологических авторов. Несостоявшаяся актриса, она продолжительное время жила за границей, в основном в Германии, где сумела завязать отношения в высоких политических сферах. Известно о её контактах с М. Гарденом, редактором популярной газеты «Die Zukunft», на страницах которой конспирологическая тематика занимала значительное место. Ценя её связи, А. С. Суворин делает Шабельскую-Борк собственным корреспондентом «Нового времени» в Германии. После возвращения в Россию в 1896 г. писательница принимает активное участие в монархическом движении, вступив в «Союз Русского Народа».

Героиня романа Ольга Вельская предстаёт как alter ego автора, впрочем, с известными поправками. В отличие от самой Шабельской-Борк, её героиня является состоявшейся оперной актрисой, которую восторженно принимает европейская публика. Будучи человеком, далёким от политики, Вельская сталкивается с «подводными камнями» европейской политики. На помощь ей приходит «молодой немецкий учёный» Р. Гросс, специалист в «тайных обществах», автор работы «Опыт истории храмовников». Собственно, значительную часть романа занимают продолжительные монологи немецкого профессора, раскрывающие его русской ученице зловещие планы мирового заговора. По мнению Гросса, европейское общество фактически перешло под контроль масонов, которые безо всякой боязни осуществляют свои самые страшные и бесчеловечные планы. «То тут, то там совершаются таинственные убийства христианских детей и юношей, но в 1883 году в Австрии, в 1891 г. в Пруссии — масоны добиваются смещения высших судебных чинов, насилуя правительство, нуждавшееся в деньгах, и убийцы остаются безнаказанными», — рисует мрачную картину Гросс.

Подтверждением этому служит красочная картина заседания «великого международного синедриона», соединившего «главарей масонства» с «всемирным кагалом». Одной из целей собрания этой мрачной организации становится обзор степени влияния синедриона на внутреннюю и внешнюю политику крупнейших европейских стран. Заговорщики с удовлетворением констатируют, что такие ведущие европейские страны, как Франция, Германия и Австрия, практически полностью утратили политическую, культурную, религиозную независимость. Барон Джевид Моор, глава «Алит» (Alliance Internationale Israelite), следующим образом характеризует степень влияния синедриона: «Нами достигнуто многое… Не говорю даже о порабощении всемирной печати, находящейся почти полностью в наших руках, так что мы можем в каждую минуту не только “руководить” так называемым общественным мнением любого государства, но даже заставлять целые народы смотреть нашими мыслями». Среди агентов влияния синедриона оказывается даже Г. де Мопассан, «порнографическое творчество» которого способствовало росту абортов и снижению рождаемости во французском обществе, что, в общем, привело к моральному упадку, деградации французской нации.

Совсем иная ситуация складывается в России. Главари синедриона высказывают известную осторожность, касаясь перспектив ближайшего покорения России. «Не забудьте, что Россия оставлена Александром III в таком состоянии, в котором она легко может сломить нас, если заметит наши стремления… Россия от нас не уйдёт. Но не забудьте, что эта величина так громадна и обладает такой исполинской мощью, что разрушать её надо осторожно и постепенно», — делится со своими сообщниками граф Вреде. Схожую мысль высказывает и знаток масонства Р. Гросс: «Россию предохранила от масонства мудрость Екатерины Великой. Женская чуткость проникла в то, чего не понял мужской ум австрийского императора Иосифа II, заплатившего жизнью за своё увлечение масонами. Ибо масоны убивают каждого монарха, неосторожно допускающего страшное тайное общество в своё государство».

Особенностью российского общества, в отличие от западных социумов, являлось, а скорее всего, является и поныне — отсутствие политического пространства как такового. Сословное русское общество имеет иную природу, чем западноевропейское общество, пережившее (а может быть, переживающее и до сих пор) переход от классовой организации к посткапитализму. Для отечественного социокультурного пространства более актуальной представляется фаза выбора той или иной социально-политической модели, которая должна завершиться этапом самоорганизации общества. В ходе подобного процесса, как мы видим на примере социокультурного опыта западноевропейских стран, «теория заговора» перерастает рамки маргинальности, становясь важным элементом общественного сознания. Таким образом, мы утверждаем, что генезис конспирологического сознания должен быть соотнесён не с этапом деформации и окончательного разрушения традиционного общества, а с окончательным утверждением социокультурной модели либерализма, которое, как известно, так и не произошло в начале XX века.

Поэтому более корректным представляется нам тезис не о формировании конспирологического менталитета в России начала XX века, а о наличии элементов «теории заговора» в концепциях отечественных деятелей консервативного направления, с известной и вполне оправданной тревогой наблюдавших за процессом деформации традиционного российского уклада. Сама же природа мышления консерваторов, как это ни странно на первый взгляд, антиидеологична по своей сути. Подтверждением этому служат слова Г. Рормозера о том, что «консерватизм означал, как правило, не отказ, а осуществление изменений, но без идеологии, прагматично и компетентно». Культ «прагматизма» и «компетентности» достаточно чётко зафиксирован в позиции того же М. О. Меншикова, утверждавшего, что «органическая структура» «не была сгнившей, никогда не была выдумана, везде выступала естественно, как требование природы, везде составляла живую организацию общества, трудовое расслоение на клетки, ткани, органы, без чего невозможна жизнь». Подобные же настроения присущи и П. Б. Струве, определявшего свою социально-философскую позицию как «либеральный консерватизм»: «Отвлечённые идеи всегда повторяются. Но для общественной функции идей их отвлечённое происхождение, их абстрактная филиация не имеет значения. Как общественная сила, идеи и внушаются, и перерабатываются жизнью».

Возникает вопрос: насколько в отечественных конспирологических моделях начала XX столетия присутствует и реализуется натуралистическая версия «теории заговора»? Проблема эта важна, в первую очередь, в контексте соотносительного анализа становления «теории заговора» в западноевропейском и российском социокультурных пространствах. Как мы уже видели, генезис европейской конспирологической мысли связан с переходом от биологизаторского толкования конспирологии к социоцентрическим моделям. В связи с этим необходимо обратиться к теме наличия собственно натуралистических моделей социального развития в отечественной общественной мысли обозначенного периода.

Начиная со второй половины XIX в. проблемы соотношения биологических и социальных факторов вызывают большой интерес — как в научной среде, так и у образованной части русского общества. Конечно, на протяжении последующего столетия для исследователей на первый план выдвигались вопросы преимущественно социального плана, что объясняется известной идеологической ангажированностью. Но тем не менее существует большой массив материалов, свидетельствующих о разработках в данной области. Объяснения исторических, социальных процессов с точки зрения определяющего влияния биологической причинности мы можем найти как в работах профессиональных учёных, так и у авторов, имеющих опосредованное отношение к науке. С одной стороны, в работах Н. Д. Анучина, А. А. Ивановского, И. А. Сикорского формируются методологические, терминологические аспекты изучения антропологических процессов. «Антропология может дать психологии ряд весьма существенных справок, при посредстве которых ответы на некоторые основные её вопросы могут быть доведены до степени точности и определённости; вместе с тем антропология может, подобно биологии, содействовать выяснению некоторых чисто научных, теоретических проблем, которые сближают психологию с естествознанием», — заявлял выдающийся русский психиатр И. А. Сикорский.

Практический вклад в изучение расовой проблематики вносят такие учёные, как Г. Е. Грумм-Гржимайло, С. Ф. Ольденбург, М. И. Ростовцев. Первый из них, по словам современного исследователя, «ставил своей целью найти исторические, антропологические и этнографические доказательства существования в прошлом белокурой расы, господствующей над народами других рас». В частности, арийские корни обнаруживались у динлинов — народа, составлявшего основу гвардии при дворе китайских императоров. Антропологические характеристики: высокий рост, могучее телосложение, выраженный кавказский тип лица — в совокупности свидетельствуют о протоарийском истоке динлинов.

С другой стороны, появляются авторы, не являющиеся профессиональными учёными естественно-научной направленности, что свидетельствует об определенной социальной актуальности данной проблемы. Так, Н. А. Бердяев, мыслитель достаточно далёкий от социобиологической проблематики, всё же признаёт важность и необходимость изучения данного вопроса: «Раса сама по себе есть фактор природно-биологический, зоологический, а не исторический. Но фактор этот не только действует в исторических образованиях, он играет определяющую и таинственную роль в этих образованиях. Поистине в расе есть таинственная глубина, есть своя метафизика и онтология». Согласимся, что для борца за субъективно-личностное начало в его противостоянии природно-объективному, подобные слова звучат достаточно парадоксально.

Среди авторов, не являющихся профессиональными учёными, определённый интерес для нас представляет В. А. Мошков, артиллерийский генерал императорской армии, издавший в начале XX в. две своеобразно трактующие антропологические вопросы работы. В первой из них, «Новая теория происхождения человека и его вырождения», используя инструментарий дарвинизма, автор предлагает нам свою версию антропогенеза, совмещающую в себе как эволюционистские, так и регрессивные подходы. Мошков выдвигает полигенистическую теорию гибридного происхождения человека, когда сходятся две изолированные эволюционные ветви: белого дилювиального европеоида и питекантропа. «Человечество составляет один вид, но вид особенный, какого нет во всём остальном животном царстве. Особенность его заключается в том, что он распадается на множество групп, которые при общем сходстве обладают отличиями, принимаемыми в остальном животном царстве за видовые» {434} . Отличия между двумя обозначенными ветвями человечества носят, при всех оговорках, все же видовой характер. Таким образом, как мы видим, Мошков идёт дальше самых смелых социал-дарвинистских авторов, формулируя, по сути, особое понимание эволюционного антропологического процесса: не как внутривидовую борьбу, но как перекрёстное взаимоналожение различных биологических типов.

Как мы видим, к началу XX столетия в отечественной научной мысли возникает весьма представительное и разнообразное по тематике натуралистическое направление. Поэтому следует признать справедливым следующее мнение С. А. Гурулева: «В России первой четверти XX в., таким образом, имелись убеждённые расисты, исповедующие идеи о белокурой расе, управлявшей в прошлом народами других рас и идентичной во многом европейцам». Нельзя сказать, что русская конспирология начала прошлого века пренебрегала натуралистическими аспектами «теории заговора». Более того, предпринимались осознанные попытки переноса натуралистических установок западной конспирологии на отечественную почву. Адекватным подтверждением тому выступает фигура И. Лютостанского. Будучи поляком по рождению, он связывает свою жизнь с религией и богословием. Лишённый в 1867 году сана, Лютостанский переходит в православие и уже в качестве неофита публикует книгу «Об употреблении евреями талмудистами-сектаторами христианской крови». С этого времени еврейская тема становится центральной в его творчестве. В своём главном труде «Талмуд и евреи» конспиролог рисует впечатляющую картину наступления тайных обществ на христианскую цивилизацию. Примечательно, что, говоря о тайных обществах, Лютостанский целиком связывает их генезис, бытование, цели и задачи с мировым иудаизмом. К подобного рода организациям он относит Всемирный Еврейский Союз, Еврейский Тайный Союз, масонство. Даже еврейские организации просветительского, культурного характера имеют имманентно политическую направленность, скрытую зачастую от самих его участников: «Для единоверца, как известно, еврейские учреждения всегда остаются тёмными, недоступными. Судить о деятельности этих учреждений по их уставам, особенно если эти уставы учреждены единоверческой властью, или по официальным отчётам, которые обнародываются или доставляются в местные учреждения, было бы ошибочно. Тут под законным ярлыком почти всегда скрывается контрабанда». Причина такой конспирологической ориентации иудаизма, появившейся после возвращении евреев из вавилонского пленения, заключается в доктрине расового обособления. Именно она заставляла евреев на протяжении тысячелетий сохранять свою расовую идентичность, что привело к возникновению непреодолимой границы между евреями и другими народами.

Лютостанский объясняет феномен антисемитизма, которому нет примера в истории человечества, расовой отчуждённостью, постоянным подчёркиванием в иудаизме превосходства евреев над другими народами, пренебрежительным отношением к иным культурам и религиям. Этому посвящены обширные разделы в книге, именуемые «догматическими» и «теоретическими». Автор, ссылаясь на «аутентичное» прочтение Талмуда, приводит множество примеров такого отношения: «Мы приказываем, чтобы каждый еврей проклинал три раза в день весь христианский мир и молил Бога посрамить и истребить его со всеми царями и князьями». Именно по причине постоянной проповеди расового и религиозного превосходства евреев христианам практически закрыт доступ к основным религиозным текстам иудаизма. Отдельные переводы случаются лишь благодаря обращению того или иного конкретного еврея в христианскую веру. Приход к христианству открывает перед ними всечеловечность и подлинную религию любви, невозможные в узких рамках талмудизма. Невыносимость гнёта иудаизма такова, что формы протеста против него у самих евреев принимают самые экзотические, уродливые формы: «Проституция для еврейской женщины, находящейся под невыносимым давлением Талмуда, обезличенной им донельзя, низведённой до степени рабы, предназначение которой не идёт далее доставления мужчине возможности исполнять заповедь, повелевающую продолжать род свой, проституция, повторяем, представляет единственный возможный исход из тёмного склепа, в который заживо зарывает её изуверская талмудическая казуистика».

Все тайные общества имеют иудейскую генеалогию, при всём внешнем разнообразии, пестроте заявленных целей и задач. При внимательном прочтении оказывается, что они отстаивают доктрину о расовом превосходстве евреев и служат средством национального обособления. Автор особо обращает внимание, что постоянная пропаганда либерализма, ведущая к размыванию национального чувства, практически не затрагивает еврейский этнос, учитывая весомую долю евреев в либеральном движении. Это свидетельствует об инспирируемом характере либерализма: лишая другие нации этнического «иммунитета», евреи ещё более усиливаются на фоне подобной деградации. Поэтому расовое превосходство неизбежно сопровождается преобладанием в социальной области, в которой евреи достигли впечатляющих результатов, что в дальнейшем неизбежно ведёт к социальной катастрофе: «Так как наша социально-политическая зависимость настолько велика, что боязнь евреев и недостаток инициативы стали несомненным фактом в так называемых “лучших классах” общества, то история с беспощадной логикой идёт своим путём вперёд к погибели общества». И причиной тому, как уже было сказано, утрата национальной и расовой идентичности. Показательно, что Лютостанскии использует по преимуществу материал западных конспирологов, «русская» часть его работы насыщена ссылками на события в западных областях Российской империи. Таким образом, русскому читателю была продемонстрирована, в адаптированном виде, «передовая» конспирологическая мысль того времени. Был предложен определённый вектор развития уже для отечественной «теории заговора», которая могла воспользоваться не только фактологическим материалом, но и принятыми в западной конспирологии методологическими приёмами.

Примером тому служит такая неординарная фигура, как В. Л. Величко. Величко не был профессиональным конспирологом или политиком, хотя и являлся одним из основателей «Русского Собрания», занимая далеко не ординарное место в культуре Серебряного века. Личный друг В. С. Соловьёва, автор замеченных широким кругом читателей поэтических сборников, он занимал совсем не маргинальное положение в литературной жизни того времени.

С 1896 г. Величко становится редактором издававшейся в Тифлисе газеты «Кавказ». Будучи деятельной натурой, он пытается на практике разобраться в непростых взаимоотношениях кавказских народов. Величко при этом исходил из прагматической цели: определение приоритетов внутренней политики в кавказском регионе, прогнозирование источников возможных социальных, этнических конфликтов. Итогом его деятельности на этом посту является издание ряда работ, среди которых особо выделяется концептуальной завершённостью «Кавказ: Русское дело и междуплеменные вопросы». На страницах этой работы Величко пытается представить собственную версию непростых межнациональных отношений кавказских народов, создавая, по сути, один из вариантов «теории заговора» натуралистического толка.

Субъектом «теории заговора» у Величко становится армянский этнос. Автором всячески подчеркивается научный характер его концепции, обоснованный, помимо личного опыта, авторитетом видных антропологов того времени: Пантюхова, Эркерта, Шантра. Делается предположение о расово-этнической близости армянского и еврейского этносов, имеющей своё начало ещё в событиях VIII века до н. э. «История свидетельствует о слиянии с ними [армянами] сперва во время вавилонского пленения, а затем после разрушения Иерусалима, огромной массы евреев», — утверждает автор. Сходство между двумя народами обосновывается рядом экономических, социальных, религиозных факторов. Но для Величко на первый план выступают доказательства конспирологического толка. «Характерных семитических черт в армянском народе — сколько угодно: тут и историческая неспособность к мало-мальски устойчивой государственности, и постепенное исчезновение сколько-нибудь авторитетной родовой аристократии, и давнишний переход к подпольной политике теократического строя» {442} . Таким образом, перед нами предстаёт внешне адекватный образец натуралистической конспирологической модели.

Но в итоге позиция Величко оказывается далекой от однозначных оценок. Во-первых, на первый план у него выдвигаются факторы социального характера, постепенно нивелирующие биологические аспекты. Во-вторых, и это является следствием развития первого момента, исследователь приходит к необходимости дифференцированного понимания процессов, идущих уже внутри армянского этноса. «Необходимо отделить армянскую народную массу от хищной плутократии, невежественного политиканствующего духовенства и мнимо-интеллигентных пиджачников», — констатирует Величко. Как мы видим, натуралистических факторов, для которых свойственны холистическое восприятие и интерпретация этнических общностей, оказывается недостаточно для адекватного толкования социально-политических процессов. Обратимся в этой связи к такому понятийному изобретению отечественной конспирологии начала прошлого века, как жидомасонство. Негативная, вполне оправданная, коннотация, обнаруживаемая при употреблении данного термина образованной, культурной частью русского общества на протяжении всего столетия, заслоняет от нас достаточно сложную и неоднозначную его природу.

Итак, мы можем сделать ряд выводов, касающихся влияния натуралистического компонента на развитие отечественной «теории заговора». Во-первых, в русской социально-философской и естественнонаучной сферах проблема осмысления расовых, антропологических вопросов представляется достаточно ясно выраженной. Тот факт, что западноевропейская конспирология уже перешла на этап социоцентрический, предопределяет отставание от «ведущих тенденций» «теории заговора». Во-вторых, проблемой являлось определение субъекта «теории заговора». Вопрос о том, какая «тёмная сила» должна подрывать устои российского общества в условиях отсутствия даже потенциального пространства для бытования подрывных сил, был весьма актуален для отечественной конспирологической мысли. Выбор реально существующих тайных обществ был очень невелик.

Следует отметить, что некоторые из современных исследователей говорят о росте конспирологических настроений в связи с появлением в России в начале XX века собственно «тайных обществ», носивших по преимуществу парамасонский характер. Либерализация общественной и культурной жизни после событий первой русской революции приводит к возникновению множества объединений более или менее эзотерического толка. Особенностью подобных организаций было то, что среди их участников практически отсутствовали представители властных структур, политических партий, то есть те лица, которые обычно в классической конспирологической модели выступают в качестве основного контингента «тайных обществ». В состав же подобных отечественных объединений входили известные персоны русской литературы и искусства того времени. На эту особенность русских «тайных обществ» указывают и отечественные конспирологи. «Самые выдающиеся деятели “Серебряного века” русской культуры А. Блок, А. Белый, Вяч. Иванов, Д. Мережковский, 3. Гиппиус, Ф. Сологуб, В. Брюсов, М. Волошин, А. Скрябин и многие другие были вовлечены в грязный поток разного рода оккультных учений, уходивших своими истоками к “новаторской деятельности” розенкрейцеров», — пишет Б. Башилов.

В идейном плане большинство обозначенных объединений развивали в том или ином варианте софиологические концепции В. С. Соловьёва. Центром последних выступает мистическое прозрение Святой Софии как связующего звена двух миров: земного и божественного. Как известно, концепция Соловьёва органично связана с его идеей слияния внеконфессиональной религиозности, науки и искусства. В перманентной критике современной ему позитивистской науки и атеизма российский философ постоянно обращался за «союзнической помощью» к различного рода мистическим учениям.

Поэтому если говорить о собственно истоках софиологии, то следует заметить, что в её основание Соловьёвым заложено несколько социокультурных кодов. Помимо христианских традиций, как католических, так и православных, можно говорить и об отчётливо различимых гностическо-герметических и розенкрейцерско-масонских влияниях. Г. В. Нефедьев замечает по этому поводу: «Гностико-каббалические истоки и свободный теософский гнозис философии Соловьёва, безусловно, сближают его с розенкрейцерством или, по крайней мере, с его мифологией. Поэтому соловьёвское наследие, бесспорно, сыграло роль промежуточного звена и интерпретационного кода в актуализации розенкрейцерства русским символизмом». В то же время необходимо подчеркнуть, что, несмотря на несомненную эзотерическую составляющую, учение Соловьёва не является формообразующим, программным для создания какого-либо реально функционирующего «тайного общества». В эклектической философии Соловьёва розенкрейцеровские, гностические мотивы не носят самодостаточного характера. Их ценность выводится из объективной оппозиционности материалистическим учениям. Заметим в данном контексте, что в «священной войне с атеистическим мракобесием» философ, наряду с конспирологическими гностицизмом и розенкрейцерством, использует «открытия» спиритизма и теософии. Тем не менее, наследие Соловьёва, как мы уже сказали, послужило толчком для возникновения ряда оккультных объединений.

Так, в деятельности «Братства Аргонавтов» принимали участие такие видные философы и поэты начала прошлого века, как А. Белый, Л. Л. Кобылинский (Эллис), С. М. Соловьёв, М. А. Эртель. «Говоря об “Аргонавтах”, следует иметь в виду, что это была свободная ассоциация людей искусства, литературы и науки, не связанная каким-либо уставом и не имеющая чётко обозначенных контуров. А отсюда и непрочность, недолговременность этого объединения».

Но следует указать на наличие конспирологических настроений у самих участников «Аргонавтов». В своих воспоминаниях А. Белый достаточно ясно, несмотря на свойственную ему экспрессивность изложения, определяет собственное отношение к «теории заговора». «Есть ещё, стало быть, что-то, присевшее за капитализмом, что ему придаёт такой демонский лик; мысль о тайных организациях во мне оживала; об организациях каких-то капиталистов (тех, а не этих), вооружённых особой мощью, неведомой прочим». Здесь, естественно, необходимо редуцировать неловкую попытку автора «революционизировать» свои конспирологические настроения, придав им «правильный» классовый характер. Время публикации мемуаров — 30-е годы прошлого века — ясно объясняет истоки соответствующей риторики. Впрочем, далее поэт всё же возвращается к классической конспирологической схеме. «Заработала мысль о масонстве, которое ненавидел я; будучи в целом не прав, кое в чём был я прав; но попробуй в те годы заговорить о масонстве, как тёмной силе, с кадетами? В лучшем случае получил бы я “дурака”: какие такие масоны? Их — нет. В худшем случае меня заподозрили б в бреде Шмакова. Теперь, из 1933 г., — все знают: Милюков, Ковалевский, Кокошкин, Терещенко, Керенский, Карташёв, братья Асторовы, Баженов, мрачивший Москву арлекинадой “Кружка”, т. е. люди, с которыми мне приходилось встречаться тогда иль поздней, оказались реальными деятелями моих бредень, хотя, вероятно, играли в них жалкую, пассивную роль; теперь обнаружено документами: мировая война и секретные планы готовились в масонской кухне; припахи кухни и чувствовал, переживая их как “оккультный” феномен». Негативное упоминание кадетов следует расценивать не как приверженность «правильному» классовому подходу, но как перманентную позицию Белого и его круга. Под «кадетами» здесь понимается не столько конкретная политическая партия, сколько представители либерального лагеря. Именно либерально-прогрессивная часть русского общества становится объектом критики — как со стороны представителей «Серебряного века», так и со стороны отечественных конспирологов. Понятно, что для создателей нового искусства и литературы эстетические аспекты являются основными в их неприятии либеральных ценностей, приобретших к тому времени оттенок догматичности. Но, объявив войну «позитивистской схоластике» в сфере прекрасного, символисты на этом не останавливаются, под прицел их критики попадает либеральная концепция социального прогресса. Из стремления найти альтернативу одномерному позитивизму, прямолинейному техноцентризму, неизбежному прогрессу — рождается интерес к различным «экзотическим» социальным учениям и концептам: от марксизма до «теории заговора».

Оправданной в данном контексте представляется ссылка мемуариста на А. С. Шмакова — известного отечественного конспиролога начала прошлого века. Ему принадлежит целый ряд работ на тему «еврейского заговора»: «Евреи в истории» (1907), «Еврейский вопрос на сцене всемирной истории» (1912), «Международное тайное правительство» (1912). Как показывают последние исследования, роман Белого «Петербург» содержит ряд сюжетных линий и образов, которые можно трактовать как реминисценции конспирологических исследований Шмакова. В частности, И. Светликова выдвигает предположение о семантической близости фамилии одного из центральных героев романа Липпанченко-Липенского — к топониму «Липецкий». Последний же приобретает ярко выраженное конспирологическое звучание в контексте работ Шмакова. Именно на Липецком съезде в 1879 году «Народная воля» закрепила террор как основную форму политической борьбы, что привело в итоге к убийству Александра II. Причём за фигурами народовольцев достаточно зримо просматриваются очертания истинных инициаторов и руководителей формально необъявленной войны. Как ни парадоксально, сами народовольцы и последующие поколения революционеров в какой-то степени являются жертвами этой скрытой войны. «В настоящее время, фанатизированные подпольными силами, которые питаются их же горькой долей, рабочие идут на приступ социального строя. Они проливают свою кровь ради целей иудео-масонской клики, самого существования которой, однако, не подозревают в свою очередь, с достаточной определённостью». Поэтому для Шмакова Липецкий съезд приобретает символическое значение — как переход иудео-масонской клики к борьбе за власть посредством использования «революционной» тактики и, как мы уже говорили, самих революционеров.

Конспирологический концепт Шмакова находит своё персонифицированное воплощение в Липпанченко-Липенском, который одновременно является и революционером, и полицейским агентом, и, наконец, представителем скрытой силы, незримо управляющей как первыми, так и вторыми. «Настойчивое подчёркивание “неведомого и мистического”, что управляет каждым евреем, так что тот обязательно служит не просто некому международному правительству, представляющему собой “Pouvoir occulte” или “Тёмную силу”, должно было особенно привлекать Белого в писаниях Шмакова. В то, что подобная “Pouvoir occulte” существует, верил и Белый». Поэтому вполне возможно рассматривать возникновение «Братства Аргонавтов», как и других парамасонских объединений творческой элиты той эпохи, в качестве знака имманентного принятия конспирологической установки, как противовес либерального отрицания «теории заговора». Стремление увидеть в истории дополнительные измерения закономерно приводит к поиску «изнаночной» стороны бытия, важным элементом которой и выступают «тайные общества».

Указанная нами особенность находит своё подтверждение и при рассмотрении позиции такой видной общественно-политической фигуры, как А. С. Суворин. Издатель «Нового времени» не скрывал своих консервативно-охранительных взглядов, активно использовал элементы «теории заговора» для их обоснования и защиты. Известна, в частности, его позиция по «делу Дрейфуса», когда Суворин на страницах своей газеты популяризировал версию о причастности А. Дрейфуса к похищению секретных сведений из французского генерального штаба. В то же время Суворин не разделяет этнонатуралистических воззрений европейских конспирологов того времени. «Я не сочувствую позывам консерватизма, направленным против инородцев. Никогда я против них ничего не писал и ни к одной народности не питал вражды. Можно поддерживать русское чувство, относясь к инородцам сочувственно и мило», — пишет в дневнике Суворин.

Именно в первое десятилетие XX столетия, параллельно расовому направлению, начинает формироваться социально-экономическое направление русской конспирологии. Для данного направления свойственна абсолютизация экономических аспектов «теории заговора». Особый интерес для нас в этом плане представляют такие работы, как сборник Г. В. Бутми «Золотая валюта» и сочинение А. Д. Нечволодова «От разорения к достатку». В центре внимания авторов находится финансовая система Российской империи, проблемы государственного кредитования, золотовалютных операций. Оба выступают в качестве противников монометаллизма (золотого стандарта), при котором золото становится эквивалентом и непосредственной основой денежного обращения. Из констатации того, что «в настоящее время, во всех цивилизованных государствах, кроме Мексики и Китая, деньгами признают только небольшие золотые кружки, имеющие международное обращение, определенного веса», следуют положения, перерастающие рамки политэкономической работы. Утверждается, что золотой стандарт не только служит препятствием для развития отечественной экономики, для нормального роста которой необходимы гигантские финансовые вливания, невозможные при наличии монометаллической денежной системы, но и является фактором социально-политической дестабилизации. Наличие «дорогих» денег тормозит рост экономики, что неизбежно приводит к росту социальной напряжённости, провоцируя радикальные революционные выступления.

Вопрос о золотом стандарте в авторской интерпретации становится отражением социально-политического противостояния, масштаб которого перерастает границы Российской империи: «В этой картине мы видим две партии: с одной стороны — небольшую группу международных торговцев деньгами, людей, обладающих только золотом, т. е. предметом, не имеющим никакого практического применения, кроме выделки из него мелких украшений и пломбирования зубов, а с другой стороны — огромные государства, обладающие землею и сотнями миллионов населения, представляющего из себя гигантскую рабочую силу, т. е. обладающие обоими источниками, которые только и служат для производства всего земного богатства, могущества и прогресса». Возникает необходимость в более чёткой идентификации «небольшой группы международных торговцев деньгами», что приводит нас к еврейскому этносу.

Задаётся вопрос: «Каким образом жалкая раса, не давшая человечеству ни одной гениальной идеи, ни одного научного открытия, не приписавшая себе, даже в самоописании, ни одного великодушного подвига, каким образом эта презренная раса стала владычицею мира». Использование этническо-религиозной дефиниции для характеристики «первой партии» — еврейство, иудаизм, — остаётся лишь на уровне определения, не получая дополнительного развития в контексте работы. Этнические, религиозные аспекты «теории заговора» аннигилируются социально-экономическими факторами, в связи с чем определения «еврей», «иудей» приобретают отчётливо социоцентрический характер. Мессианские настроения внутри иудаизма, ранее трактуемые с религиозных, экзотерических позиций, оборачиваются вполне земными, рациональными действиями. «Пока государства Европы соперничали в военной доблести, избранный народ, исполняя заповедь Моисея, ссужал их деньгами, необходимыми на вооружения, достигая таким образом обещанного экономического господства — с одной стороны, с другой — давая людям средство взаимною резнёю очистить землю для терпеливых наследников человечества»— раскрывает смысл эсхатологического аспекта иудаизма Бутми. Даже политические процессы — субстанция классических конспирологических концепций, оказываются производными экономической стороны жизни общества. «Силою денег Иудеи, чтобы отвлечь внимание общества от главной причины бедствия, выдвигают в подкупленной печати на первый план второстепенные вопросы внутренней политики, создают политические процессы и министерские кризисы».

В роли субъекта конспирологических теорий выступает русская интеллигенция, которая мыслится как особый продукт отечественного социально-исторического развития. Дискуссии о роли интеллигенции в нашей стране ведутся уже достаточно давно; диапазон её оценок невероятно и оправданно широк: от полного признания до полного же отрицания. Либерально-демократическая мысль всячески подчёркивает уникальность и позитивность самого бытия интеллигенции, как силы, выступающей поверх сословных, классовых барьеров, выполняющей духовную миссию в русском обществе. «Общим местом» стали ссылки на то, что феномен интеллигенции присущ только России, её специфическому историческому облику.

Отечественные конспирологические мыслители на всём протяжении XX века полностью солидарны в подобной трактовке, охотно признавая за интеллигенцией и «специфичность», и «феноменальность», правда, особого толка. Согласно их теоретическим построениям, интеллигенция обладает двойственной социально-онтологической природой. Во-первых, она является силой денационализированной и денационализирующей. Вот как об этом говорит В. Ф. Иванов: «Интеллигенция наши исконные начала отвергает, разрывает свою связь с народом и бежит “вон из Москвы” в Европу за чужими и чуждыми нашей жизни идеями». Во-вторых, будучи денационализированным субъектом социокультурной жизни России, она автоматически становится транслятором, посредством которого практически реализуется деятельность «тайных обществ». Заметим, что таким образом в интерпретации российских конспирологов в бытовании интеллигенции совмещается несколько аспектов. При этом, как правило, в качестве «тайного общества», эзотерически определяющего внутреннюю природу деятельности интеллигенции, выступает масонство.

В отечественных конспирологических моделях происходит фактическое отождествление масонства и интеллигенции. Достаточно известная работа Б. Башилова «История русского масонства» концептуально предваряется следующей трёхчастной формулой: «Россию и народ привела к гибели воспитанная масонством либерально-радикальная социалистическая интеллигенция. История русской революции — есть история передовой, либерально-радикально-социалистической интеллигенции. История либерально-радикально-социалистической интеллигенции есть по существу история масонства». Достаточно важным представляется то, что все дальнейшие страницы работы, кроме небольших исторических экскурсов в эпоху XVIII века, посвящены анализу специфики отечественной религиозно-культурной жизни. Центром внимания автора становятся имена Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, противостоящие, согласно авторской логике, «Ордену Русской Интеллигенции».

Для нас представляет особый интерес то, как позиционировала себя интеллигенция в начале прошлого столетия, как она, в явной или неявной форме, относилась к выдвигаемым отечественными конспирологами обвинениям в свой адрес. Для этого мы обратимся к фигуре Иванова-Разумника — влиятельного публициста и критика того времени. В своей работе «История русской общественной мысли» Иванов-Разумник пытается проследить эволюцию интеллигенции с конца XVEI по начало XX века. Прежде всего, автор оговаривает необходимость пересмотра сложившегося взгляда на природу самого феномена интеллигенции. Нравственному определению: «интеллигенция как совесть русского народа» — противопоставляется иной набор отличительных свойств интеллигенции. «Первым и главным из этих признаков является следующий: интеллигенция есть прежде всего общественная группа». Поэтому если отдельных интеллигентов мы можем найти в различные эпохи, начиная от Нила Сорского, то интеллигенция как социальная группа складывается к началу XVIII столетия. Главным её признаком становится оппозиционность по отношению к сложившимся социально-культурным институтам. Иванов-Разумник предлагает нам следующую дефиницию: «Интеллигенция есть этически — антимещанская, социологически — внесословная, внеклассовая, преемственная группа, характеризуемая творчеством новых форм и идеалов и активным проведением их в жизнь» {460} .

Отметим, что современная наука в своих оценках интеллигенции всё чаще обращается к такому её признаку, как «оппозиционность». «Одним из фундаментальных признаков русской интеллигенции является её принципиальная оппозиционность к доминирующим в социуме институтам. Эта оппозиционность прежде всего проявляется в отношении к политическому режиму, к религиозным и идеологическим установкам, но она может распространяться также на этические нормы и правила поведения и т. п. При изменении этих стандартов меняется характер и направленность, но не качество этой оппозиционности», — утверждает авторитетный отечественный исследователь. Постоянное противостояние лишает интеллигенцию возможности выработки позитивной программы, нацеленность на перманентную борьбу приводит к серьёзным смещениям в социально-этической картине мира, созданной деятелями русской интеллигенции.

Возвращаясь к анализу позиций Иванова-Разумника, обратим внимание на то, что понятие «мещанство», хотя первоначально и соотносится с этической сферой, в итоге приобретает выраженное политическое звучание. Мещанство, с одной стороны, отражает настроения наиболее «реакционной» части русского общества, отвергающей прогрессивные устремления интеллигенции. С другой стороны, мещанство трактуется расширительно, как российское государство, с присущими ему традициями и социально-культурными институтами. «Передовой отряд» русского общества включает в себя различные фигуры и сообщества, в той или иной форме вступавшие в конфликт с социальной системой: от масонов, декабристов, демократов сороковых годов до народовольцев и эсеров. «Начиная с Новикова и Радищева, беспрерывно шла борьба русской интеллигенции с Левиафаном государственности, а несколько позднее — и с Молохом общественности», — пишет Иванов-Разумник. Нетрудно заметить, что тем самым интеллигенция именно как социальная группа приобретает черты маргинальности, выносящие её за рамки русского социокультурного пространства.

Без особых натяжек можно говорить об имманентном присутствии в обозначенной критиком позиции некоторых черт конспирологического мышления. «Левиафаном», как мы знаем, в социально-философской мысли, начиная с Т. Гоббса, называют государство, со всеми его сложившимися институтами. Именно сила государства, включая его репрессивный аппарат, противопоставляется ситуации «войны всех против всех», что позволяет преодолеть хаос разнонаправленных частных интересов. Вводя обозначенную параллель, Иванов-Разумник фактически рассматривает интеллигенцию как группу, перманентно противопоставляющую себя обществу-государству, ставящую своей целью его уничтожение. В этом контексте «прогрессивный» русский критик фактически солидаризируется с «реакционной» позицией русских конспирологов. Естественно, что перед нами не частная позиция Иванова-Разумника, но обобщающее отражение мировоззрения интеллигенции, в целом принимающей и разделяющей подобную установку. Отметим и ещё один момент, связывающий социально-онтологическое пространство русской интеллигенции с конспирологическим мышлением. Речь идёт о своеобразном «культе жертвенности» как некотором маркере, выполняющем функцию инициации. Субъект приобретает статус «интеллигента», приобщаясь к реальному индивидуальному страданию или открывая для себя ущербность, несправедливость, «неправильность» социального мира и законов его бытия. Близкую картину мы наблюдаем и в конспирологии. Обнаружение скрытых механизмов социальных процессов является для сторонника «теории заговора» не просто гносеологическим актом, но причиной кардинального изменения его жизненного пути, приводит к своего рода «выпадению» из системы устоявшихся социальных связей, личных отношений.

Характерно в этой связи то, что именно А. С. Пушкин видится многим конспирологам как фигура, определяющая как контекстуальность, так и сущностную сторону русской «теории заговора». Лаконично сформулировал названную точку зрения тот же В. Ф. Иванов: «Масонство долгие годы гнало поэта, оно оклеветало его, заставило перенести нечеловеческие муки, оно же организовало предательское убийство и рукой подосланного из своей среды убийцы отняло у русского народа его вождя». Последние слова весьма важны для нас: отечественные конспирологи не только видят в Пушкине гениального поэта, но придают его личности социально-историческое измерение. Его трагическая гибель не только катастрофа для русской литературы, под ударом оказывается само русское общество. Подобная трактовка не утрачивает актуальности и поныне, причём находит поддержку не только среди сторонников «теории заговора». Обратимся в качестве примера к мнению известного современного философа Ф. Гиренка, который формально не является конспирологическим автором. Размышляя о путях развития русской литературы, он делает следующее замечание: «В России не всегда были партии. Раньше их заменяли масонские ложи. Их знаки и сегодня можно встретить везде, даже в Кремле и Донском монастыре. Кругом циркули, мастерки и глаза, вписанные в треугольник». Далее масонская тема соединяется с биографией поэта: «В окружении Пушкина, пожалуй, только Арина Родионовна не была членом тайного сообщества. Отец — масон. Дядя — масон. Друзья-декабристы — масоны. Хромой Тургенев, как и его брат, — тоже масоны». Философ не просто констатирует большое количество масонов непосредственно вокруг поэта. «Масонское окружение» Пушкина детерминирует конфликт, начавшийся как мировоззренческий, а впоследствии развившийся в политическое столкновение. Поэту противопоставляется друг его юности — П. Я. Чаадаев. Особо отмечается, что автор «Философических писем» состоял в близком родстве с М. М. Щербатовым — известным русским историком и писателем. Принадлежа к масонству екатерининской эпохи, Щербатов в своём романе «Путешествие в землю Офирскую» описывает некое идеальное государство, принципы устройства которого явно соотносятся с масонскими идеалами.

Сам Чаадаев, будучи, таким образом, «потомственным масоном», обрушивается с критикой на православие, считая его причиной отторжения Россией европейского пути развития, связанного с католицизмом. Для Пушкина подобный взгляд на русскую культуру и историю оказывается неприемлемым. Его мировоззрение и политические установки всё более смещаются к пониманию империи как единственно возможной форме бытования русского общества. Из внутренней, личностной убеждённости складывается выраженная политическая позиция: «Пушкин написал “Клеветникам России” на взятие Варшавы русскими войсками. Масоны всполошились, заёрзали как пауки в банке, проведя заседания своих лож, подготовив реакцию общественного мнения». Тем самым конфликт поэта со своим окружением перерастает рамки субъективности и, по сути, становится определяющим в столкновении России с западным миром.

Итак, в качестве предварительного итога, мы можем говорить о значимом отличии отечественных конспирологических построений от западных образцов. Сущность подобного отличия заключается в культуроцентричности русской «теории заговора». Здесь куда больше внимания уделяется не социально-политической стороне деятельности тайных обществ, а их влиянию на этическую и культурную сферы русского общества. Обратим внимание, что, например, во французской конспирологической традиции отсутствует интерес к тому же А. Шенье. Отсутствует, хотя его судьба более чем соответствует парадигме «теории заговора» с её культом «невинной жертвы», гибель которой может быть адекватно воспринята и интерпретирована лишь в контексте «скрытой истории».

Пушкин, как известно, «ответственный за всё в России», интересен нам в несколько ином контексте. Гениально выразивший и прочувствовавший русский национальный тип мышления, поэт не раз обращался в своём творчестве к осознанию возможности взаимопостижения России и Запада. Для нас особенно интересно здесь его стихотворение «Не дорого ценю я громкие права», в котором дано поэтически очень точное выражение этой проблемы. Процитируем первую половину стихотворения:

Не дорого ценю я громкие права, От коих не одна кружится голова. Я не ропщу о том, что отказали боги Мне в сладкой участи оспоривать налоги Или мешать царям друг с другом воевать; И мало горя мне, свободно ли печать Морочит олухов, иль чуткая цензура В журнальных замыслах стесняет балагура, Всё это, видите ль, слова, слова, слова, Иные, лучшие, мне дороги права…

Пушкинскому осознанию проблемы, как мы видим, чужда одномерность толкования. Он далёк от плоского антилиберализма. Его привлекают более глубокие пласты, в каком-то смысле — архетипы, различающие Россию и Европу. Различие это, как подчёркивает поэт, имеет отношение к вербально-бессознательному уровню, тому уровню, что формирует аксиологическую сферу. Мы видим не неприятие либеральных норм и ценностей (свобода слова, печати и т. д.), а отказ воспринимать их в качестве ценностей как таковых. Последующая история России подтвердила правоту пушкинских слов. Общественные силы, позиционирующие себя либеральными, провозглашая примат соответствующих либеральных ценностей, реально демонстрируют не только пренебрежение к самим либеральным институтам, но откровенный тоталитаризм мышления.

С этой точки зрения нам представляются крайне любопытными мемуарно-исторические очерки «Охрана и антисемитизм в дореволюционной России» А. И. Спиридовича— жандармского генерала, непосредственно связанного с окружением Николая II в период между двумя русскими революциями. Говоря о непростой политической ситуации, сложившейся в то время, автор особо подчёркивает достаточно спокойное отношение последнего русского царя к конспирологическим схемам как таковым. Признавая возможность и реальность практического объяснения при помощи элементов политического заговора конкретных социально-исторических событий, Николай II, как и его двор, всё же не принимали «теорию заговора» в качестве парадигмы социально-исторического мышления и не пытались её использовать для манипуляции общественным сознанием.

Здесь следует обратить внимание и на то, что «Протоколы сионских мудрецов», хотя и были изданы в канун первой русской революции, остались практически невостребованными даже в идеологических построениях крайне правых. Подлинная известность к ним пришла уже после революционных событий 1917 года. Парадоксальна, но в то же время закономерна и объяснима с позиций нашего подхода география распространения «Протоколов сионских мудрецов»: Германия, Франция, Великобритания, США. Все эти страны, кроме Германии, являясь победителями в Первой мировой войне, не должны были испытывать чувство социального дискомфорта, выраженное в поиске внешних и внутренних врагов, о чём нам говорят представители неофрейдистского подхода. Здесь уже вступает в силу закон компенсаторности, центральным содержанием которого выступает уже не объяснение отдельных, хотя и ярких, эпизодов исторического потока, но формирование целостного представления о социокультурной динамике, заданной «теорией заговора».

За несколько лет до начала Первой мировой войны вопросами, связанными с «теорией заговора», помимо любителей конспирологов, начинают заниматься профессионалы. Генерал-лейтенантом П. Г. Курловым — командиром Отдельного корпуса жандармов было организовано комплексное изучение масонства. Непосредственно сбором материала занимался подполковник Г. Г. Мец. Изучение масонского вопроса вдохновило Меца на написание «Краткого исторического очерка происхождения масонства». Объёмное сочинение «жандармского знатока масонства» (определение П. Е. Щеголева), несмотря на его название, большей частью посвящено подробному пересказу масонских ритуалов, символики, степеней посвящения, различий между ложами. Даётся подробное описание 33 степеней «старошотландского» посвящения.

Что касается собственно генезиса масонства, то здесь Мец, повторяя сформировавшиеся к тому времени основные тезисы «теории заговора», возводит его к дохристианской и христианской эпохам. «Масонству в настоящем его виде предшествовали первоначально противохристианские секты и тайные общества, принципы которых и были главным образом заимствованы современными масонами». Основными этапами формирования масонства являются: гностические секты, средневековые еретические движения (альбигойцы, богомилы), орден тамплиеров, социанисты. Деятельность масонов имеет, безусловно, негативные последствия для любых типов государств: как либеральных, так и традиционных.

Другой формой практической деятельности Департамента полиции становятся попытки установить контакты с зарубежными конспирологическими центрами. Именно с этой целью в 1910 году за границу был отправлен в «научную командировку» Б. К. Алексеев. Среди главных задач поездки значилось налаживание связи с Антимасонской ассоциацией аббата Турмантена, издававшего конспирологический журнал с грозным названием «Франкомасоны без масок». Доклады Алексеева Курлову дают нам адекватное представление как о характере деятельности европейских конспирологов начала XX века, так и, что намного важнее, о восприятии этой деятельности в России.

Желая произвести на посланца Департамента полиции сильное впечатление, Г. Сулакруа, один из соратников аббата, следующим образом описывает уровень осведомлённости Турмантена: «Ему служит громадная сеть надёжных агентов, надёжность которых он успел проверить за 20-летнюю свою деятельность. <…> В настоящее время состояние агентуры Турмантэна блестяще: нет ни одного масонского установления, где бы у него не было заручки; у него существуют ходы даже к ультрасекретным постановлениям верховного масонства». Обладая подобной сетью информаторов, Антимасонская ассоциация, хотя специально и не занимающаяся проблемой масонства в России, в состоянии, по мнению её главы, собрать необходимые сведения. В обмен аббат просил немногое: 500-550 тысяч франков и «был бы крайне счастлив получить от правительства какой-либо русский орден». Подобная крупная сумма необходима для подкупа помощника секретаря Великой ложи Франции, что, видимо, даст доступ антимасонам к ещё более «секретным» материалам. Турмантен составляет обращение к Николаю II, характер которого легко определить по его мелодраматическому началу: «Государь, франкомасонство сделало французскую революцию и погубило династию. Франция — жертва этой тёмной секты, которая испортила духовное состояние нашей несчастной страны. Кажется, что сейчас франкомасонство направило свои усилия против России». Аббат подчёркивает, что масонство переходит в решающее наступление на последний оплот монархии в Европе, санкционировав открытие множества лож внутри России. Несмотря на весь пафос, обращение не производит на адресата должного впечатления, контакты с Турмантеном замораживаются, естественно, что вопросы о денежном вознаграждении и «каком-либо русском ордене» также решаются не в пользу французского борца с масонством.

Близкое по умонастроению отношение к «тайным обществам» мы можем найти, наконец, у лиц, состоявших в подобных обществах. Значительный интерес в этой связи для нас представляет фигура А. В. Амфитеатрова — видного представителя литературной и околополитической жизни России начала прошлого столетия. Будучи человеком весьма темпераментным, отзывчивым на все веяния современности, отражённой в его многочисленных романах и повестях, Амфитеатров с достаточной лёгкостью менял общественные и политические привязанности, всегда находясь на «переднем краю жизни». Поэтому его свидетельства следует рассматривать как отражение определенного среза общественного сознания, приобретающее объективный характер, несмотря на очевидный и неизбежный субъективизм авторских оценок.

В 1905 г. Амфитеатров становится членом французской ложи Великого Востока — одной из наиболее влиятельных во Франции того времени. Вступление в ложу совпадает с «ультракрасным» периодом его политической биографии, когда Амфитеатров, согласно его же свидетельству, «славил террор и террористов, издавал непримиримо бунтарский журнал “Красное знамя”, воспевал в прозе Марусю Спиридонову, а в стихах “народолюбца” Стеньку Разина, презирал “куцую конституцию” и компромиссы Государственной думы». Естественно, что для издателя «непримиримо бунтарского журнала» участие в любой потенциально антиправительственной организации представлялось весьма желанным. Кроме этого фактора, сам автор называет ряд причин своего пребывания в масонской ложе. Это и личностное влияние М. М. Ковалевского и близкого ему круга лиц, группировавшихся вокруг Русской высшей школы социальных наук, отражающей умеренно левые взгляды части русского общества. Это и, что достаточно показательно, русская классическая литература: «Третьим магнитом для меня был мой давний глубокий и живой интерес к масонству — интерес, так сказать, романтический, волновавший меня с юных дней: интерес Пьера Безухова».

Таким образом, можно сделать вывод, что движущей силой в решении Амфитеатрова примкнуть к масонскому ордену служит совокупность мотивов, главные из которых носят субъективно-индивидуальный характер и имеют опосредованное отношение к его политическим взглядам. Приподнято-романтические ожидания «борьбы» и «эзотерики» обернулись реальностью, от сложившихся стереотипов достаточно далёкой. Политическая борьба не выходила за достаточно ограниченные рамки: «Политическое значение ложа, несомненно, имела, но узкое, местное, чисто французское, даже, пожалуй, теснее -парижское. Это был хорошо организованный и дружно сплочённый кружок умеренных республиканцев, отлично выдрессированный для выборных кампаний, преимущественно муниципальных».

Надежды на широкую революционную борьбу не оправдались, французское масонство оказалось слишком умеренным, буржуазным, ориентированным на обогащение, увы, не только нравственное. Печальным подтверждением тому является попытка «затормозить» по масонским каналам получение Россией крупного займа у Франции. И в этом случае пылкие речи о необходимости борьбы с царизмом не смогли перевесить здравый экономический расчёт. Разочарование в масонстве у Амфитеатрова усугубилось и по «эзотерической» причине. Сложные обрядовые процедуры, «мистические» ритуалы оказались бессодержательными, «искусством ради искусства», что позволило «певцу Стеньки Разина» достаточно ядовито заметить: «Мне лично, по моей неспособности к балету, эти журавлиные танцы и азбука глухонемых не дались. Я вечно их путал… и до сих пор сомневаюсь, правильно ли я топырю руку пятернёю у горла, свидетельствуя тем самым свою готовность пожертвовать жизнью за тайны масонского союза». Характерным представляется и завершение «масонского» периода Амфитеатрова: «Никакого “разрыва” не было. Я просто заскучал в ложе, не найдя в ней ничего из того, чего искал, и перестал в ней бывать». Но, как показало будущее, разочарование в масонстве не погасило интерес Амфитеатрова к «тайным обществам», вновь пробудившийся уже в послереволюционные годы.

Определённый всплеск конспирологических настроений происходит во время Первой мировой войны. Война, начавшаяся для русского общества неожиданно, можно сказать, «случайно», становится стимулом для конспирологического творчества, трактующего в основном причины и истоки мировой войны. Большой интерес в данном контексте вызывает Докладная записка С. П. Белецкого, написанная в 1916 году. Тайный советник, сенатор С. П. Белецкий прошёл путь от мелкого канцеляриста Виленского генерал-губернаторства до поста директора Департамента полиции, куда был приглашён П. А. Столыпиным. В результате сложных придворных интриг, центром которых являлся заговор против Распутина, Белецкому предлагается «добровольный переход» на должность иркутского генерал-губернатора.

После скандального отказа Белецкого отправляют в отставку, в период которой он и написал свою Докладную записку. Уже на основании этого можно судить, что работа бывшего директора Департамента не носит чисто конспирологического характера, но выполняет, скорее, инструменталистскую функцию. Поэтому не лишено логики предположение публикатора записки: «Вероятно, Степан Петрович, учитывая интерес императорской четы к закулисной деятельности “Вольных каменщиков”, предполагал посредством разоблачения масонского заговора восстановить своё реноме». С другой стороны, следует помнить, что, будучи директором Департамента, Белецкий уделял повышенное внимание проблеме масонства, собирал и систематизировал материал по этой теме. Последний факт свидетельствует, что целью записки является не только спасение карьеры, но и демонстрация действительно личного мнения её автора, сформировавшегося на протяжении достаточно длительного времени.

В начале работы автор предлагает пересмотреть один из главных стереотипов правого лагеря о тожестве масонских обществ и этнических (еврейских) тайных обществ. Подвергнув анализу этнический состав французских лож за последнюю четверть XVIII века, Белецкий приходит к выводу: «Не только иудеи основателями масонства считаться не могут, но даже с уверенностью можно утверждать, что в течение всего XVIII века и даже первой четверти XIX иудеи ни в одной стране в масоны не допускались». В дальнейшем присутствие иудеев в ложах больше всего зависело от национальной специфики той страны, где ложи находились. Так, французские ложи Великого Востока хоть и не отказывали в приёме иудеям, но последние практически не допускались к определению политики лож. Иная ситуация сложилась в Италии и Турции, которые стали полем сражения для «арийских» и «семитических» лож. Исследование положения в российском масонстве позволяет предполагать его моноэтнический характер. Белецкий обращает внимание на тот факт, что ведущие роли здесь играют преимущественно русские (П. Д. Долгоруков, М. М. Ковалевский, В. А. Маклаков и др.). Вследствие этого общеупотребительный термин «жидомасонство» неверен фактически и, как будет показано ниже, концептуально.

Делается заключение о существовании двух типов масонских лож: конфессиональных и гуманистических. Первые строят свою деятельность исходя из христианских идеалов, в политике или не участвуют, или придерживаются консервативных позиций. Второй тип лож — гуманистический, отрицая этнические разделения, не обращает внимания на национальность и религиозную принадлежность своих членов и стремится к активному участию в политической жизни, отстаивая демократические, либеральные принципы. Естественно, что иудеи в первую очередь вступают в гуманистические ложи, которые им ближе с этической и политической точек зрения. Но, будучи по своей природе склонными к скрытым действиям, иудеи уже достаточно давно освоили приёмы конспирологического воздействия на социально-политические процессы. Поэтому участие иудеев в масонском движении отнюдь не является общим положением, но лишь в какой-то степени отражает частную тенденцию.

Белецкий проводит своеобразную демифологизацию масонства, рассматриваемого «теориями заговора» в качестве двигателя или инициатора большинства значимых исторических событий. Указывается на то, что масонские организации в тех или иных странах не представляют собой элементов системы как таковой. На абстрактно-отвлеченные цели и задачи братства вольных каменщиков неизбежно накладывают отпечаток особенности национальной специфики, ситуативные политико-социальные процессы. Ярким образцом масонского «взаимодействия» служат, по мнению Белецкого, перипетии отношений между французскими и германскими ложами. Попытки выработать единую позицию по внешнеполитическим вопросам наталкивались не только на противоречия, существующие между гуманистическими (французскими) и конфессиональными (германскими) ложами. Так, франко-русский союз с точки зрения лож Великого Востока был крайне нежелателен: «Союз республиканской и свободомыслящей Франции с самодержавной и православной Россией представлялся масонам чем-то чудовищным и неприемлемым».

Многочисленные попытки наладить контакты по этой конкретной проблеме не приносят успеха. Дело в том, что примирению препятствовала ситуация во Франции, сложившаяся после франко-прусской войны. Именно жажда реванша толкнула либеральную Францию в сторону самодержавной России, разрушая все масонские кодексы и уставы, которые оказались всего лишь пустыми декларациями. Белецкий довольно пренебрежительно отзывается и о самих масонах, из-под его пера выходят такие яркие характеристики: «маниловские грёзы», «члены Совета ордена струсили», «старые плаксивые бабы». Таким образом, можно сделать вывод, что в своей, внешне выдержанной в конспирологическом тоне, записке Белецкий, по существу, или нивелирует, или опровергает основные положения «теории заговора». Амбициозные «сокрушительные» планы масонства оборачиваются пустой демагогией. «Здесь каждый вынашивает в себе речь и при случае её помещает, и когда он её произнёс, ему кажется, будто он что-то сделал».

Другим знаковым свидетельством отношения к «теории заговора» служит позиция Л. А. Тихомирова, мировоззрение которого прошло сложную эволюцию. Будучи активным и видным участником революционного движения в России, членом «Земли и воли», затем Исполнительного комитета «Народной воли», он в зрелом возрасте, находясь в эмиграции, испытывает религиозно-идеологический кризис. Последствием кризиса становится переход из революционного лагеря на сторону российской монархии и публичное покаяние в своих прошлых поступках. Вернувшись на родину, Тихомиров выступает с рядом публицистических работ, в которых критически рассматривает демократические ценности и республиканскую форму правления. Наибольшую известность ему приносит книга «Монархическая государственность», изданная в кризисном для русского общества 1905 году. В дальнейшем он сотрудничает с П. А. Столыпиным в качестве эксперта по рабочему движению.

Интерес Тихомирова к конспирологической проблематике, можно сказать, «запрограммирован» как особенностями его биографии, так и бурным течением истории России, активным деятелем которой он являлся. И действительно, некоторые работы философа поднимают тему, связанную с деятельностью «тайных обществ». Наиболее полно она представлена в «Религиозно-философских основах истории», произведении во многом итоговом, призванном синтезировать взгляды мыслителя на глобальные исторические процессы.

Базисом концепции Тихомирова становится тезис о невозможности бесконфликтного развития истории. «Если бы в человечестве не было бы ничего противодействующего сближению с Богом, то весь исторический процесс мог бы представлять картину мирной эволюции, простого созревания духовного зерна». Движение к Богу уже на стадии формирования христианства диалектически требует борьбы, которая актуализирует «тайные общества», делая их фактором религиозной истории. «Труднейшей борьбой, которую приходилось выдерживать христианству, была борьба против него со стороны тайных эзотерических учений, поддерживаемых тайными обществами». Как мы видим, Тихомиров разделяет эзотерические религиозные сообщества, противопоставляющие себя христианству, и собственно «тайные общества». Последние, выполняя вспомогательную функцию, не имеют ещё самостоятельного значения, то есть не становятся субъектами социальной действительности. Провиденциально заданная победа христианства превращает «тайные общества» в статистов истории, лишённых реальных возможностей деструктивного влияния. Разрушительный потенциал «тайных обществ» выявляется лишь при их переходе из области религиозной в сферу социальную. Подобный переход осуществляется иудаизмом, проигравшим сакральную битву христианству. Он в итоге трансформируется в еврейство, социально-политическую силу, уже способную оказывать воздействие на мировую историю. «Если тайные общества, борющиеся против христианства на почве старых языческих воззрений, создают для христианства жестоких врагов, то эти учения и общества по крайней мере не работают против тех национальностей, которые числятся или остаются христианскими». Все последующие «тайные общества», даже имеющие внешнюю религиозную окраску и относящиеся к разным культам и конфессиям, неизбежно замыкаются на инспирирующем их еврействе. Тихомиров причисляет к ним исмаилитов, тамплиеров, розенкрейцеров, иллюминатов, масонов.

Дальнейшие рассуждения философа строятся на подробном, практически дословном воспроизведении европейской конспирологической мысли того времени, с её устоявшимися схемами и стереотипами. Так, подчёркивается решающее значение событий французской революции, трактуемой исключительно как продукт усилий «тайных обществ», результатом которой становится первое крушение европейской монархии с помощью конспирологических приёмов. Внешняя подготовка к революции велась силами просветителей, главной задачей которых являлось целенаправленное расшатывание нравственных, религиозных основ французского общества. Кроме того, энциклопедисты, организуя шумные компании (издание энциклопедии, кощунственные нападки на церковь), реализуют операцию прикрытия, призванную отвлечь внимание от подрывных действий «тайных обществ». Сама революция, её главнейшие события, внутренние и внешние конфликты обретают адекватное понимание лишь при учёте конспирологического фактора. «Активная революционная деятельность в эту эпоху принадлежала мартинистам, иллюминатам и тамплиерским степеням. К ним принадлежала большая часть революционных деятелей. И эти лица также не всегда сходились между собой, и борьба, например, между жирондистами и монтаньярами была борьбой различных слоев в масонстве».

Для нас наиболее интересны выводы, к которым приходит Тихомиров, говоря о современном для него состоянии «тайных обществ», их влиянии на социально-политическую жизнь. С одной стороны, утверждается тезис о высоком уровне воздействия масонства на государственную политику западноевропейских стран, большая часть которых (Франция, Германия, Англия, Италия) фактически подчиняются диктату «вольных каменщиков». С другой стороны, философ высказывает мнение о невозможности полной победы «тайных обществ», чья деструктивная активность зачастую направлена не только на разрушение социальных институтов, но и на самих себя. Обосновывая данную мысль, Тихомиров приводит высказывание известного иезуитского антимасонского писателя П. Дешампа. «Вполне допуская существование единого центра управления, <…> мы, однако, склонны думать, что власть этого единого управления не всегда всеми признаётся, что в армии разных обществ возникают новые силы, иногда входят в конфликт с прежними, ищут самим овладеть высшей властью».

Соглашаясь с зарубежным конспирологом, русский философ указывает на религиозный фактор, не позволяющий одержать полную победу «тайным обществам», тотальное доминирование которых означало бы окончание человеческой истории. Но подобное завершение возможно лишь в рамках христианской историософии, то есть перехода человечества в иной эон бытия. Важно, что Тихомиров, выстраивая свою конспирологическую вселенную, практически не обращается к российскому опыту. Действительно, перечисляя «тайные общества», начиная с ассасинов и заканчивая масонством, приводя примеры грубого вмешательства «тайных обществ» в политические процессы европейских стран, автор обходит вниманием аналогичные явления в отечественной истории. Возникает знакомая нам уже проблема — насколько актуальна «теория заговора» для российской социокультурной практики? Указанный дефицит восполняется в другом, иной жанровой природы, сочинении Тихомирова.

На страницах опубликованного дневника Тихомирова за 1915—1917 гг. мы находим ряд показательных суждений автора, касающихся острых политических проблем. Он замечает объективный рост конспирологических настроений в обществе, связанных с несколькими причинами. Полоса неудач русской армии на театре военных действий становятся основанием для возникновения представлений о предательстве в высших эшелонах власти. Возрастание социально-политической напряжённости, приведшее в итоге к февральским событиям 1917 года, также способствует увеличению числа сторонников «теории заговора». «В публике ходят слухи, будто бы убийство Распутина не единственное, замышленное каким-то сообществом. Называют, что должны быть убиты также Питирим и Варнава. Рассказывают о заговоре в армии в целях того, что если вздумают заключать сепаратный мир или распускать Государственную] думу, то армия, продолжая войну, вышлет отдельные части в Петроград для произведения переворота».

Информационный вакуум, неопределённость властной иерархии, громкое политическое убийство; все перечисленные факторы идеально подходят для конспирологического конструирования. Определенно безжизненные, эмпирически ненасыщенные, удалённые от российских реалий схемы «теории заговора», воспроизведённые в «Религиозно-философских основах истории», должны обрести здесь свой эмпирический базис. Но мы сталкиваемся с несколько другим подходом. Размышляя о судьбе П. А. Столыпина, с которым, как мы уже говорили, автор тесно сотрудничал, Тихомиров делает неожиданный вывод, касающийся убийства председателя Совета министров. «Завёлся “раз в жизни” человек, способный объединить и сплотить нацию, и создать некоторое подобие творческой политики — и того убили. А кто убил его, Столыпина? Но кто бы ни подстроил этого мерзкого Богрова, а удача выстрела есть всё же дело случая покушения. Всё против нас, и нет случайностей в нашу пользу. “Мене, Текел, Упсарин” так и сверкает над Россией».

«Неожиданность» подобного пассажа заключается в отказе от онтологического основания «теории заговора» — признания логического, рационального основания исторического процесса. Любые попытки направленного воздействия разрушаются самим объектом воздействия, действительность содержит в себе настолько широкий спектр возможностей, что управление ими становится заведомо невозможным. Фаталистический взгляд на историю делает бессмысленными и нелепыми любые заговоры и тайные общества. Обратим внимание на схожесть, а где-то и совпадение позиций Амфитеатрова, Генца, Селянинова, Белецкого и Тихомирова. Приведя множество примеров могущества и силы «тайных обществ», они в конечном счете приходят к заключению о мнимости или относительности подобной опасности. Имея несовпадающие мировоззренческие ориентации, принадлежа к различным социальным группам и партиям, они, дополняя друг друга, позволяют создать нам целостное представление о развитии отечественной «теории заговора» начала XX века.

Учитывая, что реальная политическая ситуация в России, начиная с первых лет XX столетия, внешне способствовала формированию конспирологического менталитета, следует резюмировать: генезис «теории заговора» рассматриваемого периода не выходит за рамки реактивной фазы, не происходит качественного «скачка» в развитии конспирологии. Элементы и схемы «теории заговора» зачастую использовались в решении, как это показано на примере вопроса об интеллигенции, неконспирологической проблематики. В этом отношении Россия продолжала находиться, как и в XIX веке, на периферии мощного подъёма «теории заговора». Возникает вопрос, в чём же основная причина подобного отставания? На наш взгляд, её следует искать в особенностях формирования русских интеллектуалов. Фактически, подобная социокультурная группа отсутствует в отечественном пространстве эпохи. Нужно указать на важное отличие интеллигенции от интеллектуалов, ибо здесь может возникнуть определённая путаница вследствие семантической близости данных понятий. Главное, на наш взгляд, различие между русской интеллигенцией и западными интеллектуалами заключается в следующих моментах. Западные интеллектуалы являются продуктом закономерного развития европейского общества, они изначально выступали как активные участники создания общества нового типа. Последующее оттеснение интеллектуалов от рычагов машины власти не снимает изначальной укоренённости интеллектуалов в западном социуме.

Российская интеллигенция выступает как элемент культурной вестернизации, относящийся к модернизационному проекту. Сам же проект модернизации в своём основании не был культурологическим. В этом и заключается важная особенность так называемого «европейского периода» русской истории XVII-XEK столетий. Техническая сторона модернизации преобладала над социокультурной. «Университетский вопрос» русского общества сводился зачастую к банальному вопросу: чем может заниматься интеллектуал в России при отсутствии свободной социальной ниши? Очень ёмко и точно суть ситуации обрисовал В. В. Розанов: «Академия наук — есть. Восемь университетов — есть. Четыре духовных академии — есть. Да. Но это пока тринадцать кирпичных зданий, которые так же нельзя назвать “наукою”, как “казармы” нельзя назвать “армиею”. Есть “штаты Академии Наук”… “штаты университета”, “штаты духовной академии”… Но пока это — бюрократия». Говоря о бюрократии, философ имеет в виду невозможность существования интеллектуалов в особом измерении, свойственном именно интеллектуальному сословию. Знакомый нам Ф. Рингер, рассуждая о специфике западного интеллектуального социального сознания, отмечает склонность мандаринов-интеллектуалов к созданию замкнутого пространства, самодостаточного и иерархически выстроенного по внутренним корпоративным законам. В отечественном варианте это оказалось невозможным — предложенная иерархия являлась только лишь слепком государственной системы управления.

Во многом рождение русской интеллигенции было спровоцировано невозможностью реализации «интеллектуального проекта». И потому русская интеллигенция с момента своего появления была обречена на маргинальное положение. Она не только не могла реально влиять на социально-политическую жизнь, она должна была постоянно доказывать право на собственное существование в архаичной системе русского общества. Приведём по этому поводу достаточно известные слова В. Кормера: «Русский интеллигент отчуждён от своей страны, своего государства, никто, как он, не чувствовал себя настолько чужим — не другому человеку, не обществу, не Богу, — но своей земле, своему народу, своей государственной власти. <…> именно это сознание коллективной отчужденности и делало его интеллигентом». Поэтому закономерно, что в русской «теории заговора» интеллигенция выступает не только как её субъект, подобно западной модели, но и как объект. Кстати, русские конспирологи того времени уже понимали, пусть и интуитивно, связь «интеллектуала» с «теорией заговора». А. П. Пятковский не без зависти писал: «Резкий протест против еврейских “заговорщиков” выразился во Франции в самых различных кружках интеллигентного общества, исходя, — по выражению Франциска Сарсэ, — “от людей убеждённых и честных”. Здесь сошлись и подали руку друг другу “непримиримый” Рошфор и католик Дрюмон». «Теория заговора», как уже отмечалось выше, преодолевала внутренние противоречия европейского «интеллектуального сообщества», становясь площадкой для манифестации его значимости и социальной ценности. Последствия этого процесса, конечно, не были однозначно положительными для интеллектуалов, но по крайней мере обеспечивали интерес общества к «теории заговора» и её «пророкам». Русская интеллигенция не могла претендовать на подобное положение в силу онтологической несостоятельности своего социального статуса.

Следует ещё раз подчеркнуть несовпадение российской и западноевропейской моделей бытия интеллектуалов. Очень хорошо это просматривается в истории немецких интеллектуалов. Особое их положение было закреплено уже в конце XVIII века в «Прусском земском уложении» (1794 г.) — кодификации права королевства Пруссии на основе римского права. Интеллектуалам отводилась в нём особая категория — «слуги государства», с наделением их важными социальными и правовыми привилегиями. Не отставали от Прусского королевства и другие немецкие государства. Так, в Веймаре местные интеллектуалы являлись органической частью королевского двора. Более того, прусские интеллектуалы сумели взять под контроль университет в Галле, превратив его в кузницу административных кадров не только для королевства, но и для большинства северных немецких государств. Кстати, из этого следует важная особенность немецкого Просвещения. В отличие от большинства европейских коллег, немецкие интеллектуалы-просветители не были сторонниками критики действующей власти и осознавали себя в качестве носителей внесоциальных ценностей. Они культивировали идеал чистого, незамутнённого знания, видя в нём дорогу к гармонизации человеческой личности. Естественно, что сами интеллектуалы и воплощали в себе обозначенный идеал. Удалось немецким интеллектуалам, в отличие от своих неудачливых российских коллег, избежать и конфликта с церковью — одной из важных причин «беспочвенности» русской церкви. Пасторское сословие получало образование в университетах, что в конечном счёте поднимало престиж интеллектуалов в глазах обывателя. Ф. Рингер замечает по этому поводу: «Будущий пастор и даже будущий чиновник, учась в университете, вполне могли читать (и зачастую читали) античную литературу или изучать идеалистическую философию».

Напомним в этом контексте о знаменитом запрете на изучение и преподавание философии в России в 1850 году. В университетских курсах были оставлены лишь логика и психология. Определённый изыск содержался в том, что правом читать данные дисциплины обладали лишь профессора богословия. Инициатор запрета — министр народного просвещения князь П. А. Ширинский-Шихматов составляет записку на имя Николая I, в которой обосновывает вредоносное влияние философии, «особенно германской», на молодые умы. Ему же принадлежит известное высказывание о характере философии: «Польза от философии не доказана, а вред от неё возможен». Также были приняты некоторые общие меры по обузданию излишней тяги к образованию. В 1847 году был аннулирован разряд приватных слушателей, посещавших университетские курсы на добровольной основе. К середине 50-х годов XIX века общее количество студентов уменьшили до трёхсот на каждый из университетов. Московский и Петербургский университеты оказались вынуждены на три года прекратить вообще набор студентов, дабы соответствовать указанному количеству. Немецкий же правящий слой, игнорируя «возможный вред», ещё в 1791 году вводит обязательный государственный экзамен для чиновников на основе университетского курса. Для немецких интеллектуалов наступает «золотой век», они становятся важным элементом государственного аппарата, власти и идеологии. В 1840-е годы один из государственных чиновников описывает механизм прусской государственной власти в следующих словах: «Король -главный чиновник — неизменно выбирает себе помощников из интеллектуальной элиты страны, признаваемой таковой посредством строгих (на практике или в теории) экзаменов. Он наделяет их огромной самостоятельностью, признавая тем самым их право на соуправление, и санкционирует деятельность своего рода аристократии профессионалов». Если попытаться кратко сформулировать коренное отличие между двумя моделями — немецкой и российской, то можно сказать следующее: немецкое интеллектуальное сословие, возникнув раньше общегерманского государства, приложило все усилия для его образования и укрепления. В России интеллигенция появилась «незапланированно», как один из элементов уже существующего государственного устройства, на который власть в лучшем случае не обращала внимание, а в худшем — пыталась «обезвредить», вполне справедливо считая его чужеродным системе российского социального устройства.

В этих условиях важной задачей представлялась демонстрация высокого социального потенциала русской интеллигенции, возможности, пусть и в перспективе, прямого влияния на само общество. Исходя из этого, конспирологическое толкование интеллигенции не следует понимать исключительно как следствие негативного к ней отношения. За внешним разоблачением подчас скрывалось настойчивое желание обратить внимание на сам факт её существования. Русская интеллигенция пыталась и практически доказать факт своего бытия: участием в различных радикальных политических движениях. Европейские интеллектуалы, даже критически настроенные по отношению к социальной практике, предпочитали оставаться в рамках чистого теоретизирования. В период же крупных социально-политических катаклизмов интеллектуальное сословие, как правило, сохраняло лояльность по отношению к государственной власти, понимая свою добровольно-принудительную связанность с ней.

Продолжая анализ истории немецких интеллектуалов, обратим внимание на их отношение к началу Первой мировой войны. Несмотря на то что политические взгляды немецких интеллектуалов были совершенно разными, большинство безоговорочно поддержало «патриотический порыв», видя в нём возможность общенационального обновления: «Социал-демократы с песнями маршировали на фронт, а мандарины-интеллектуалы воспевали второе рождение “идеализма” в Германии. Они приветствовали смерть политики, триумф главных, неполитических целей над узкими интересами, возрождение моральных и иррациональных источников национального единства». Естественно, не забывали они указать и на конспирологическую угрозу со стороны врагов Германии. Э. Трёльч — один из крупнейших немецких философов того времени, оставив в стороне академические труды, выступал на многочисленных патриотических митингах. Выражая полную уверенность в превосходстве национального немецкого духа, он указывал на опасность со стороны «подрывных элементов», могущих нанести коварный удар в спину наступающей армии. Российские левые социал-демократы были потрясены известием о своих марширующих коллегах, забывших все принципы классовой солидарности и интернационализма, которые проповедовали младшим российским товарищам. «Классовых отступников» определили как «социал-предатетелей», пошедших на сговор с империалистической буржуазией. Российские марксисты в силу своего российского интеллигентного происхождения просто не могли понять всю степень инкорпорированности западных интеллектуалов в социально-общественные структуры.

Учитывая всё вышесказанное, нельзя не признать, что, несмотря на явный интерес к «теории заговора» в русском обществе, отечественная конспирология начала XX столетия была явлением отчасти провинциальным. Полем её деятельности было в основном освоение западноевропейского опыта и попытка его адаптации к российским условиям. Сами же построения русских конспирологов в силу их вторичности были обречены оставаться на окраинах уже сложившейся конспирологической вселенной. Следует указать, что под «вторичностью» и «провинциализмом» мы понимаем не примитивизм или откровенные заимствования русскими конспирологами традиционных мотивов западной «теории заговора». Речь идёт о социокультурном равнодушии русской читающей публики к конспирологическим построениям, её сосредоточенности на иных социально-политических объектах. Нормальное же развитие или хотя бы функционирование конспирологического сознания невозможно без диалога, включающего оппонирование, согласие/несогласие с предложенными схемами, без которых указанная конспирологическая вселенная останавливается и рассыпается. Отечественным авторам «теории заговора» поневоле пришлось обращаться к жанру монолога. Те, кто мог оценить их построения, обладая интеллектуальными способностями, априорно отвергали «теорию заговора», видя в ней лишь пример крайне правых политических взглядов. Те же, кто находился на этом правом фланге, не нуждались в столь сложных интеллектуальных построениях, предлагаемых русскими конспирологами. Мир социокультурный, подобно миру физическому, не терпит покоя — признака неизбежной энтропии. Казалось, что подобный диагноз фатально обрекает молодую русскую конспирологию на скорое и незаметное угасание. Но последовавшие грозные события внезапно изменили привычную картину: периферийная звезда русской конспирологии, изменив свой статус, сама становится центром притяжения, формируя свою непростую систему.

 

ГЛАВА 7.

«Теория заговора» и русская послереволюционная эмиграция

Качественное и количественное развитие отечественной конспирологии происходит после событий 1917 года. В результате революции и гражданской войны антибольшевистская часть российского общества оказывается в вынужденной эмиграции. Естественно, что в подобной ситуации актуальным и необходимым представлялось осмысление истоков и непосредственных причин национальной трагедии. Следует указать на тот факт, что политический спектр российской эмиграции был необычайно широк: от крайних монархистов до представителей социалистического лагеря (эсеры, меньшевики). В подобной ситуации, как это ни парадоксально, именно представители правой ориентации смогли существенно усилить свои позиции, несмотря на то что политические, социокультурные ориентиры данного лагеря оказались отвергнутыми большинством русского общества. Это объясняется рядом разнообразных факторов. «Внезапное» падение монархии, последующая эскалация политической борьбы — все это для значительной части эмиграции не соответствовало пониманию «правильного» развития истории. Неизбежно вставал вопрос о ревизии взглядов на историю и политику.

В этой ситуации конспирологические настроения получают объективное усиление и развитие не только среди монархической части русской эмиграции — непосредственных участников и очевидцев драматического поворота русской истории. Достаточно показательны в этом отношении слова известного русского эмигранта, философа и богослова Г. В. Флоровского: «Со стороны, с точки зрения публичного права октябрьская революция была только взрывом бунтарских, анархических тенденций и сил, сосредоточенных и руководимых заблудшей и преступной волей отдельных лиц. Охарактеризованное выше понимание исторической динамики сказалось в этой оценке тем, что большевистский переворот был всецело отнесён за счёт и ответственность его руководителей, которые будто бы его “сделали”, осуществили напряжением личной воли». «Сделанность» трактовалась как искусственное прерывание органического хода развития русского общества. В этом сходились представители как правого спектра эмиграции, так и умеренно левые, для которых октябрьская революция стала результатом предательства идеи социализма большевиками. Большой интерес в этом отношении представляют дневники видного деятеля монархического лагеря Ф. В. Винберга. В конце 1917 года он арестовывается по обвинению в принадлежности к контрреволюционному заговору под руководством небезызвестного В. Ф. Пуришкевича. Вместе с ним в заключении оказываются многие известные политики, промышленники, военные, представляющие различные партии и движения (от уже цитируемого С. П. Белецкого до В. Л. Бурцева). Все они, конечно, невольно становятся участниками своего рода «дискуссионного клуба», на площадке которого обсуждались различные вопросы. Но главным «нервом» дискуссии, безусловно, было обсуждение причин крушения самодержавия и последовавшего распада российской государственности. В дневнике Винберга отражаются как сами дискуссии, так и изменения в индивидуальном сознании автора, который исследует различные варианты ответа на поставленный вопрос: «Пережитые нами политические коллизии, катастрофы и пертурбации действуют, очевидно, под влиянием многих факторов, и взаимодействие их всех целиком трудно уловить и обнять в ясном своём понимании. Я двигаюсь ощупью, до истины добираюсь индуктивно, пользуясь крупицами знаний, которыми владею». Предлагается несколько версий: от признания «негосударственного» характера русского народа, склонного к асоциальности и анархизму, до теологического ответа, связанного с признанием особой жертвенной миссии России. Но в «сухом остатке» размышлений Винберга остаётся всё же конспирологическое объяснение социальной катастрофы: «Я думаю, что громадное влияние, которое имело всемирное масонство на подготовку, возникновение, развитие и ускорение нашей революции, является в наше время для каждого ясным, и не найдётся ни одного, хотя бы предубеждённого, образованного и компетентного в этом вопросе человека, который бы это влияние стал отрицать». Но за подрывной деятельностью масонства, по мнению автора, стоит подлинный вдохновитель разрушения России — мировой иудаизм, который столетиями разрабатывал тайные планы по порабощению христианской цивилизации. Винберг особо подчёркивает отсутствие у него априорной предубеждённости, неприязни в отношении евреев: «Что до меня касается, я никогда и близко ни к одному из погромов не стоял, а чувства мои к евреям были сами обыкновенные, общечеловеческие и, во всяком случае, человечные; до революции я совсем не был юдофобом».

В связи с последним замечанием позволим себе небольшое отступление от анализа дневников Винберга и отметим, что подобную трансформацию взглядов можно зафиксировать, как уже нами отмечалось, даже в либерально ориентированной части русского общества. Адекватным примером тому служит позиция известного русского поэта и прозаика Ф. К. Сологуба. В предреволюционные годы писатель полностью отождествлял свою политическую позицию с либеральными установками. Касалось это и «еврейского вопроса». Так, он был одним из инициаторов создания «Русского общества по изучению еврейской жизни» (1914 г.), вместе с Л. Андреевым и М. Горьким был избран в бюро общества, участвовал в качестве редактора и автора в сборнике «Щит» (1915 г.), содержащего публикации, защищающие российских евреев. Но ситуация кардинально меняется под воздействием событий 1917 года, ярким подтверждением чему служит следующее стихотворение Сологуба:

Ещё гудят колокола, Надеждой светлой в сердце вея, Но смолкнет медная хвала По слову наглого еврея.    Жидам противен этот звон, —    Он больно им колотит уши,    И навевает страхи он    В трусливые и злые души. Иная кровь, иной закон. Кто примирит меня, арийца, С пришельцем из других сторон? Кто смоет имя: кровопийца?    Но будет день, — колокола,    Сливаясь в радостном трезвоне,    Нам возвестят: Русь ожила.    Опять в блистающей короне {499} .

Стихотворение примечательно двумя важными моментами. Во-первых, оно свидетельствует, как, впрочем, и позиция Винберга, о реактивном характере проявления конспирологических настроений. Реактивность обусловлена резким переходом не только от одной формы государственности к другой, но и трансформациями в наглядно-эмпирической социальной действительности. Кардинальное изменение социально-политического статуса евреев, большое число их в новых органах власти — в совокупности порождают всплеск антисемитских настроений. Во-вторых, перед нами образец расовой конспирологии, представленный в лаконичной, стихотворной форме, но от этого не менее явный. Указание на соотнесённости «крови» (раса) и «закона» (этико-политическая сторона), использование характерного символа «ариец» зримо подтверждают это. Показательно, что само стихотворение написано в 1924 году, спустя шесть лет после постановления СНК, запрещающего набатный звон, что говорит об устойчивости возникших конспирологических настроений, которые не растворились под влиянием относительной либерализации советской власти тех лет.

Возвращаясь к дневнику Винберга, отметим важный момент, близкий нашим концептуальным выводам по поводу бытования конспирологии в России начала XX века. Речь идёт о конспирологической интерпретации такого явления русской жизни и культуры, как интеллигенция. Винберг приходит к пониманию двоякой роли интеллигенции в крушении русской государственности. С одной стороны, она сама является жертвой жидомасонского заговора: «В развращении русского народа, в разрушении русской государственности, в порабощении нашей интеллигенции беспочвенной фразеологией, во всём виновато жидомасонство». С другой стороны, именно в среде интеллигенции первоначально возникает и стремительно развивается фермент национального разложения, постоянное стремление к дискредитации национальных, религиозных, культурных и нравственных основ русской жизни. Автор дневника делает примечательную запись: «Параллельно шло и просвещение в желательном духе русской интеллигенции. Кто из людей, знакомых с тайной работой нашего заклятого врага, следил как за литературой последних десятилетий, так и за общественной жизнью того же периода, должен был сильно беспокоиться, узнавая следы влияния жидомасонства и с негодованием понимая гнусную цель этого влияния — стремление развратить христианское общество, убивая уважение ко всему достойному уважения и осмеивая всё священное».

Винберг достаточно точно воспроизводит сложившийся социокультурный тренд отечественной конспирологии, в контексте которого интеллигенция трактуется как одно из проявлений деятельности «тайных обществ». Как мы видим, автор приходит к практически полному отождествлению интеллигенции с жидомасонством, видя в первой внешнее, но оттого не менее сильное и опасное проявление деструктивной деятельности второго начала. В завершение анализа дневника Винберга отметим возрастание его интереса к практической стороне конспирологии. Обвинённый в участии в монархическом заговоре, которого в реальности не существовало, что было доказано в ходе судебного процесса, он, как это ни странно на первый взгляд, приходит к выводу о возможности использования тактики заговора в реальной борьбе с большевизмом. Но подлинный подъём русской конспирологии происходит всё же несколько позже, а именно после окончания гражданской войны.

Подобное усиление позиций «теории заговора» проявлялось в двух планах. С одной стороны, возникает желание использовать потенциал «теории заговора», но уже в борьбе с большевиками. Внешняя лёгкость крушения монархии, а затем и государства, интерпретируемая с конспирологических позиций, толкает политически активный слой эмиграции на практическое применение «теории заговора». Зачастую обращение к заговорщицкой тактике далёких от подобного рода деятельности лиц, имеющих абстрактно-книжное представление о природе, специфике функционирования «тайных обществ», приводит к трагикомическим последствиям.

Так, известный русский философ И. А. Ильин, при всей «правизне» декларируемых им политических взглядов, внешне весьма скептически относился к конспирологическим построениям. Следует заметить, что «правый поворот» философа происходит лишь в годы эмиграции, до этого он был весьма близок к кругам либеральной интеллигенции, для которой «теория заговора» однозначно отождествлялась с «реакцией» и «мракобесием». Поэтому известная двойственность идеологической позиции даёт о себе знать и в постреволюционный период. Не случайно, давая негативную характеристику Н. Е. Маркову, своему оппоненту и противнику в монархическом лагере, Ильин особо подчеркивает его «юдофобство» и «масонофобство». Но в то же время, говоря о «Протоколах сионских мудрецов», философ признаёт, с известными оговорками, их подлинность. «Какой-то резолютивный документ революционного злоумышления, может быть, и лежит в основе всего. Это документ концентрированного ума и чудовищно-злой воли» {502} .

Последующая эволюция приводит Ильина к мысли о необходимости обращения к «конспирации» в борьбе с советской властью. Обращают на себя внимание отчётливые черты «теории заговора» в этом понятии. «Слово “конспирация” означает заговор. Искусство конспирации состоит в умении проводить заговоры “тайно” и доводить их до успешного конца». Подчёркивается, что эффективность действий разведывательных органов СССР против русской эмиграции основывается как раз на использовании конспирологических методов. «В наше время, в эпоху изощрённых физических и психических пыток, применения нового оружия подкожных и интравенозных впрыскиваний, а также гипноза, конспиративная работа требует особой подготовки, особой школы и сильной воли». Философ, учитывая значение «впрыскиваний» и «гипноза», пытается сформулировать основные принципы подобного противоборства, создавая своего рода методологическое руководство для заговорщика. Часть представленных советов отвечает критериям «здравого рассудка», хотя и не несёт в себе ничего принципиально нового. «Во всякой организации необходима известная постепенность оказываемого доверия, как бы лестница приобщения. Малознаемому человеку поручают сначала только ясные, маленькие и безвредные дела; и притом всегда с последующей проверкой. В лишнее же не посвящают никогда никого».

К числу основных качеств успешного заговорщика Ильин относит следующие: искусство маскировки, умение хранить тайну и умение распознавать людей. Даются следующие практические советы: «Тот, кто конспирирует, не должен экспонироваться, т. е. открыто фигурировать, рекламировать свою работу в газетах, опубликовывать своё имя, болтать о своей работе». В деле распознавания людей особо рекомендуется обращать внимание на глаза. «Глаза откровенного человека смотрят совсем иначе, чем глаза скрытного. Кто не уловит хитрости и злобы в глазах Ленина? Кто не уловит беспредельной самоуверенности и тупой жестокости в глазах Джугашвили?» Особый изыск челоковедческим построениям Ильина придают рекомендации использовать хирологию, которая аттестуется как «научное изучение руки», необходимое в священной борьбе с большевизмом.

Понятно, что дилетантские упражнения в конспирологической практике не приносят философу ожидаемого признания. Тем не менее Ильин сумел оставить свой след в «теории заговора». Как уже отмечалось выше, для него характерен скепсис в отношении классического наследия: «масонофобства» и «юдофобства», поэтому, разрабатывая собственную конспирологическую концепцию, он был вынужден создавать оригинальный категориальный аппарат. Одно из его изобретений — понятие «мировая закулиса», оказывается весьма удачным и востребованным до сих пор. Говоря о «мировой закулисе», Ильин предпочитает не персонифицировать её состав, указывая на её главное отличительное качество — страх перед Россией. Основой страха является коренное социокультурное отличие русских от западных европейцев, включающее такие стандартные моменты, как православие, первенство свободы духа над свободой права, «дар вчувствования и перевоплощения». К этому следует добавить ряд факторов прагматического свойства: наличие огромных природных богатств, многочисленность русского этноса. Закономерно перерастание неприятия России в настойчивое желание её гибели, или, по крайней мере, максимального ослабления. В ход идут различные средства: от втягивания в ненужные, изматывающие войны и организации революции до диверсий идеологического свойства. Последние характеризуются «внедрением в Россию международной “закулисы”, упорным навязыванием русскому народу непосильных для него западноевропейских форм республики, демократии и федерализма». Таким образом, «мировая закулиса», хотя и лишённая конкретности определения, локализуется в сфере политической, что следует из поставленных ею целей и методов действия. «В мире есть народы, государства, правительства, церковные центры, закулисные организации и отдельные люди — враждебные России».

Повышенный интерес к конспирологическим вопросам имел и некоторое практическое следствие для людей, подобно Ильину, традиционно далёких от политической деятельности. Как мы уже заметили, уверенность в конспирологической природе революции порождает стремление к борьбе с коммунистическим режимом с использованием инструментария «теории заговора». Наиболее ярким примером тому служит «Братство Русской Правды» — квазиконспирологическая организация, созданная в 1921 году. Задачей «Братства» было свержение «режима еврейских большевиков» с помощью конспиративных операций, террористических актов, пропагандистской работы. Хотя среди организаторов и участников организации были достаточно известные в политической жизни лица: генерал П. Н. Краснов, герцог Г. Н. Лейхтенбергский, ведущую роль в «Братстве» играет С. А. Соколов-Кречетов. В отличие от своих соратников, Соколов-Кречетов не был профессиональным политиком или военным, но был второстепенным поэтом и достаточно успешным издателем. Принадлежавшее ему издательство «Гриф» и одноименный альманах занимали видное место в культурной жизни России: здесь публиковались И. Анненский, К. Д. Бальмонт, А. Белый, А. А. Блок, Ф. К. Сологуб.

Недостаток военного и политического опыта у Соколова-Кречетова компенсировался его литературными и издательскими навыками. Для большей части русской эмиграции «Братство Русской Правды» представлялось как максимально законспирированная организация, ведущая отчаянную борьбу с большевизмом на территории СССР. Подчёркнуто романтический антураж придавал «Братству» особый колорит: члены организации именовались братьями, вместо фамилий использовались порядковые номера, место пребывания и состав Верховного Круга держался в строжайшем секрете. Подтверждением же борьбы служили «отчёты», помещаемые в газете «Русская Правда», рисовавшие впечатляющую картину полномасштабной партизанской войны. Согласно этим отчётам, братские дружины, обозначаемые номерами, убивали представителей советской и партийной власти, уничтожали крупные отряды ГПУ, захватывали отдельные населённые пункты. В издании постоянно публиковались призывы, в псевдонародном стиле, к актам индивидуального террора, что также должно было ослабить советскую власть: «Бей комиссаров и комиссарчиков. Чем крупнее красная птица, тем лучше. Помни братский завет: “Бей змею в голову”. Но помни и другой братский завет: “Бей змею, да не пропускай и змеёнышей”». Явно недюжинный литературный темперамент и неплохое знание приключенческой литературы толкают Соколова-Кречетова на такой «практический» совет по борьбе с коммунистами: «Сделай лук потуже, а к нему стрелы с наконечниками из разогнутого рыболовного крючка. Смажь наконечник стрихнином либо салом с тараканьим ядом. Подстреливай в сумерках из-за угла коммунистов».

Несмотря на подобные «индейские» приёмы борьбы и явную фантастичность «отчётов», деятельность «Братства» привлекает внимание истеблишмента русской эмиграции. Митрополит Антоний, генералы П. Н. Врангель и Д. Л. Хорват, известный общественный деятель В. Л. Бурцев в том или ином виде оказывают помощь организации. Не остаётся в стороне и А. В. Амфитеатров, разочаровавшийся в смутных тайнах масонства, он становится членом «Братства», осуществляя мощную, со свойственным ему недюжинным темпераментом, пропагандистскую кампанию в эмигрантской прессе. Сетуя на невнимание к нуждам бойцов за свободную Россию, он не без пафоса пишет: «Хорошо известная мне боевая деятельность БРП, третий год делающая мне честь своею доверенностью, испещрена осечками по безденежью, которого не в состоянии преодолеть жертвенный героизм братьев, с беспредельным мужеством полагающих душу свою за други своя». Увы, в недалёком будущем А. В. Амфитеатрову придётся пережить очередное разочарование в «тайной организации», когда окажется, что все славные боевые эпизоды «Братства», совершаемые с «беспредельным мужеством», имеют единственный источник — неутомимую фантазию Брата № 1: С. А. Соколова-Кречетова.

Тем не менее примечательно следующее: достаточно опытные политики и общественные деятели, многие из которых имели личный опыт подпольной работы в дореволюционной России, на протяжении длительного времени поддерживали и пропагандировали миф о «Братстве». Объяснение этому частично даёт нам О. Будницкий: «Но если неведомые ранее миру люди подполья сумели стать властью в России, значит, их методы были вполне эффективными. Следовательно, надо бить врага его же оружием — террором, неосуществимым без заговора». Несмотря на громкий и явный провал «организации» Соколова-Кречетова, идея «конспирологического» свержения советской власти как продолжает своё развитие, так и находит новых сторонников. К ней обращаются представители младшего поколения эмиграции, формирующие политические движения и партии, которые в известной степени противопоставляли себя старой политической элите. Одной из наиболее массовых партий нового поколения становится Национальный Союз Русской Молодёжи, преобразованный впоследствии в Национально-Трудовой Союз Нового Поколения (НТСНП), делавший ставку на бескомпромиссную борьбу с коммунистами. Тайная подрывная деятельность понимается как основа подобной борьбы: «Борьба с большевиками, ведомая центром, в силу наших условий, должна вестись в формах конспирации, тщательно укрываемой от врагов, закрытой от друзей, непосредственно в ней участия не принимающих». Другая политическая организация, возникшая в эмиграции — Российское национал-социалистическое движение, также декларирует необходимость учитывать конспирологический фактор в борьбе против советской власти: «К силам, поддерживающим большевизм, относятся, в первую очередь, международные, надправительственные силы еврейства и масонства. РНСД считает поэтому одной из основных своих задач борьбу за раскрепощение русского национального сознания от иудейско-масонского гипноза и создание крепкого кадра зрячих борцов против тёмных сил».

Можно с уверенностью утверждать следующее: люди весьма далёкие от интереса к политике, для которых революция уже не являлась личной жизненной катастрофой, тем не менее имманентно воспринимали и транслировали конспирологические установки. Более того, конспирологической интерпретации подвергаются события прошлого, ранее воспринимавшиеся нейтрально. Показательным примером тому служат мемуарные очерки М. Н. Семёнова — русского литератора и издателя начала XX века. Близко общавшийся со многими деятелями русской культуры «серебряного века», принимавший активное участие в ряде изданий символистов, он в личностном отношении типологически совпадает с фигурой Соколова-Кречетова. Как и будущий создатель «Братства Русской Правды», Семёнов, следуя своей мировоззренческой ориентации и роду деятельности, мало интересовался текущими политическими процессами. Более того, предреволюционные годы он в основном проводит за границей, поэтому трагические социально-политические повороты русской истории не затрагивали его непосредственно. Тем не менее в его мемуарном наследии мы находим отражение указанного выше явления — ретроспективное осмысление в конспирологическом ключе как фактов собственной биографии, так и глобальных исторических событий.

В очерке «Преступление на улице Фраттина» Семёнов описывает подробности произошедшего в 1909 году в Италии преступления: жестокого убийства Э. Тарантовича — члена террористического крыла Польской социалистической партии. В полученном полицией анонимном письме соучастником преступления объявлялся русский писатель. Семёнову удалось выяснить, что автором доноса был мелкий авантюрист российского происхождения — некий Берлянд. Испытывая к Семёнову неприязненные чувства вследствие незначительного конфликта между ними, он решает опорочить его. Публичное разоблачение клеветника, его высылка за пределы Италии не снимает проблемы, а даже усугубляет ситуацию. Семёнов оказывается в центре инспирированного неизвестными ему силами скандала, публично объявляется погромщиком и агентом русской тайной полиции. Только спустя годы, после русской революции, писатель формулирует для себя причину своих несчастий. «В Италии осталось множество идейных друзей Берлянда — евреев и масонов, — и они не проиграли своего дела. На протяжении многих лет за мной следила итальянская иностранная полиция, я пережил несколько домашних обысков, попытку выслать меня из страны и многое другое».

Как мы видим, бытовой, по сути дела, конфликт становится исходным пунктом злоключений мемуариста. Заметим, что Семёнов прибегает к уже подробно рассмотренному нами выше приёму: соединению нескольких внешне не связанных эмпирических фактов посредством конспирологической установки, благодаря чему возникает эффект объективности и достоверности. Сама ссылка на совершенное преступление, в реальности которого невозможно усомниться, факт анонимного доноса, последующее разоблачение и наказание Берлянда — служат документальным, эмпирическим обоснованием «теории заговора». Мемуарист особо подчеркивает такие качества преследующих его сил, как планомерность, независимость от смены политических режимов, то есть их надполитический характер. «Только при фашистском режиме мне стало легче дышать, но даже и в этот период время от времени какая-то таинственная и сильная рука пыталась достать меня и вмешаться в мои предприятия, в мои дела, в мою личную жизнь. Таким образом, уже тридцать лет я искупаю вину за то, что опрометчиво написал заявление против еврея». Итак, даже установление фашистского режима в Италии, проводившего, как известно, весьма жёсткую политику в отношении евреев и масонов, не спасает Семёнова от преследований. Проекция конспирологической установки на личную жизнь автора нивелирует излишнюю теоретичность «теории заговора», придавая ей актуальность авторского «жизненного измерения».

Также большой интерес в этом плане представляют для нас воспоминания И. В. Чиннова — значительного поэта русской эмиграции. В них он рассказывает, в частности, о своём пребывании в парижской масонской ложе «Астрея», в которую вступил в 1948 году. Показательно, что отношение к собственному масонскому опыту носит у Чиннова достаточно иронический характер. «Я побывал там на многих собраниях. Безо всякого восторга. Потому что это сводилось к говорению слов. Речи говорили обычно люди, не имеющие дара слова». Обратим внимание на фактическую тождественность взглядов Амфитеатрова и Чиннова на личный масонский опыт: разочарование в одномерной сущности масонства, эзотеризм которого, выраженный преимущественно в обрядовой стороне, никаким образом не сопрягается с действительностью. Но, несмотря на личностное разочарование в эффективности масонского братства, тем не менее сохраняется парадоксальная убеждённость в реальном воздействии масонства на социально-исторические процессы. «Масоны имели очень большую власть в Европе и Америке. В Америке до сих пор на денежных знаках вы видите масонские символы — треугольник, всевидящее око — это око Великого Архитектора Вселенной».

Определённые сомнения высказываются Чинновым и по поводу непричастности масонства к свержению русской монархии, что всячески отрицалось представителями либерального лагеря. «Всё это было в достаточной степени безобидно, и я не могу ни отрицать, ни подтвердить уверения о том, что устроили революцию и свергли царя масоны. Они это отрицают. Может быть, отрицают неискренне». Зафиксируем важный, сущностный момент. Личный опыт Чиннова противоречит конспирологической установке, поэт убеждается в безвредности масонства, реальное содержание которого сводится к «говорению слов», политическому прожектёрству. Кроме этого отметим, что хотя Чиннов не занимал активной политической позиции, пытаясь быть поэтом «в чистом виде», но сотрудничал с либеральными изданиями русской эмиграции, что явно не противоречило его мировоззрению. Тем не менее эти факторы не служат препятствием для осторожного, с оговорками, но всё же признания «теории заговора», с воспроизведением наиболее распространённых конспирологических шаблонов и стереотипов (масонское влияние, эзотерическая символика на долларах, организация «вольными каменщиками» революции в России).

С другой стороны, возвращаясь к вопросу о теоретическом развитии конспирологии в среде русской эмиграции, следует заметить следующее. В поисках ответа на вопрос о столь катастрофически быстром крушении Российской империи русская эмиграция столкнулась со сложившейся европейской конспирологической традицией. Как мы отмечали выше, уровни развития «теории заговора» в России и в европейском социокультурном пространстве несопоставимы. В этом плане русская эмиграция открыла для себя множество новых источников, авторских разработок, концептуальных построений. В качестве примера сошлёмся на издательство «Долой зло!» М. К. Горчакова, существовавшее в Париже в 20-30-х годах прошлого века. Целью издательства было раскрыть «опасную для человечества работу тёмных сил, масонства, сектантства, социализма и иудаизма». Наряду с текстами отечественных авторов (Н. Е. Марков, Н. Д. Тальберг) издательство обращалось и к текстам западных конспирологов. Так, была издана известная во Франции работа «Евреи и Талмуд» Б. Флавье — автора антисемитских и антимасонских сочинений начала прошлого века. Переводчик работы — граф Д. М. Граббе, обосновывает необходимость для русского эмигрантского читателя освоения «азов» европейской «теории заговора», анализа не только текущей политической ситуации, но причин, приведших к столь трагическим результатам: «Стихийный рост антисемитизма, охватывающий все страны мира, грозит глубочайшими потрясениями и так уже неустойчивому мировому положению. Все говорят об еврейском вопросе, все трактуют его вкривь и вкось, и мало кто знает, в чём же состоит этот вопрос, и что же такое представляет из себя этот еврей, которого все ненавидят». Для этого, по мнению переводчика, необходимо обратиться к анализу еврейского мировоззрения, заложенного в священных текстах иудеев.

Сама работа французского конспиролога в информационном аспекте мало что давала подготовленному русскому читателю. В ней традиционно ставился акцент на роли Талмуда в формировании религиозного и социального облика еврея. Доктрина избранности еврейского народа, обоснование враждебности к иным этносам и религиям, делает евреев поневоле народом-заговорщиком: «Нужно усилие воли, чтобы заставить себя понять, что этот народ, проникший в нашу среду, внешне слившийся с нами, имеет нравственный и религиозный закон, не только чуждый законам христианских народов, но являющийся их прямым отрицанием и постоянным противоречием; закон говорящий: “убей” там, где христиане говорят: “не убий”, “воруй” там, где сказано “не укради”, “лги” там, где говорится “не лжесвидетельствуй”». Для русского читателя был важен тезис о чуждости евреев «законам христианских народов», свидетельствующий об опасности для всего христианского мира. Парадокс в том, что русские эмигранты могли почувствовать себя частью этого пространства, очутившись в положении изгнанников из страны, захваченной «общим врагом» христианской ойкумены. «Теория заговора», таким образом, послужила средством преодоления цивилизационного противоречия между Россией и Европой. Поэтому накопленный европейской конспирологией опыт активно осваивался, становясь важным элементом в построениях уже отечественных авторов. К этому следует добавить факт нового прочтения и осознания русской эмиграцией отечественных конспирологических авторов, труды которых преодолевают рамки маргинальности, приобретая статус если и не исторически достоверных источников, то отражающих, по крайней мере, объективистское понимание причин крушения российской государственности.

Происходит своего рода снятие в общественном сознании внутренних противоречий, политических двусмысленностей, свойственных отечественным конспирологам как в дореволюционную эпоху, так и после 1917 г. Так, один из видных российских авторов «теории заговора» Г. В. Бостунич (Шварц-Бостунич) проделывает значительную политическую и мировоззренческую эволюцию. В период Первой мировой войны он позиционирует себя в качестве крайнего монархиста и германофоба, выступающего за «выключение немцев за скобки цивилизованного мира, отречение и полное отречение, от мира тевтонских висельников». Но после февраля 1917 г. он уже обличает семейство «Гольштейн-Готторпов, по старому лжеименованию Романовых», обвиняя последнего российского императора и его окружение в попытке заключения сепаратного мира с Германией.

Ситуация изменилась после Октябрьской революции, приведшей к очередной мировоззренческой эволюции Бостунича, работы и взгляды которого приобретают ярко выраженный конспирологический характер. Теперь уже образ Николая II приобретает сакральные черты, его гибель становится символом торжества сатанинских сил. «Когда большевики заключили пресловутый “похабный” Брест-Литовский мир, то одним из тайных пунктов его было: выдача императора Николая II и контрассигнирование им тайной части договора. И император гордо отказался от спасения своей жизни и жизни своей семьи такой позорной ценой. Тот, кто в 1914 году торжественно сказал: “Не заключу мира, доколе последний неприятельский воин не уйдёт с земли русской”, тот в 1918 году предпочел умереть, но не войти в историю с клеймом изменника своему слову». Как мы видим, сам Бостунич не столь трепетно относился к изменениям собственных слов. И Россия, и Германия предстают как жертвы всемирного заговора против христианского мира, наивысшим достижением которого и является сокрушение двух империй. Следствием этого торжества выступает повсеместное распространение сатанинских и антихристианских символов. Дабы не быть голословным в своих выводах, автор отмечает, что даже распространённый головной убор в Красной Армии — будёновка, помимо своих утилитарных функций, служит ещё одним напоминанием об инфернальной природе Советского режима, так как её форма повторяет очертания рогатой головы дьявола.

Но помимо непосредственного отклика на трагические события в России и адаптации западноевропейской конспирологической мысли, русские авторы «теории заговора» пытаются качественно расширить эмпирические рамки своих построений. Актуальной представляется задача по соотнесению конспирологической природы русской революции с универсальной конспирологической моделью. Иными словами, накопленный обширный эмпирический материал требовал своего теоретического оформления.

Одну из таких попыток мы можем найти в работе А. И. Черепа-Спиридовича «Скрытая рука», вышедшей на английском языке в 1926 году. Задачу своего труда бывший генерал-майор русской армии и достаточно известный отечественный предприниматель формулирует в следующих словах: «Моя цель — объяснить, что в действительности происходило и будет происходить в истории, если нас сможет запугать банда преступников, чьё место в тюрьме, кого нужно судить и обезвредить для избавления мира от этого негласного стыдливого страха, который парализует нашу способность защищаться и ведёт нас к краху. Я разоблачу все “мистификации”, укажу как стать государственным мужем, открою планы наших врагов и путь к спасению нашей замечательной страны, христианства и Белой расы». Автором особо подчёркивается, что адресатом книги является в первую очередь европейский и американский читатель, преодолевающий объяснимые трудности в восприятии «разоблачения мистификаций»: «Так как каждая секунда для спасения христианства на счету, я не старался улучшить свой английский язык. Мои читатели поймут серьёзность сегодняшней ситуации и великодушно простят мне это». «Серьёзность ситуации» вытекает из близости момента окончательного триумфа «иудо-монгольского Незримого Мирового Правительства», именуемого также «Скрытая рука».

Череп-Спиридович предлагает создать «Комитет по спасению арийской нации», призванный расследовать подрывную деятельность «тайных обществ». Символичен предполагаемый состав комитета, в который «могли бы войти в Америке Генри Форд, в Англии Неста Вебстер, герцог Нортумберлен, Бимиш, в России генерал Нечволодов». Как мы видим, он состоит не из представителей политического класса или властных органов, но из наиболее известных конспирологических авторов и пропагандистов «теории заговора». Предложение Черепа-Спиридовича достаточно логично, если исходить из понимания того, кого он трактует как угрозу «арийской нации». Перед нами возникает очертания своего рода конспирологического «Интернационала», силы, обладающей возможностями, прежде всего — информационными и аналитическими, которые недоступны изолированным национальным объединениям. Отметим, что идея «правильного Интернационала» была весьма популярна среди русских конспирологов того времени. Так, Н. Д. Жевахов — бывший в 1916-17 гг. товарищем обер-прокурора святейшего синода, анализируя возможные пути борьбы с еврейским большевизмом, приходит к следующему заключению: «Я могу добавить лишь указание на необходимость противопоставить интернационалу жидовскому Интернационал Христианский, который, не уничтожая национальных перегородок между христианскими народами, объединил бы их в общей борьбе с врагами Христа на почве служения Единому Вселенскому Богу». И Жевахов, и автор «Скрытой руки» предлагают конспирологические приемы борьбы с «еврейской угрозой» как наиболее адекватный, а самое главное — апробированный способ.

Активное использование понятий и определений, почерпнутых из западноевропейской конспирологическои традиции: апелляция к биологическим элементам «теории заговора» (характерный тезис о проживании восьми миллионов «иудо-монголов» в США), оперирование фактами преимущественно европейской истории — также служит средством контекстуальной адаптации к европейской конспирологическои модели. Естественно, что автор не может полностью игнорировать отечественный конспирологический материал, тем более учитывая, как мы уже отмечали, высокую степень соотносимости событий революционной эпохи с базовыми положениями «теории заговора». Но, говоря о драматических событиях русской истории, Череп-Спиридович всячески подчёркивает их включённость в глобальную картину мирового заговора. В качестве агента заговора автор предлагает читателю такую знаковую фигуру, как семейство Ротшильдов, на примере которого демонстрируется инфернальное влияние «скрытой руки» на ход мировой истории. Финансовая империя Ротшильдов материализует, «овеществляет» сатанинскую сущность агрессии против арийского мира. Апокалипсическая установка подкрепляется обширным перечнем вполне земных деяний клана Ротшильдов, назначенного ответственным за наиболее драматические повороты мировой истории. Показательны в этой связи уже названия отдельных глав книги, посвященных деятельности банковского клана в западном мире: «Свободным масонством заправляют Ротшильды», «Ротшильд разрушает католическую церковь», «Ротшильды сатанизируют Германию», «Джеймс Ротшильд III планирует революцию 1848 г».. Не менее символичны названия глав, освещающих борьбу Ротшильдов против России: «Попытка Ротшильдов насадить иудаизм в России», «Натан Ротшильд против Александра I», «Николай I отравлен. Ротшильды ликуют».

Стремление отечественных конспирологов к сотрудничеству с западными коллегами объясняется во многом проблемами с выходом в информационное пространство. Эмигрантские издания не могли удовлетворить потребности в актуализации накопленного опыта, учитывая их малые тиражи и замкнутость на русскоязычной читательской аудитории. Кроме того, эмигрантская публика была достаточно однородной в смысле представленности в реальной властной вертикали, что лишало русских конспирологов хотя бы гипотетической возможности влияния на политические процессы. Естественный и единственный выход из «информационного гетто» был возможен при наличии у русских конспирологов информации и корпуса знаний, недоступных западным сторонникам «теории заговора».

Наверное, самым известным плодом преодоления обозначенной изоляции становится сотрудничество отечественных конспирологов с издательским проектом Г. Форда — «Dearborn Independent». Всемирно известный изобретатель и промышленник становится сторонником «теории заговора» в годы Первой мировой войны, когда он пытается примирить воюющие между собой европейские народы посредством организованного им «круиза мира». Само путешествие, по словам Форда, открывает ему истинную причину войны и всех социальных катаклизмов: «На корабле было двое выдающихся евреев. Мы не прошли и двухсот миль, когда эти евреи стали говорить мне о власти, находящейся в руках еврейской расы, и о том, каким образом они правят миром благодаря своему контролю над финансами; только евреи могли остановить войну. Я отказался поверить им и сказал об этом. Тогда они стали во всех подробностях описывать мне, как евреи контролируют прессу и откуда у них деньги».

Конспирологические настроения Форда получают развитие после революции в России, события и ход которой подтверждали в известной мере тезис о мировом господстве евреев. Став сторонником «теории заговора», промышленник решает создать пространство для актуализации информации, считая это действенным средством противодействия еврейской экспансии: «Программа уже находится на пути успешного завершения. Во многих своих чертах она уже претворилась в действительность. Но это не должно внушать ни беспокойства, ни страха, ибо живым орудием против неё, как в частях уже завершённых, так и в незавершённых, является широкая гласность. Народы должны знать». С этой целью — «просвещения народа» — он в конце 1918 года и приобретает «Dearborn Independent». На страницах своей газеты, тираж которой доходил до 300 тысяч экземпляров, Форд публикует обширный ряд конспирологических исследований, включая отрывки из «Протоколов сионских мудрецов». Постепенно вокруг издания начинает складываться своего рода круг экспертов, ведущее положение среди которых занимают русские эмигранты. Одни из них, как, например, Б. Л. Бразоль, становятся главными специалистами, которые одновременно работали над газетными статьями и параллельно готовили американское издание «Протоколов», увидевшее свет в 1921 году. Другие выходцы из России прилагали усилия в поисках практического доказательства истинности «Протоколов», которые принимали порой весьма экстравагантные формы: «Один из них, Сергей Родионов, отправился в путешествие в Монголию, чтобы найти там еврейский оригинал “Протоколов”».

Работа по адаптации и пропаганде «Протоколов» привлекала, как мы видим, самых различных представителей русской эмиграции. Для некоторых из них это стало «трамплином», позволившим оказаться на вершине мировой конспирологии. Ярким примером тому служит фигура Лесли Фрай. Родившаяся в Париже в 1882 году, она принадлежала к элитарному слою американского общества. Её мать происходила из богатого семейства в Кентукки, отец — Джон Альфред Чандор, состоял на дипломатической службе, работая вторым секретарём американского посольства во Франции. Уже в Санкт-Петербурге в 1906 году Луиза Чандор выходит замуж за русского офицера Ф. И. Шишмарева. Вместе с ним она эмигрирует после революции 1917 года, выбирая местом проживания поочередно Францию, Великобританию, США. Безусловно, удачным с позиций выстраивания конспирологической карьеры представляется сознательный отказ от публичности, сведение к минимуму информации о личности автора, выступавшей под именем Лесли Фрай. Даже такой информированный конспиролог, как О. Платонов, уже в наше время в своей работе о «Протоколах» воспроизводит конспирологическую версию биографии Фрай: «Жизнь Лесли Фрай окутана ореолом таинственности. Никто не ведает её настоящего происхождения. По тому, что она хорошо знала русский язык, можно предположить, что она жила в России. Есть сведения, что она принимала деятельное участие в литературной кампании против большевиков в Европе и Америке, после революции скрыла своё настоящее имя под псевдонимом».

В 1921 году во Франции состоялся литературный дебют Фрай в известном конспирологическом журнале «La Vielle France». Обширная статья «Автор Протоколов Ахад Гаам и сионизм» была посвящена попытке определения авторства «Протоколов». Критически рассматривалась версия о базельском происхождении документа, отсылающая к проведённому в 1897 году в Швейцарии Всемирному сионистскому конгрессу. Согласно сложившейся конспирологической модели, именно на этом конгрессе и были оглашены «Протоколы», ставшие неофициальным руководством для сионистского движения. Согласно подходу Фрай, авторство или, по крайней мере, активное участие в работе над текстом приписывалось Теодору Герцлю- инициатору проведения конгресса, работа которого «Еврейское государство» во многом определила вектор развития сионизма. Фрай предлагает «конспирологизировать» вопрос о генезисе документа, полагая, что с позиции «теории заговора» Герцль выступает в качестве не самого лучшего претендента на авторство столь значительного документа. Не устраивает Фрай фигура Герцля, который в силу неизбежного европейского воздействия и даже частичной ассимиляции не мог выступать с позиций столь непримиримого, агрессивного отторжения нееврейского мира. «Ненависть против “гоимов”, т. е. против всех неевреев, в той форме, как она проявляется в “Протоколах”, указывает на то, что автор их был последователем национальной школы, которая в идее иудаизма ещё со времён Моисея проповедовала ненависть и презрение к неевреям и развивала теорию об избранничестве еврейского народа и его предопределённом владычестве над всем миром». По накалу еврейского национализма автор «Протоколов» соперничает с такими проповедниками концепции избранности евреев, как Маймонид, Мендельсон, Гесс. Фрай приходит к выводу, что подлинный создатель текста, человек, стоящий за спиной Герцля, и есть тайный руководитель мирового сионизма.

На роль создателя документа предлагается А. Гинцберг, известный также под именем Ахада Гаама. Внимание Фрай привлекает тот факт, что Гинцберг принадлежал к хасидам — оппозиционному движению внутри иудаизма, с первой половины XVIII столетия приобретавшему сторонников преимущественно в Восточной Европе. По сравнению с традиционным иудаизмом, хасидизм придаёт большее значение непосредственному, субъективному мистическому переживанию. Фрай разделяет мировое сионистское движение на два течения: политический сионизм, главой которого объявляется Герцль, и духовный сионизм, руководимый Гинцбергом-Гаамом. Деятельность политического сионизма подчинена задаче, сформулированной Герцлем в работе «Еврейское государство» — построение национального еврейского государства. Подобное устремление неоднократно открыто декларировалось Герцлем и его сторонниками. Природа, функционирование и цели духовного сионизма сформулированы как раз в «Протоколах», которые выступают в качестве его рабочей программы. Неудивительно, что в итоге конспирологическая составляющая духовного сионизма позволяет ему одержать вверх над своими оппонентами: «Смерть Герцля, произошедшая ещё в 1904 году, открыла Гинцбергу широкое поприще воздействия на умы своих соплеменников. Была ли эта смерть случайной или главный противник Гинцберга был пожертвован во имя торжества идей “тайного сионизма”? На этот вопрос определённого ответа дать нельзя: пока смерть Герцля остаётся загадкой». Окончательную же победу Ахад Гаам и его сторонники одерживают в 1913 году, предваряя тем самым начало мировой войны и последующее крушение российского самодержавия.

Конспективно изложенные идеи Фрай находят своё более полное выражение в вышедшей в 1931 году объёмной работе «Воды текут на восток», в которой излагается авторская версия происхождения «Протоколов», целей их написания и соотношения содержания документа с реальными социально-политическими процессами. В том же году вышел французский перевод книги, за которым последовало множество переизданий и переводов. Практически сразу работа Фрай приобрела статус классического конспирологического труда, обеспечив постоянный интерес к себе со стороны поклонников «теории заговора». Под названием «Воды текут на восток. Война против царства Христова» работа издаётся в 1953 и 1965 годах в Англии, вслед за этим следует целая серия изданий в 1988, 1997, 1999 и 2000 годах в США. Для западного конспирологического мейнстрима концепция Фрай представлялась окончательным решением вопроса об авторстве «Протоколов». На возникающий вопрос о причинах популярности работы Фрай, по сравнению с книгами того же Черепа-Спиридовича и ряда других русских конспирологов, можно дать несколько ответов. Первый — исходя из специфики биографии Фрай. С одной стороны, следует указать на изначальное совпадение индивидуального сознания Фрай с западным социокультурным опытом. Русские конспирологические авторы, стремясь донести конспирологическую информацию до западного читателя, имели весьма слабое представление о степени её актуальности или даже уровне её восприятия. Зачастую русские конспирологи оперировали фактами, именами, событиями, которые, будучи значимыми для отечественной аудитории, оставались чуждыми западному менталитету. Фрай же оказалась в состоянии найти «точки соприкосновения», соединив накопленный русской конспирологией информационный потенциал со сложившейся в западной «теории заговора» традицией. К этому следует добавить «эксклюзивность» транслируемой автором информации, подкрепляемой не просто рассудочными, логическими построениями, но живым индивидуальным опытом. В данном аспекте «загадочность» биографии Фрай, её возможный «русский след», отсутствие публичности — создают атмосферу уникальности и достоверности. В какой-то степени Фрай изобретает рецепт, позволивший впоследствии отечественным специалистам в «теории заговора» найти выход к западной аудитории.

Надо отметить, что конспирологическая активность русских эмигрантов принесла весьма ощутимые плоды. Разрабатываемые ими темы и проблемы, так или иначе, нашли отклик и продолжение, но уже в рамках западной конспирологической модели. Так, идея о необходимости бороться с «коммунистическим заговором» при помощи конспирологической же методологии воплощается в нескольких проектах. Уже в 1917 году в Англии создаётся «Орден Алой розы», который возглавляет У. Сандерсон — влиятельный интеллектуал и политический писатель. Интересно, что сама структура «Ордена» была практически копией масонской ложи: «Сандерсон был ранее причастен к деятельности масонов, отразив неким образом при создании своей организации их семантику тайного ордена». Подобное «методологическое заимствование» и «принцип элитарности» предполагали развитие «Ордена» в мощное антисемитское антибольшевистское движение, непосредственно влияющее на политику Британской империи. Но деятельность «Ордена» в итоге свелась к дискуссиям внутри самой организации и безобидным интеллектуальным упражнениям.

Недовольство столь скромными результатами приводит к расколу организации. В 1919 году возникает новая структура — «Британцы», участники которой ориентируются на достижение практических результатов, в немалой степени обусловленных контактами с русской эмиграцией. Высшей точкой сотрудничества выступают публикация в 1922 году «Протоколов сионских мудрецов» и последовавшая рекламная кампания издания в английской прессе. Со стороны русской эмиграции помощь в публикации «Протоколов» оказывает знакомый нам Ф. В. Винберг, издававший в Германии журнал «Луч света». В 1920 году в третьем номере журнала было републиковано сочинение С. А. Нилуса «Великое в малом», частью которого и являются «Протоколы». Таким образом, идея международного сотрудничества антимасонских и антисемитских сил нашла своё практическое применение. Но западные конспирологи при этом проявляли большую пассивность, предпочитая «теоретическую работу» «практическим результатам». Будучи интеллектуалами, они выбирали близкую и понятную себе сферу деятельности, в которой чувствовали себя комфортно и привычно. Тот же У. Сандерсон после ликвидации «Ордена Алой розы» в 1930 году создаёт новое «тайное общество» с не менее романтическим названием «Английская тайна». Деятельность нового объединения сводилась к рекламе и продвижению сочинения самого Сандерсона «Искусство управления государством», рассказывающего о «тайне власти» и «тайне расы». К типично конспирологическим конструктам, как бы оформляя «триаду» и внося ноту «английской специфичности», была добавлена и «тайна частной собственности». По сути, подобные «тайные общества» представляли собой вариант традиционных английских клубов, с их ориентацией на досуг и общность интересов участников. Поэтому «реальная конспирология», конечно, не являлась для них приоритетной.

Обратим внимание и на следующий содержательный момент. Несмотря на наличие «общего врага» в лице Коминтерна, международного масонства и еврейского большевизма, между европейскими и русскими конспирологами не было полного единства во взглядах. Так, в классической конспирологической работе Н. Вебстер «Всемирная революция. Заговор против цивилизации» утверждается наличие связи между баварскими иллюминатами, итальянскими карбонариями и большевистской революцией. Объединяющим началом служит для столь сложных и разновременных явлений «идея пангерманизма». Вебстер утверждает: «Эта революционная машина, ныне угрожающая миру во всём мире, хотя и управлялась в прошлом людьми всех наций — французами, итальянцами, евреями, русскими, а в ряде случаев и англичанами — была создана, в основном, руками немцев и до сих пор контролируется ими при помощи их еврейских союзников. Немецкие военные власти отправили в Россию Ленина и еврея Радека в специальном вагоне, немецкие офицеры организовывали большевистские армии, а немецкий ядовитый газ содействовал окончательному поражению Врангеля». Более того, фигура «еврея-интернационалиста» как внутреннего двигателя «заговора против цивилизации» полностью подчинена «сумрачному тевтонскому гению». Английский конспиролог развивает своё положение: «Так называемый “еврей-интернационалист” — это вымышленное существо; интернационалист — это, во-первых, еврей, а во-вторых, немец, — а порой даже немец в первую очередь. Так что интернационализм, по сути, тождественен пангерманизму — ведь не случайно отечественные проповедники интернационализма питают особую нежность к Германии». В то же время автор демонстрирует уже собственную «нежность» к английскому масонству, полностью выведя его из пространства «теории заговора». В отличие от «континентального масонства», подчинённого подрывным силам и, естественно, пангерманизму, английское масонство выступает в качестве «добропорядочной ассоциации», «не только противостоящей различным подрывным доктринам, но и служащей надёжной опорой закона, порядка и религии».

Но не все конспирологи были согласны с взглядом на английское масонство как на «добропорядочную ассоциацию». В знакомом нам журнале «Луч света» нередко помещались материалы, критически рассматривающие деятельность поборников «закона, порядка и религии». Всё в том же третьем номере была перепечатана с комментариями «Знаменитая карта» — часть иллюстрированного памфлета «Сон Кайзера» Г. Лабушера. Автором комментария подчёркивается, что памфлет опубликован в «масонском журнале» «Truth» в 1890 году и представляет собой точное предсказание исторических событий, включая распад великих континентальных империй: «Как читатели могут видеть, в наши дни масонское предсказание кое в чём исполнилось. Правда, Германия ещё не расчленена на мелкие республики, как это обещано английским листком; правда, в Европе ещё не везде господствует республиканский строй, как это знаменательно обозначено на карте. Но зато наша Россия уже расчленена и распродается на части. На картинке представлены 4 венценосца, идущих в английский работный дом: все четверо потеряли свои престолы — двое самолично (германский и болгарский) и двое (русский и австрийский) в лице своих преемников. Какая точность заранее намеченного плана!» В этой интерпретации английское масонство теряет диккенсовские черты и оборачивается могущественной организацией, распоряжающейся судьбами государств и империй. Естественно, что подобная разность подходов к пониманию истоков мирового кризиса не способствовала объединению, а тем более созданию «антимасонского Интернационала». В итоге подобная ситуация могла вполне привести к отчуждению между конспирологами, развести их по разным «национальным квартирам». Но именно русские конспирологи были более других заинтересованы в тесных контактах со своими коллегами. Внимание прессы, возможность влияния на политические процессы и, что немаловажно, финансовая подпитка — в перспективе становились возможными при условии вхождения в западный конспирологический истеблишмент. Требовалось нахождение «субъекта заговора», который бы не вызывал разногласий в определении его «конспирологической природы» и являлся актуальным для западного общественного сознания. Третьим необходимым условием выступала эксклюзивная осведомлённость о подобном субъекте и постоянно пополняемый информационный банк. Всем трём условиям идеально соответствовал Третий Интернационал, или Коминтерн, ставший на долгие годы чуть ли не основным источником для «теории заговора». Обратим в этой связи особое внимание на конспирологическую интерпретацию сущности и функционирования Коминтерна в построениях отечественных авторов. Рассуждая о судьбе постреволюционной России и мира, они подчёркивают уникальное положение Коминтерна в новых условиях. Хотя в государстве «победившего пролетариата» и существовало множество других социальных и политических новообразований, но они всё же уступали в конспирологическом потенциале. Так, система наркоматов и наркомов слишком явно соотносилась по своим функциям со старорежимными министерствами и министрами. Подлинная же новизна и глобальность деятельности открывались в Коммунистическом Интернационале. Он идеально соответствует формуле «теории заговора» о наличии наднационального образования, целью которого является подготовка и осуществление мирового переворота. Здесь прослеживаются явные аналогии с уже созданными ранее схемами «тайного еврейского правительства», «мирового Синедриона». Активное участие в работе Коминтерна представителей различных стран, но принадлежавших зачастую к еврейскому этносу, замаскированное использованием «национальных» псевдонимов — лишь усиливали и без того явные параллели. Одним из примеров тому служит фигура В. Г. Орлова, который был не столько теоретиком от конспирологии, сколько её ревностным практиком. Профессиональный русский контрразведчик Орлов в эмиграции пытался создать международную организацию, осуществляющую наблюдение за процессами внутри большевистского руководства. Предполагаемая организация должна была носить достаточно громкое название: «Центральное Международное бюро по регистрации и сбору материалов о лицах, прикосновенных к деятельности большевистского правительства». Но неизбежные финансовые трудности сузили фронт работы Орлова, в итоге занявшегося мониторингом Коминтерна. Стараясь добыть изобличающие подрывную активность международного коммунистического движения документы и материалы, Орлов периодически творчески «создаёт» их, то есть попросту фальсифицирует. Несмотря на это, «документы» находят своих покупателей, поскольку отвечают конспирологическим ожиданиям западного общества. Наибольшей удачей Орлова можно считать «письмо Зиновьева», получившее шумную известность на Западе. В нём «руководитель Коминтерна» подробно инструктировал своих заграничных подчинённых, набрасывая общие схемы «пролетарской революции», включающие дестабилизацию экономической жизни (забастовки, стачки), подкуп демократических политиков и целых общественных организаций. О резонансе, вызванном «письмом Зиновьева», можно судить хотя бы по тому, что оно становится причиной политического кризиса в Англии, приведшего летом 1924 года к отставке кабинета лейбористов.

Но неизбежным итогом серии подобных «информационных взрывов» являются сначала ряд громких судебных процессов, а потом и события куда более трагические. Один из сотрудников Орлова — С. М. Дружиловский в результате многоходовой операции ОГПУ был вывезен в СССР. На состоявшемся открытом процессе он признал как своё участие в ряде фальсификаций, так и сотрудничество с иностранными разведками. Дружиловский был приговорён к смертной казни и расстрелян в 1926 году. Заметим, что дорогостоящая и опасная операция была предпринята с целью дискредитации, информационного «купирования» именно «конспирологической угрозы», степень влияния которой на «заграничное общественное мнение» адекватно осознавалась политическим руководством СССР. Более того, была предпринята попытка «зеркального ответа», представляющего уже Советский Союз объектом конспирологической интриги. В печати начинают мелькать публикации, рисующие впечатляющую картину заговора против «мирного существования Советского Союза». Так, в газете «Известия» в 1929 году появляется статья Н. В. Крыленко — прокурора РСФСР, с драматическим названием «Чего мы ждём». Из неё читатель мог уяснить, что «фабрикация фальшивою) есть лишь один из элементов «тайной войны», масштаб которой значительно превосходит уровень Орлова и Дружиловского: «Во время процесса Дружиловского приоткрылась, — правда, немного, но всё же достаточно, — завеса над тем, что ещё казалось тогда недостаточно выясненным, недостаточно раскрытым, — нити к фабрикации известного письма Зиновьева, с одной стороны, и нити, ведущие к террористическим актам русских белогвардейцев, с другой стороны. Эти нити, связывавшие террористов и фальсификаторов с крупнейшими деятелями иностранных правительств, уже в этом процессе представлялись более или менее ясно очерченными». Надо признать, что предпринятая пропагандистская кампания принесла некоторые плоды, правда, в основном в самой эмигрантской среде.

Определённая часть русской эмиграции посчитала невозможным использование подобных «грязных методов». К числу подобных деятелей принадлежал и хорошо известный нам А. В. Амфитеатров. В опубликованной в газете «Возрождение» статье с броским названием «Орден Иуды Предателя» писатель разоблачает фальсификатора и провокатора Орлова. Следует отметить, что праведный гнев Амфитеатрова был подкреплён и своего рода конспирологической ревностью. Причиной тому служило крайне негативное отношение Орлова к «Братству Русской Правды», которое он как публично, так и в аналитических записках («О деятельности Верховного круга БРП») обвинял в сотрудничестве с рядом иностранных разведок. Орлов пишет Амфитеатрову личное письмо, в котором объясняет создание фальсификаций необходимостью любыми средствами спровоцировать конфликт между западным миром и Коминтерном, не имеющим никакого отношения к России как таковой, а лишь использующим её в качестве плацдарма для мировой революции: «Если считать Интернациональную банду, засевшую в Кремле, за Русское Правительство, а заграничных Апфельбаумов, Бриллиантов, Радеков-Собельсонов, Баллахов-Филькенштейнов, Розенбергов за представителей русского народа, то даже и этого не было, так как речь шла исключительно о Коминтерне». Как мы видим, Орлов разделяет собственно большевистский режим внутри России и Коминтерн. Автор подчёркивает уникальность последней, чисто конспирологической организации, целиком сосредоточенной на стремлении к мировому господству. Претензии на глобальную гегемонию Коминтерна, «озвученные» в творениях Орлова, должны подвигнуть Запад к активным действиям, что приведёт к неизбежному краху и самого большевизма внутри России.

Ярким примером плодотворности следования подобным «наработкам» служит конспирологическая карьера А. Г. Бармина. В отличие от рассмотренных уже авторов, он не относился к поколению первой послереволюционной эмиграции. Более того, предшествующая его появлению на западе карьера была типичной для советского выдвиженца. Стремительное восхождение по социальной лестнице, объяснявшееся острой нехваткой квалифицированных кадров, позволило Бармину, последовательно сменившему несколько сфер деятельности, начиная со службы в Красной Армии, занять видное положение в нарождающейся советской элите. Вершиной его карьеры стала должность временного поверенного в делах СССР в Греции. Заняв этот пост в знаковом 1937 году, и не подчинившись требованию вернуться в Москву, он становится невозвращенцем.

Здесь следует указать на важность феномена «политического невозвращенчества», который становится одним из элементов взаимодействия отечественной конспирологии с западной «теорией заговора». В первые годы после прихода большевиков к власти невозвращенчество являлось способом полулегальной эмиграции лиц -или находившихся в оппозиции к новой власти, или стремящихся спастись от нарастающей социальной энтропии. Среди них был высокий процент творческой и технической интеллигенции, не нашедшей себе места в первом социалистическом государстве. Назовём такие фигуры, как К. Д. Бальмонт, Ф. И. Шаляпин, В. И. Немирович-Данченко, А. М. Ремизов, Г. И. Иванов, Ю. В. Ломоносов. Очутившись на западе, представители этой волны невозвращенчества стремились, прежде всего, к творческой реабилитации, к созданию более или менее комфортной среды обитания. В то же время для них была свойственна некоторая аполитичность, желание отдохнуть от политики как таковой.

Ситуация меняется коренным образом, когда ряды невозвращенцев начали пополняться лицами иной социальной природы. Это были деятели уже новой системы власти, достигшие в ней известных высот. Причины, по которым они оставались в странах «гнилого капитализма», как правило, были далеко не идеологическими. В большинстве своём толчком к ренегатству служили: неудовлетворённость своим положением, отсутствие карьерных перспектив, служебные конфликты. Но переход во «вражеский лагерь» самими невозвращенцами объяснялся как следствие внутреннего неприятия советской власти, появившегося в результате «прозрения». Понимая шаткость своего положения в эмигрантской среде и свою органическую чужеродность, «политические невозвращенцы» пытались компенсировать эти моменты демонстрацией не только «прозрения» или «раскаяния в прошлых грехах», но и громкими разоблачениями и смелыми политическими прогнозами. Естественно, что конспирологическая составляющая подобных акций была весьма велика. Примером тому служит яркая, но короткая карьера Я. И. Бадьяна, выбравшего «свободный мир» в 1926 году. Несмотря на то что иерархическое положение Бадьяна в Советской России было достаточно скромным — «герой гражданской войны» трудился агентом по закупке кож, — в его самых первых публичных заявлениях отражался незаурядный масштаб его личности: «С сегодняшнего дня я считаю себя выбывшим из состава партии ВКП и слагаю с себя все обязанности по занимаемым мною выборным и государственным должностям. Ближайшей и единственной моей задачей отныне будет разоблачение всех тех государственных деятелей, которые по отношению к своему народу, и по отношению ко всему человечеству решительно ни перед чем не останавливаются для достижения своих своекорыстных целей». В дальнейшем Бадьян уклонялся от уточнения природы «слагаемых должностей», делая упор на вопрос о разоблачениях.

В короткие сроки имя Бадьяна приобретает широкую известность, его обращения, открытые письма печатаются в ведущих эмигрантских изданиях, его публичные выступления и лекции собирают полные залы. Секрет такой популярности был достаточно прост: Бадьян говорил то, что хотела слышать русская эмиграция. С одной стороны, он всячески подчёркивал угрозу со стороны коммунистической диктатуры западному миру. На слушателей и читателей, в лучших конспирологических традициях, обрушивался поток цифр, фактов, призванный продемонстрировать всю остроту положения: «На революцию в Германии было потрачено 80% реквизированных в России церковных ценностей, на службе в берлинском торгпредстве состоят 200 агентов ГПУ, а в Англию заслано-де Коминтерном около 800 агитаторов, из которых в Москву вернулись только 47». Следовало полагать, что 753 агитатора обосновались на берегах туманного Альбиона — с самыми чёрными замыслами в отношении британской короны. Но широко информированный Бадьян не только запугивал эмигрантов — он рисовал картины будущего, превосходящие самые смелые мечты самых больших оптимистов. Например, правительству Франции был дан совет подыскать место на Ривьере для поселения изгнанных из России Рыкова, Сталина и Калинина. Изгнание последних являлось практически решённым вопросом, так как в советском обществе не просто нарастают протестные настроения. Речь идёт о сформировавшемся заговоре против большевиков, во главе которого находится «правая рабочая оппозиция».

Понятно, что Бадьян и является посланцем этой мощной организации, в рядах которой состоит более ста тысяч человек. В респектабельной эмигрантской газете «Руль» была опубликована программа «оппозиционеров» — текст весьма путанный и местами малограмотный. Но желание поверить в реальность антикоммунистического заговора и «мощной организации “правой рабочей оппозиции”» опровергало все доводы рассудка. Так, П. Н. Милюков объясняет указанные особенности «программы» следующим образом: «На наш взгляд, самая безыскусственность и редакционная неумелость программы есть доказательство того, что мы имеем тут подлинный крик из России, а не заграничное сочинительство. Сотрудничество с “изгнанниками”, действительно, для оппозиционеров необходимо. То, что они сознают эту необходимость, в особенности отрадно». Несмотря на последовавшее неизбежное фиаско Бадьяна — вследствие авантюрной склонности к импровизациям и явной абсурдности печатных и публичных выступлений, его недолгая карьера подтвердила плодотворность конспирологического тренда. Для максимальной реализации требовалась, конечно, более серьёзная фигура и прямой выход на западного потребителя «теории заговора». Таким образом, возвращаясь к фигуре Бармина, отметим, что бывшему советскому дипломату было явно легче по сравнению с автором «подлинного крика», учитывая изначально высокий социальный статус и правильно оцененный опыт предшественников.

Перебравшись в США, Бармин, в отличие от многих других невозвращенцев, сумел занять видное место и в американском обществе. Во время Второй мировой войны он поступает на службу в Управление стратегических служб, являвшееся прообразом ЦРУ. В этой структуре Бармин становится советником по делам СССР. Настоящая же известность к нему приходит после публикации в октябре 1944 года в популярном журнале «Readers Digest» статьи с говорящим названием «Новый коммунистический заговор». Её автор утверждает, что реальной угрозой для Америки является вовсе не нацистская Германия, а внутренняя опасность, таящаяся в существовании коммунистической партии США. Эта опасность возрастает в связи с тем, что американское общество воспринимает коммунистов именно как политическую силу, легитимными средствами и путями популяризирующую свою идеологию. В реальности же коммунистическое движение в США, подобно партии большевиков в России, представляет собой типичное «тайное общество»: «От коммунизма осталось то, что и было в самом начале, — исключительно коварный и беспринципный заговор, направленный на создание условий для захвата власти и превращения Соединённых Штатов в коммунистическую тоталитарную диктатуру». Формально в годы войны коммунистическая партия объявляет о готовности самораспуститься, сосредоточиться на «просветительской деятельности», что должно было снизить градус антикоммунистических настроений в условиях жестокой войны с нацизмом. Но, по мнению Бармина, проблема усугубляется инфильтрацией коммунистических агентов в организации и объединения левого и даже центристского толка. Это означает переход непосредственно к тактике заговора, реализуя которую, коммунисты могут использовать «вслепую» те или иные политические партии и общественные движения. Так, отмечает Бармин, коммунисты фактически подчинили себе Американскую рабочую партию, объединяющую пятьсот тысяч избирателей штата Нью-Йорк. Используя уже апробированный алгоритм, коммунисты потенциально в состоянии установить контроль практически над любой партией, вплоть до системообразующих: «Если небольшая группа коммунистов, маскирующаяся под левых тред-юнионистов, смогла захватить контроль над Американской рабочей партией, то почему бы другим группам, которые могут иметь ещё более консервативный камуфляж, не захватить ключевые позиции в демократической или республиканской партии?» Изрекаемый мрачный прогноз оборачивается печальной действительностью не в каком-то отдалённом будущем, но уже в конце статьи автора. Подводя итоги, Бармин фиксирует тревожное состояние вещей: коммунистические заговорщики так глубоко проникли в политический истеблишмент США, что в состоянии определять его стратегию. «Нынешняя администрация, благодаря своей очевидной слепоте в отношении заговорщической природы коммунистического тоталитаризма, сознательно или бессознательно содействует успеху коммунистического заговора. Вот почему коммунисты по приказу Москвы так дружно выступают за переизбрание этой администрации на четвёртый срок». Так, администрация президента Рузвельта и проводимый им Новый курс превращаются в оплот коммунистического заговора, на пути которого остались лишь две силы: американские армия и флот. Только они, в силу своей невключённости в демократическую политическую систему США, в состоянии противостоять натиску коммунистической агентуры. Следует отметить, что автор правильно использовал негативный опыт ранних невозвращенцев. В отличие от них, Бармин избегает конкретности, сенсационных разоблачений, которые, будучи интересны широкой публике, могут вызвать «нездоровый интерес» со стороны профессионалов, с неизбежным сеансом последующего разоблачения. Как мы видим, Бармин, конструируя конспирологическую схему, исходит не из личного опыта советского периода, но пытается использовать реалии американской жизни. При этом конспиролог подчёркивает собственную уникальность и осведомлённость, касающуюся положения дел в СССР: «Как человек, который 20 лет работал в условиях коммунистической диктатуры и близко к советским лидерам, я считаю своим долгом предостеречь американцев против опасности свободным институтам Америки, которая возрастает с каждым днём».

После окончания Второй мировой войны, в период развёртывания «холодной войны», Бармин стремится закрепиться в качестве эксперта по СССР, продолжая публикацию серии статей, «раскрывающих» коварные планы Кремля. В 1947 году журнал «Journal American» на своих страницах знакомит американского читателя с взглядом Бармина на перспективы мирового коммунистического движения. Статья, носившая громкое название «Возрождение Коминтерна означает войну против США», была посвящена созданию Коминформа, пришедшего на смену распущенному в годы войны Коминтерну. Бармин остаётся верен алармистскому подходу, рисуя впечатляющую картину, следующую из факта основания Коимнформа: «Возрождение Коминтерна по существу означает объявление войны Америке. Это означает войну против свободы и достоинства человека по всему миру». Автор игнорирует тот момент, что Коминформ, полное и официальное название которого — Информационное бюро коммунистических и рабочих партий, представлял собой центр координации пропагандистской и агитационной работы, не ставивший перед собой целей достижения каких-либо конкретных политических результатов. Перед американским читателем возникает картина реализации зловещих замыслов, сформировавшихся ещё в военные годы: «Сталин использовал европейских коммунистов для создания в Сопротивлении организованных партизанских ячеек, которые станут зародышами будущих революционных армий. В этом ему помогали западные союзники, щедро снабжая коммунистических партизан оружием. Эта тайная армия всё ещё существует в Италии и Франции и только ждёт сигнала к выступлению». В очередной раз западные демократии выступают как объекты манипуляций со стороны сталинского режима, «выигрышность» позиций которого объясняется использованием технологий тайной войны и систематическими провокациями. Высокая эффективность воздействия подобных приёмов является результатом их длительного использования и восходит ещё ко времени создания партии большевиков. В последующем технологии, согласно взгляду Бармина, «обкатывались» во внутрифракционной партийной борьбе, апогеем их применения можно считать организацию политических процессов во второй половине 30-х годов XX века.

Коминтерн, на разоблачение коварных планов которого ушло столько сил и времени русских конспирологов, действительно, приобрёл в глазах западного обывателя типические черты «тайного общества». Более того, подобное представление проникает даже в академическую среду. Адекватным подтверждением тому служит работа К. Маккензи «Коминтерн и мировая революция. 1919-1943». Написанная профессиональным историком в шестидесятые годы прошлого века, в эпоху некоторого идеологического «перемирия» двух конкурирующих систем, она тем не менее в своих основных выводах поразительно близка к конспирологическим построениям русских эмигрантов. Под пером американского исследователя Коминтерн превращается в центр по подготовке мирового политического и социального переворота. Собственно изучение идеологической составляющей работы Коминтерна отходит на второй план, уступая первенство анализу тактических действий в разное время: от создания Коминтерна до начала Второй мировой войны. Упор делается на рассмотрении заговорщицкой модели коммунистического движения. Нетрудно заметить явные параллели между статьями того же Бармина и выводами Маккензи: «Если захват власти коммунистами оказывается основной целью, средства завоевания и удержания власти неизбежно являются делом первоочередной важности: использование в своих интересах социальных волнений и националистических выступлений, формирование временных союзов даже с представителями вражеского лагеря, быстрое изменение в стратегии и тактике, чтобы реагировать на новые обстоятельства, привнесение нового, недемократического содержания в традиционно демократические понятия». Как мы видим, перед нами почти дословное воспроизведение слов русского конспиролога, перенесённых из сферы публицистической в область научную, но не утративших связи с «теорией заговора».

Статьи и деятельность А. Бармина в целом можно рассматривать в качестве «лебединой песни» русской послереволюционной «теории заговора». Неизбежный отрыв от «корней», замкнутость на внутренних проблемах, личностных конфликтах (взаимные обвинения в масонстве, еврейском происхождении, «чекистских деньгах») делают русских конспирологов неинтересными для западного конспирологического мейнстрима. В этих условиях становится возможным появление достаточно экстравагантных вариантов русскоязычной «теории заговора», ориентированных на внутреннее потребление. В первую очередь это связано с именем и книгами Г. Климова. Подобно А. Бармину и другим рассмотренным нами персонажам, Г. Климова можно отнести к категории «невозвращенцев». Правда, несмотря на незначительное временное «расстояние», эти фигуры разделяет уже историческая эпоха.

Г. Климов — продукт целиком советской эпохи, хотя и связанный с дореволюционной Россией. Перед началом войны он заканчивает Новочеркасский индустриальный институт, получив престижный диплом инженера. Во время Великой отечественной войны будущий конспиролог, несмотря на «неправильное происхождение», продолжает образование в Военном институте иностранных языков.

Полученная квалификация позволяет ему после войны продолжить службу в Германии в составе Советской Военной Администрации. В результате незначительного внутреннего бытового конфликта в 1947 году Климов оказывается в западной части оккупированной Германии. Там он и обращается к литературному творчеству. Он пишет «автобиографический роман» «Песнь победителя» — историю собственного «политического прозрения» и разрыва с «тоталитарным прошлым». Книга получает некоторую известность и переводится на ряд языков, что, конечно, обуславливается в первую очередь не её сомнительными литературными достоинствами, но несомненной политической конъюнктурой. Успешный «литературный дебют» позволяет молодому автору перебраться в США.

После продолжительной писательской паузы Г. Климов приступает к главному, как потом оказалось, труду его жизни — серии романов о тринадцатом отделе КГБ. Opus magnum бывшего победителя был написан не в модной тогда шпионской джеймс-бондовской манере, в нём отсутствовали герои «плаща и кинжала», но персонажи были в чём-то даже колоритнее легковесных творений И. Флеминга. За двадцать лет (1970-1989 гг.) Климов написал шесть книг своего цикла. От издания к изданию книги теряли и так не слишком богатую художественную составляющую, пока не стали откровенной политической публицистикой.

Свою концепцию автор начинает с метафизических посылок, пытаясь определить природу добра и зла, Бога и дьявола. Ссылаясь на работы известного швейцарского философа Дени де Ружмона, Климов констатирует онтологическую пустоту сатанинской природы: «Он существует, но он существует в каждом существе, которое таковым не является, которое уходит в ничто, которое тайно стремится к разрушению сущности — сущности других и самого себя. Его способность не быть определённо тем или этим даёт ему бесконечную свободу деятельности, бесконечные инкогнито и алиби». Дополнительным аргументом для подобного суждения служат слова Ш. Бодлера: «Самая хитрая уловка сатаны — это убедить нас, что его не существует». Будучи содержательной и логической антитезой Богу, дьявол стремится противопоставить себя ему, преодолеть Бога в его деяниях. Но в этом противоборстве дьявол несвободен, он вынужден зеркально повторять, карикатурно переиначивая, творения Бога. Поэтому онтологическое «ничтожество» сатаны есть необходимое продолжение бытийственной всеполноты Бога. Если исходить из новозаветного определения Бога как воплощения любви, то следует опять же с необходимостью утверждать, что дьявол отрицает любовь, пытаясь и здесь выступить в качестве оппонента божественной благодати. Климов продолжает цитировать швейцарского философа: «Дьявол не умеет любить и не любит тех, кто любит… Вы почувствуете его присутствие в его недвижной силе, за взглядом существа, не способного любить. И там, где любовь фальсифицируется, вы узнаете его по его плодам».

Отдав должное высоким метафизическим построениям, Климов обращается к земным проблемам. Отталкиваясь от постулата, что «дьявол не может любить», автор переносит своё внимание на человеческую природу любви. И здесь трактовка дьявола приобретает весьма далёкий от богословских традиций характер. Хорошо усвоенные и не изжитые уроки марксистского воспитания, полученные автором в молодости, позволяют ему дать собственное модернизированное определение «отца лжи»: «С точки зрения диалектического материализма, дьявол представляет собой не что иное, как сложный комплексный процесс вырождения, или дегенерации, который состоит в основном из трёх частей: половых извращений, психических болезней и некоторых физических деформаций организма». Подробному анализу с точки зрения «диалектического богословия» подвергается мировая история. С некоторым удовлетворением отмечается присутствие названных трёх составляющих в жизни известных исторических, политических, культурных деятелей. Перечень «детей дьявола» открывают персонажи, страдающие банальным алкоголизмом: «Список гениальных алкоголиков уже немножко больше: Александр Македонский, Сократ, Сенека, Юлий Цезарь, Рембрандт, Гофман, Эдгар По, Альфред де Мюссе, Поль Верлен, Бетховен». Далее следуют известные «дегенераты», у которых не было детей, что также свидетельствует об их социально-биологической неполноценности (Гераклит, Пифагор, Сократ, Декарт, Спиноза, Кант, Гоголь, Лермонтов, Ленин, Гитлер). Но единичные признаки «дегенерации» можно с некоторой долей уверенности отнести к факторам относительным. Поэтому оптимальным вариантом представляется сочетание всех трёх компонентов. В этом случае субъекты полностью соответствуют определению дегенерации. И они, естественно, обнаруживаются автором. Уже упомянутый автором Александр Македонский получает целый «букет» симптомов, указывающих на его порочную природу: «Гомосексуалист, эпилептик, алкоголик, разноцветные глаза, слегка косил на один глаз. Умер не то от белой горячки, не то от лихорадки. А его брат — полный идиот. Можно ещё добавить, что его отец, царь Филипп II Македонский, тоже был педерастом. Потом этот гениальный сынок помог убить своего отца». Косоглазый гомосексуалист и сын педераста уже точно соответствуют строгим климовским критериям дегенерации. При всей идеальности фигуры Александра Македонского в качестве «образцового дегенерата», современные социально-политические процессы вряд ли можно объяснить, апеллируя к античной эпохе. Необходимо расширить и объективизировать основание дегенерации, связав воедино три составляющие климовской концепции. Так как процесс дегенерации по авторской воле является синонимом вырождения, то можно связать определённую группу людей с этим явлением и придти к широким обобщениям. Климов задаёт вопрос читателю: «Кровосмешение является корнем древа зла. А теперь подумайте сами: какая религия запрещает смешанные браки и таким образом как бы способствует постоянному кровосмешению?»

Автор не утомляет читателя долгим ожиданием и предлагает свой ответ. Подобной религиозной группой являются иудеи. Жёсткое следование идентичности социальной и религиозной приводит к тому, что евреи, подчинившиеся талмудической моральной системе, достаточно быстро становятся этносом-дегенератом. Этническая замкнутость приводит к росту психических заболеваний, физических и сексуальных отклонений. Отказавшись от естественного регулирования, что способствует как нормальному выживанию, так и развитию этноса, и опираясь на доктрину богоизбранности, иудазим признаёт ценность каждого еврея, независимо от его морально-психической природы. Климов цитирует выдержки из книги «Еврейское зерцало» крещёного еврея А. Бриманна, представляющей собой избранные переводы «Шулхан Аруха» — кодифицированного варианта Торы и Талмуда. «Когда у еврея есть дети, хотя бы незаконнорожденные или тупоумные, тогда он исполнил свою обязанность размножать род человеческий <…> дети гоев не могут быть и сравниваемы с незаконнорожденными или с идиотами еврейского происхождения». Нормальная социальная среда отторгает подобные девиации, поэтому евреи вынуждены мимикрировать, внешне адаптироваться. С другой стороны, дегенеративная природа евреев заставляет их прибегать к конспирологическим методам воздействия на общество. Благодаря этому находится простое и «разумное» объяснение либерализации современного общества не только в политическом аспекте, но и в области сексуальной морали. Будучи гомосексуалистами вследствие инцестуальнои природы своего социума, евреи всячески поощряют отступление от здоровой нравственной природы. Пропаганда гомосексуализма, лесбиянства и прочих сексуальных отклонений становится мощным инструментарием разложения общества. И здесь большую роль играют объединения интеллектуалов, по своей природе склонных к этическим и сексуальным перверсиям. Автор обращает внимание на распространение «тайных обществ» в русской интеллектуальной среде предреволюционной эпохи. Возникает мифическое тайное общество «Голубая звезда», членами которой, в частности, объявляются В. С. Соловьёв и Н. А. Бердяев. Участники общества были объединены двумя целями: подрывом традиционного православия посредством так называемого «богоискательства» и реализацией своих извращённых сексуальных наклонностей. Эти цели нередко совпадали. «А в области религии, в поисках нового бога, эти богоискатели экспериментировали с тем, что когда-то называлось чёрной мессой. Они устраивали подобие алтаря. Но вместо распятия распинали в алтаре голую женщину, обязательно девственницу, которая символизировала Деву Марию. Потом богоискатели становились в очередь и прикладывались к модернистическому распятию — взасос целовали и лизали голую деву в святая святых». К оральному сексу добавлялись такие малоприятные детали, как уринофилия и копрофилия. Естественно, что «Голубая звезда» с её религиозно-сексуальными экспериментами была не единичным явлением. Политической составляющей подобного инспирированного и поощряемого евреями движения выступает масонство. В отличие от поборников мистико-эротического «обновления», «вольные каменщики» занимались практическими вопросами реализации деструктивной программы — подготовкой к свержению самодержавия в России. Еврейско-масонское доминирование, начавшись в формах относительно «безобидных» сексуальных новаций, логически завершается полным подчинением современного мира, хорошо подготовленного к подобному закономерному финалу. И здесь России отводится важное, но отнюдь не ключевое положение. Речь идёт о тотальном поглощении всего человечества дегенератами, сосредоточившими в своих руках колоссальную власть. Стремительное распространение ущербных сынов Израилевых делает этот процесс необратимым. «Большинство членов правительства США являются масонами. А большинство этих масонов так или иначе связано с евреями: или смешанные браки с евреями, или продукты этих браков еврейская помесь всех сортов и оттенков, ну и немножко “настоящих” евреев. Вот вам и ключи к власти». Сумев навязать миру новую сексуальную мораль, по сути, собственную дегенеративную природу, евреи запускают процесс цивилизационного распада, который уже, скорее всего, необратим для западного мира.

Определённый парадокс заключается в том, что книги Климова выходят в свет в период заката «первой волны» русской эмиграции, для которой подобные сексуально-конспирологические изыски представляются явно избыточными. Рождающаяся «третья волна» выходцев из СССР практически полностью состояла из «настоящих евреев» или «еврейской помеси». Для них знакомство с сочинениями бывшего советского офицера проходило по разряду «культурного трэша» — неизбежного компонента «свободного мира» и уж никак не являлось откровением. Симптоматично, что одно из немногих интервью у Климова берёт тогдашний корреспондент «Нового русского слова» Э. Лимонов. Позже он напишет рассказ «Первое интервью», в котором конспиролог представлен явно в карикатурном виде, страдающим от мании преследования и нереализованных надежд. Для будущего автора скандального «порнографического» и «гомосексуального» романа «Это я — Эдичка» — Климов диковинный, но малоинтересный персонаж, застрявший в причудливом мире фантазий, мало соотносящихся с тем, что происходит в реальности.

Также показательно отношение к Климову русских конспирологов «первой волны» эмиграции, которые должны бы, в отличие от молодого «испорченного» поколения, приветствовать продолжателя общего дела. Но и они не принимают климовскую концепцию всемирного заговора «педерастов и вырожденцев». Об этом не без горечи рассказывает сам автор в последней части своего шестикнижия — «Божий народ». Определённым ориентиром для начинающего конспиролога в начале его карьеры послужили работы А. И. Дикого: «Самым известным исследователем еврейского вопроса в русской эмиграции был некто Андрей Дикий, который написал очень хорошую книгу “Евреи в России и СССР”. Эта книга вышла в Нью-Йорке в 1967 году. Я её внимательно проштудировал и считаю очень интересной и очень ценной книгой». Но внимательно ознакомившись с биографией автора, Климов обнаруживает ряд настораживающих моментов. Во-первых, настоящая фамилия Дикого — Занкевич, что наводит на весьма интересные этимологические выводы. Во-вторых, Климов открывает ещё более тревожащее конспиролога-натуралиста обстоятельство: «У него, оказывается, был младший брат — сухоручка. А неумолимый закон природы гласит — если у одного брата или сестры есть дегенеративные признаки, это, как правило, распространяется и на всех братьев и сестёр, т. к. это штука — генетическая. В течение нескольких поколений погибает весь род, ибо корнем всему этому является вырождение». Далее следуют жирные штрихи, ещё больше затемняющие фигуру Дикого. Участие последнего в работе НТС автор толкует как однозначную связь с масонством. Бриллиантом сверкает женитьба Дикого на караимке, которая трактуется или как признание неполноценности, или как косвенное признание собственного еврейского происхождение. Не отрицает Климов и возможного синтеза этих двух «порочных» составляющих биографии и личности Дикого.

Впрочем, далее в тексте следует указание на причину подлинного глубоко «научного» интереса Климова к своему предшественнику. «В 1971 году вышло первое издание моей книги “Князь мира сего”. Я понимал, что даже просто затронув еврейскую тему, я тут же попаду в разряд антисемитов. И вот я, так сказать, новоиспечённый молодой антисемит, а тут рядом — маститый, всем известный антисемит Дикий — ну, я и решил позвонить ему по телефону и познакомиться, представиться патриарху русских эмигрантов-антисемитов. Я позвонил, представился, спросил — не читал ли он моей книги? Он говорит, что трижды прочёл её и считает, что это всё сплошная чушь, абсолютное идиотство. И говорит это так взволнованно и даже с некоторым хамством… В общем, союза двух антисемитов не получилось». Климов многозначительно добавляет, что смерть Дикого было тяжёлой и он страшно кричал. Видимо, «патриарх русских эмигрантов-антисемитов» на смертном одре осознал свою вину за «некоторое хамство», а может быть, и за неправильную женитьбу. Впрочем, нужно признать, что Климов прекрасно понимает различие между собственной конспирологической концепцией и взглядами старой эмигрантской школы конспирологии: «Дикий, в своей очень интересной книге, описывает факты политической жизни, но не ищет корней проблемы. Он подходит к этой проблеме только с исторической точки зрения. Я же — подхожу с биологической. Я ищу эти самые корни, биологические и психологические, феномена непомерного участия евреев в “русской” революции». Таким образом, реанимация первоначальной модели «теории заговора» — натуралистической, самим автором подаётся как шаг вперёд, как возможность «онаучить» аналитический уклон «старой школы».

В содержательном аспекте модель «теории заговора», предложенная Климовым, явно свидетельствует об упадке, регрессе русской конспирологии. Настойчивое сведение социальных катаклизмов к извращённой сексуальной природе его творцов, в сущности, воспроизводит натуралистический вариант «теории заговора», актуальный и интересный для XIX века, но не для современного общественного сознания. Наивный фрейдизм автора, подкреплённый общетеоретическими ссылками на такие «свежие» работы, как «Вырождение» М. Нордау, «Пол и характер» О. Вейнингера, «Гениальность и помешательство» Ч. Ломброзо, рождает неизбежное ощущение провинциальности и глубокой вторичности всех построений Климова. Некоторый парадокс заключается при этом в том, что обозначенные научные авторитеты относятся как раз к этносу, дегенеративную природу которого автор столь старательно разоблачает.

 

ГЛАВА 8.

«Теория заговора» в контексте развития массовой и элитарной культуры

Периоды подъёма и спада интереса к конспирологии на современном этапе мы можем проследить по присутствию конспирологических мотивов в массовом искусстве, прежде всего, в литературе. Специфика массовой литературы заключается в большей значимости фигуры читателя, в более устойчивой связи между текстом и субъектом, по сравнению с работами, относящимися к «высокой классике». «Внимание к произведениям “второго ряда” не только расширяет культурный горизонт, но и радикально меняет оптику, ведь разнообразие массовой культуры — это разнообразие типов социальности». Именно в литературе «теория заговора» находит своё отражение как «художественное тайноведение, одно из наглядных воплощений криптоисторического дискурса». Приступая к рассмотрению влияния конспирологии на литературу, следует оговорить методологическое обоснование подобного анализа. К сожалению, методологические наработки в этой области весьма скудны. Отмечают данное состояние вещей и исследователи, обращающиеся непосредственно к проблемам конспирологических художественных текстов: «Попытка прямолинейного разделения и различения образцов высокой литературы и популярных романов, попытка типологизации или иерархизации онтологически различных эстетических продуктов в одной плоскости — основная ошибка исследователей и преграда на пути к адекватному подходу в изучении массовой литературы». Для адекватного описания особенностей конспирологического романа отечественный исследователь предлагает обратиться к теоретическим наработкам американского литературоведа Дж. Г. Кавелти, содержащихся в его книге «Изучение литературных формул». Кавелти предлагает «формульный» подход к изучению генезиса, содержания и структурных элементов массовой литературы. Под «формулой» понимается структура повествовательных, образных, сюжетных конвенций, присутствующих в достаточно большом количестве произведений. Оперирование «формульным» методом в идеале должно решить две важнейшие проблемы.

Во-первых, подобные структуры, наполненные конкретным содержанием, вступают во взаимодействие с архетипами, приобретая тем самым устойчивость и вызывая ожидаемый отклик со стороны читательской аудитории. «Посредством литературных формул специфические культурные темы, стереотипы и символы соединяются с более общими повествовательными архетипами. Процесс возникновения, изменения и смены формул — вид культурной эволюции с “выживанием” в результате производимого аудиторией отбора». Тем самым решается вопрос об истоках популярности того или иного литературного жанра, конкретного писателя или его отдельного произведения.

Во-вторых, использование литературных формул позволяет нам проследить процесс жанровой и творческой эволюции в заданном социокультурном пространстве. Следствием этого выступает возможность дешифрации символического содержания тех образов, к которым потерян своего рода код. Например, в американской культуре конца позапрошлого века ирландец олицетворял в себе такое качество, как вспыльчивость. Понять это можно лишь обратившись к соответствующему историческому периоду. Именно тогда массовая эмиграция в Америку ирландцев породила представление о них как представителях низших социальных слоев, моральное устои которых противоположны «кодексу джентльмена». В дальнейшем маркирование вспыльчивости не только находит новую объектную форму, но по-новому соотносится с правилами социального этикета. Таким образом, следуя методологическим принципам «литературных формул», мы можем соотносить динамику социально-политических процессов с трансформационными процессами в массовой литературе. «Формулы помогают с помощью традиционных конструктов воображения усвоить изменения в ценностях. Они облегчают переход от старых к новым формам выражения и тем самым способствуют культурной преемственности».

Но у «формульного подхода» есть ряд существенных недостатков. К ним относятся следующие моменты. Сам автор ограничил поле своего исследования анализом американского «крутого детектива», что значительно снижает его эвристический потенциал. По сравнению с конспирологическим романом, «крутой детектив» в его американском варианте содержательно и стилистически одномерен. Собственно, одномерность и позволяет применять к этим текстам формульный подход. Динамизм самих «формул» имеет относительный характер, так как в итоге прочно закрепляется в новом содержательном пространстве. Явную ущербность концепции Кавелти осознаёт и отечественный автор, сначала отмечая её «некоторую незаконченность», а потом делая существенную оговорку: «Выявленные Кавелти модели можно отнести, скорее, к пространственной основе детективного жанра, чем к временной. Все элементы детективной формулы так или иначе выполняют определённые функции на определённом отрезке того временного вектора (от убийства до разгадки), который задаётся Ц. Тодоровым и другими исследователями». Говоря иначе, время в детективном романе служит лишь хронометрацией действий сыщика и лишено иных функций. Сама фигура сыщика в большинстве детективов атемпоральна, он действует в некоторой «временной капсуле». Для конспирологического же романа время — важнейший элемент не только повествовательной организации текста. Его герой, пребывая изначально в локально-субъективном измерении хроноса, вследствие конспирологической инициации совершает прорыв к подлинному времени, в границах которого и содержится подлинная история. Уже это не позволяет совмещать детективные и конспирологические тексты. К сожалению, Т. Амирян, указав на подобную особенность детективного жанра, далее даёт несколько неожиданное определение конспирологического романа: «Конспирологический детектив является поджанром детективной литературы, соприкасающимся не просто с проблемой поисков “убийцы”, раскрытия преступной тайны, но и с попыткой выявления более глобальных основ мироздания, культуры, истории». Естественно, что следуя в рамках заданного определения, автор в последующем неизбежно укладывает конспирологический роман в «прокрустово ложе» детективного жанра, не замечая противоречий со своими исходными посылками. Как мы видим, даже современные специализированные исследования далеки от создания объективного методологического и содержательного аппарата, способного адекватно раскрыть специфику конспирологического романа.

Подобная методологическая проблема приводит к тому, что объектами анализа «конспирологических художественных текстов» неожиданно становятся произведения весьма далёкие, на первый взгляд, от конспирологической тематики. Исследовательская «ловкость» или намеренный релятивизм авторского подхода позволяют «увидеть» черты конспирологии порой в классических текстах, имеющих солидный багаж научных устоявшихся толкований. Ярким примером тому выступают литературоведческие работы уже знакомого нам М. Н. Золотоносова. В качестве предмета своего анализа он выбирает роман М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита». Анализ конспирологического аспекта романа начинается со следующей ключевой посылки: «Вся свита во главе с Велиаром Вельяровичем Воландом представляла хорошо известный в литературе XIX — начала XX века (как русской, так и зарубежной) мировой еврейский заговор» {576} . Приведённое «сильное утверждение» базируется на нескольких положениях дискуссионного, по крайней мере, характера. Во-первых, вводится понятие «субкультура русского антисемитизма», раскрываемое с помощью конспирологического инструментария: «Психологической базой антисемитизма является юдофобия (страх перед евреями), тяга к тайнам и тайным организациям». Во-вторых, постулируется кодовый характер обозначенной субкультуры, способность к знаковой шифрации объектов, адекватное восприятие которых доступно «своим». Использование тех или иных образов, художественных характеристик позволяет посвященным в субкультуру разобрать изначальный замысел, увидеть явное через мнимо-внешнее.

Свой вариант дешифрации романа Булгакова предлагает и Золотоносов, располагая «вескими доказательствами» принадлежности русского писателя к названной субкультуре. Следует отметить, что исследователь начинает «сеанс разоблачения» с указания на Киев -родину писателя, как на место с «атмосферой особенного концентрированного характера» русского антисемитизма. Исходя из причудливой авторской логики, писателю приписывается знакомство с «Протоколами сионских мудрецов» именно потому, что он жил в Киеве. После твёрдо установленного факта проживания Булгакова в Киеве следует обещанное раскодирование текста романа. Но тут возникает небольшая проблема содержательного свойства — отсутствие в романе именно конспирологического содержания. Исследователь ссылается на то, что конспирологические черты в наибольшей мере присутствуют в «первоначальном булгаковском замысле». При этом «сведение некоторых особенностей романа в систему позволяет с определённой вероятностью говорить как о протосхеме, так и о круге булгаковского чтения, который он пожелал в романе увековечить».

Автор усматривает в романе отсылки к масонской проблематике, раскрывая в имени героя — Мастера — явный масонский след. Выстраивается схема иерархии в масонской ложе героев романа. Иван Бездомный — ученик, Маргарита — подмастерье, Мастер — Мастер. Приведённая иерархия определяется как «символическое масонство». Кота Бегемота Золотоносов помещает в систему шотландского масонства, отведя ему там место illuminatus major — шоландского ученика. Совершенно неожиданно автор переходит к ордену иллюминатов, перекраивая безо всяких объяснений созданную им же масонскую генеалогию героев романа: «Концепция же “мирового еврейского заговора”, наложенная на воспроизведение в системе персонажей иерархических отношений ордена иллюминатов, позволяет с достаточной уверенностью говорить о том, что это и есть из тех случаев, когда субкультура русского антисемитизма выступает в качестве фильтра». Здесь можно сказать лишь одно — что и требовалось доказать, несмотря на логику, историю, здравый смысл и сам роман.

Другое доказательство строится на сюжетной линии романа, определяемой темой денег. «Волшебные деньги, которые возникают во время сеанса в Варьете, связаны с популярной в субкультуре темой власти евреев (и Антихриста) над миром, вследствие концентрации в их руках значительных капиталов, золота». На этом, собственно, исчерпывается анализ романа. Дальнейшая аргументация строится на том, что Булгаков «возможно», «вероятно», «нельзя исключать» был знаком с теми или иными антисемитскими текстами русской культуры и политики начала XX века, которые оказали воздействие на сознание писателя. Автор «исследования» подробно пересказывает содержание данных текстов, не утруждая себя объяснением — почему это вообще необходимо в рамках заявленной проблематики. Осознавая зыбкость и некоторую анекдотичность своих выводов о конспирологической протосхеме романа, Золотоносов всё же косвенно признаёт их «относительность»: «Отсылки к субкультуре “затерялись” в сложном романном построении; экзистенциальная постановка основных проблем переосмыслила их; на первый план вышли “вечные темы”, лишённые национальной специфики». Можно признать, что книга победила своего «интерпретатора», конспирологические построения повисли в воздухе, а затем и растворились, подобно инфернальным героям романа Булгакова.

Следует признать за Золотоносовым некоторое упорство. Потерпев поражение как исследователь конкретного произведения, он осознал его истоки — отсутствие методологического базиса, позволяющего «правильно определять» конспирологическую природу произведения, без обращения к таким частностям и мелочам, как анализ самого текста. И теория была создана в работе с характерным названием «Русоблудие. Заметки о русском “ОНО”. Антисемитизм как психоаналитический феномен». Используя фрейдистский инструментарий, хорошо знакомый нам по книге о «русском маркизе де Саде» — К. С. Мережсковском, автор предлагает стройную и непротиворечивую концепцию, априорно определяющую наличие конспирологической составляющей в русской культуре. «Роль еврея — при любом этическом и ценностном отношении — роль “другого”, “не-Я”; это инструмент самопознания русского, средство, с помощью которого русское сознание медитирует по поводу своих культурных и антропологических границ, вины и ответственности перед собой и миром, “онанирует” по поводу различий и сходства с “еврейским”. Еврей — это зеркало русского». Причина подобной зацикленности на «еврейском вопросе» банальна с позиций классического фрейдистского подхода — Эдипов комплекс.

Русская национальная культура в силу своей, по мнению автора, незрелости испытывает острое притяжение-отталкивание к еврею, играющему в этой схеме роль Отца в силу своей религиозной и культурной состоятельности. «Собственно антисемитизм в терминах психоанализа уместно связать, прежде всего, с комплексом вины, переносимой на евреев, и сравнить с рукоблудием, базирующимся на шовинистических фантазиях, которые доставляют наслаждение типа аутоэротического» {583} . Невозможность нормального развития толкает русскую культуру, подобно подростку, предающемуся онанизму, к болезненной зацикленности на «еврейском вопросе». Попытка вытеснения болезненного образа Отца, доказавшего свою сексуальную зрелось уже феноменом отцовства, приводит к отрицанию родственной связи. Корни имманентной конспирологии русской культуры заключаются именно в этом — демонизации евреев, наделении их «родительской» властью, выраженной в форме «тайных еврейских обществ», контролирующих все сферы жизни. Поэтому Булгаков, создавая образ Воланда, просто автоматически обязан был следовать коду русской культуры: «Одним из прототипов Воланда <…> является созданный в недрах антисемитско-оккультной литературы образ де-монизированного еврея, превратившегося во всесильного еврея». Итак, в большинстве канонических текстов русской литературы должна присутствовать тема «еврея» и «еврейского всемогущества = заговора», выступающих в качестве смыслообразующего начала русского «Оно». Естественно, что подобный подход нельзя назвать иначе как спекулятивным и манипулятивным по отношению к сознанию субъекта. За псевдолитературоведческими штудиями скрывается вульгарный социологизм, «украшенный» фрейдистскими виньетками.

Приступая к анализу конспирологической художественной литературы, мы должны зафиксировать то, что предварительно определили как соединение культурного материала с архетипическими моделями повествования. В первую очередь, следует назвать традиционные сюжетные и образные средства европейского романтизма, чья достаточно короткая литературная судьба тем не менее определила специфику культурного европейского развития вплоть до нашего времени. Именно в эпоху романтизма сначала окончательно формируется, а потом и становится невероятно популярным жанр готического романа. Готический роман обладает совокупностью специфических черт, обозначение которых указывает на природу генезиса конспирологической художественной литературы.

Обратимся к творчеству А. Радклиф, английской писательницы конца XVIII века, создавшей канон готического романа. Её романы пользовались невероятной популярностью во всём читающем мире. Анализируя роман «Лес», В. Э. Вацуро следующим образом весьма ёмко определяет общую формулу готического романа: «Вся история Аделины, начиная с её первого появления на страницах романа, цепь таинственных событий, причём разрешение одной тайны влечёт за собой появление новых, пока, наконец, последняя из них не объясняется в конце романа как тайна её рождения». Типологически дискурсивная схема готического романа вполне соотносима с конспирологическим взглядом на амбивалентность наших представлений о бытии, на историю «внешнюю» и историю «внутреннюю», экзотерическую и эзотерическую. Случайные встречи, непонятные записки и письма обретают значение и смысл только тогда, когда становится доступен код — событие, инициирующее всё повествовательное пространство. Для большинства героев происходящие события одномерны и не вызывают интереса. Инициация же главного героя, прикоснувшегося к тайне, воспринимается ими как причуда, бурная игра воображения или психическое расстройство.

Перечисленные особенности готической литературы сопрягаются не только с конспирологической художественной литературой, но и с общими парадигмальными установками «теории заговора». Что касается образной системы готического романа, то к наиболее выразительным чертам её относятся символы потустороннего, «андегра-ундного» мира: подземелья, потайные места. Будучи скрытыми от обычного взгляда, они являются вместилищем инфернальной изнанки мира, где полностью торжествует силы, враждебные человеку. Попадая туда, герой обрекает себя на гибель, попутно открывая причины собственных несчастий. Эти особенности готического романа находят своё продолжение в конспирологической литературе, естественно, в несколько модифицированном виде. Так, субъект, обладающий информацией о разрушительной деятельности «тайных обществ» и стремящийся к её общественной легализации, сталкивается с непониманием или насмешкой со стороны окружающих. В известной степени он действует в вакууме, порождённом его же знанием. Одной из ключевых сцен конспирологических романов является картина тайного собрания, на котором решаются судьбы мира, раскрываются механизмы социально-исторических движений, скрытые от профанного, непосвященного взгляда. Сам выбор места собраний (кладбище, заброшенный дом, подземное убежище), как мы уже отметили, подчёркивает аномальный характер «тайных обществ», их изолированность от естественных социальных законов.

Наглядным примером сказанному выступает получивший широкую известность роман «Биарриц — Рим» (1866-1870) немецкого политического романиста Г. Гёдше, писавшего под псевдонимом «сэр Джон Ретклиф». Интерес к объёмному четырёхтомному роману объяснялся не столько его художественными достоинствами, сколько центральным сюжетным эпизодом — изображением тайного собрания иудеев, разрабатывающих планы по окончательному завоеванию христианских народов. Заседания, которые проводятся регулярно, проходят на еврейском кладбище в Праге возле могилы известного каббалиста Симеона-Бен-Иегуды, реально существовавшего лица, что в глазах читателя придавало повествованию некоторую документальную основу. Представители двенадцати колен Израилевых в кладбищенском полумраке строят далеко идущие планы по окончательному покорению христианского мира. Со своего рода центральным «докладом» выступает раввин из Франкфурта. Содержание его представляет собой перечень бесконечных побед «народа Израиля» над наивными и доверчивыми христианами. «Мы хитры, ловки и владеем деньгами, отсюда следует при посредстве всяких политических журналов образовать общественное мнение и руководить им исключительно сообразно с нашими видами; нужно критиковать сочинения, сцену и приобретать влияние на наше общество или пролетариат. Идя этим путём шаг за шагом, мы оттесним христиан от всякого влияния и продиктуем миру всё то, во что он должен верить, что должен презирать и проклинать». Отметим, что, несмотря на все уверения в практически полной победе над христианами, докладчик тщательно избегает любой конкретики, подтверждающей действительность торжества еврейского племени, подменяя её лозунгами и призывами к сплочению. «Восемнадцать веков принадлежали нашим врагам, но следующие будут уже нам принадлежать!»

Подобную абстрактность, отказ от эмпирической наглядности можно объяснить и влиянием традиций готической литературы. Инфернальные силы, обозначая себя в качестве имманентной причины конфликта, в готическом романе всё же не раскрывают полностью свою природу, благодаря чему достигается важный художественный эффект — усиление дезориентации читателя. Несколько схематизируя, можно сказать, что «последняя тайна» в готическом романе остаётся нераскрытой, не все сюжетные ходы находят своё объяснение. Манифестация, зримость явления инфернального начала ещё более подчёркивает потусторонний характер «тайны». Этот же эффект срабатывает и в романе Гёдше — всесилие талмудических заговорщиков основывается на стремлении к абсолютной власти, тотальность которой делает излишними любые частности. «Наше могущество разовьётся в исполинское дерево, ветвями которого будут счастье, богатство, могущество и роскошь; довольство явится для нас наградой за несчастье, опасность и презрение, которые восемнадцать веков были нашей участью». Повышенная эмоциональность, свойственная как приведённому отрывку, так и всему тексту в целом, отсылает нас скорее не к классическим образцам конспирологических сочинений с их акцентом на аналитическую подачу материала, внесубъективность, подчинение эмоциональной сферы рациональной, но к традициям романтической литературы.

Развивая обозначенную аналогию, У. Эко в качестве одного из возможных источников Гёдше называет роман А. Дюма «Жозеф Бальзамо». «За основу Гёдше взял описанную в 1849 году Дюма в “Жозефе Бальзамо” встречу между Калиостро, главой Неведомых Властителей, и группой других иллюминатов, результатом которой стал заговор с похищением ожерелья королевы», — утверждает известный исследователь и писатель. Названная параллель вполне правомочна, учитывая специфику развития романтизма, формирующегося во многом под влиянием готической литературы. Готические мотивы различимы и в творчестве самого А. Дюма. Достаточно вспомнить такие его романы, как «Граф Монте-Кристо», «Три мушкетёра» и ряд других. Однако «заговорщицкая» линия романа «Жозеф Бальзамо» лишена самодостаточности, целиком подчинена авантюрному сюжету и не несёт в себе содержательной нагрузки, поэтому сведение генезиса конспирологической литературы исключительно к одному роману Дюма вряд ли возможно.

Можно указать на другой пример подобного «неконспирологического» применения образа «тайного общества» в развлекательной литературе XIX века. Речь идёт о сопернике А. Дюма по количеству написанного и популярности у массового читателя того времени — Понсоне дю Террайле. Создатель Рокамболя для придания повествованию большей динамики зачастую использовал эффект «тайных обществ». Хорошо прослеживается данный приём в романе «Тайны Парижа». Сюжетной завязкой произведения служит организация неким демоническим полковником Леоном «тайного общества» с весьма мелодраматическим названием «Друзья шпаги». Приглашение вступить в общество получают лица, имеющие проблемы с законом или нарушившие моральные законы общества: подделыватель векселя, растратчик, должник, офицер, не выполнивший воинский долг. Полковник ставит своей целью создание именно «франкмасонского общества», что вроде бы должно иметь соответствующее продолжение. Но автор несколько наивно открывает истоки, вдохновившие Леона на конспирологическую деятельность: «Это общество должно оправдать собой басню о пучке копий, которые трудно переломить, пока они связаны, и которые легко ломаются, когда они разделены. Один романист написал повесть под названием “Тринадцать”. Я хочу из области фантазии перенести её в действительную жизнь».

Собственно, из этого признания полковника очевиден и источник «конспирологического» посыла романа: творчество Бальзака, вариация сюжета названного произведения французского классика. Террайль создаёт и устав «тайного общества», состоящий из четырёх параграфов: «Параграф первый, — начал полковник. — Общество состоит из семи членов и называется обществом “Друзей шпаги”. Параграф второй: члены общества “Друзей шпаги” должны сплотиться и отрешиться от всех личных привязанностей ради интересов общества. Параграф третий: один только председатель этого союза вправе отдавать приказания, и это я — полковник Леон, основатель общества». Заметим, что «интересы общества» в уставе не раскрываются, что связано с их несамостоятельностью, включённостью в общую ткань повествования. Это в полной мере раскрывается в четвёртом параграфе: «Каждый член, который когда-либо захотел бы выйти из состава общества, должен будет драться на дуэли поочерёдно со всеми остальными шестью членами». Таким образом, становится ясно, что автор рассматривает конспирологическую линию как способ придания сюжету большей загадочности (внезапные встречи, роковые тайны), оставляя вне романного пространства «теорию заговора» как таковую. Несомненно, что конспирологический роман должен иметь больше выходов к социальной действительности, отражать значимые процессы внутри него. И такой роман, автор которого был современником Террайля и Дюма, мы можем назвать.

Важной вехой в становлении и развитии конспирологической литературы служит роман Э. Сю «Агасфер», опубликованный как роман-фельетон в 1844—1845 гг. Как мы уже об этом говорили выше, тема «заговора иезуитов» получает широкое распространение во Франции первой половины позапрошлого века. Иезуитов обвиняли в «ползучем» заговоре против французского общества, целью которого было незаметное для непосвящённого взгляда подчинение им всех сфер жизни французов. Можно сказать, что фигура иезуита превратилась в важный элемент формулы массовой литературы того времени. М. Леруа в уже упоминавшейся работе «Миф о иезуитах: от Беранже до Мишле» приводит весьма показательное высказывание А. Неттмана — влиятельного политического деятеля той эпохи, по поводу популярности книги Сю, которая «проникла повсюду: в гостиную, в мансарду, в трактир, где утоляют жажду слуги, в лавку торговца, в будуар роскошного особняка, в читальню, владельцы которой видят в ней дар небес; мало того, что книга эта — событие, множество событий, возможно, станут следствием её появления, ибо воздействие на общественное мнение никогда не проходит бесследно».

Центром повествования выступает история несчастного семейства Реннепонов, преследуемого Обществом Иисуса. Причина несчастий Реннепонов заключается в завещании одного из предков, по которому они получают значительное наследство, если смогут собраться все вместе 13 февраля 1832 года. Естественно, что коварные иезуиты стремятся помешать выполнению главного условия завещания, воздвигая на пути героев многочисленные препятствия. Организаторы омерзительных интриг в перерывах между неправедными трудами с неприкрытым удовольствием общаются друг с другом посредством длинных монологов, повествующих о силе и могуществе иезуитов. «Право, я иногда просто охвачен восхищением; пугаюсь даже, подумав, что человек прежде чем сделаться нашим, и думал, и действовал, и верил, как хотел, по своей прихоти… А когда он попал к нам, то через несколько месяцев от него остаётся одна оболочка: и ум, и развитие, и разум, и совесть, и свободная воля парализуются, засыхают, атрофируются благодаря привычке к немому страшному послушанию. Таким образом, они становятся членами гигантского тела, веление которого они исполняют абсолютно механически, не зная ничего о его замыслах. Это руки, которые исполняют самые трудные работы, не зная и не имея даже возможности понять руководящую ими мысль».

Раскрывают герои романа и коварные методы деятельности Общества Иисуса, касающиеся тех конкретных способов, при помощи которых иезуиты и достигли своего могущества. В данном плане Сю воспроизводит уже сформировавшиеся к тому времени в интеллектуальной среде представления об особом интересе иезуитов к системе образования как средству прямого формирования «тел, лишённых душ». Доступ к системе образования позволяет, игнорируя политические институты, создать тот тип социального субъекта, который активно или пассивно станет проводником политики Общества. «Ещё есть правительства, которые нас изгоняют из своих владений… Слепцы! Разве они не могут понять, что если мы завладеем образованием, — а это составляет нашу главную цель, — обезличим народ, приучим его к безмолвному, рабскому повиновению, которое, действуя отупляющим образом, приводит его к неподвижности, что является залогом общественного спокойствия!» Указанная нами связь конспирологической художественной литературы с готическим романом явственно прослеживается в фигуре Агасфера. Восходящий к библейской символике образ наделен типическими чертами «демонических героев» готического романа: Сю сознательно опускает предысторию этого героя, всячески подчёркивая его инфернальную природу, особенно выделяющуюся на фоне хотя и экстраординарных, но всё же рационально объяснимых сюжетных перипетий. Появление Агасфера всегда означает некий вызов, бросаемый героям той силой, которая никогда не будет названа автором. Оценивая вклад Сю в развитие конспирологического романа, У. Эко, также отмечавший, как мы указали выше, значение для развития конспирологической литературы романа Дюма «Жозеф Бальзамо», приходит к выводу о прямом воздействии художественных текстов на содержательные и структурные стороны «теории заговора». «Масонская программа, изобретённая Дюма, расцвеченная вымыслами Сю и приписанная Жюли Наполеону III, превратилась в “истинный” дискурс о верховном раввине, который был процитирован ещё в нескольких местах». Отметим, что, на наш взгляд, столь однозначная отнесённость масонской составляющей «теории заговора» целиком к творчеству Дюма вряд ли правильна. В названном романе «конспирологический» эпизод, полностью укладывающийся в сюжетную канву, не несёт в себе никакой дополнительной смысловой нагрузки. В этом аспекте роман Сю выделяется как раз большей проработанностью и значимостью конспирологической линии.

В дальнейшем, начиная со второй половины XIX в. конспирологические мотивы проникают в приключенческую литературу, что объясняется её жанровыми особенностями. Действительно, наличие «тайного общества» в качестве сюжетного звена как нельзя лучше соотносится со стремительно развивающимся действием, острыми фабульными поворотами, бесконечной чередой похищений, переодеваний и т. д. Но мы должны также обратить внимание на то, что постепенно в приключенческой литературе конспирологические элементы начинают становиться самодостаточными как в сюжетном, так и в содержательном плане. Формирование своеобразного конспирологического канона приключенческой литературы сопровождалось также параллельной имманентной работой по разработке самой конспирологической проблематики, определению позиции автора в отношении «теории заговора». Для нас это тем более важно, если учитывать прямую связь подобного рода литературы с массовым сознанием того времени.

Обратимся к достаточно показательному в данном контексте творчеству Л. Жаколио, известного мастера приключенческого жанра позапрошлого столетия. В ряде своих романов: «Пожиратели огня» (1887), «В трущобах Индии» (1888), французский писатель использует «тайные общества» в качестве внутреннего двигателя всей цепи событий. Первый из названных романов — «Пожиратели огня» — повествует о нелёгких испытаниях французского аристократа Оливье Лорагю Д'Антрэга и его друзей. Предстоящая свадьба Лорагю с «прелестной дочерью генерала Васильчикова» сорвана неким «тайным обществом Невидимых». Печальным итогом преступных интриг выступает ссылка генерала и его дочери в Сибирь, самому жениху предлагается отречься от невесты или «принять неизбежную смерть». Вездесущие «Невидимые» устраивают настоящую охоту на неуступчивого Лорагю, разоряют его семью, следуют за ним в Австралию, преследуя его в буквальном смысле на земле и под землёй, на воде и под водой.

Большой интерес для нас представляет отраженное в романе авторское понимание природы и функций «тайных обществ». Жаколио всячески подчёркивает всесилие «Невидимых», агенты которых проникли во все социальные и политические институты. Подтверждением тому служит история с начальником парижской сыскной полиции Люсом. Призванный оказать содействие в борьбе с «Невидимыми», он в итоге оказывается одним из них. Как мы видим, здесь реализуется конспирологический тезис об амбивалентности исторической процессуальности, когда внешняя форма скрывает противоположное ей содержание. Естественно, что реализация подобной конспирологической установки в романном пространстве выражается иначе, чем в конспирологическом трактате. Это осуществляется при помощи художественных образных средств, индивидуальных портретов и т. д. При этом автор, хотя лишь эскизно, но всё же излагает нам своё представление о функционировании «тайного общества», его структуре. «Оно [тайное общество] подразделяется на несколько отделов; в каждом отделе есть свой коновод; коноводы, или начальники отделов, подчинены атаману, которого никто, кроме старших, не знает». Подобная характеристика, как мы видим, лишена оригинальности, отражая расхожие штампы массовой литературы своего времени.

Примечательна и интересна для нас трактовка деятельности «Невидимых», претерпевающая значительные изменения на всём протяжении романа. Сначала читателю предлагается следующий вариант, озвученный двуличным Люсом: «Невидимые представляют собой общество, включающее в свой состав мошенников всевозможных национальностей. Оно весьма многочисленно, и члены его принадлежат к различным классам. Средства его громадны, и оно не брезгует никакими способами для их увеличения». Как мы видим, перед нами пример ярко выраженной социальной модели «теории заговора», которая как раз утверждается в те годы, постепенно вытесняя натуралистическую версию конспирологии. Данная трактовка природы «тайного общества» получает дополнительное «социально-экономическое» обоснование в словах того же Люса: «У вашей невесты есть ещё своё собственное состояние, заключающееся в богатейших серебряных рудниках на Урале. Это состояние <…> перейдёт к вашей невесте, а следовательно, к вам. Невидимые не хотят это допустить и не допустят».

Но в романе обнаруживается и иное объяснение целей и задач «Невидимых». Даёт его «казачий полковник Иванович», персонально ответственный за все злоключения положительных героев. Следующие слова дают нам принципиально иную картину устремлений «тайного общества». «Вы, очевидно, заблуждаетесь в ваших предположениях, а потому я должен сказать, что тайное Общество Невидимых не имеет ничего общего с нигилистами, анархистами или интернационалистами; оно преследует чисто патриотические цели; его задачи — слить воедино все разрозненные ветви великого славянского корня и поднять их против германской и англосакской рас, завоевать Восток и часть Запада до Константинополя». Обозначенное определение целиком соответствует натуралистической модели «теории заговора» и вступает в явное противоречие с приведённым выше объяснением. В романе, таким образом, обозначены две несводимые друг к другу версии деятельности общества Невидимых. Причиной этого является, скорее всего, пограничное для конспирологического дискурса время создания романа. Этноцентрические, конца XIX века, модели «теории заговора» хотя и постепенно вытесняются на периферию конспирологического сознания, но всё же продолжают быть востребованными массовым сознанием, для которого подобная трансформация представлялась неактуальной. Значение романа Жаколио заключается именно в рефлексивной природе использования конспирологической проблематики, для автора, в отличие от Дюма или Сю, она уже не составляющая фабулы, но элемент, выходящий за рамки непосредственного сюжетостроения.

Но при всём этом «теория заговора» ещё не обретает своего должного художественного воплощения. Непоследовательность французского романиста в определении природы заговора и истоков «тайных обществ» свидетельствует об отсутствии сформулированного канона конспирологического романа, без которого продуктивное функционирование в массовой литературе невозможно. Убедительным тому доказательством служит невостребованность конспирологического романа у широкой публики в начале прошлого века. Появляются другие герои, претендующие на то, чтобы быть воплощениями абсолютного зла. Здесь мы можем сослаться на два достаточно показательных примера. Самыми известными преступными персонажами той эпохи являются Фантомас и доктор Фу Манчу. Показательно, что они появляются практически одновременно. Первые романы из обширного цикла про Фантомаса, написанные П. Сувестром и М. Алленом, выходят в 1911 году. В 1913 году Сакс Ромер знакомит читающую публику со своим вариантом преступного гения -доктором Фу Манчу. Помимо времени выхода в свет, оба персонажа имеют между собой много общего. Будучи преступными гениями, они стремятся к абсолютной власти над миром, реализуя свою программу господства посредством совершения громких преступлений.

Исходя из этого, можно было бы отнести указанные книги к конспирологическим романам. Но этому препятствует ряд содержательных моментов. Во-первых, герои романа, несмотря на всю масштабность их замыслов — ярко выраженные индивидуалисты. Они манипулируют и используют других людей, не пытаясь создать с помощью своих клевретов «тайное общество». Их связи с приспешниками ситуационны, они легко обрекают на смерть, предают или просто забывают. Отсутствует даже подобие постоянного ядра из наиболее преданных приверженцев. Того же Фантомаса куда больше заботит судьба его дочери — Элен. Только к ней безжалостный преступник испытывает какие-то человеческие чувства. Он назойливо опекает её, стремясь вызвать в ней ответную любовь. С этой целью он периодически убивает её ухажёров, считая их недостойными руки и сердца дочери Фантомаса. Преследуя дочь, герой зачастую пренебрегает своими прямыми обязанностями — покорением мира.

Ещё более «драматично» складываются родственные отношения у азиатского коллеги Фантомаса — доктора Фу Манчу. Он, в отличие от первого героя, состоит в «тайном азиатском обществе» — «Си Фан» (Союз Пяти). У общества даже есть своя цель — уничтожение западной цивилизации белого человека. Эмиссаром общества в Англии и является Фу Манчу. Делает он свою работу с «азиатским коварством», правда, несколько однообразно. Цинично используя достижения европейской цивилизации, Фу Манчу пытается покончить с ненавистной ему «белой расой». Инструментом окончательного решения «европейского вопроса» выступают, как правило, яды, инфекции, которые распространяются различными способами: от пауков до мухи цеце. Неудачи доктора зачастую связаны не с героическим противостоянием ему двух главных положительных героев -доктора Петри и секретного агента Найланда Смита, но вытекают из семейных проблем. Увлёкшись уничтожением заклятых врагов, Фу Манчу не замечает, как его дочь Фа Ло Ше устраивает «дочерний бунт», своего рода «заговор в заговоре», намереваясь не только устранить отца, но встать во главе «Си Фан». Как мы видим, изначальный конспирологический посыл растворяется в типичном для эпохи мелодраматизме, когда эмоциональная составляющая начинает доминировать над рациональной. Поэтому, раздираемый семейными противоречиями, преследуемый неутомимыми Петри и Смитом, Фу Манчу способен лишь составить очередной грандиозный план и осуществить его первую часть. Дальше этого он никогда не продвинется.

Второй момент возвращает нас к образу Фантомаса. Проблема заключается в том, что совершаемое им зло не имеет внятной рациональной причины, глобальная сверхзадача — обретение мирового господства — отступает перед неутолимым желанием совершать преступления ради самих преступлений. Неслучайно образ Фантомаса оказывается притягательным не только для массового сознания. Своим союзником его объявляют сюрреалисты. Г. Аполлинер создаёт «Общество друзей Фантомаса». Его имя постоянно можно увидеть в журналах и манифестах, выпускаемых сюрреалистами. Что привлекало радикалов от искусства в продукте заведомо примитизированной массовой культуры? Ответ достаточно прост. Фантомас — это образ безгранично свободной личности, зло, творимое им, выражает импульсивное движение его бессознательного начала. Оно не требует рассудочного обоснования, а значит, дарует своему носителю абсолютную, то есть единственно настоящую свободу: «Сюрреалисты пытались построить модель безраздельной политической свободы, непосредственно связанной с полным раскрепощением иравов. Истоки этой концепции они искали и в творчестве символистов, и в романтизме XVIII века, и в “чёрном романе”, и в готической литературе, и в теориях Зигмунда Фрейда». Именно в Фантомасе они нашли воплощение этого идеала. Инфернально безликий Фантомас испытывает презрение к обществу, субъекты которого неспособны к самораскрытию, связаны узкими моральными нормами. Нельзя не согласиться со следующими словами А. Шарого: «Неуловимый сеятель зла Фантомас стал авангардистом, и он бросил свою горсточку зёрен в почву сюрреалистической мифологии. Его образ, хоть и выписанный “старым пером”, провозглашал отказ от прежней эстетики, нарушая табу belle epoque, сам будучи её порождением». Продолжая мысль автора, можно добавить следующее: «неутомимый сеятель зла», щедро разбрасывая семена преступления, мало интересовался его всходами, его криминальную карьеру можно определить таким понятием гегелевской философии, как «дурная бесконечность». Постоянное сюжетное нагнетание не выливается в катарсис, не достигая наивысшей точки.

Как мы видим, потенциально конспирологическое содержание текстов Сувестра, Аллена и Ромера не находит своего должного воплощения, несмотря на все сюжетные предпосылки. Анархически-субъективные преступные деяния героев (вроде Фантомаса и доктору Фу Манчу) не укладывались в жесткие рамки конспирологическо-го романа. Не следует забывать, что литературный генезис этих героев связан с конструктивными особенностями «романа-фельетона». Для него характерны: линейный сюжет, принципиальная повторяемость одних и тех же событий, слабо маскируемая сменой внешних, «экзотических» декораций, статичность главных героев. Конспирологический роман, безусловно, требовал и более сложного сюжетного построения, и иного отношения читателя к описываемым событиям. Наличие двух планов: внешнего, профанного и подлинного, скрытого, их одновременное пересечение и изолированность, воспроизведение многоступенчатой инициации главного героя — всё это требовало других авторов и других читателей. На место условного «тайного общества», отражавшего уже сложившиеся социальные стереотипы, как в случае Ромера, представления о «жёлтой угрозе», субъективацией которой и является пресловутый доктор Фу Манчу, должна была придти иная техника письма, позволяющая отобразить сложные «зеркальные» особенности бытия «тайных обществ». Это стало возможным во второй половине прошлого века, обогатившей современную культуру таким социокультурным феноменом, как постмодернизм. Но анализ современного конспирологического романа мы предлагаем начать с произведений массовой культуры, использующих опыт более высокого порядка. Этот сегмент культуры наиболее точно, пусть и в редуцированной форме, отражает изменения, произошедшие в социальном сознании.

Современная художественная конспирологическая литература использует в основном социоценгрические модели «тайных обществ». Обратимся за примером к работам такого известного автора политических триллеров, как Р. Ладдэм, книги которого являются образцом данного жанра. Роман «Круг Матарезе» вышел в свет ещё в период холодной войны в 1979 г. Тем неожиданнее разворачивается его сюжет, центром которого является совместная борьба американского и советского разведчиков с таинственным орденом Матарезе. Обладая неограниченной, в первую очередь экономической мощью, орден стремится к мировому господству. С этой целью провоцируется конфликт между США и Советским Союзом. Убийства председателя Комитета начальников штабов с американской стороны и ведущего ядерного физика в СССР должны стать отправной точкой эскалации международной напряжённости, вооружённых конфликтов, следствием которых станет захват мировой власти.

Влияние Ордена Матарезе обнаруживается буквально во всех болевых точках современного мира: от торговли наркотиками до громких террористических актов. Происходит инфильтрация влияния и в политической области. Так, глава Ордена с бухгалтерской точностью констатирует: «В Италии мы контролируем двадцать процентов парламента, в Бонне — двенадцать процентов бундестага, в Японии — тридцать один процент». Показательно, что в начале деятельность Ордена была сосредоточена на политических убийствах. Среди жертв Ордена — такие известные исторические личности, как Л. Троцкий, Т. Рузвельт, И. Сталин. Но в последующем внимание Ордена привлекает экономическая сфера. Транснациональные компании становятся образцами для нового общества: «Всюду возникают ядерные конфликты, а затем и столкновения. Но заметьте себе, что “Крайслер” не идёт войной на “Фольксваген”. Они действуют по-другому. Всемирный рынок — вот объединяющий механизм». Таким образом, национальные правительства в силу их некомпетентности, высокой коррумпированности должны быть заменены менеджерскими кадрами, выкованными в недрах гигантских корпораций. Агрессивность последних уравновешивается их квалифицированностью, научным подходом к управленческим вопросам. Изложенный комплекс идей привлёк к заговору таких людей, как председатель Комитета начальников штабов, директор ЦРУ, государственный секретарь, советский посол. Сам глава Ордена оказывается членом Экономического совета ООН.

Пространство, сюжетные ходы конспирологической художественной литературы осваиваются авторами различных направлений, адресующими свои произведения аудиториям с весьма несхожими вкусами и пристрастиями. С одной стороны, так называемая массовая литература не только активно использует конспирологические ходы и сюжеты, но и зачастую полностью строит свои произведения на теме заговора. Важность фиксирования конспирологических мотивов в массовой литературе объясняется её тесной взаимосвязью с общественным сознанием. Современный российский исследователь массовой литературы Л. Д. Гудков особо подчёркивает следующее её качество: «В фокусе внимания этой литературы стоят не языковые, лексические, метрические и т. п. проблемы, а проблемы репрезентации человеческих взаимоотношений, которые моделируются в виде готовых игровых, ролевых, ситуационных и т. п. правил и ходов». Главным отличием массовой литературы от «высоколобой», ориентированной на абстрактно-рациональные схемы, выступает предельное сокращение дистанции между автором и описываемыми событиями, что приводит к эффекту «морализаторства», а в последующем к стиранию демаркационной линии, но уже между автором и читателем. Это усиливает силу эмоционального воздействия на читателя, а также одновременно снимает вопросы сюжетной и психологической недостоверности представляемых событий. Не вызывает при этом сомнения, что авторы делают это сознательно: одновременно решая задачи как художественного, так и коммерческого характера, связанные с продвижением текста на рынке.

Конечно, ряд авторов, сохраняя свое политическое реноме, подчёркивают свое неприятие «теории заговора» на мировоззренческом уровне. Это присуще, прежде всего, западноевропейским и американским писателям, которые избегают тем самым обвинений в консерватизме или, что ещё хуже, в неполиткорректности. Типической может считаться позиция Д. Брауна, автора популярных конспирологических триллеров, чей роман «Код да Винчи» стал бестселлером 2003 года. На вопрос журналиста: «Считаете ли вы себя теоретиком-конспирологом?» — Браун даёт следующий ответ: «Напротив, сам я по природе скептик. Истории о пришельцах, о кругах на полях, о Бермудском треугольнике и другие “тайны”, ставшие частью поп-культуры, мне не кажутся правдивыми. Однако тайна, о которой говорится в “Коде да Винчи”, подкреплённая солидными свидетельствами, слишком важна для меня — нельзя было пропускать такую историю». Как мы видим, отрицание на рациональном уровне конспирологического дискурса как «теории», толкуемой в политико-этическом ключе, оборачивается, через признание сюжетной ценности, художественности, достаточно прямолинейным повторением основных элементов «теории заговора».

Рассмотрим практическую сторону антиконспирологического пафоса Д. Брауна на материале раннего, предшествующего «Коду да Винчи», романа «Ангелы и бесы». Автор бросает своего главного героя — ученого Р. Лэнгдона в битву с некоей таинственной силой, угрожающей уничтожением Ватикану. После оперативно проведённого расследования выясняется, что опасность исходит со стороны иллюминатов. По ходу развития сюжета учёный постоянно демонстрирует способы толкования скрытых символов. При этом используются более чем банальные образцы конспирологии. Так, однодолларовая банкнота становится предметом вдохновлённой лекции, раскрывающей её конспирологическое происхождение — «мрачный зигзаг истории», по словам писателя. Подробно рассказывается о масонской пирамиде, известном символе «глаз в треугольнике». «Члены братства называют его “сияющая дельта”. Призыв к постоянным изменениям и просвещению. Глаз означает способность иллюминатов проникать в суть вещей, а треугольником также обозначается буква греческого алфавита “дельта”, которая является математическим символом изменения». Подобными «открытиями» в основном и наполнено сюжетное пространство прославленного романа, автор которого прилежно и щедро пересказывает классические пассажи «теории заговора». В целом это свидетельствует о том, что озвученный скепсис Брауна в отношении «теории заговора» носит избирательно-декларативный характер.

Весьма интересен следующий конспирологический поворот Брауна, связанный с интерпретацией тёмной силы, захватившей «антивещество» и грозящей стереть Ватикан с лица земли. Тёмная сила определяется как орден иллюминатов, использующий масонскую символику и атрибуты. Но, как известно, масонство воспринимается во многом как элемент процесса, итогом которого стало возникновение современного западного либерального общества. Поэтому негативная оценка масонства невозможна в современной западной массовой литературе, в большинстве своём отстаивающей демократические ценности. Нам предлагается трактовка синтеза масонства и иллюминатов в лучших традициях «теории заговора», в которой благородные масоны стали жертвой коварных иллюминатов. «Масоны жертвы собственной благожелательности и добросердечия. Представляя убежище беглым учёным в восемнадцатом веке, они, сами того не подозревая, стали ширмой для братства “Иллюминати”. Члены последнего набирались сил, постепенно прибирая к рукам власть в масонских ложах. Они негласно восстановили своё братство — так появилось тайное общество внутри тайного общества». Постепенно богобоязненные, хотя и либеральные масоны были вытеснены сатанистами-иллюминатами, которые, будучи сциентистами, без устали боролись с влиянием католической церкви. В результате подобной нехитрой трансмутации достигаются две цели: сюжет получает дополнительное конспирологическое обрамление и выводится из-под возможного удара либеральная репутация его автора.

Подобные выказывания в адрес «теории заговора» — при всей своей трафаретности — отражают двойственность отношения к ней.

Пренебрежение или негативное восприятие конспирологических построений основываются на либеральном представлении о социальной процессуальности. С этой точки зрения, подчёркивается как методологическая, так и содержательная ущербность «теории заговора». С методологических позиций, как мы уже отмечали выше, конспирологию упрекают в историзме — что есть объект постоянной критики неопозитивистской и постпозитивистской философии истории. С другой стороны, ещё большей критике подвергается содержательная составляющая «теорий заговора», которая противопоставляется либеральной системе ценностей, артикулирующей идею поступательного общественного прогресса.

В романе другого американского автора Д. Рабба «правильный» герой — либерально настроенный политолог Джаспере, декларирует тезис о необходимости «сосредоточиться на том, что мной установлено, а теорию заговоров оставить массовому газетному чтиву». Наличием этого методологического принципа молодой учёный обязан своему учителю — заслуженному профессору, «известному политическому теоретику». Но, увы, именно теоретические положения приходится пересматривать перед лицом жестокой действительности: масштабным заговором американских неоконсерваторов. Достижение столь грандиозной задачи, по мнению автора, является невозможным без научного обоснования. В роли теоретического базиса заговорщиков выступает рукопись Эйзенрейха, католического монаха, жившего в XVI столетии, под названием «О господстве». Сущность данного сочинения автор характеризует следующими словами: «Как создавать хаос, как созидать хаос, как взращивать хаос — вот три основных раздела, три самых убийственных постулата во взглядах Эйзеирейха».

Разоблачая козни неоконсерваторов, положительные герои открывают для себя печальную истину: мозговым центром заговора оказывается тот самый профессор Ландсдорф, который внушает своему ученику Джасперсу столь пренебрежительное отношение к «теории заговора». Особый интерес вызывает то, что в приложении к роману Рабб публикует сам текст «О господстве». В стилизованном виде, используя форму политического трактата Нового времени, автор представляет читателю всё же современную трактовку «теории заговора». Хотя в тексте романа всячески подчёркивается уникальность сочинения Эйзенрейха, рецептами которого якобы воспользовались Кромвель и Розенберг, содержание трактата является достаточно традиционным для конспирологических работ. В качестве основного тезиса утверждается мысль, что последовательная дестабилизация политических, экономических, социально-общественных сфер является необходимым условием для осуществления переворота. «Пусть нагнетается хаос — от события к событию, — пока все они не явятся вместе, вселяя страх и неуверенность в сердца людей. Одна крохотная вспышка бесполезна. Одна следом за другой, а за той ещё другая следом — вот где хоть какая-нибудь истинная польза, вот то, что неизбежно приведёт к хаосу».

Показательно, что хотя автор и указывает на связь творения Эйзенрейха с известнейшим трактатом Макиавелли «Государь», но, на наш взгляд, легче прослеживается параллель с содержанием и структурой «Протоколов сионских мудрецов». Именно там мы находим те же рецепты по созданию экономического, политического, общественного хаоса как необходимой предпосылки на пути к мировому господству. Приведём соответствующий отрывок: «Во всей Европе, а с помощью её отношений и на других континентах, мы должны создать брожения, раздоры и вражду. В этом двоякая польза: во-первых, этим мы держим в решпекте все страны, хорошо ведающие, что мы, по желанию, властны производить беспорядки, или водворить порядок <…> Во-вторых — интригами мы запутаем все нити, протянутые нами во все государственные кабинеты политикой, экономическими договорами или долговыми обязательствами».

В современной российской беллетристике конспирологические мотивы находят также широкое распространение среди авторов различной политической и художественно-эстетической ориентации. Здесь также наблюдается тенденция к распространению конспирологических моделей, независимо от политических, социальных деклараций и пристрастий. Сошлёмся на пример Ю. Дубова, который одновременно является сочинителем экономических триллеров и крупным предпринимателем. Отвечая на вопрос корреспондента «Книжного обозрения» по поводу присутствия в его романах конспирологических сюжетных линий, автор следующим образом формулирует свою позицию: «Я вовсе не сторонник конспирологии, теории мирового заговора и всего такого. Просто иногда приходится сталкиваться с событиями, не имеющими очевидного объяснения». Отметим фактическое, даже на лексическом уровне, совпадение высказываний американского писателя и его российского коллеги, когда первоначальное негативно-снисходительное определение конспирологии («часть поп-культуры», «и всё такое») на самом деле служит механизмом легализации «теории заговора».

Всё это говорит о возникновении социокультурного пространства «теории заговора», в рамках которого художественная интерпретация конспирологических мотивов приобретает объективно легитимный характер. Кроме того, следует отметить следующий момент: отрицание интереса к «теории заговора», признание низкого эпистемологического статуса этого понятия — сопряжено с реальным проявлением конспирологического менталитета. Последнее свидетельствует о прочном «врастании» конспирологическои парадигмы в массовое сознание, при этом актуализация соответствующих посылов уже не сопровождается рефлексией. В несколько пародийной форме данный синтез отражён в формуле: «Учение конспирологов непобедимо, потому что оно верно», — представляющей собой парафразу известного изречения о причине истинности концепции марксизма-ленинизма.

Интересен тот факт, что конспирологические мотивы проникают в такие жанры массовой литературы, в которых присутствие мотива «теории заговора» ранее не являлось типическим. Мы имеем в виду получивший широкое распространение за последнее десятилетие жанр криминального романа. Критикой указывается на следующее явление: «Один из главных мифов сегодняшнего “мужского” масслита таков: в России существует глубоко-глубоко законспирированная организация (“Группа”, “Контора”, “Молния”, “Орден”). <…> Она стоит над законом и не признаёт никаких ограничений, с которыми всё же, хоть отчасти приходится считаться легальным “органам”». Действия подобных организаций оцениваются автором/читателем вне моральных нормативов. Они используют для достижения целей убийства, подкуп, шантаж. Тем самым в художественной форме решается один из болевых вопросов теоретиков конспирологии. Мы имеем в виду рассматриваемую выше проблему борьбы с «тайными обществами», противостояния меньшинства и большинства.

Социально-нравственное меньшинство одерживает победу над большинством именно в силу скрытности действий, невозможности адекватного ответа. Проблема, как мы видим, решается весьма простым способом: бороться против «тайных обществ» можно лишь с помощью «тайных обществ». Таким образом, в современной российской беллетристике «теория заговора» дополняется манихейскими мотивами. Подобные черты современной массовой литературы заставляют исследователей говорить об их объективно негативном влиянии на формирование системы либеральных ценностей в России: «Торжествуя будущие победы, производители популярной литературы предпочитают высказываться в пользу Войны, безответственно отказываясь от тех возможностей, которыми массовая литература потенциально обладает: формировать позитивную политкультурную дидактику и содействовать упрочению толерантных моральных установок в обществе». Заметим, что, конечно, творцы массовой литературы не «безответственно», а вполне осознанно отказываются «формировать позитивную политкультурную дидактику», как и «содействовать упрочению толерантных моральных установок в обществе», заранее «высчитывая» вкусы и настроения своих потенциальных читателей.

Мы можем проследить названные тенденции на примере одного из подобных сочинений, «Тайного ока Ивана Грозного» О. Аксеничева. Как следует из названия, в центре повествования находятся события XVI века. В романе присутствуют две сюжетные линии. Одна рассказывает об истории русского разведчика Андрея Молчана и его многочисленных подвигах за границей. Вторая посвящена деяниям Ивана Грозного уже внутри самой России. Автор воспроизводит одну из конспирологических версий, связанную с деятельностью английской внешней разведки, которой удаётся в качестве своего агента внедрить уже упомянутого нами выше Бомелия: «Агент Френсиса Уолсингема, чернокнижник и колдун Елисей Бомелий, служивший английской королеве не за совесть, но за страх, что в тёмных делах предпочтительнее». Целью «чернокнижника и колдуна» выступает превращение Ивана Грозного в послушное орудие английской политики. Как мы видим, автор фактически воспроизводит конспирологическую схему, озвученную А. Мартиросяном. Но на пути заморского агента встаёт железная гвардия Грозного — опричники. Опричнина рассматривается как единственная сила, временами жестокая и беспощадная, удерживающая русское царство от распада и торжества ереси. Об этом в романе говорит сам Иван Грозный: «Для того ли опричнину создавал, страну на дыбы ставил, чтобы ближние мои с заморскими королями списывались, земли русские обещали?» В этом ключе рассматривается, например, поход на Новгород, определяемый как вынужденная мера в борьбе с новгородскими заговорщиками и вероотступниками. Вся жизнь русского царя описывается как череда эпизодов разоблачения предателей, допросов, казней, которые автор описывает с неподдельной симпатией: «Так, с тёплой искренней улыбкой, Иван Васильевич вскоре вошёл в пыточную». Делается вывод, что только репрессии, зачастую превентивные, могли сохранить единство и независимость русского государства.

Переходя к описанию подвигов русского разведчика Андрея Молчана, автор романа вводит читателя в мир европейской политики XVI столетия. Среди персонажей книги множество реальных исторических лиц, репутация которых подвергается существенной конспирологической переоценки, весьма неожиданной даже для подготовленного читателя. Так, Д. Бруно оказывается тайным агентом английской разведки, используя связи которого, Молчал фактически «организует» знаменитую битву при Лепанто с целью истощить военный потенциал Турции. Это привело бы к невозможности оказания помощи крымскому хану в его походах на русские города. Среди других «исторических открытий» следует назвать новую трактовку трагических событий Варфоломеевской ночи во Франции. По версии писателя, массовое истребление гугенотов не является следствием острой борьбы внутри французского общества. «Реабилитируя» Е. Медичи и католический аристократический род герцогов Гизов, Аксеничев указывает на истинных инспираторов страшной бойни. Единственная, кто получает выгоду от религиозной войны, серьёзно ослабившей Францию, — это Англия, прибегнувшая к своей традиционной тактике заговоров и провокаций. И здесь на первый план выступает уже знакомый нам Ф. Уолсингем, ближайший советник королевы-девственницы Елизаветы и фактический глава английской разведки, опутавшей своей паутиной весь европейский континент, главнейшие исторические события на котором получают исключительно конспирологическое толкование.

Автор насыщает текст различного рода отступлениями, что придаёт ему оттенок публицистичности. Так, рассуждая о феномене той же опричнины, он замечает: «Через двести с лишним лет Николай Михайлович Карамзин, исполняя заказ бояр Романовых, благодаря случаю ставших русскими царями, расписал в своей “Истории государства Российского” опричников как палачей и подонков». В этом пассаже нетрудно расслышать отголосок другого современного варианта «теории заговора», представленного, в частности, в «новой хронологии», которая трактует русскую историю как объект манипулятивного воздействия династии Романовых, фактически «переписавших» ключевые события российской истории. Как мы видим, автор комбинирует различные версии «теории заговора», стремясь к синтезу двух линий: идеологической и конспирологической. В определённой степени ему это удаётся, он создаёт целостное представление об истории, внутренним двигателем которой, сокрытым от внешнего взгляда, выступает конспирологический фактор. Под воздействием романа читатель может прийти к выводу о невозможности иной формы борьбы с заговорами и заговорщиками — помимо жёсткого, зачастую превентивного террора со стороны государства. В данном отношении исторические границы романа расширяются, перерастая события XVI столетия, вплотную приближаясь к современности. Без труда можно провести параллели между эпохой Ивана Грозного и периодом правления И. В. Сталина, типологически и содержательно они оказываются сопряжёнными. Борьба с постоянной внешней угрозой, карательные операции против широких слоев населения, репрессии в отношении представителей привилегированных сословий — всё это приметы обеих эпох. Автор подчёркивает намеченную параллель введением в качестве действующего персонажа барона Майзеля, что отсылает нас к роману М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита», посвященного как раз эпохе 30-х годов прошлого века.

Теперь обратимся к современной «высокой» художественной литературе как одному из наиболее ярких примеров адаптации «теории заговора» к самым новейшим тенденциям в искусстве. В ряду подобных течений наибольшим влиянием и известностью пользуется постмодернизм.

Говоря о генезисе постмодернистского конспирологического романа, нельзя обойти знаковую во многих смыслах фигуру Т. Пинчона. Ещё в 1965 году он выпускает один из эталонных конспирологических романов «Выкрикивается лот 49». Роман повествует о приключениях Эдипы Маас, волей случая ставшей распорядительницей имущества эксцентричного калифорнийского миллионера. Помимо своей воли она втягивается в историю странной почтовой службы, обслуживающей не менее странных героев — неудавшихся самоубийц, изобретателей, балансирующих между гениальностью и сумасшествием, «сексуальных диссидентов». К ним также относятся сторонники «теории заговора». Один из них в доверительной беседе с Эдипой обращает внимание на синхронность начала гражданской войны с почтовой реформой в США: «Он считал маловероятным совпадение, что именно в 1861 году федеральное правительство так обрушилось на независимые почтовые компании, которые уцелели после всех постановлений 45-го, 47-го, 51-го и 55-го годов, призванных довести любых конкурентов в этой области до разорения». Постепенно начинают вырисовываться масштабы деятельности «Тристеро» — той самой почтовой службы, сделавшей регулирование потоков информации основой своего могущества: «Нам угрожает анархия драчливых немецких князей, они плетут интриги, вынашивают коварные замыслы друг против друга, ввязываются в междоусобные войны, растрачивая мощь империи на пустые ссоры. Но те, кто контролирует почтовые маршруты, которыми пользуются эти князья, смогут ими управлять. Со временем эта связь поможет объединить весь континент». Конспирологическая составляющая сплетается с размышлениями автора о природе социальной и физической энтропии.

С этой точки зрения, даже такое мрачное образование, как «Тристеро», не останавливающееся ни перед каким преступлением, может восприниматься как вызов социальной и физической энтропии. Духовное отчуждение современного человека преодолевается с помощью коммуникации, «тайная почтовая служба» не даёт сорваться в бездны отчаяния, нравственного и физического самоубийства. Сама Эдипа для себя так до конца и не решает вопрос — насколько её открытие реально, а насколько оно — продукт того самого личностного распада. Автор, как и его героиня, не даёт читателю однозначного ответа. Интересно, что сам Пинчон выстраивает собственную жизнь по лекалам «теории заговора». Он относится к одним из самых «закрытых» современных писателей. С начала 60-х годов прошлого века — времени работы над «Выкрикивается лот 49», отсутствует любая информация о его жизни: месте проживания, семье, личных контактах, последние фотографии писателя также относятся к тому периоду. Можно сказать, что Пинчон в какой-то степени становится настоящим «конспирологическим писателем», соединившим вымысел и реальность.

Особое место как в теории, так и в практике постмодернизма занимает творчество У. Эко. Обратимся к его роману «Маятник Фуко», о значимости которого в контексте нашего исследования свидетельствуют следующие слова: «Знаменитый роман Умберто Эко “Маятник Фуко” — не только образец превосходной беллетристики. Насыщенность его фактической информацией настолько велика, что роман часто рекомендуют в качестве справочника по истории оккультных наук и тайных обществ в Европе». Ценность романа Эко, помимо информационной составляющей, заключается в попытке анализа собственно конспирологического сознания, сфер его действия. Автора интересует проблема распространения «теории заговора» в интеллектуальной среде, которую традиционно считают критически настроенной или, по крайней мере, «невосприимчивой» к конспирологическим построениям.

Центральной сюжетной линией романа является история нескольких современных итальянских интеллектуалов, работающих в небольшом издательстве. Профессиональная деятельность постоянно сталкивает их с различными проявлениями «теории заговора» на страницах рецензируемых ими текстов. Встреча с одним из авторов, неким полковником Арденти, становится отправной точкой для конспирологических изысканий героев романа. Полковник выдвигает версию о существовании в ордене тамплиеров определённого эзотерического плана, интерпретируя причины их неожиданного краха. «Мы имеем дело с планом. С очень хитрым планом. Предположите, что храмовники ставили своей целью завоевание мира и что они отыскали источник неисчерпаемый власти, стоивший того, чтобы принести в жертву весь квартал тамплиеров в Париже, и все владения во французском королевстве, и в Испании, Португалии, в Англии и в Италии». Скептически оценив любительские изыскания полковника, герои тем не менее решают их продолжить в собственной интеллектуальной игре, названной ими Планом. Цель его заключалась в произвольном микшировании эзотерических терминов, оккультных учений, тайных обществ: «…задать десяток идей из рукописей одержимцев, ну вроде “Тамплиеры бежали в Шотландию”, “Corpus Hermeticum попал во Флоренцию в 1460 году”. Если будут повторы, их трактуем как пророчества, намёки или аллегории». Итогом создания Плана, по мысли его участников, помимо «эстетической» составляющей, должна стать демонстрация бессмысленности и алогичности любых конспирологических построений.

Но результат проекта расходится с намерениями его создателей. Постепенно из интеллектуальной, ни к чему не обязывающей игры План превращается в главное занятие персонажей. Выстроенная ими- на основе предположения полковника Арденти об открытии тамплиерами некой эзотерической тайны — картина обрастает множеством исторических, религиозных, культурологических деталей. От ордена тамплиеров связь протягивается к мифическому сообществу розенкрейцеров, графу Калиостро, Сен-Жермену, вплоть до Ж. Верна, романы которого также получают «эзотерическую» трактовку. Говоря об идее полой Земли, Бельбо, один из центральных персонажей, аттестуемый в начале романа как скептик, приходит к следующему: «Да господи, если подумать, то весь Жюль Верн стоит на этом! Его книги — сплошное инициационное откровение о секретах подполья! Двадцать тысяч лье под водой! Пещеры Таинственного острова! Подземное царство Чёрной Индии! Наш друг Жюль Верн изучал вдоль и поперёк сетку силовых трансгрессий». Положение дополняется неотразимым аргументом: имя известного персонажа французского писателя Robur le Conquerant (Робур Завоеватель) несомненно указывает на R. С. — розенкрейцеров.

Увлечённость героев конструированием вымышленной Вселенной приводит к трагическим результатам. Игровое начало отступает, в результате чего План обретает черты реальности. Скепсис испаряется, герои начинают верить в тождественность созданного ими мира настоящему. Нарастающее напряжение всё больших открытий, «соответствий», символических параллелей приводит к психическим сдвигам в сознании персонажей. Выдуманный мир полностью поглощает их, что, по мысли Эко, равняется физической и интеллектуальной гибели. Определённым итогом романа становится признание притягательности для массового сознания конспирологических схем и конструкций, отрицание которых на рассудочном уровне ещё не означает их исчезновения из социокультурного пространства. Интеллектуалы в этом отношении не являются исключением: отличаются лишь способы и виды бытования «теории заговора» в интеллектуальной среде.

В 2010 году Эко публикует роман, целиком выстроенный на конспирологической проблематике — «Пражское кладбище». В нём предпринята ре(де)конструкция истории возникновения «Протоколов сионских мудрецов». В отличие от «Маятника Фуко», новый роман насыщен фактографическим материалом, писатель стремится к исторической точности. Главный герой — Симонино Симонини — профессиональный фальсификатор и провокатор, рассказывает историю своей жизни и малопочтенных «деяний». Сама фигура Симонини — единственно вымышленного персонажа романа, как утверждает автор в послесловии, — является синтетическим портретом европейского конспиролога XIX столетия. Но, несмотря на «вымышленность» и лабораторный характер образа, Симонини вовсе не бесплотная тень. Эко наградил его вполне реальным родственником, дедом — капитаном Дж. Б. Симонини. В 1806 году мало кому известный капитан пишет письмо аббату Баррюэлю. Поводом для письма послужила публикация уже знакомой нам работы классика европейской «теории заговора» «Воспоминания, полезные для истории якобинства». Отдавая должное работе аббата, Симонини обращает внимание на то, что в книге практически не затронута проблема евреев, без учёта влияния которых на французскую революцию невозможно адекватное понимание природы этого социального катаклизма. Романный Симонини-старший просвещает своего внука, говоря об определённых «методических ошибках» Баррюэля. Последний указывал на связь современного якобинства со средневековыми рыцарскими орденами, прежде всего, с тамплиерами. Но подобная связь не была содержательно раскрыта, не была определена причина трансформации обычного религиозного христианского ордена в свою противоположность. «Он не смог понять, как из рыцарей-христиан развилась секта недругов Христовых. Знаешь, это как будто дрожжи в тесте. Если мало дрожжей, тесто не растёт, не набухает. А если дрожжей много, то тесто растёт. Что же это были за такие дрожжи, впущенные судьбой или дьяволом в изначально здравое тело тамплиерских отрядов и строительских артелей, с тем чтобы набухла и зародилась из них самая на свете вредоносная секта, знаемая за все времена?».

Якобинцы — открытый и не самый опасный, по мнению капитана, враг христианской цивилизации. Относительная степень угрозы объясняется именно экзотерическим характером сообщества французских радикалов. Историческое поражение — Термидор — и есть тому подтверждение. Куда опаснее другая сила, подспудно питающая радикализм, сатанизм, масонство. Симонини говорит об «иудейской секте» как о тайном истоке всех социальных потрясений: «Она по виду отделена и противница прочих сект. По виду, но не по правде. Стоит какой-либо из тех сект выказаться врагинею христианского рода, как тут же евреи её покроют, прикроют, оплатят и защитят. Их золото и серебро изливается на современных софистов, франкмасонов, якобинцев, иллюминатов». Благодарный внук внимательно слушает деда, постоянно перечитывающего и комментирующего своё письмо Баррюэлю. Возмужав, герой открывает у себя несомненный талант к подделке документов. Поначалу он использует «дар» лишь в утилитарных целях. Но постепенно он вырастает в своего рода «поэта подделок», масштаб которых увеличивается.

Следует признать, что автор прошёл проторенной, шаблонной дорогой в изображении главного героя. Эко ориентируется на неофрейдистский вариант толкования «теории заговора». Напомним, что подобный подход делает акцент на патологические изменения в сознании авторов «теории заговора». Наиболее клишированным вариантом служит реализация, сублимация через манифестацию «теории заговора» внутренних страхов субъекта, порождённых сексуальными перверсиями и неврозами. Проторенной дорогой пошёл Эко и в изображении личности главного героя. Симонини испытывает страх перед женщинами, его сексуальная жизнь ограничивается мастурбацией, он испытывает нездоровую любовь к еде. Многие страницы романа посвящены описаниям «лукулловых пиров», гастрономические изыски становятся формой сублимации либидо героя. Итогом «ненормальности» Симонини выступает классическая шизофрения, в результате развития которой он совершает убийство. Не менее патологичны другие персонажи, причастные тёмному миру конспирологии. Симонини знакомится с большинством известных конспирологов XIX столетия, каждый из которых служит «иллюстрацией» неофрейдистского подхода.

А. Р. Гужено де Муссо — автор сочинения «Еврей, иудаизм и иудаизация христианских народов», демонстрирует комплекс неполноценности по отношению к объекту яростного неприятия. Отторжение евреев сопровождается апологией еврейства, его жизнестойкости и сексуальной мощи. «Иудеи тщедушны и слабоваты телом. И тем не менее они умудряются прожить дольше нашего и отличаются немыслимой плодовитостью, вследствие, надо полагать, своего безудержного полового аппетита. Евреи неуязвимы для многих заболеваний, не щадящих прочее человечество. Поэтому они опасные захватчики остального мира». Французский аристократ приводит множество примеров мистической невосприимчивости евреев к болезням и недугам, являющимся смертельными для других народов. «В чуму 1346 года, как подметил один историк того времени, евреи не болели ни в одной стране. Фраскатор пишет, что только евреев не заражало тифом в 1505 году. Денье рассказывает, что евреи уцелели в эпидемию дизентерии в Неймегене в 1936 году. Ваврух выявил, что глисты не заводятся у еврейского населения в Германии». Чем же объясняется подобная стойкость перед глистами у народа, традиционно отвергающего европейские санитарные и гигиенические нормы? Ответ следует искать в изначальной богоизбранности еврейского народа, который, несмотря на неприятие новозаветной истины, сохранил определённые сакральные преференции. В совокупности с интеллектуальной мощью, эти факторы делают иудеев опасным врагом христианского мира. Общение с Симонини де Муссо заканчивает карикатурным горестным выкриком: «Размножаются! Размножаются!» Как нетрудно заметить, страх перед жизнестойкостью евреев является оборотной стороной осознания вырождения французской аристократии, её социально-биологической фатальной обречённостью.

Следующим «патологическим» персонажем выступает не менее яркая фигура Я. А. Брафмана. Сын раввина, он в зрелые годы принимает православие, преподаёт иврит в духовной семинарии в Минске, служит в Вильно, а затем в Петербурге в качестве цензора книг, написанных на идише и иврите. Европейскую известность он получает после публикации в 1869 году «Книги кагала» — перевода с идиша протоколов заседаний минской еврейской общины. Встреча же Симонини с выкрестом-антисемитом датируется автором 1866 годом — периодом подготовки издания книги Брафмана. По версии Эко-Симонини, Брафман в это время находился в Париже, налаживая контакты со «Всемирным еврейским союзом», целью которых было получение доступа к секретной информации. Подобная конспиративная деятельность объясняется фактом сотрудничества Брафмана с Третьим отделением.

Брафман, по свидетельству Симонини, практически полностью лишён типичных еврейских внешних черт, и напоминает лицом русского или поляка. Внешнее и внутреннее преображение, ставшее следствием крещения, выталкивает Брафмана из «еврейского мира», который он отныне считает для себя чужим. Результатом отторжения становится желание полностью аннигилировать все связи с прошлым, уничтожить его не только в себе, но и сделать предметом острого отвращения для окружающих. Этой задаче и посвящены «этнографические» изыскания Брафмана, показывающие его бывших соплеменников в самом неприглядном виде. «Чтобы просуществовать сорок веков и сохранить свою внутреннюю мощь, столь живучий народ должен был образовывать подпольное правительство в каждой стране, в которой оказывается. Такое государство в государстве, поддерживаемое всегда и где бы то ни было, даже в периоды тысячелетних странствований. Так вот, я нашёл документы, подтверждающие существование этого тайного государства со своим законом, законом кагала».

По мнению Брафмана, установления кагала коренятся в ветхозаветной истории. Особое значение кагал приобретает в эпоху изгнания евреев из Израиля. Именно кагал позволил еврейским общинам, разбросанным по всему миру, сохранить свою внутреннюю независимость при формальном подчинении обществам тех стран, в которых они пребывали. Неукоснительное следование талмудическим предписаниям, жесточайшее регулирование всех сфер деятельности делают евреев, по сути, заложниками «тайного правительства». И хотя «талмудическая мудрость» всячески подчёркивает превосходство евреев над прочими народами, первыми её жертвами выступают как раз сами евреи, не входящие в «иудейскую элиту». «Отсутствие сочувствия к общественным низам, эксплуатация бедных богатыми -всё это с точки зрения кагала не преступления, а напротив, достоинство Израиля. Часто подчёркивается, что в России евреи нищи. Это правда. Большинство их нище, будучи жертвами тайного меньшинства — правительства, основанного богатыми евреями». Таким образом, Брафман, по замыслу автора, пытается снять с себя комплекс вины за предательство собственного народа, переложить ответственность на силы, являющиеся настоящими, хотя и тайными виновниками преследований евреев. Но за подобными альтруистическими сентенциями скрывается иной комплекс — жажда самоуничтожения, названная Фрейдом «Танатосом». Принадлежа к социальной группе с низким статусом, Брафман пытается преодолеть её границы. Но формальное преодоление не избавляет от психологического ощущения «мёртвой привязки» к той среде, из которой субъект номинально «успешно» уходит. Поэтому здесь и сливается жажда полного преображения, невозможного без утилизации своего прошлого «Я», с маниакальным отторжением покинутого социально-этнического гетто. Брафман выступает как классический образец еврейского самоотрицания в его наиболее интеллектуально-экстремальной форме.

Подобными характеристиками наделяются и другие конспирологи, с которыми, по авторской воле, судьба сводит Симонини. Эко несколько однообразно демонстрирует «темные изгибы» конспирологического сознания, сводя всё к базисной неофрейдистской формуле. Естественно, что диагнозы, поставленные конспирологам, не слишком разнообразны — сексуальные фрустрации и перверсии, патологическая жадность как следствие развития «анального характера». Говоря о Э. Дрюмоне, Эко вкладывает в уста Симонини уже хорошо знакомую характеристику его антисемитизма: «По расхожей физиогномике он был вылитый еврейский пророк. Будто Предвечный Творец специально уполномочил его сживать со свету свой избранный народ. Симонини был обворожен антиеврейской оголтелостью Дрюмона. Тот евреев не терпел восторженно, истово, на грани сексуального запала. Не философский, политический антисемитизм Туссенеля, не богословский, как у Гужено, — нет, это были эротические спазмы». «Накопив материала», Симонини создаёт свой шедевр фальсификации — «Протоколы сионских мудрецов». Являясь одновременно сотрудником нескольких тайных государственных служб, он в итоге налаживает связи с российскими спецслужбами. Под чутким руководством П. И. Рачковского и М. В. Головинского он сшивает текст «Протоколов», шлифует его стилистически и содержательно. Для русской политической полиции «Протоколы» были практически необходимы — для доказательства присутствия «еврейского следа» в революционном движении. В идеале публикация их должна была спровоцировать подъём антисемитизма в России, переключение общественного внимания с проблем социально-политических, обусловленных отсталостью и некомпетентностью самодержавного режима, на этнические конфликты.

Следует признать, что последний роман Эко проигрывает его ранней книге — «Маятнику Фуко». Если в первом романе проблема интерпретации «теории заговора» рождает оригинальную интеллектуальную модель толкования природы конспирологического сознания, то в последнем сложные, «объёмные» интеллектуальные построения подменяются социальной дидактикой, задача которой — моральное наставление читателя, внушение мысли о социальной опасности «теории заговора». Но благородство изначального замысла, увы, не подкрепляется литературными достоинствами, что фатально влияет как на качество самого текста, так и на его способность вызвать ожидаемый эффект.

Другим интересным примером развития «теории заговора» в интеллектуальной литературе является роман Т. Рошака «Киномания». Подобно Эко, Рошак не является вариантом «чистого писателя». К литературе он обращается, будучи уже известным учёным, автором работы «Рождение контркультуры», получившей широкую известность в западной академической среде. Как уже понятно из названия романа, его содержание определено пристальным рассмотрением такого универсального явления современного искусства, как кино. Универсальное изобретение братьев Люмьер под пером писателя смещается из сферы эстетической в конспирологическую область. Сюжетной основой романа становится попытка главного героя разгадать загадку Макса Касла — третьестепенного режиссера предвоенной эпохи. Постепенно перед героем открывается изнаночная сторона истории кино, значение которой более важно по сравнению с историей официальной: «Я чувствовал себя муравьем, ползущим по заднице слона и не догадывающимся, что несколько дюймов почвы у меня под ногами — это часть какого-то большего мира, смысл и назначение которого неведомы мне». Грубоватое сравнение подчёркивает степень неведения главного героя. Хотя Джонатан Гейтс, главный герой, и является профессиональным кинокритиком, обладающим солидным запасом полученных в годы учёбы знаний, но его формальный опыт оказывается весьма ограниченным и практически не соприкасается с подлинной историей возникновения кино.

Для адекватного же постижения «самого важного из искусств» Гейтс вынужден обратиться к изучению вроде бы достаточно далёких от кино предметов: древние мистические культы, магические обряды, религиозные ереси оказываются важными составляющими в непростом движении к истине. Именно в религиозной ереси средневековья открывается весьма непростая история возникновения кино. Речь идет, естественно, о катарах-альбигойцах-тамплиерах — классических героях классической «теории заговора». Надо отдать должное изобретательности Рошака, с которой он связывает религиозных диссидентов с возникновением кино. «Совсем не случайно эмблема старых рыцарских орденов (мальтийский крест) дала своё имя и форму маленькому механизму в сердце любого кинопроектора». Но изобретение кинематографа было вовсе не альтруистическим вкладом в развитие культуры: целью кино является не эстетика, но этика. С помощью визуального эффекта фликкера (варианта двадцать пятого кадра) «сироты бури» — катары обрабатывают сознание ничего не подозревающих зрителей. Целью данной операции служит внедрение в подсознание отвращения к сексуальной стороне жизни. Катары, будучи продолжателями гностической традиции, воспринимают мир дуалистически, как борьбу добра и зла, света и тьмы, плоти и духа. Плотская составляющая сексуальных отношений становится прямым выражением дьявольского начала, борьба с которой не может не рассматриваться как религиозное действие. Но в силу естественности сексуальности, её онтологической укоренённости в природе человека подобная борьба была долгое время безрезультатной. Поэтому кинематограф не появляется случайно, его «изобретение» следует понимать как закономерный итог усилий катаров по создания адекватного механизма десексуализации человеческого бытия. Драматизм повествования смягчается авторской иронией, многие из конспирологических посылов служат прикрытием для изящного обыгрывания культурных символов современного мира. Возникает вопрос: насколько серьёзно сам писатель относится к собственным конспирологическим построениям? Здесь мы должны обратиться к философско-эстетическим положениям постмодернизма.

Несмотря на всю пестроту и внутренние противоречия постмодернизма, одним из общих положений его является тезис об отмене моноцентрического понимания истории. Согласно постмодернистской установке, бытие невозможно представить в виде единственно верного концепта или нарративного пространства. Невозможно даже выстраивание, ранжирование явлений мира по степени их ложности или истинности. Абсолютность, неохватность истории, культуры превращают вроде бы «самое неправильное» в то, что становится реальным при должном смещении взгляда. При этом «истинность истории» воспринимается лишь как согласие субъекта присоединиться к «конформистскому большинству». Один из героев романа Рошака рассуждает о подрывном характере «теории заговора» следующим образом: «Вы когда-нибудь замечали, что происходит, если в споре использовать аргумент о заговоре? Всё, что вы говорите, автоматически дискредитируется. Почему? Да потому что никто из благонамеренных людей в такие вещи не верит». «Благонамеренность» и «вера», поданные в таком контексте, толкуются не только как антитезы «теории заговора», еретически подрывающей основы существующего миропонимания. В этом отношении «теория заговора» представляет собой некоторую альтернативу, с помощью которой происходит деконструкция привычного взгляда на окружающий мир, смену событий, логику истории. Постмодернизм, игнорируя «реакционный характер» конспирологии, оставаясь равнодушным к вопросу истинности или ложности тех или иных вариантов «теории заговора», эстетизирует само конспирологическое пространство. Смысловые конструкты «теории заговора» обретают глубину и силу метафор и символов, органически встраиваясь в художественный мир.

Другим подтверждением сказанному может служить роман современного английского писателя Л. Норфолка «Словарь Ламприера», наиболее точно и ярко отражающий указанный интерес постмодернизма к конспирологической тематике. Основой романа становится переосмысление истории Ост-Индской компании, как известно, сыгравшей важнейшую роль в зарождении и становлении Британской империи. В романном пространстве, при сохранении внешних примет исторической действительности, Ост-Индская компания подаётся как совершенная конспирологическая организация. За фасадом коммерческой деятельности скрывается эзотерическое объединение. Во главе его находится таинственная Девятка компаньонов, выступающая также как Каббала, усилия которой направлены не столько на реализацию финансовых проектов, сколько на свержение правящей французской династии. Подобная активность находит объяснение в событиях начала XVII столетия. Именно тогда, в 1627-1628 гг. войска кардинала Ришелье, стремившегося к максимальному укреплению королевской власти, осадили Ла-Рошель: последний оплот гугенотов на юге и западе Франции. Осада, как известно, завершается взятием города и практически полной гибелью всех его обитателей. Несколько спасшихся жителей Ла-Рошели ставят перед собой целы уничтожение французской монархии. Финансовым обеспечением этого плана и занимается Ост-Индская компания, руководящее ядро которой — Девятка компаньонов, скрывается в глубинах лондонского подземелья.

Следует заметить, что образ лондонского подземелья выступает в роли адекватного, даже несколько прямолинейного символа конспирологического инобытия. Образ подземелья отсылает нас к предметно-символическому ряду, разработанному в рамках готического романа. Сама идея конспирологического крушения династии Бурбонов, несомненно связанная с «тамплиерским следом» событий 1793 года, столь обильно представленная в различных версиях «теории заговора», отсылает к идейному контексту уже рассмотренного нами романа Эко. А. Блейз, переводчик и комментатор романа, следующим образом определяет природу конспирологического аспекта романа: «Завуалированная пародия на небезызвестный миф о мести тамплиеров (прямая или опосредованная через другой постмодернистский роман — “Маятник Фуко” Умберто Эко)».

Представленный обзор конспирологической художественной литературы даёт нам возможность сделать ряд важных концептуальных выводов. Генетически конспирологическая литература восходит к различным литературным жанрам и направлениям (готический роман, приключенческая литература, детектив). На первом этапе своего развития конспирологическая литература не имеет чистого бытования, но растворена (идейно и образно) в различных жанровых пространствах. На примере романов Л. Жаколио мы можем зафиксировать процессы развития концептуальных трансформаций конспирологической парадигмы в рамках литературного произведения. Доминирующей формой проявления «теории заговора» становится массовая литература, что напрямую соотносится с усилением конспирологических настроений в массовом сознании. Хронологически данный этап охватывает столетие: от середины XIX в. до середины XX в.

Второй этап начинается с освоения конспирологической тематики представителями «серьёзной» литературы. Здесь мы наблюдаем осознанное, рациональное использование конспирологических мотивов. Пародийное воспроизведение ходов конспирологической литературы становится средством реабилитации «теории заговора». Для интеллектуального читателя, как правило, разделяющего либеральные ценности, конспирологические конструкции теряют «зловещие» признаки политической актуальности, отныне они воспринимаются как средство художественной провокации. Но в контексте постмодернистской эстетики «теория заговора» из игрового, подчинённого элемента легко может превратиться в самодостаточное начало, придав миру постмодернистской условности черты реальности. Приведём в этой связи мнение К. Крылова по поводу популярности в современной литературе жанра фэнтези, вполне соотносимого, на наш взгляд, с конспирологическим жанром. Автор развивает мысль о содержательном обеднении нашей реальности: «Мир, в котором процветающие государства в одночасье лишаются средств — из-за каких-то там “колебаний биржевых котировок” — уж больно неуютен, поскольку перестал быть нашим, человеческим миром. Уже не Бог, не демоны, не мы сами творим свою судьбу. Мойры тоже отдыхают. Нами правит закон больших чисел, и только сказка возвращает нас в прошлое, когда миром правили булат и злато, сила и ум, истина и меч». Безличность социальной жизни, «закон больших чисел» обессмысливает и современного литературного героя, и читателя как потребителя образов и сюжетов. «Теория заговора», облекаемая в художественную форму, позволяет реанимировать утраченный смысл, заново выстраивая сложную модель мира, в которой герой обретает и себя, и своё положение в мире. В конечном счёте он обретает и сам мир. Эдипа Маас — героиня знакомого нам романа Т. Пинчона, подавленная осознанием потенциального всесилия физической и социальной энтропии, приходит к пониманию «теории заговора» как единственной возможности вернуть миру смысл, как альтернативы погружения в иррационально-механическое ничто: «Теперь же эта страна напоминала огромную электронно-вычислительную машину, и повсюду, куда ни посмотри, как балансиры, болтали нули и единицы — справа, слева, впереди, сливаясь в бесконечности. За иероглифами улиц был либо трансцендентный смысл, либо просто земля. <…> Один смысл, скрытый за очевидным, или вообще никакого». Сложная структура мира, оформившаяся в результате «конспирологического открытия», связавшего отдельные вещи, поступки, людей воедино, предстаёт настолько цельной и настоящей, что герой в итоге не просто прозревает. Он испытывает своего рода «конспирологический катарсис», шагнув за границу обыденного, привычного мира. Даже его, героя, возможная гибель не даёт читателю повода для пессимизма; настолько высоко содержательное и эстетическое значение полученного знания.

Подводя итоги анализа «теории заговора» в массовой культуре, укажем на тот факт, что она с успехом адаптируется к изменениям, связанным с бурным технологическим прогрессом, нашедшим своё отражение в развитии средств массовой информации и развлечений. Мы имеем в виду отражение конспирологического сознания в таких феноменах культуры, как кино, телевидение, Интернет, компьютерные игры. Если кинематограф можно отнести к индустриальной эпохе, ко времени возникновения самой «теории заговора», то Интернет и сфера компьютерных развлечений — продукт уже нового времени. Можно с уверенностью утверждать, что «теория заговора» в настоящий момент является одним из наиболее динамично развивающихся сегментов пространства «всемирной паутины». Существует множество специализированных сайтов и форумов, которые популяризируют «теорию заговора», выкладывают в открытый доступ наиболее популярные тексты, становятся инициаторами конспирологических интерпретаций событий текущей жизни. Ярким примером тому служат события 11 сентября 2001 года, которые буквально в этот же день стали источником различных конспирологических версий и гипотез. Именно эти свойства «всемирной паутины»: отсутствие политической цензуры, возможность поиска и нахождения единомышленников, готовность к диалогу по самым «острым» или даже «запретным» темам, «обрекают» конспирологию оставаться одним из самых востребованных сегментов мировой паутины.

 

ГЛАВА 9.

«Теория заговора» и проблемы её развития в советский период: от «эмпирики» к «теории»

Необходимым элементом нашей работы является обращение к периоду 40-х годов XX века; их социокультурный опыт даёт нам представление об особенностях формирования конспирологического мышления в СССР. В первую очередь следует дать ответ на вопрос: может ли компания по борьбе с космополитизмом считаться выражением и следствием конспирологического сознания? Большинство исследователей данной проблемы, как отечественные, так и зарубежные, дешифруя весьма неопределённое и расплывчатое определение «космополитизм», указывают на его выраженную этническую составляющую. Речь идёт об антисемитских репрессиях, незначительно закамуфлированных марксистской риторикой и основанных на малопонятных большинству населения СССР обвинениях в космополитизме. В этой связи возникает даже эффект «теории заговора» с двойным дном: борьба с космополитизмом (легализованная форма «теории заговора») скрывает в себе акции антисемитского характера (скрытая форма «теории заговора»).

Но существует также версия, одним из её сторонников является М. Джилас, что в результате Великой Отечественной войны миллионы советских граждан, соприкоснувшись с реальной жизнью в Западной Европе, могли сравнить свои впечатления с утверждениями официальной пропаганды. С целью предотвращения нежелательного эффекта и была организована кампания тотальной критики европейской жизни во всех её проявлениях. Здесь к прежде активно использовавшимся классовым мотивам прибавляются культурные, этические и даже бытовые аспекты. Ещё одно объяснение, третья версия, основывается на стремлении «Сталина, Жданова и Маленкова уничтожить интеллигенцию как внутреннего врага коммунистического режима и поставить духовную жизнь общества под партийно-государственный контроль». Но всё же к настоящему времени наибольшее распространение, с теми или иными оговорками, получила первая версия — этноцентрическая трактовка проблемы.

Как отмечают современные исследователи событий сороковых годов: «Здесь прослеживаются скорее антиинтеллектуалистские, чем антисемитские мотивы». Объектом жёсткой критики становились представители различных этносов и национальностей. Но в силу того, что евреи в ряде интеллектуальных профессий занимали доминирующее положение, вектор репрессий приобрёл неявное этническое направление. Ещё одним важным возражением, касающимся возможности трактовать борьбу с космополитизмом как выражение конспирологического сознания, служит сущность источника космополитической кампании, её инициирующей стороны. В событиях 40-х годов определяющее значение, как в организации борьбы с космополитизмом, так и в регулировании хода собственно кампании, играют высшие партийные органы. В классических конспирологических схемах, рассмотренных нами выше, конспирологические настроения не являются продуктом направленного, «лабораторного» творчества, но зарождаются и активизируются внутри социальной системы, нередко вступая в конфликт с официальной трактовкой того или иного явления. В нашей же ситуации мы сталкиваемся с иными мотивами, формами реализации. Инспирируя кампанию по борьбе с космополитизмом, партийные органы не просто дали толчок процессу, но отслеживали, формировали все его этапы и стадии. Сама кампания, как в центре, так и на периферии, реализовывалась в привычном русле. Её ключевые моменты заключались в следующем: «Единодушное требование применения к изменникам Родины высшей меры наказания и взятие коллективами области повышенных производственных обязательств». Стереотипность, «отработанность» данных моментов даёт возможность согласиться со следующим мнением исследователя: «Они присущи и всем основным идеологическим кампаниям сталинской эпохи». Кроме того, сама кампания, прекратившись директивно, как она и начиналась, практически не оставила после себя социокультурного следа, что ещё раз говорит об её искусственном характере.

Подтверждением приведённому тезису служит работа Г. В. Костырченко «Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм» — наиболее полное и объективное исследование на данную тему. Авторский вывод: «Развернувшаяся в послевоенное время в Советском Союзе аппаратная чистка была обусловлена прежде всего социально-политической природой сталинского режима, обеспечивавшего собственную дееспособность и единовластие диктатора посредством периодической кровавой прополки номенклатурно-бюрократического слоя общества», — на наш взгляд, наиболее адекватен и отвечает историческим реалиям. В этом отношении процессы конца 40-х годов мало отличаются, помимо, естественно, размеров и охвата, от репрессий конца 30-х годов прошлого века.

Не вдаваясь в коллизии внутрипартийных отношений, укажем на то, что обозначенный период истории проходил в негласной, подспудной борьбе за партийное лидерство. В ходе этого противостояния различные партийные группировки и их лидеры использовали методы дискредитации оппонентов самого широкого спектра. Известно, что Л. П. Берия по роду своей деятельности занимался кругом вопросов, имеющих выходы к еврейской проблематике напрямую или опосредованно. Так, создание Еврейского Антифашистского Комитета проходило под негласным патронажем Берии. Последующий разгром комитета, несомненно, повлиял на положение Берии внутри политической элиты того времени.

С другой стороны, так называемая «ждановская группа», также претендующая на власть, стремилась проводить политику, направленную на «умеренный» Ренессанс русского национального сознания. К этой группе были близки некоторые литераторы, выступившие в качестве застрельщиков в борьбе с космополитами. Приведём несколько высказываний, которые, несмотря на весь псевдомарксистский антураж, отражают не социальные, но национальные претензии авторов. Н. Грибачёв, поэт и влиятельный литературный чиновник, следующим образом, достаточно художественно, рисует «образ врага»: «Ещё ютятся в тёмных и затхлых уголках эстеты и снобы, молитвенно преклоняющие колени перед упаднической мистикой буржуазного декаданса и безыдейным формалистическим трюкачеством. Ещё не разоблачены до конца гнилые остатки разгромленных буржуазных школок и группок, не изжиты пессимистическое нытьё, космополитический маразм, эстетское самолюбование». Обратим внимание на то, что наряду с обвинениями, которые могут быть конспирологически интерпретированы («группки», «школки»), хотя и в сниженном виде, ряд обвинений носит мировоззренческий, идеологический характер. Подтверждением сказанному служит следующий откровенно карикатурный «конспирологический пассаж»: «Драматург А. Суров сообщил партийному собранию о том, что антипатриотическая группа театральных критиков в своей борьбе против советской культуры скатилась на путь тайного сговора, проводя специальные сборища в ресторане “Арагви” и на квартире космополита Оттена». «Теория заговора» же, как мы это показали выше, в первую очередь апеллирует к тем фактам, которые не могут быть опровергнуты, находят своё подтверждение в эмпирической действительности, в знаниях, доступных практически каждому.

Схожее объяснение возникает при знакомстве с докладом А. Софронова «За советский патриотизм в литературе и критике!», который стал установочным в антикосмополитической кампании в литературе. Объектом обвинений становятся некоторые театральные и литературные критики. «За последние годы группа театральных критиков, выросшая на гнилых дрожжах космополитизма, декаданса и формализма, систематически подвергала охаиванию и дискредитации всё то новое и передовое, что появлялось, росло и утверждалось в советской литературе и в советском театре». Уже здесь проявляются признаки «теории заговора»: происходит перечисление имён, представляется список действий, имеющих конспирологическое толкование. Но проблема в том, что разоблачители «космополитизма» очень чётко соблюдают демаркационное разделение, целиком сосредотачиваясь на «точечной критике», оставляя вне зоны своего внимания обвинения социально-политического характера. Читатель убеждается в неблагополучном состоянии дел в театральной критике, за констатацией чего следует идеологический катарсис — клятва в несокрушимой верности вождю и партии. Потенциальный конспирологический эффект «космополитической кампании» достаточно жёстко купировался и заменялся банальными призывами к «бдительности» и лозунгами о «коварном враге». К конспирологии это уже не имело никакого отношения.

Таким образом, перед нами образец не конспирологического, но идеологического противостояния, являющегося следствием обострения внутрипартийной борьбы на рубеже 40-50-х годов. Также следует заметить, что в ходе антикосмополитической кампании были сделаны попытки решения конфликтов, споров, не имеющих прямого отношения к идеологической установке объявленной кампании. Так, под лозунгом борьбы с космополитизмом происходило перераспределение финансовых потоков в издательской сфере. Получали усиление определённые писательские группировки, отношения внутри которых всегда строились на личностной основе, что изначально не могло не привести к конфликтным ситуациям. В качестве подтверждения нашему тезису сошлёмся на мнение известного поэта Н. Коржавина, который уделяет значительное место в своих мемуарах осмыслению причин и хода борьбы с космополитами: «Даже в качестве повода для возбуждения массового антисемитизма эта кампания провалилась — обстоятельства литературной жизни мало кого волновали». Фактически кампания, несмотря на освещение в центральной прессе, осталась локальным, замкнутым на относительно небольшой группе лиц, социокультурным явлением.

Кроме этого, обратим внимание на следующий социально-психологический фактор. Признание актуальности «теории заговора» означает признание неэффективности или, по крайней мере, ослабления властной государственной системы управления. В результате чего ставится под угрозу тезис о незыблемости советского строя. Неслучайным представляется издание в тот период книги американских публицистов М. Сейерса и А. Кана «Тайная война против Америки». Авторы говорят в ней о фактической беззащитности США перед лицом тайной войны, развернутой против них гитлеровской Германией и её союзниками: «Эта книга о диверсионной деятельности держав оси. Она показывает страшное политическое подполье шпионов и диверсантов. Она описывает агентуру и тайные замыслы организации, которая проникла и в Соединённые Штаты, используя вредительство, террор и вероломство как важнейшее оружие в войне за порабощение мира». Несомненно, что говоря о «политическом подполье», авторы имели в виду не классических диверсантов и саботажников. Об этом пишет в предисловии к книге Б. Изаков: «Шпионаж и саботаж, диверсионные и террористические акты — это только часть “тайной войны”, которую вела фашистская агентура».

Успех этой «тайной войны» напрямую вытекает из принципов американского политического устройства, позволяющего использовать демократические институты для внедрения и функционирования «тайных обществ». Американскими авторами подчёркивается, что конспирологическая составляющая деятельности нацистов была куда более эффективной по сравнению с банальными взрывами и поджогами. «Подрывная пропаганда, злостные слухи, ложь, искусственное создание оппозиционных движений, рассчитанное использование подлинных оппозиционных движений, подкуп, запугивание — таково оружие психологического диверсанта». На страницах книги приводится внушительный список «искусственных и подлинных оппозиционных движений», выступающих в качестве ширмы, за которой находились их подлинные инициаторы. Издание «Тайной войны против Америки» должно было продемонстрировать отсутствие проблемы «тайных обществ» в советском социуме, в частности в период войны с нацистской Германией. Враг не сумел организовать эффективного, разветвлённого «политического подполья», что лишний раз доказывало монолитность советского общества. Здесь мы постепенно выходим к проблеме более широкого уровня: общего соотношения «теории заговора» с идеологическими и политическими установками советской системы. Насколько марксистское учение в его советском варианте могло способствовать развитию «теории заговора»? Насколько вообще возможно бытование «теории заговора» в рамках советского авторитарного общества?

Естественно, что возникновение в отечественном социокультурном пространстве такого явления, как «теория заговора», должно было иметь некоторую базу: концептуальную, понятийную, содержательную. Возникновение такой базы не может быть одномоментным, но предполагает определённый подготовительный период. Обращение к опыту советского периода даёт нам возможность определить специфику современного бытования «теории заговора». Согласно мнению ряда исследователей, конспирология непосредственно связана с марксистской идеологией, так как предполагает наличие тотального заговора, отражающегося в борьбе пролетариата и капиталистов. На наш взгляд, подобное утверждение отражает упрощённый взгляд на взаимоотношение названных явлений. Более адекватной действительности представляется точка зрения А. Г. Дугина, который в типологизации «теорий заговора» выделяет «заговор банкиров», «властителей финансовой паутины». Делается вывод о широкой вариативности «заговора банкиров»: «Здесь конспирология соприкасается с политологией, экономизмом и социологией. Некоторые аспекты такого конспирологического варианта фактически совпадают с политическими доктринами марксизма». Но совпадение отдельных аспектов ещё, конечно, как мы знаем, не означает абсолютного тождества.

В качестве дополнительного обоснования нашей позиции сошлёмся на мнение уже неоднократно цитированного нами К. Поппера. Будучи последовательным и даже зачастую пристрастным оппонентом марксизма, не упускающим возможности указать на те или иные просчёты, внутренние противоречия концепции Маркса, Поппер особо оговаривает невозможность отождествления исторического материализма с «теорией заговора». «Правильно это или нет, но Маркс видел в таких явлениях, как война, депрессия, безработица и голод для одних при изобилии для других, не результат хитрого заговора со стороны “большого бизнеса” или “империалистических поджигателей войны”, а нежелательные общественные последствия действий, преследующих совсем иные цели и совершаемых субъектами, пойманными в сети социальной системы. Маркс смотрел на людей-актёров на сцене истории, включая “больших актёров”, как на простых марионеток, неумолимо подталкиваемых экономическими пружинами — историческими силами, над которыми у них нет никакой власти». Пришло время в очередной раз возразить классику критического реализма.

Парадоксально, но внутренне закономерно, что первыми жертвами неприятия марксизмом «теории заговора» выступают сами основоположники научного коммунизма. Выше мы наглядно показали на примере работы «Разоблачения дипломатической истории XVIII века» то, как «теория заговора» не только уживается, но и эксплицируется в системе марксистского мировоззрения. Но для советских ревнителей идейной чистоты, впрочем, как и для Поппера, это «диалектическое единство» представлялось еретическим, а следовательно, и невозможным. Показательна судьба самой работы Маркса, которая вышла на русском языке лишь в 1989 году, в разгар демократизации советского общества и ровно через девяносто лет после её первой публикации. Для работ классиков марксизма — случай весьма редкий, если учесть почти сакральное отношение к их текстам в то время, когда обнаружение неизвестного письма Маркса-Энгельса-Ленина становилось громким «научным событием». По поводу «Разоблачения» этого сказать нельзя. В первый раз оно готовилось к печати ещё в 50-е годы прошлого века, в период «малой перестройки», но тогда текст не прошёл тест на «идеологическую лояльность». В 1989 г. публикация в журнале «Вопросы истории» сопровождалась характерной вступительной статьёй, авторы которой указывали, где Маркс отходит от принципиальной позиции марксизма-ленинизма: «Однако “Разоблачения” писались Марксом не только как историческое исследование, но и как памфлет, в котором чувствуются политические события недавно закончившейся Крымской войны. Вероятно, поэтому, справедливо отмечая реакционный характер устремлений английской правящей олигархии и царизма, Маркс допускает известную односторонность в оценке внешней политики Лондона». «Чувствуется» упорное нежелание определить хотя бы конспирологический контекст текста, который, как было нами показано, лежит на поверхности.

Мельком упоминается только фигура Д. Уркварта как идеологического вождя издания, на страницах которого и была напечатана работа Маркса. Также пунктиром обозначен «консерватизм» взглядов английского лорда. Конспирологическая трактовка русской истории, достаточно чётко артикулированная автором, получает размытую критическую оценку, обоснованную тем, что Маркс не знал «правильных источников», ориентируясь на устаревшие и неполные сведения о русской истории: «Это привело к определённой пристрастности оценок, недостаточной объективности некоторых суждений, искажению многомерной картины исторического развития страны и её внешней политики». Обтекаемые формулировки вступают в прямое противоречие с самим текстом, в котором нет и намёка на какие-то полутона или оттенки. Маркс выстраивает достаточно строгую и непротиворечивую концепцию тайной войны России против Европы, в которой именно конспирологические приёмы позволяют России без особых усилий навязывать свою волю всей Европе.

В научно-популярной литературе советского периода мы можем найти примеры внешнего сосуществования конспирологических моделей с марксистской идеологией. Ярким примером тому служат работы Н. Н. Яковлева, наиболее известного своей книгой «ЦРУ против СССР». Но наше внимание в первую очередь привлекает его работа «1 августа 1914». Содержанием книги становится анализ причин Первой мировой войны, приведшей к тектоническим сдвигам в российском обществе. Своё исследование автор выстраивает как будто в соответствии с общими методологическими установками советской историографической школы. «В советской историографии рассмотрены и решены коренные вопросы кануна 1917 года. Опираясь на труды В. И. Ленина, советские историки всесторонне раскрыли роль героического рабочего класса, партии большевиков в подготовке социалистической революции», — не без пафоса утверждает Н. Н. Яковлев.

Но заявленное единство подходов оказывается внешним приёмом, скрывающим далеко не ортодоксальный марксистский взгляд на российскую историю того периода. По сути, автор отказывается от классового понимания исторического процесса, вследствие чего «героическая роль рабочего класса» становится лишь риторической фигурой прикрытия. Используя недоступный массовому советскому читателю свод материалов, дореволюционные и эмигрантские издания, исследователь предполагает раскрыть те аспекты событий начала XX века, которые, по его мнению, не получили должного освещения и соответствующей интерпретации.

Анализируя ход Первой мировой войны и участие в ней русской армии, историк делает ряд выводов, не совпадающих с устоявшимися, стереотипными взглядами на тот период. Русская армия предстаёт не как отражение «прогрессирующей гангрены самодержавия», орудие неизбежной метаморфозы империалистической войны в войну гражданскую, классовую. Используя обширный фактический материал, Яковлев указывает, что по ряду параметров русская армия не только не уступала, но превосходила вооружённые силы как стран Антанты, так и Тройственного союза. «Без всякого преувеличения можно сказать, что по стрелково-технической подготовке русская артиллерия занимала, бесспорно, первое место в мире». Это же относится и к уровню стратегического планирования: «К началу Первой мировой войны русская военная мысль во многих отношениях превосходила известное на Западе».

Совокупность данных факторов и позволила Российской империи вести в целом достаточно успешную военную кампанию, переведя боевые действия в фазу затяжной окопной войны. Учитывая острую нехватку стратегических ресурсов в странах Тройственного союза, победа Антанты представлялась неизбежной. Яковлев особо подчёркивает тот факт, что к 1917 году снабжение русских войск не только не ухудшилось, но, наоборот, количественно и качественно улучшилось по сравнению с первым периодом войны. В этой ситуации возникает вопрос об объективных причинах кризиса февраля 1917 г. Что же стало причиной крушения императорской России? В попытке найти адекватный ответ автор обращается к роли и значению масонства в дореволюционной жизни России и его участию в свержении монархии.

Говоря о феномене масонства в русской политической жизни тех лет, Яковлев призывает отказаться от взгляда на масонские ложи как на собрания «чудаков», целиком сосредоточившихся на обрядово-символической стороне учения вольных каменщиков. Им всячески подчёркивается реальность воздействия «братьев» на политические, экономические процессы той поры, результатом которого становится «превентивная революция» февраля 1917 г. В данном контексте российское самодержавие представляется малосимпатичной, но всё же объективной жертвой деятельности заговорщиков. Естественно, что масонство характеризуется, прежде всего, по степени его связи с крупной буржуазией, что позволяет аттестовать его в качестве объективного противника рабочего класса. Но в то же время автор представляет материалы, свидетельствующие о надпартийной природе русского масонства, включающего в себя силы не только либерального лагеря, но и видные фигуры левых партий. «Верность масонской ложе в глазах посвященных была неизмеримо выше партийной дисциплины любой партии. И когда пришло время создавать Временное правительство, его формирование нельзя объяснить иначе как возможным предначертанием этой организации».

Целенаправленная деятельность по свержению монархии сопровождалась не только политической борьбой в её чистом виде, но и актами саботажа в тылу воюющей армии, срывом продовольственных поставок в крупные города, спланированными провокациями в прессе, направленными на подрыв доверия к власти. Яковлев рисует настолько впечатляющую картину подрывной работы, «концентрированного наступления буржуазии» на самодержавие, что в её рамках фактически не остаётся места для партии российского пролетариата, которая в официальной идеологической интерпретации и стала «могильщиком» самодержавия. Естественно, что подобное конспирологическое толкование событий начала прошлого века не могло не вызвать острой негативной реакции как со стороны представителей официальной идеологии, так и со стороны представителей общественных наук.

Среди критических откликов «объективистского свойства» как наиболее типическую мы можем назвать работу А. Я. Авреха «Масоны и революция». Структурно и содержательно данное исследование целиком строится как полемический отклик на работу Яковлева, которую Аврех совершенно справедливо охарактеризовал как «решительный разрыв со всей советской историографией». Центральным тезисом текста становится утверждение о quantite negligeable — ничтожной величине реального влияния масонства на действительные политические процессы того времени. Несмотря на, несомненно, научный характер работы Авреха, необходимо заметить, что и она явно несвободна от идеологического влияния. Говоря, совершенно неоправданно, об «истеричной и иррациональной масонофобии правящих верхов, начиная от носителя верховной власти и кончая департаментом полиции», автор также абсолютно тенденциозно, но идеологически «правильно» объясняет это противостоянием народу, «который уже сделал одну великую революцию и горит желанием совершить вторую».

Основываясь на изложенном материале, мы можем сделать ряд выводов, касающихся природы генезиса «теории заговора» в советскую и постсоветскую эпоху. Следует признать, что конспирология, обладая внешне схожими чертами с марксистской идеологией, вовсе не является её зеркальным отражением. Причиной тому ряд факторов как объективно-научного, так и социально-политического свойства. Во-первых, обратим внимание, что с методологических позиций конспирологические схемы вступают в прямое противоречие с марксистской интерпретацией исторической процессуальности. Формационный подход, парадигмально «завязанный» на концепции жёсткого социально-экономического детерминизма, не имеет реальных выходов к иным, альтернативным вариантам прочтения исторического процесса. Поэтому для господствующей идеологии любые отклонения были крайне нежелательными. К тому же не лишним будет отметить, что большинство конспирологических схем носят явно критический характер по отношению к марксизму, часто рассматриваемому в качестве яркого примера деструктивной конспирологической деятельности. С. Семанов, один из тех, кто в советскую эпоху пытался представить «теорию заговора» в качестве некой альтернативы марксистскому учению, следующим образом определяет состояние отечественной науки: «Исчезли из русской науки истории XIX и XX столетий живая мысль и любые споры по мало-мальски серьёзным вопросам. Разумеется, иные авторы хитрили и, прикрываясь соответствующими цитатами, высказывали даже нечто противоположное, но это общей картины не меняло».

Второй вывод также непосредственно связан с методологической особенностью «теории заговора». Конспирологическое исследование во многом строится на противопоставленности идеологическому и псевдоисторическому знанию большинства. Альтернативная природа «теории заговора» по необходимости требует постоянной жёсткой оппозиционности, в рамках которой «теневая действительность», то есть история в её конспирологической подлинности, выступает антиподом идеологии, демонтируя её ложные основания. Схема, принятая в официальной советской общественной науке, демонстрировала или должна была демонстрировать синтез идеологических установок с историческим процессом. По мере социально-экономического развития массы не только овладевали идеологическим инструментарием, но и становились творцами истории, которая в свою очередь становилась абсолютно прозрачной для рационального прочтения. Все остальные возможности влияния на исторический процесс представляются относительными, лишёнными связи с действительностью. Поэтому официальная идеология всячески подчёркивала и относительность влияния «тайных обществ», имеющих внеклассовый характер. В некоторых случаях даже делались выводы о полной включенности, например, масонства в социальную систему западного общества: «Когда масоны собираются за столом (а делают они это довольно часто, их не зря издавна называли людьми, которые “умеют хорошо поесть и попить”), они традиционно поднимают тост за главу государства. Правилами запрещено говорить в ложе о политике и религии. Главными темами бесед должны служить история, философия, наука, мораль». Подобные утверждения, безусловно, противоречат установкам «теории заговора», разрушая её базовое положение — обоснование заговора в качестве движущей силы истории. Даже признаваемые негативные качества масонства служат средством подтверждения тезиса о его периферийности по отношению к глобальным социально-политическим процессам: «Единственно, что оставалось неизменным и дожило до наших дней, так это замкнутый характер масонских лож и узкоэгоистические цели, которые они преследуют».

Политически «теория заговора» вступает в противоречие с концепцией поляризации мира, с характерным для неё перманентным противопоставлением двух лагерей: социалистического и капиталистического. Если в последнем и возможны отдельные реальные проявления деятельности «тайных обществ», то они находят объяснение в деструктивных процессах, определяющих саму сущность западного общества, систему эксплуатации человека человеком: «В конечном счёте масонство — продукт истории, наиболее совершенное воплощение идеи господства над людьми. Одиночка может обобрать слабого, шайка возьмёт банк, разветвлённая мафиозная организация зарится на ресурсы целых стран и народов». Поэтому «тайные общества» становятся лишь одним из симптомов деградации западного мира, но не её источником. Конспирологический фактор при этом выступает лишь как признак имманентного дефекта капиталистической системы, падение которой «запрограммировано» объективным течением классовой борьбы и не зависит от усилий каких-либо тайных сил. В социалистическом же обществе невозможно появление конспирологической проблематики, так как это противоречит тезису о единстве советского общества, сумевшего в ходе своего развития изжить те противоречия, наличием которых и объясняется бытование «тайных обществ» в западном мире. Своеобразное подтверждение высказанных нами положений содержится в гораздо более известной работе того же Н. Н. Яковлева «ЦРУ против СССР». Рассказывая о подрывной деятельности американских спецслужб, направленной против Советского Союза, автор особое внимание уделяет внутреннему состоянию советского общества. Говоря о перспективах диссидентского движения, даже учитывая оказываемую западными спецслужбами помощь, автор всячески подчёркивает невозможность его перерастания в более или менее влиятельную силу: «Каждый из них и все они вместе были ничто в многомиллионной толще советского народа, если бы не западные спецслужбы и массовые средства пропаганды, в первую очередь США».

При этом характеристика диссидентов идентична характеристике меньшинства в рамках «теории заговора», приведённой нами выше: тайное или полуявное противопоставление себя социальному большинству, стремление к аннигиляции общественных норм и правил, постепенное врастание в систему власти, что в целом подрывает жизнеспособность большинства, согласно классическому конспирологическому подходу. Но Яковлев всячески подчёркивает бесперспективность, невозможность перерастания диссидентского подполья в широкое общественное движение. Это ещё раз доказывает принципиальную невозможность разработки конспирологической проблематики в рамках советской историографии.

Третий момент, эмпирически дополняющий наше второе положение, касается содержательных аспектов конспирологических схем советского периода. Как уже отмечалось, работа Н. Н. Яковлева, целиком построенная на использовании дореволюционных и эмигрантских источников, хотя идеологически явно входит в противоречие с содержательной стороной, но в то же время играет роль некоторой демаркационной линии. Смысл подобной демаркации заключается в признании актуальности конспирологической тематики лишь в рамках исследования дореволюционной России. Всё, что выходило за данные границы, могло быть актуализировано и использовано лишь с позиций жесткой идеологической схемы, в которой деятельность «тайных обществ» могла рассматриваться лишь как антитеза коммунистическому движению. Подтверждением тому служит работа Э. Генри «Профессиональный антикоммунизм», доказывающая, что конспирологические приёмы и методы политической борьбы возможны лишь со стороны «тайных и полусекретных контрреволюционных организаций». Интересно, что при этом Генри косвенно признаёт некоторую эвристичность «теории заговора», но лишь по отношению к коммунистическому движению, которое с самого своего рождения выступает как объект постоянных атак тех или иных «реакционных сил». К создателям подобных антикоммунистических организаций автор относит руководителя прусской полиции В. Штибера: «Именно этим заклятым врагом Маркса была создана первая школа, в которой учили, как преследовать социалистов, следить за ними, внедряться в их организации, совершать подлоги». Но Штибер и его последователи — функционеры политической полиции разных стран, ещё не являются создателями полноценных «тайных обществ»: «Операции Штибера, Вермута и Карлье были всего лишь пробными шагами, предпринятыми в ограниченных масштабах. Специальных разветвленных организаций, всецело посвящавших себя борьбе с рабочими движением, ещё не было».

«Специальные разветвлённые организации» появляются лишь после Октябрьской революции. Показательно, что к подобным организациям Генри причисляет собственно конспирологов, как отечественных, так и зарубежных, характеризуя их как профессиональных антикоммунистов, контрразведчиков, аферистов и вчерашних жандармов. Автор всячески подчёркивает практическую сторону их деятельности, которая находит своё выражение в политическом сыске, провокациях и даже в террористических актах. Подробно освещая различного рода политические мероприятия, создание иллюзорных, с позиций эффективности, антикоммунистических конспирологических объединений, исследователь всячески избегает анализа их конспирологической составляющей. Как правило, вместо рассмотрения положений «теории заговора» нам предлагаются крайне субъективные оценки того или иного лица, вне всякой связи с их работами. Так, об уже знакомом нам авторе «Скрытой руки» и активном участнике монархического движения Генри пишет следующее: «Полупомешанный граф Череп-Спиридович, бывший председатель “Славянского общества” в Москве и автор книги о “тайном мировом правительстве” евреев». Этой довольно уничижительной характеристикой исчерпывается вся информация о достаточно известном русском конспирологе и его вкладе в развитие «теории заговора». В ранней «идеологически выдержанной» работе «Историография против истории» Е. Б. Черняка — одного из первых отечественных конспирологов, любая попытка недогматического, порой с использованием «теории заговора», анализа политических процессов XX столетия объясняется как «враждебная», «реакционная», в лучшем случае как «ревизионистская». Так, говоря о конспирологическом объяснении возникновения Коминтерна как орудия экспансии коммунизма, исследователь называет это «беззастенчивым вымыслом»: «Некоторые из этих историков доказывают, что создание Коминтерна якобы свидетельствовало, что Ленин и большевики не стремились искренне к мирному сосуществованию». Другие, ещё более «кощунственные» с официальной позиции реакционные проявления «теории заговора» помещаются в сноски, видимо, чтобы подчеркнуть их содержательную ничтожность, и сопровождаются весьма экспрессивными эпитетами: «В некоторых сочинениях “желтых” историков повторяется даже глупая клевета о “немецких деньгах”, на которые будто бы и была совершена революция (например, в книге, написанной Мурхедом при участии группы “учёных” провокаторов)». В этом плане между двумя работами есть несомненное сходство: «полупомешанный», «провокаторы», «глупая клевета» — хлесткие и безапелляционные характеристики конспирологических авторов и их сочинений.

Стремление к максимальному дистанцированию от каких-либо конспирологических элементов заметно и в анализе партийной стратегии большевиков: «Особые усилия прилагают буржуазные и реформистские историки в тщетной попытке дискредитировать ленинские принципы построения партии. Буржуазная историография уверяет, что большевистские принципы якобы являлись “наследием заговорщической идеологии” в русском революционном движении». Подобному клеветническому обвинению в «бланкизме» противопоставляется тезис о большевистской партийной тактике, основанной не на борьбе «элиты заговорщиков» с самодержавием, но на широком вовлечении угнетаемых классов в революционную работу. В итоге «теория заговора» предстаёт как крайне реакционное идеологическое образование, лишённое внятного содержания и традиционно сводимое к «профессиональному антикоммунизму». Поэтому любой диалог или, в крайнем случае, объективное описание невозможны по отношению к «теории заговора», поставленной вне рамок официальной советской идеологии.

Подтверждением тому служит возникновение конспирологического самиздата, пытавшегося заполнить данную лакуну. Следует заметить, что конспирологические мотивы мы можем выявить даже в той части «неофициальной литературы», которая внешне не имела отношения к социально-историческим исследованиям или политической публицистике, а носила художественный характер. Так, весьма интересно коррелируется с конспирологической проблематикой творчество Е. Харитонова. Известность его художественных текстов обуславливается во многом шокирующим содержанием: откровенным описанием гомосексуальных переживаний автора. Естественно, что в реалиях советской морали подобное творчество могло реализоваться только за пределами последней. «Непечатность» у Харитонова становится внутренним, сквозным качеством текста: сама пронизанная гомосексуальными переживаниями поэзия и проза осмыслена и оправдана в своём существовании здесь именно как особая, «запрещённая речь». Показательно, что в его творчестве, параллельно гомоэротической тематике, представлена конспирологическая линия. Например, автор рассуждает о причинах трагического разделения в советскую эпоху искусства и церкви: «Русская природа без монастыря в душе тоже жидовское учреждение. И таинственно учреждена общим жидомасонским тайным умом, чтобы русских официально представить в посконном положении, которое есть дьявольская подтасовка жидов». В продолжение указанной проблемы развивается тезис о борьбе Сталина с еврейским засильем: «Мудрое сталинское решение о раскрытии псевдонимов, но он сам, бедный, работал в устройстве, заведённом евреями. Он принял руль из чужих рук, и это не дало ему истребить зло до конца». Можно сделать вывод о парадоксальной взаимообусловленности гомосексуальной интенции и конспирологических элементов в прозе Харитонова. Парадоксальность, внешняя несопряжённость оборачиваются явной закономерностью: объединяющим началом гомоэротического творчества и «теории заговора» выступает их «табуированность», выключен-ность из легитимного пространства советской эпохи, что подтверждает наши выводы об особенностях бытования конспирологии в указанный период. Поэтому неудивительно, что только в идеологическом «подполье» советского общества могли быть написаны и найти своего читателя тексты, имеющие чёткую конспирологическую идентификацию.

Ярким образцом подобной литературы служит работа В. Н. Емельянова «Десионизация», получившая широкую известность в середине 80-х годов. Парадоксальной, но внутренне закономерной является попытка автора соединить «теорию заговора» с расхожими идеологическими клише советской эпохи: «В условиях нашей страны агентура Солженицына также пытается создать обстановку некой ностальгии по царской монархии». Демонстрируется позитивное отношение и к тогдашнему политическому руководству Советского Союза и провозглашаемым им социально-политическим ориентирам: «В докладе на торжественном заседании в Кремле Л. И. Брежнев подчеркнул, что самая важная, самая неотложная задача сейчас — это прекратить захлестнувшую мир гонку вооружения. Разрядка даёт возможность избрать путь мира. Упустить эту возможность было бы преступлением». Автор активно оперирует в своей работе такими понятия, как «формация», «класс», «классовые отношения» в их марксистской трактовке. Все приведённые примеры свидетельствуют о несомненной внутренней связи зарождающегося конспирологического дискурса с конкретным политическим, идеологическим положением в советском обществе. Несмотря на это, концептуально работа Емельянова призвана сформулировать альтернативу экономикоцентрическому марксистскому пониманию истории. Её основой является не представление об истории как о последовательной, стадиальной смене социально-экономических формаций, но культурологический принцип.

Символика названия работы — «Десионизация», в определённой степени противоречит содержанию. Безусловно, еврейский этнос выступает в качестве деструктивного элемента в развитии истории, что предопределяет самые мрачные перспективы: «Краеугольный камень иудаизма — ожидаемый приход мессии. Он даст иудеям всемирную царскую власть, две трети гоев будет физически уничтожено, а остальные будут служить иудеям в качестве рабов, причём каждый иудей будет иметь тогда 2800 гойских рабов». Но, будучи важным элементом конспирологических процессов, еврейский этнос не определяет собой всего пространства тайного противостояния. Особое место Емельяновым отводится христианству, понимаемому как экзотерический вариант иудаизма. При подобной трактовке христианство, хотя и генетически связанное с иудаизмом, выступает как вполне самостоятельная сила. Обладая, наравне с иудаизмом, разрушительной силой, оно всё же, в отличие от последнего, лишено определённой национальной идентичности. Это приводит к тому, что трактовка христианства теряет конспирологическую окраску и приобретает культурологическое измерение: «Русский народ, лишённый своей национальной идеологии, старался вложить всю душу в создание христианских храмов. Но на протяжении веков его заставляли в них слушать и петь “Славься Боже наш в Сионе!” и целовать иконы гениального Андрея Рублева, большинство персонажей которого никто иные, как пышущие ненавистью ко всему гойскому иудейские пророки». Таким образом, христианство рассматривается как начало в большей степени культурологическое, негативность которого имеет широкий, не только конспирологический, спектр проявлений.

Культуроцентричность, заявленная В. Н. Емельяновым в «Десионизации», имеет своё теоретическое обоснование в других работах данного автора. Будучи экономистом, Емельянов изучает особенности сельского хозяйства в странах Ближнего Востока. Напомним, что в отечественной экономической науке того времени непререкаемым авторитетом являлась марксистская концепция пятиступенчатого поступательного развития. Любое движение экономики, начиная от макрокосмического уровня и заканчивая локальным, должно было соответствовать признакам одной из ступеней хозяйствования: первобытнообщинной, рабовладельческой, феодальной, капиталистической, социалистической (в перспективе коммунистической).

Опираясь на высказанную Марксом гипотезу об «азиатском способе» производства, Емельянов в итоге развивает её до уровня альтернативы марксистскому учению. «Азиатский способ» перерастает собственно экономические рамки, становясь выражением традиционного социокультурного уклада, делающего избыточными многие марксистские положения: от принципа классовой борьбы до детерминированной, фатальной смены социально-экономических формаций: «Комплексность укладов азиатского способа производства объясняет и тот, казалось бы, странный факт, что этот самый древний из способов производства продолжает успешно существовать в странах “третьего мира”, относительно безболезненно, пережив своих “детей”, “внуков”, “правнуков” в лице рабовладельчества, феодализма и капитализма». Бытование традиционного уклада позволяет странам так называемого «третьего мира» преодолеть ситуацию неизбежного выбора между двумя сформировавшимися к тому времени социально-политическими системами: капиталистической и социалистической.

Ориентация на сложившиеся традиции общественного и политического порядка, то есть сохранение и постоянная артикуляция социокультурной самоидентичности, приводит к парадоксальному эффекту: принадлежа по внешним признакам к «отсталым», «непрогрессивным» типам общества, страны с азиатским типом производства достаточно адекватно отвечают на глобальные вызовы современности. Закономерен авторский вывод о перспективности обществ обозначенного типа, в которых культивирование социокультурной идентичности позволяет «не только сохранить почти полностью прежний набор укладов, но и впитывать в ходе исторического развития новые социально-экономические уклады, подстраивая их под себя, а иногда и в какой-то мере подстраиваясь под них».

Анализ конспирологических сочинений советского периода будет неполон без обращения к такому своеобразному тексту, как работа Е. С. Евсеева «Сионизм в системе антикоммунизма». Его своеобразие заключается в «пограничном» характере авторской концепции. С одной стороны, достаточно активно используются политические шаблоны и стереотипы. Как уже следует из названия работы, автор пытается представить сионизм не только как абстрактную антитезу коммунистической идеологии, но и в качестве реального политического противника, использующего богатый арсенал агрессивных действий. «На современном этапе резко активизировалась антисоветская и антисоциалистическая подрывная деятельность международного сионизма. Львиная доля средств сионистов стала уходить на финансирование долговременных и краткосрочных идеологических диверсий и пропагандистских кампаний против стран социализма».

Достаточно большая часть книги отводится доказательству изначальной антагонистичности сионизма и социалистического учения. Евсеев определяет сионизм следующим образом: «Комплекс реакционно-нравственных установлений, которые воинственно и открыто противостоят поступательному прогрессивному развитию духовной жизни социалистического и коммунистического общества, острие идеологии сионизма как орудия антикоммунизма обращено против ленинского интернационального учения». Подтверждая и подкрепляя своё определение, автор старательно фиксирует все критические замечания классиков марксизма (в советской, весьма суженной трактовке) в отношении представителей сионизма, социалистических национальных объединений. Причём абсолютизируются даже самые частные, относящиеся скорее к тактической, чем к стратегической сфере критические замечания, трактуемые как доказательство изначальной несовместимости сионизма и социалистической теории и практики.

Апеллирование лишь к противопоставлению «сионизм — коммунизм» подрывает саму концептуальную основу работы, которая всё же представляет собой «теорию заговора». Локализация пространства конфликта рамками одного XX столетия лишает его той остроты и глубины, которые напрямую зависят от исторической длительности конспирологического противостояния. Но обращение к конспирологическим традициям лишает конфликт признаков исключительно классовой борьбы. Так, говоря об экономическом развитии России в конце XIX — начале XX веков, Евсеев, хотя и произносит традиционные фразы о подъёме классовой борьбы, росте самосознания пролетариата, объективно акцентирует внимание на иных факторах. С явной симпатией автор пишет о стремлении русской национальной буржуазии не допустить закрепления на российском рынке иностранного капитала. «Захват влиятельных позиций в области финансового кредита и быстрая концентрация банковского капитала в руках небольшого числа крупнейших банков России стали сильно беспокоить русскую христианскую буржуазию, всё настойчивее требовавшую у царского правительства ограничения влияния иноверцев на финансы и промышленность Российской империи».

Схожие с идеями Н. Н. Яковлева и Е. С. Евсеева концептуальные построения мы находим в монографии А. 3. Романенко «О классовой сущности сионизма». Само название книги отражает рассмотренное нами противоречие в соотношении классовых и конспирологических подходов. Помимо традиционной для советского периода критики сионизма с псевдомарксистской позиции, автор обращается к масонской проблематике. Подчёркивается, что в отличие от «научных исследований сионизма» изучение масонства в советской науке было практически закрытой темой. «Это очень важный для историографии феномен необходимо обстоятельно рассмотреть. Почему в течение десятилетий после Октября в нашей стране не было опубликовано ни одной специальной научной работы о масонстве вообще и о российском масонстве в частности?»— задаёт вопрос автор. Собственно, в самой постановке вопроса и содержится ответ.

Из всего вышесказанного можно сделать несколько выводов, касающихся бытования «теории заговора» в советском социокультурном пространстве. Широкому распространению конспирологических взглядов препятствовал ряд объективных факторов. Во-первых, идеологически «теория заговора» воспринималась по меньшей мере как альтернатива марксистскому историческому методу, с его достаточно жестко прописанными концептуальными установками. Попытки соединения марксистской теории с «теорией заговора», предпринятые Е. С. Евсеевым, А. 3. Романенко, Н. Н. Яковлевым, продемонстрировали явную невозможность подобного синтеза. По преимуществу, ссылки на марксистскую идеологию выполняют функцию маскировки, призванной продемонстрировать политическую благонадёжность авторов. «К. Маркс и Ф. Энгельс критике масонства и сопутствующих ему реакционных политических сил уделили пристальное внимание, и этот факт сам по себе обязывает историографа также обстоятельно заниматься столь важной и большой темой».

В реальности же оказывалось, что «пристальное внимание» имело под собой не слишком фундаментальное основание. Его теоретическая часть базировалась на нескольких второстепенных газетных публикациях классиков марксизма, в которых содержались негативные высказывания в адрес масонства. В практической плоскости борьба с масонством оборачивается межфракционными интригами внутри Первого Интернационала. Наряду с анархистами, сторонниками Бакунина, Прудона, бланкистами, масоны участвуют во множестве тактических союзов, которые служили причиной постоянных конфликтов внутри Интернационала. Становится понятным, что спорадическая, обусловленная частными обстоятельствами, критика вряд ли может рассматриваться как признак принципиального, стратегического противостояния между марксизмом и масонством.

Во-вторых, попытки использовать сложившиеся конспирологические понятия и схемы наталкиваются на неизбежные обвинения в возрождении «черносотенных взглядов», «крайне реакционных буржуазных концепций», с которыми традиционно отождествлялась «теория заговора». Действительно, принадлежность классических творцов «теории заговора» к крайне правому политическому флангу практически невозможно опровергнуть. Большая проблема возникает из-за особенностей трактовки марксизма в контексте конспирологии. Нередко следствием подобного анализа становится отождествление марксизма с собственно объектом «теории заговора». «В 1850 году тёмная сила основала в Европе международный союз рабочих, получивший название Интернационала. Главным учредителем этого орудия иудаизма явился еврей-масон Карл Маркс, основатель марксизма и современного социализма», — утверждает один из известных русских дореволюционных конспирологов. Ещё более резкие отзывы характерны для послереволюционных русских конспирологов, оказавшихся в эмиграции, концептуальные выкладки которых подкреплялись их личным опытом. «После раскола Интернационала в 1873 году, когда он разделился на “социал-коллективистов” и “социал-анархистов”, руководимых Марксом и Бакуниным, оба эти сообщества, подобно первому Интернационалу, от которого они ведут своё происхождение и свой дух, получали (и продолжают получать) внушения от масонских лож. Тайные общества управляли анархистским движением, как и всеми прочими отраслями коллективизма». Невозможно представить, чтобы данные тезисы в каком-либо виде могли быть воспроизведены в официальной советской печати. В этой ситуации отечественные авторы «теории заговора» с неизбежностью должны были смягчать формулировки, находить опосредованные формы для легитимизации конспирологического знания.

Средством подобной легетимизации служили несколько приёмов, выработанных советскими конспирологами. Активно практиковался метод синтеза конспирологического исследования с художественным произведением. Это давало возможность достижения нескольких целей, в некоторой степени снимающих указанные выше трудности адаптации «теории заговора» к установкам советской идеологии. Так, специфика художественного текста позволяла не указывать источники конспирологической информации, цитировать те работы, авторы которых находились в «чёрном списке» советской цензуры. Особо скандальные пассажи можно было озвучить посредством прямой речи отрицательных персонажей, что отчасти снимало с автора долю ответственности за возможную крамолу.

В первую очередь следует назвать вышедший в 1977 г. роман-хронику Е. Иванова «Негромкий выстрел». Как можно заметить, его автор претендует на документально-объективный характер изложения. Сюжетная канва произведения строится на непосредственно предшествующих началу Первой мировой войны событиях. Подробно описываются сложные политические интриги, большинство действующих лиц романа являются реальными историческими личностями, что также усиливает правдоподобие повествования.

Масонство в романе получает двойственную трактовку. С одной стороны, оно является орудием международной борьбы. Так, Вильгельм II пытается использовать влияние масонства на политические процессы в странах, являющихся потенциальными соперниками Германии. «Я полагаю, — властно обратился Вильгельм к своему брату, — что ты должен направить деятельность своих масонов таким образом, дабы они принесли пользу германской идее, подрывая изнутри славянские и галльские государства. Прежде всего Россию!» Продолжением этой линии является сюжетная ветвь о «шпионской» деятельности масонства в России, которое оказывается тесно связанным с германской и австро-венгерской разведкой. Именно предательством масонов автор объясняет как разоблачение полковника Редля — одного из самых ценных агентов русской разведки, так и ряд неудач русской армии в войне. В романе большое место занимает описание масонских атрибутов и символики, что отражает, безусловно, высокий интерес к подобной стороне деятельности «тайных обществ». Таинственность ритуалов «вольных каменщиков» вполне сочетается с их подрывной сутью и ещё раз убеждает читателя, уже на образном уровне, что масонство следует понимать и воспринимать как абсолютно негативную силу.

С другой стороны, нам предлагается версия о политическом заговоре в самом масонском ордене, направленном на свержение династии Романовых. Данный аспект романа практически полностью совпадает с конспирологическими моделями как дореволюционных, так и, особенно, эмигрантских авторов. Даётся информация об организации масонством Французской революции, уже в XX столетии «вольные каменщики» объявляются причастными к свержению монархии в Португалии, младотурецкой революции. Масонство трактуется как интернациональное объединение, ставящее своей целью уничтожение национальных государств. «Мы должны соединить усилия независимо от партий, к которым принадлежим, независимо от государств, в которых держим наше имущество и на языках, которых мы говорим. В полной тайне и вооружась именем бога, не жалея средств и сил, мы должны свергать монархии», — наставляет в романе своих братьев известный масон Кедрин.

Стремясь в какой-то степени отразить и идеологические установки, иначе читательские симпатии окажутся на стороне «прогнившего самодержавия» — жертвы масонского вероломства, Е. Иванов с большой диалектической изобретательностью пытается противопоставить масонов большевикам. Прежде всего заявляется о патологическом страхе масонов перед PC ДПР. Оценка Кедриным ситуации после революции 1905 г. описывается следующим образом: «Большевики, которых Кедрин люто ненавидел и боялся, поскольку они, по его мнению, были главной причиной смуты среди рабочего сословия, сидели по тюрьмам или мёрзли по сибирским ссылкам».

Проникает «теория заговора» и в художественные тексты, имеющие отдалённое отношение к конспирологической проблематике. Мы имеем в виду такое непростое явление, как «советская фантастика». Израильский литературовед М. Каганская предлагает под «конспирологическим углом» рассмотреть эволюцию советской фантастической прозы. Для начала она разделяет её на два потока: книги братьев Стругацких и «ефремовская школа» в фантастике. Первым присуще обращение к морально-этической стороне: «Идейный комплекс Стругацких можно условно назвать “комплексом 56-го года” с его неизжитым шоком тоталитаризма (не только советского), подчёркнутым пиететом к “непреходящим ценностям” нравственности и культуры, постоянным болезненным ощущениям угрозы, нависшей в XX веке и над культурой, и над самим существованием человека». В творчестве И. А. Ефремова автор усматривает иное «болезненное ощущение угрозы». Каганская считает, что увлечённость Ефремова антропологией и историософией привела его к дуальному восприятию мира: добро ассоциируется у него с греко-индийской ойкуменой, а зло — с ближневосточными и дальневосточными регионами. Из этого следуют антихристианские и антииудейские тенденции в его книгах, «типологически совпадающие с протонацистской теософской гностикой».

Уже после смерти Ефремова в 1972 году возникает «ефремовская школа» в советской фантастике, которая, по мнению Каганской, делала всё, чтобы нивелировать свою «советскость». Помимо оккультизма и «протонацистской теософской гностики», представители этой школы активно использовали конспирологические мотивы. В качестве образца предлагается проанализировать повесть В. Назарова «Синайское яблоко». В далёком будущем на планету Свилу прибывает Инспектор Службы Безопасности 8-го Галактического района И. Шанин. Цель его путешествия — попытка разобраться с социально-политической ситуацией, сложившейся на планете, где уже сто пятьдесят лет находится у власти диктатор Оксиген Аш, носящий громкий титул «Великого Кормчего». Население Свилы живёт в атмосфере неослабевающего «культа личности» Аша. Ему принадлежат все решения, даже касающиеся таких мелочей, как время включения ночных фонарей. Тоталитарная власть постепенно расшатывается, в обществе возникает брожение, которое грозит обернуться революцией и гражданской войной. Шанин должен пресечь кровавый вариант развития событий. Но неожиданно перед ним открывается истина — беспощадный диктатор Оксиген Аш вовсе не стоит у руля общества. Весь пышный тоталитарный антураж призван скрыть подлинных правителей Свилы — Орден проницательных, которые намеренно всячески раздувают культ «Великого Кормчего», незримо направляя все его действия. У членов «тайного общества» есть свой опознавательный знак: «три треугольника, сложенные вместе» — осторожная аллюзия на Звезду Давида. В этом отношении «жестокий диктатор» Оксиген Аш вместе со всем населением планеты является жертвой народа отнюдь не фантастического происхождения. Можно согласиться со словами Каганской по поводу конспирологического подтекста повести Назарова: «Печальная судьба человечества, неосторожно вкусившего от ядовитых иудейских плодов просвещения — вот “метафизический” смысл и мораль повести Вяч. Назарова».

Ещё более экзотический образец фантастической «теории заговора» обнаруживается в романе В. Щербакова «Чаша бурь». Роман начинается с переписки Владимира Санина — главного героя, археолога, с таинственной Ириной. В ходе общения загадочная незнакомка плавно подводит героя к пониманию того, что среда обитания разума не ограничивается нашей планетой. Представители высокоразвитой космической цивилизации несколько раз пытались установить связь с землянами. Но все экспедиции или бесследно пропадали, или гибли в результате неустановленных причин. Одна из таких катастроф осталась в истории как феномен Тунгусского метеорита. Естественно, взорвавшимся космическим телом был звездолёт инопланетян. Необходимо выявить причины столь фатального невезения.

И главный герой приступает к исследованиям, уводящим его далеко от классической археологии. Подлинное «понимание истории» доказывает истинность преданий об Атлантиде, которая стала жертвой геокосмической катастрофы. Высокоразвитые жители затопленного материка сумели эвакуироваться на другие планеты. И уже с других краёв Вселенной продолжали наблюдать за своей покинутой родиной. Но космические эмигранты были вовсе не единым «цивилизационным потоком». Часть, освоившая планету Этрурия, всячески стремилась помочь своим земным собратьям. Атланты — представители другой ветви древней цивилизации, выполняли иную программу.

Постепенно перед Саниным раскрывается картина глобального космического противостояния, земная история оказывается инспирированной зловредными атлантами. Они постоянно пытаются перемешать народы, лишая их исторической памяти — ключа, открывающего дверь в прошлое. Герой постигает, например, тот факт, что этруски, внесшие столь многое в развитие римской цивилизации, есть предки славян, русских. Доказательством тому становится лингвистический анализ самого названия народа. Именно этруски закладывают социокультурный фундамент, послуживший основой могущества Римской империи: горное дело, театр, якорь, музыкальные инструменты и многое другое. Но Римская империя, пронизанная агентурой атлантов, изменяет своим учителям, превратившись в орудие их неуёмной экспансии, пойдя путём порабощения и уничтожения народов, которые сохранили древние знания.

Безусловно, перед нами адаптированные к советским реалиям варианты «теории заговора». Но здесь возникает вопрос: насколько их конспирологическая составляющая была адекватно воспринята тогдашними читателями? Во-первых, укажем на самоочевидный момент. Сам жанр фантастики предполагает создание художественного пространства, нарушающего физические, временные, социальные основы нашего бытия. В свою очередь, «теория заговора» стремится, напротив, к максимально точному отображению реальности, которая «фантастически» искажена агентами заговора. Во-вторых, необходимо учитывать идеологический фактор. Даже являясь сторонниками «теории заговора», конспирологи от фантастики не могли полномасштабно представить читателю картину подразумеваемого заговора, его участников. Не случайным представляется использование аллегорий, символов, полунамёков. Так, говоря о ещё одном представителе «ефремовской школы», Н. Митрохин акцентирует внимание на экзотерическом характере его «фантастических произведений»: «С. Семанов в своём дневнике подробно пишет об антисемитских мотивах в деятельности Ю. Медведева — и о том, что члены “русской партии” хорошо понимали “культурные коды”, использовавшиеся в его произведениях». Иными словами, советская «фантастическая конспирология» — культурный продукт «для своих», тех, кто в состоянии интерпретировать указанные «коды». В этом отношении можно говорить о явно герметическом характере творений «ефремовцев». «Посвященными» выступают как адепты, так и те, кто дешифрует себя, свою этническую принадлежность в образах отрицательных персонажей. Возвращаясь к анализу М. Каганской повести Назарова «Синайское яблоко», мы находим в нём указание на филологический маркер, по которому «вычисляется» реальная этническая принадлежность «Ордена проницательных». Критик приводит ряд особенностей речи «проницательных»: «“Дорогой Окси! Ты имеешь крепкий лоб, а мы имеем выгоду с тобой дружить” (записка “проницательных” диктатору); “Береги нервы… Я имею желание согласиться на твоё предложение” (разговор членов Ордена с агентом Земли); “Лирочка! Вставай, детка, мы стали с тобой за счастливых людей, — мы имеем дорогих гостей!”». Подобные «языковые неправильности», по мнению Каганской, указывают на местечковый вариант русского языка «южнорусской литературной школы». Ярким её представителем являлся И. Бабель, конструировавший похожие речевые обороты, например, в «Одесских рассказах». Не отвергая истинности приведённых филологических рассуждений, укажем на то, что конспирологический подтекст произведений «ефремовской школы» заведомо нивелирован указанными условностями и ограничениями. Итогом этого становится факт условной положительной/отрицательной конспирологической реакции или представителей «русской партии», или читателей И. Бабеля. Для широких кругов советских читателей всё это остаётся за пределами внимания. Читательское восприятие текстов «ефремовцев» целиком укладывается в рамки фантастики, где есть место таким понятиям, как «увлекательность», «сюжетный динамизм», «необычность места действия», но явно не находится места для «теории заговора».

Второй способ адаптации «теории заговора» к условиям советской идеологии заключался в использовании в качестве источника конспирологической информации научно-публицистических, биографических исследований и работ, не имеющих внешнего, непосредственного выхода к указанной проблематике. В этом ключе активно осваивался жанр популярных биографий, особенно востребованных в позднесоветский период. Например, в серии «ЖЗЛ» («Жизнь замечательных людей») издательства «Молодая гвардия» в 70-80-е годы прошлого века выходит ряд книг, отражающих данную тенденцию. Одна из них принадлежит В. А. Пигалеву и представляет собой жизнеописание В. И. Баженова — русского архитектора, одного из основоположников отечественного классицизма. Герой исследования — создатель дворцово-паркового ансамбля Царицыно, «дома Пашкова», Михайловского замка, не имеет прямой связи с конспирологической тематикой. В его биографии имеется лишь один эпизод, позволяющий автору обратиться к конспирологическому сюжету. Участвуя в деятельности кружка Н. И. Новикова, Баженов использует своё положение придворного архитектора для налаживания контактов между московскими масонами и наследником престола. Этот факт послужил причиной недовольства со стороны Екатерины II, подозревавшей наличие политического заговора. Увольнение с государственной службы не имело каких-либо серьёзных последствий, а после скорого восшествия на престол Павла Баженов получает должность вице-президента Академии художеств.

В интерпретации автора биографии данный эпизод становится определяющим для судьбы Баженова. Пигалев подробно анализирует технологию вовлечения архитектора в масонскую ложу. Особо подчёркивается в этом процессе роль Новикова, наивно полагавшего, что масонство является лишь благородным филантропическим учением, не имеющим какой-либо политической подоплёки. Доверчивый Новиков на нескольких страницах книги, в агитационной беседе с Баженовым, всячески превозносит достоинства «вольных каменщиков». «Они никого не преследуют, стремятся изгладить предрассудки, искоренить вражду и войны, стремятся сделать из всего человечества одно семейство братьев, кои были бы связаны узами любви и свободного труда». Но, произнеся вступительные клятвы, Баженов оказывается связан с масонской ложей отнюдь не «узами любви».

Автор рисует весьма впечатляющую картину проникновения масонства в жизнь России. Формально независимыми российскими масонами в реальности управляли иностранные координаторы. «Эти люди контролировали деятельность многих российских лож, назначали и смещали их руководителей, вели с помощью шифров секретную переписку с герцогом Зюдерманландским, собирали информацию от русских масонов о различных сторонах жизни общества, в том числе о настроениях и перемещениях в российском царском дворе, в случае необходимости снабжали русских масонов деньгами, чем ещё больше привязывали к своему ордену». Таким образом, «ревнители просвещения» оказываются «тайным обществом», преследующим конкретные политические цели. В этом контексте и следует рассматривать предполагаемые контакты Баженова с наследником. Целью их выступает вовлечение будущего императора в масонскую деятельность, что неизбежно привело бы к скорому подчинению российского государства далеко идущим планам «вольных каменщиков».

Из всего сказанного следует однозначный авторский вывод: «Баженов, сам того не подозревая, оказался участником тайного антиекатерининского международного заговора». Логично, что последовавшие репрессии в отношении масонства вызывают у автора полное одобрение. Объективно гонения на Новикова и участников его кружка представляются вполне обоснованной реакцией государства на подрывную деятельность масонских лож. В контексте подобного подхода не находится места привычным идеологическим схемам. Классовые баталии отступают на второй план, заслоняемые конспирологической борьбой.

Близким по конспирологическому духу к биографии Баженова является жизнеописание Г. Р. Державина, созданное известным критиком О. Н. Михайловым. Описывая ту же эпоху, что и Пигалев, автор демонстрирует такое же негативное отношение к масонству, обосновывая его мнением русского поэта. Защищая принцип природного неравенства людей как антитезу уравнительной идеологии масонства, автор не без пафоса заявляет: «Люди созданы во всем не равно. Один удачлив, ему всю-то жизнь хабарит, другой — невезуха. <…> И кто осмелится судить, как надобно выравнить сию несправедливость? Или кликнуть нового Пугачева?» Как мы видим, проводится весьма явная и смелая параллель между масонством екатерининской эпохи и грядущими событиями XX столетия. Репрессии Екатерины в отношении кружка Новикова автору представляются оправданными, учитывая политическую активность масонов и возможность очередного дворцового переворота, на которые было так щедро XVIII столетие русской истории: «Через архитектора Баженова делались попытки вовлечь в орден великого князя Павла Петровича».

Несмотря на то что в рамках обозначенных жанров (исторический роман, биографическое повествование) удавалось воспроизвести некоторые конспирологические построения, эффект воздействия был локальным. Причиной тому объективные особенности жанра. Хотя биографическое повествование и позволяет контекстуальный выход за рамки жизнеописания, как это произошло с Баженовым, авторское изложение не может произвольно расширяться. Естественной границей любой биографии становится смерть героя. Поэтому конспирологическая составляющая биографии русского архитектора неизбежно должна была прерваться в августе 1799 года. Тем самым прерывается важная линия, связанная со сложными отношениями императора Павла с масонами, с обстоятельствами его членства в Мальтийском ордене.

Без сомнения, все перечисленные примеры только паллиативы: присутствие «теории заговора» в тексте в виде недомолвок, «языка для своих», постоянное цитатное марксистское сопровождение — всё это снижало степень воздействия на сознание читателя. Сами конспирологические авторы, осознавая сложившееся положение, в конечном счёте приходили к неизбежному выводу: «В СССР отсутствуют фильмы и спектакли об опасности масонства, а редкие книги, просачивающиеся сквозь почти просионистски настроенную цензуру, хотя бы отдалённо вскрывающие правду об евреях — быстро скупаются и уничтожаются теми же евреями». Подобная атмосфера неизбежно приводила к курьёзным случаям, например, когда автор предлагает в качестве образца «классического масона» адвоката Терразини из популярного в советское время полуразвлекательного итальянского телесериала «Спрут». Иванов обращает внимание на особенно зловещий вид «тотального врага мира»: «Все движения, выражения лица, глаз, жесты, фразы, действия — всё служило одной цели». Этот пример достаточно красноречиво показывает состояние отечественной конспирологии тех лет — отсутствие адекватной среды и свободного распространения информации способствовало рождению таких казусов. Ситуация кардинальным образом меняется в эпоху перестройки и в последующие после распада СССР годы.

 

ГЛАВА 10.

«Теория заговора» и современное российское социокультурное пространство

Конспирологические настроения российского общества усиливаются с начала 90-х годов прошлого века. Этому можно дать несколько объяснений, как политического, так и социокультурного плана. С одной стороны, внезапный — для большей части общества -распад СССР вполне соответствовал рамочным определениям «теории заговора». Последующие социальные, исторические, политические процессы: резкое падение уровня жизни, вытеснение России с международной политической арены — являлись дополнительными стимулами для роста конспирологических настроений. Неослабевающее, даже усиливающееся ощущение целенаправленной деятельности, направленной на «окончательную» деконструкцию российского социума, заставляет даже самые умеренные социально-политические слои нашего общества обращаться к конспирологическим инструментариям и схемам. С другой стороны, господствовавшее до недавнего времени марксистское учение перестало соответствовать идеологическим запросам общества. Формационный подход к социально-исторической процессуальности явно не «вписывался» в изменившуюся реальность и не мог, с учётом возросшего количества исторической информации, дать цельную, непротиворечивую картину исторического прошлого.

Образовавшийся идеологический «вакуум», несмотря на все усилия, так и не удалось полноценно компенсировать. Поиски устойчивых национальных идеологем, приемлемых для большинства («формулирование национальной идеи» и т. д.), не дали ощутимого результата. В этих условиях «теория заговора» не могла не получить устойчивую базу для своего существования и развития. Бытование «теории заговора» в постсоветском социокультурном пространстве не ограничилось лишь политической сферой, но сопровождается, как мы увидим, формированием мощного социокультурного пласта, напрямую связанного с конспирологическим дискурсом.

В первую очередь нам следует выделить случаи концептуального осмысления некоторых важных идеологических элементов советской действительности, получивших новое конспирологическое осмысление уже в настоящий период. Как мы уже заметили в начале нашей работы, в настоящее время активизируется стремление к переосмыслению истоков и причин драматических событий конца тридцатых годов прошлого века. Масштабные репрессии, многочисленные политические судебные процессы в отношении высшего партийного и военного руководства СССР, ставшие в период демократизации наиболее ярким доказательством «преступности сталинского режима», сегодня рассматриваются уже с несколько иных позиций. Постепенно восприятие участников указанных процессов смещается, представления о «невинных жертвах сталинских репрессий» подвергаются объективистскому анализу. Наибольший интерес для нас представляет эволюция взглядов на репрессии в отношении высшего командного состава Красной Армии. Это объясняется доминированием обвинений ряда известных советских генералов и маршалов не просто в идейных заблуждениях, связях с внутрипартийной оппозицией, но именно в участии в военном заговоре.

Здесь можно выделить два наиболее авторитетных подхода. Представители первого категорически отвергают фактические и идеологические моменты инкриминируемых подсудимым действий. Указывается на очевидно абсурдные, логически несостоятельные пункты обвинений, применение к подсудимым внесудебных мер воздействия. «Террор привел к дезорганизации партийной системы управления страной. НКВД господствовал над партийно-государственной структурой. Из арестованных партийных и военных деятелей выбивались показания, которые можно было огласить на новом процессе», — пишет современный российский исследователь. В то же время объектом исследования становится реконструкция объективной многофакторной картины весьма непростого состояния страны, свободной от любых идеологических рамок.

В ходе анализа выявляются предпосылки и последствия как экономико-социальных изменений, происходивших в СССР, так и противостояния между определёнными политическими группировками внутри советского руководства и армии, сложное взаимодействие которых во многом и объясняет размах и направленность репрессий. К примеру, получившая широкое распространение кампания по борьбе с «вредителями» находит своё объяснение в ряде моментов. К ним относятся и чрезмерные темпы индустриализации, гонка за показателями, когда страдает в первую очередь качество изготовляемой продукции. Не следует забывать и о последствиях коллективизации, когда городское население стремительно пополняется непрофессиональной рабочей силой, в основном направляемой в промышленную сферу. Это приводит к быстрому износу или порче оборудования, росту числа производственных аварий и т. д. Видный советский дипломат А. Бармин приводит пример, когда производство шарикоподшипников в масштабах всей страны оказалось под угрозой из-за несоблюдения технологии: пыль от цементных полов в цехах стала причиной порчи дорогих станков. «Кругом шла героическая борьба за качество продукции. Большая часть продукции шла в брак как не отвечающая стандартам. На заводе непрерывно проводились расследования, искали саботажников». Таким образом, помимо «злой воли» партийного руководства в развязывании кампании по борьбе с вредительством, налицо и объективные её причины.

Касаясь непосредственно проблемы «военного заговора», исследователи особо подчёркивают неоднородность военной элиты Красной Армии, разнонаправленность её интересов в преддверии неизбежной войны. Радикальное развитие технической составляющей будущего конфликта требовало как модернизации армии, так и новых представителей высшего командного состава, свободных от стереотипов, выработанных в ходе гражданской войны. Освобождение от таких стереотипов не могло не сопровождаться ещё большим размежеванием внутри военной элиты. Поэтому, хотя и в достаточно осторожных формулировках, но всё же признаётся наличие той или иной формы военного заговора, сложившегося к середине 30-х годов. «Возникновение “генеральских группировок”, в которых неофициально, скрыто от политического и военного руководства СССР обсуждались проекты нового этапа модернизации оборонной системы, обуславливая его настоятельной необходимостью смены высшего военного руководства и фактического включения “генералов” в высшее властное звено, вполне, особенно в ментально-политическом контексте тех лет, можно квалифицировать как “военный заговор”». Таким образом, происходит реабилитация самой идеи «заговора», с последующим снятием негативной коннотации. Это приводит к возникновению второго подхода к обозначенной теме. Его представители, следуя в основном логике обвинительных заключений 30-х годов, в то же время используют материалы, приведённые исследователями первого направления. Участие того или иного лица в заговоре подкрепляется, как правило, не только аргументацией, следующей из современного прочтения проблемы (введение ранее неизвестных архивных данных, использование иностранных источников), но и актуализацией, своего рода «реанимацией» материалов самих политических процессов, которые тем самым признаются достоверными. Так, предваряя публикацию протоколов допросов комдива Д. А. Шмидта, авторы работы «Двойной заговор. Тайны сталинских репрессий» отмечают следующее: «Перед вами — подлинные протоколы из реального следственного дела одного из фигурантов “заговора военных”. Так это выглядело на самом деле — это бесконечные допросы, очные ставки, постоянно меняющиеся доказательства… При этом говорить о “недозволенных” методах особо не приходится — поскольку нет доказательств того, что в это время они в органах применялись». И уже в качестве окончательного вердикта в отношении всего «процесса военных» говорится: «У нас нет никаких причин сомневаться в материалах следствия — по крайней мере в основных материалах». Сторонники этого подхода используют факт массовых репрессий, которые затрагивали людей, явно непричастных к «военному заговору», в качестве дополнительного аргумента в пользу существования разветвлённого заговора: «Противники Сталина намеренно фабриковали массу фальшивых дел, старались выиграть время, затормозить следствие, увести из-под удара своих и подставить “чужих”, создать путём чудовищной лавины массовых арестов обстановку дикого страха и паники в стране, чтобы их влиятельные сторонники, находившиеся на свободе, могли ею воспользоваться для военного переворота». Если учесть, что в качестве обоснования наличия заговора используются положения, выдвинутые первой группой исследователей, то позиция «чистых» конспирологов приобретает черты научности и объективности в глазах читателей.

Возникает вопрос: насколько «теория заговора» в современном российском социокультурном пространстве соотносима с теми или иными формами псевдонаучных концепций, направлений и т. д. Обратимся к такому варианту современной конспирологии, как «новая хронология», получившая в последнее десятилетие широкую известность в российском обществе. О весомой роли «новой хронологии» свидетельствуют следующие слова С. О. Шмидта: «Таким образом, “феномен Фоменко” в плане развития общественного сознания можно признать фактурой (т. е. своеобразием техники выражения) отечественного менталитета. Причём, именно постсоветского периода и показательной для определённой социокультурной среды». Среди своих предшественников сторонники данного направления называют множество имён, как практически неизвестных широкому кругу читателей, так и достаточно весомых. Это и иезуитский археолог XVIII в. Гардуин, и немецкий филолог начала прошлого века Балдауф, и английский историк Джонсон. Безусловным украшением, придающим блеск респектабельности всему генеалогическому древу «новой хронологии», следует всё же считать И. Ньютона. Но генетически «новая хронология» восходит к работам видного народовольца Н. А. Морозова, просидевшего в одиночной камере Петербургской крепости и Шлиссельбурге 25 лет. За время заключения Морозовым создаётся концепция, пересматривающая основные события древней и средневековой истории и заметно сжимающая все хронологические рамки.

Суть концепции состояла в том, что история древности и средневековья была создана, «сфальсифицирована» в XII-XIV веках. В реальности же на каждую эпоху «доисторической культуры» Морозовым отводится примерно по веку. Поэтому I век н. э. есть в действительности «каменный век», II н. э. — «бронзовый век», III век — «железный», являющийся одновременно началом латино-эллино-сирийско-египетской империи.

Опубликованные после выхода из заключения работы «Откровения в грозе и буре» (1907), «Пророки» (1914) не стали сенсацией, вызвав лишь умеренно оживлённую дискуссию среди профессиональных астрономов и математиков. Столь же малозаметным событием, но уже в первое десятилетие советской власти, явился выход многотомной работы «Христос» (тт. I-VII, 1924—1932 гг.). Сама личность Морозова, легендарного народовольца, в известной мере объясняла и извиняла в глазах современников определённую эпатажность его концепции. С одной стороны, признавалось значение борьбы с традиционной историографией. Психологически теория Морозова была «созвучна» умонастроениям новой эпохи, когда вся предшествующая история трактовалась как «прелюдия», этап протоистории, не имеющий высокой ценности. С другой стороны, явный экстремизм морозовского подхода объясняли теми же двадцатью пятью годами одиночного заключения, что служило ещё одним свидетельством кровавости самодержавного режима.

«Второе рождение» «новой хронологии» происходит на рубеже 70-80-х гг. прошлого века. Тогда группа авторитетных математиков во главе с А. Т. Фоменко и М. М. Постниковым, опираясь на метод статистического анализа, попыталась реанимировать концепцию Морозова, существенно раздвинув её границы, проведя ревизию истории человечества уже с III тыс. до н. э. Помимо собственно математических методов, исследователи активно использовали данные философии, филологии, геологии, археологии, архитектуры, эпиграфики, нумизматики, палеографии. Авторам удалось опубликовать ряд статей, в которых они формулировали свою теорию. Главными доказательствами верности «новой хронологии» выступают следующие положения. Основа метода — это данные астрономии, служащие для объективной датировки того или иного исторического события. Объективная астрономическая историческая идентификация состоит в том, что из того или иного древнего текста извлекаются упоминания о затмениях Луны и Солнца. Затем «на основе астрономических таблиц чисто механически выписываются даты всех затмений с этими характеристиками», что позволяет выделить «астрономический субстрат проблемы и препятствует прикрытию авторитетом астрономии шатких построений историков».

Для нас интересно, как в то время объясняли причины столь существенного хронологического сдвига сами творцы теории. Насколько в «новой хронологии» присутствовали, пусть и в имманентном виде, конспирологические подтексты? Авторы «новой хронологии» определяют причины хронологического казуса объективными факторами. Прежде всего, указывается на источниковедческий фактор. Подавляющее большинство исторических сведений о древних эпохах дошло до нас в передаче или, по крайней мере, в интерпретации средневековых хронистов, бывших монахами. Это в свою очередь приводит к ряду следствий. Монашество средневековой Европы отличалось тотальной безграмотностью, незнанием классической латыни, игнорировались или «перетолковывались» сочинения атеистически настроенных авторов. По мнению основателей «новой хронологии», античная история оказалась недоступной адекватному пониманию, что, к сожалению, стало традицией и для нашего времени. Из сказанного становится ясно, что «новая хронология» в те годы представляла собой не конспирологический дискурс, а один из вариантов лженауки, со всеми сопутствующими признаками. Это в первую очередь касается стремления опровергнуть устоявшиеся «догмы», пренебрежение к тем фактам, которые противоречат, «не стыкуются» с авторской моделью и т. д.

Советская официальная историческая наука, кроме упрёков собственно научного плана, инкриминировала сторонникам «новой хронологии» отсутствие классового подхода в понимании истории: «М. М. Постников, рассуждая об исключительности античного общества, абсолютно игнорирует его экономику, социальные отношения, классовую борьбу, без чего невозможно понимание процессов, проходивших в недрах этого общества. Он, видимо, незнаком с работами советских историков, много сделавших для исследования рабовладельческих отношений в античном мире, археологов, открытия которых способствуют пониманию производственных отношений того времени».

Третье и последнее на сегодняшний момент возрождение «новой хронологии» происходит уже в реалиях современной России. Книги Фоменко и его последователей издаются крупными для наших дней тиражами, общая библиография содержит несколько десятков названий. Из явления околонаучного андеграунда «новая хронология» переходит в разряд феноменов уже массового сознания. Почитателями и пропагандистами её стали такие несхожие личности, как Г. Каспаров и А. Бушков, публично выступающие в защиту «подлинной истории». Но самая интересная трансформация связана с действительно «новым» объяснением причин хронологического смещения.

Обратимся к явно конспирологической интерпретации отечественной истории с позиций «новой хронологии». Её основные события, даты, представители становятся объектами грандиозного заговора. Первым смелым шагом становится отрицание периода татаро-монгольского ига. Авторы заявляют, что «Орда была не иностранным образованием, захватившим Русь извне, а просто восточно-русским регулярным войском, входившим неотъемлемой составной частью в древнерусское государство». Столицей Орды объявляется кубанская станица Ханская, Батый оборачивается Батькой, что естественно упраздняет Куликовскую битву и т. д. Заложив краеугольный камень своей концепции, авторы уже тотально пересматривают, деконструируют традиционную, «романовскую», как они её называют, версию истории России. Согласно их версии, романовская династия осознанно фальсифицирует исторические данные, уничтожая, переписывая или подделывая документы: «Придя к власти, Романовы постарались максимально “заштукатурить” древнюю русскую историю. Поэтому историки эпохи Романовых (имея на то явные или неявные указания) старались “глубоко не копать” — это было опасно». Все древнерусские летописи, начиная с «Повести временных лет», являясь, как мы уже отметили, продуктом фальсификации, создавая заведомо ложный исторический образ, преследуют единственную цель — доказать легитимность притязаний романовской династии на престол. Подлинная же история есть борьба, гражданская война между Московским царством и Ордой, в которую входила южная Русь и средняя Волга. Ордынская династия, представленная князьями Черкесскими, в жестокой братоубийственной войне, включающей в себя восстание Разина, терпит поражение, обрекая себя тем самым на историческое небытие.

Уже на данном этапе можно сделать вывод, что «новая хронология» из лженауки превращается в научно закамуфлированный идеологический продукт. Совершенно нетрудно заметить, что все частные открытия «новой хронологии» (трансформация Батыя в Батьку и пр.), «исправления» генеалогий княжеских и царских династий базируются на идеологическом посыле евразийства. Напомним, что рождение евразийства является интеллектуальной реакцией на революционные и послереволюционные катаклизмы в российском обществе. Представители данного течения, осознавая полную бесперспективность белого движения, попытались найти объективные причины победы большевизма, которые бы давали возможность сохранения, а самое главное — развития исторической России.

Как известно, евразийцы в своём поиске приходят к бинарной схеме «Россия — Европа», противопоставляя эти два мира. Так, Н. Трубецкой, используя понятийный аппарат Данилевского, декларирует неизбежность противостояния романо-германскому (европейскому) миру в достаточно воинственном духе: «Европеизация является безусловным злом для всякого неромано-германского народа. <…> С этим злом можно, а следовательно, нужно бороться всеми силами». Тот факт, что евразийцы активно используют положения тех или иных естественных наук для обоснования своей концепции, отнюдь не делает их выкладки научными, ибо в них господствует прежде всего идеологическая установка, под которую авторы «подбирают» те или иные эмпирические данные. Здесь необходимо заметить, что и «новая хронология» всячески подчёркивает научность своих построений, оперируя научной терминологией, различного рода схемами, диаграммами, обильно оснащая свои тексты справками, ссылками и т. д.

Необходимо и правомочно также обоснование параллели между социокультурными и политическими реалиями эпохи рождения евразийства и временем ренессанса «теории заговора» в России. И двадцатые, и девяностые годы XX столетия объединяет кризис идеологии, последствия которого традиционно тяжело переживаются российским обществом. Но если кризис двадцатых годов был в какой-то степени, пусть и не полностью, преодолен, то современная тревожная ситуация не только далека от разрешения, но и проявляет тенденцию к дальнейшему усугублению. Поэтому трансформация «новой хронологии» в одну из разновидностей «теории заговора» представляется закономерной и неизбежной.

В ответ на критические отзывы в адрес «новой хронологии» со стороны академических кругов — выходит сборник статей с говорящим названием «Заговор против русской истории (факты, загадки, версии)», авторы которого открыто декларируют следующие положения: «Мы не претендуем на то, чтобы наши заметки расценивались как научный труд. Поэтому вы не обнаружите здесь строгих научных формулировок, ссылок на конкретные страницы цитируемых книг и так далее. Наша цель скромнее: рассказать читателям о том, как, когда и кем мог быть организован заговор против русской истории. Заговор, ставивший своей целью принизить великое прошлое нашего Отечества, извратить роль наших предков в мировой истории» {721} . Концептуальное ядро сборника практически полностью отражает тезис Носовского и Фоменко о фальсифицировании отечественной истории династией Романовых. Действительно, не утруждая себя обращением к научным источникам, авторы на основе «новой хронологии» создают один из вариантов «теории заговора». Если у Фоменко и Носовского Романовы лишь используют хронологические смещения для утверждения своего господства в России, то авторы книги делают упор на изначально конспирологическом характере самой династии российских царей. Объяснение этому находится в нерусском происхождении рода Романовых, основатель которого Андрей Иванович Кобыла являлся выходцем из Пруссии. Из данного посыла следует неизбежный вывод: «Не случайно поэтому, что волею судьбы оказавшись сначала около, а затем и на российском троне, первые Романовы стали активными проводниками пронемецкой, прозападной политики».

Размах фальсификаций в русской истории можно оценить лишь по одному из многих приведённых примеров. Авторы обращают внимание на реконструкцию Успенского и Архангельского соборов во времена правления Алексея Михайловича, в ходе которой оказались утраченными фрески, выполненные Дионисием в 1513-1515 гг. Причиной сего выступает содержание фресок, о котором мы узнаём из частично сохранившихся росписей Благовещенского собора. На этих фрагментах присутствует изображение родословного древа Христа, включающего: Дмитрия Донского, Василия Дмитриевича, Ивана Ш, Василия III, Платона, Плутарха, Аристотеля, Вергилия, Зенона, Фукидида.

Интересным примером конспирологической трактовки «новой хронологии» служит работа И. В. Давиденко «Ложные маяки истории», в которой предлагается глобальный пересмотр уже мировой истории. Ревизия истории проводится с позиции анализа эволюции технических средств, которая является полноценным зримым и объективным источником знаний о прошлом, в отличие от традиционных письменных источников. «Бумага оказывается ненадёжным носителем исторической информации. А на какой бумаге, какого времени изготовления написано было “Слово о полку Игореве”? Эти бумаги уж явно хранились не в шкатулке из нержавеющей стали». Среди многочисленных доводов в пользу «новой хронологии» особо выделяется тезис о невозможности использования железа и других металлов на ранних стадиях развития человечества. «Железным инструментам не более 600 лет. Для их изготовления необходимо полосовое железо, которое кузнец или слесарь-инструментальщик нагревает в горне, куёт, обрубает, пробивает, насекает, склёпывает, затачивает, если нужно — закаливает». Подобные, со вкусом перечисленные операции немыслимы вне рамок высокоразвитой цивилизации, обладающей комплексными практическими и теоретическими знаниями. Таким образом, «век железа» смещается к эпохе средневековья, когда и был изобретён полноценный горн, автоматически корректируя мировую хронологическую шкалу.

Проблема возникает при обращении к данным археологии, демонстрирующим несколько иные результаты. Чем можно объяснить наличие большого числа металлических орудий, найденных на обширной территории учёными разными эпох и народов? Автор отказывается признавать это результатом добровольного заблуждения, ссылаясь на самоочевидность и доступность его построений широкому кругу как профессионалов, так и просто образованных людей. История теперь рассматривается как процесс перманентной целенаправленной фальсификации. С подобных позиций исторические события приобретают особое «конспирологическое» измерение. Так, египетская экспедиция Наполеона 1798-1799 годов имела под собой иную, отличную от общеизвестной, подоплёку. «Пятнадцать месяцев для энергичного генерала в Египте — срок немалый, территория под контролем французов не так уж велика, развлечений особых нет. Тем более что 175 учёных для чего-то прикомандированы к экспедиции. Не для забавы привезены десятки ящиков самых современных инструментов». И так, с помощью 175 учёных, возникла гробница Тутанхамона, наполненная артефактами, не имеющими никакого отношения к древнеегипетской цивилизации.

Как известно, при Российской Академии Наук работает комиссия по борьбе с лженаукой, инициирование создания подобной структуры не в последнюю очередь объясняется широкой популярностью работ Фоменко, Носовского и их сторонников. Но в силу обрисованных нами причин социального, политического, культурного порядка — «новая хронология» перерастает узкие рамки лженауки, становясь частью общественного сознания, в борьбе с которым комиссия, даже созданная РАН, вряд ли добьется эффективных результатов.

Наряду с «новой хронологией», в последнее время получают распространение концепции «праславянской цивилизации», удлиняющие историю славянского этноса на несколько тысячелетий. Славяне (русы) объявляются самым древним народом Земли. Как и пропагандисты «новой хронологии», сторонники «праславянской цивилизации» в своих построениях опираются на систему рациональных доводов. Например, Г. С. Гриневич в работе «Праславянская письменность: результаты дешифровки» подтверждает тезис о древности славянского этноса ссылкой на данные лингвистического анализа.

Результатом анализа становится утверждение, что праславянский язык является первым письменным языком человечества. Его следы отыскиваются в самых известных древних письменных источниках: от Фестского диска, критских текстов до этрусских, протоиндийских памятников. Профессиональные историки, критикуя подобные открытия, указывают на ненаучный характер построений, их заданность, приводящую к подтасовкам и передёргиваниям. «Придумывание “праславянских” переводов требует коверкания смысла, и в результате вместо ясно читаемых на этрусском зеркале имён изображённых на нём мифологических персонажей Атланта и Мелеагра возникает надуманная абракадабра: “Теперь, надежда вчерашняя. Давит воздухом всё немилосерднее. Аура приносит себя в жертву”».

Действительно, если рассматривать методику исследования фактических данных, то невозможно не заметить, что исходным пунктом рассуждений становится формулирование некоторого установочного положения, не подкрепляемого эмпирическими данными, резко контрастирующего с точкой зрения официальной науки. Но в дальнейшем цепь рассуждений приобретает логически безупречный вид, внешне соответствуя всем канонам научных текстов. Продемонстрируем это на примере работы А. А. Абрашкина «Предки русских в древнем мире», логическая структура которой отражает особенности подобного рода сочинений.

Автор, в частности, пытается выявить генезис такого известного мифологического персонажа, как Баба-яга. Согласно взгляду А. А. Абрашкина, научный анализ должен строиться на «выделении схожих черт в образах богинь и доказательстве этимологической близости их имён». Слово «яга» объявляется соотносимым с понятиями «шума», «гама», метко подмечается, что звукоподражание «га» ассоциируется с гусиным криком, смехом «ха-ха-ха» мы поминаем Великую Богиню Бабу-ягу. Наконец, призывное междометие «гей», безусловно, приводит нас к имени древнегреческой богини Геи. Уже из последнего следует тот факт, что весь пантеон древнегреческих богов обязан своим существованием ариям, родиной которых объявляется Русская равнина, являющаяся в V-VI тыс. до н. э. очагом возникновения трипольской археологической культуры. Подобные заявления сопровождаются сведениями и ссылками, истинность которых не вызывает ни малейшего сомнения: «Вавилон — город на Евфрате, был столицей Древнего и Нового Вавилонского царств» и т. д.

На первый взгляд, концептуальное ядро «теории» «праславянской цивилизации» является паранаучным и напрямую не соотносится с «теорией заговора». Но отсутствие конспирологического аспекта в содержании теории компенсируется конспирологической формой бытования самой теории «праславянской цивилизации». Ярким подтверждением тому служит развернувшаяся дискуссия вокруг «Велесовой книги», которая была объявлена уникальным памятником истории русичей одними и фальшивкой другими. Конспирологический характер носит уже само обнаружение её в 20-е гг. XX века. Эмигрантский историк-любитель Ю. П. Миролюбов, живший в Бельгии, знакомится с Ф. А. Изенбеком, бывшим полковником Белой армии. В студии Изенбека, занимавшегося художественным творчеством, Миролюбову демонстрируют доски, покрытые загадочными письменами. По словам полковника, доски попали ему в руки во время гражданской войны в России, были случайно найдены в разорённом дворянском имении князей Задонских в Великом Бурлуке Харьковской губернии. Более пятнадцати лет уходит у Миролюбова на переписывание и дешифровку текста, так как Изенбек запретил выносить доски за пределы студии. После смерти Изенбека в 1941 г. следы таинственных дощечек теряются. Публикуются фрагменты «Велесовой книги» только в 1957 г. в выходящем в Сан-Франциско ротапринтном журнале «Жар-птица». Полностью текст издаётся уже после смерти Миролюбова, другим непрофессиональным историком С. Лесным (Парамоновым) в 1966 г. Таким образом, по-своему справедливы слова А. И. Асова, ведущего российского велесоведа: «История спасения “Книги Белеса” необычна, и многое в ней приходится объяснять редким и счастливым стечением обстоятельств».

Современный исследователь И. Н. Данилевский выдвигает весьма остроумную версию происхождения истории открытия «Велесовой книги». Он обращает внимание на схожий сюжет в повести Д. Лондона «Сердца трёх», когда главным героям старый индеец передаёт «клубок бечёвок, завязанных в узлы», оказавшийся узелковым письмом древних майя. Указывая на очевидные совпадения, Данилевский делает вывод: «Судя по всему, это не случайно. Ю. П. Миролюбов просто хорошо знал творчество Джека Лондона. И когда фантазия ему отказала, использовал готовые образы». Предположение Данилевского, при всей его оригинальности, не представляется нам абсолютно верным. Указанный эпизод из повести Д. Лондона является типическим для приключенческой литературы. Сошлемся хотя бы на романы Р. Хаггарда, Л. Буссенара, Л. Жаколио. Кроме того, предложенное объяснение предполагает наличие некоторого элемента литературной игры, свойственной ушедшей эпохе Серебряного века и наступающему веку постмодернизма. Но, как нам известно, Миролюбов, несмотря на то, что был непрофессиональным историком, крайне серьёзно относился к своим разысканиям. Показательно, что интерес к русской праистории у Миролюбова был обусловлен его поэтическими опытами. По просьбе брата Николая, погибшего в годы гражданской войны, Миролюбов собирал материалы для исторической поэмы «Песнь о Святославе Хоробре, князе Киевском», которая представляла собой поэтическую метафору с достаточно прозрачными иносказательными образами. Поэтому если он и сознательно совершает подлог, создав «Велесову книгу», то опирается на иной образец, а не на тривиальные ходы развлекательной литературы.

На наш взгляд, более адекватным вариантом идентификации истории происхождения «Велесовой книги» служит конспирологическая модель, наиболее ярко проявившаяся на отечественной социокультурной почве. Мы имеем в виду, прежде всего, историю появления одного из знаковых текстов «теории заговора» — «Протоколов сионских мудрецов». Следует заметить, что существует несколько основных версий происхождения «Протоколов», изложенных, с теми или иными отклонениями, как отечественными, так и зарубежными конспирологическими авторами. Следует подчеркнуть, что в нашем анализе мы обращаемся не к научным источникам, посвященным возникновению «Протоколов сионских мудрецов», а именно к представлениям об этом в отечественной конспирологической мысли.

Итак, в первую очередь нас интересует история знакомства широкой публики с текстами «Протоколов». Согласно большинству версий, «Протоколы», получившие известность после публикации их С. Нилусом в приложении к своей работе «Великое в малом» в 1905 г., имели хождение и до этого момента в рукописных и гектографических вариантах. «Первый публикатор Сионских протоколов- Ф. П. Степанов в 1895-1897 годах не сделал никакого предисловия к изданию и только спустя 30 лет оставил письменное свидетельство, что получил их от чернского уездного предводителя дворянства А. Н. Сухотина. Последний же взял их у одной знакомой дамы (фамилию он не назвал), проживавшей в Париже, которая в свою очередь нашла их у своего приятеля, кажется, из евреев, тайно перевела и привезла в Россию». Уже здесь явственна параллель: оба источника до своего официального обнародования были знакомы узкому кругу избранных, что придаёт работам некоторую таинственность и указывает на необычные источники их возникновения.

Если говорить о текстологической проблеме, обратим внимание на наличие такого момента, как описание репродукции текста. Как говорилось выше, Миролюбов особо подчёркивал тот факт, что «Велесова книга» копировалась им в течение пятнадцати лет. В истории появления «Протоколов» присутствует аналогичная деталь. «В Югославии, в Бана-Лука, знакомая графа И. С. Ланского Маньковская сообщила ему, что её кузина Лотина рассказывала ей в Футоге (Югославия), <…> что в 1896-м (или 1897-м) она видела в имении Алексея Николаевича Сухотина “Медведки” Тульской губ., как сестра Сухотина, Варвара Николаевна, в беседке в саду переписывала рукопись Сионских протоколов, написанную зелёными чернилами».

В дальнейшем следы рукописи теряются на долгое время, и всплывает она уже в советское время в связи с бернским процессом середины 30-х годов. В 1933 году еврейская община Берна подаёт в суд на швейцарских распространителей «Протоколов», обвиняя их в торговле «непристойной литературой». Целью иска было не просто доказательство «непристойности» текста, но и куда более масштабная задача — признание «Протоколов» фальшивыми, продуктом «царской охранки». В качестве организатора «написания» исходного текста был назван П. И. Рачковский — руководитель заграничной агентуры Департамента полиции. Эксперты со стороны истцов сделали запрос в Ленинскую публичную библиотеку, откуда пришло подтверждение о наличии в отделе редких изданий рукописи под названием «Древние и современные протоколы собрания сионских мудрецов». Подтверждением тому служили пересланные пять фотокопий титульного листа рукописи и первых страниц. Через Австрийскую национальную библиотеку с аналогичной просьбой — предоставить фотокопию рукописи — обратился Ионак фон Фрейенвальд — эксперт стороны ответчиков. «В письме от 16 марта 1937 года Библиотека им. Ленина сообщила национальной библиотеке, что названное издание в её фондах отсутствует и в связи с этим никакая иная информация по этому вопросу не может быть представлена». Эта деталь дала возможность впоследствии адвокату ответчиков Руфу поставить под сомнение подлинность предоставленных стороной обвинения документов.

Таким образом, мы можем зафиксировать ещё одну параллель в бытовании двух текстов. Как в случае с «Велесовой книгой», так и при обращении к «Протоколам сионских мудрецов» — утраченными оказываются источники текста. Так, от «Велесовой книги» сохранился лишь «фотостат» одной из дощечек, присланный С. Лесным в 1960 г. в Советский славянский комитет АН СССР. Исследование «фотостата» оказалось затруднено тем, что сфотографирована была не сама дощечка, а её рисунок. Таким образом, учёные столкнулись с отсутствием даже аутентичной копии материала. В отношении «Протоколов» наблюдается схожая ситуация. Недоступным оказывается первое гектографическое издание, анализ которого, безусловно, прояснил бы происхождение самой рукописи. Причём в обоих случаях находятся объяснения, вполне укладывающиеся в конспирологическую схему. «Версию Степанова, в частности, подтверждает существование гектографированного издания 1895 года, хранившегося ещё в начале 30-х годов в Государственной библиотеке СССР им. В. И. Ленина. В 60-х годах при проверке фондов библиотеки этого экземпляра не оказалось, он таинственно исчез». Закономерным представляется, что факт отсутствия первоначального варианта текста для конспирологического сознания служит доказательством его истинности. Даже исследователи, критически настроенные по отношению к «теории заговора», вынуждены признать объективную корреляцию между историей текста и его конспирологической интерпретацией. М. Хагермейстер в следующих словах подводит итог всем попыткам отыскать первоначальный вариант «Протоколов», а следовательно, и определить их автора: «Мы можем быть уверены лишь в том, что это издание существовало, по крайней мере, до процесса в Берне, и что оно не является мистификацией. Но главный вопрос — кем, когда и с какой целью был создан этот текст — остаётся открытым».

Наконец, важны полемические приёмы сторонников подлинности документов. Даже самые неблагоприятные, но научно обоснованные мнения экспертов по поводу подлинности «Велесовой книги» или «Протоколов», с их точки зрения, свидетельствуют о противоположном, становясь положительными доказательствами. Так, после получения материалов С. Лесного была проведена тщательная палеографическая экспертиза. Мнение одного из авторитетнейших специалистов в данной области — Л. П. Жуковской было однозначным: «Велесова книга» является не древнейшим письменным памятником, но фальсификацией, хотя и интересно выполненной. В частности, отмечалось, что начертание письменных знаков отдалённо напоминает систему письма деванагари, используемую в санскритских текстах. Но, несмотря на эту оговорку, вывод о фальсификации, опиравшийся на языковедческий анализ, показавший, что в тексте сочетались славянские языки различных эпох, был удручающе однозначен.

Сторонники «праславянской цивилизации» уже в наши дни трактуют указанные отдельные положения работы Жуковской как доказательства подлинности древнего памятника, делая акцент на невозможности в условиях коммунистической цензуры существования внеидеологической гуманитарной науки. «Но даже и в этих обстоятельствах Л. П. Жуковская дала понять тем, кто разбирается в вопросе, что на самом-то деле она определила подлинность дощечки и даже привела строгое палеографическое доказательство этому». Таким образом, рациональные доводы оппонентов не игнорируются, но переосмысливаются в рациональном же ключе.

Схожая ситуация наблюдается и в ходе полемики по поводу подлинности «Протоколов». Следует оговориться, что либерально настроенная часть российского общества отрицала подлинность «Протоколов» с самого момента их публикации. Но отрицание это носило в основном эмоциональный характер, не подкреплённый объективным научным анализом. Ситуация коренным образом изменилась в 20-е годы XX века, когда с эмигрантской волной текст «Протоколов» попадает на Запад. Именно в те годы возникает критическая версия рождения «Протоколов», дошедшая с небольшими изменениями до наших дней. Она основывается на сопоставлении текстов «Протоколов» с «Диалогом в аду между Монтескье и Макиавелли», принадлежащим перу М. Жоли. М. Жоли — второстепенный политический деятель и литератор республиканского толка во Франции 60-70-х годов, издаёт «Диалог» в 1864 г. в Бельгии. Текст «Диалога» представляет собой образец незамысловатой сатиры на «деспотический режим» Наполеона III. На основе выявленной текстологической и семантической близости двух текстов делается вывод о вторичности «Протоколов». Вот как об этом говорит известный западный исследователь Н. Кон: «Более 160 отрывков в «Протоколах» — две пятые всего текста — откровенно взяты из книги Жоли; в девяти главах заимствования достигают более половины текста, в некоторых до трёх четвертей, а в одной (протокол VII) — почти целиком весь текст».

Как это ни парадоксально, сторонники подлинности «Протоколов» не отрицают того, что между двумя указанными текстами существует прямая связь, но трактуют это с несколько иных позиций. Для них семантическая близость текстов указывает лишь на общий источник их происхождения: «Обвинение в плагиате подрывало доверие к этому серьёзному документу и давало основания относиться к нему как к чему-то не заслуживающему внимания. А о том, что “Диалог” был таким же продуктом иудейско-талмудической мысли, как и Сионские протоколы, еврейские вожди, конечно, молчали». Итак, на основании проведённого анализа мы можем зафиксировать следующие результаты. «Теория заговора» и современные российские паранаучные проекты имеют не просто случайным образом данные структурные и содержательные параллели, но представляют собой явления, относящиеся к единому концептуальному ядру. Содержательная же широта его выражения свидетельствует об актуальности и востребованности «теории заговора» — не только применительно к социально-политическим процессам, но и к иным сферам жизни общества. Адаптация «теорией заговора» тех или иных концептуальных построений изначально неконспирологического характера свидетельствует о том, что в современных условиях именно придание конспирологического статуса обеспечивает социальную востребованность, интерес со стороны широкой аудитории.

Эмпирическим подтверждением тому служит востребованность паранаучных проектов в конспирологии и с содержательных позиций. Отдельные положения паранаучных концепций становятся органическими частями конспирологических работ. Обозначенный процесс берёт своё начало ещё в советскую эпоху. Так, обратимся к уже упомянутой выше работе В. Н. Емельянова «Десионизация». Конструируя свой вариант отечественной истории, центральным положением которого является отрицание христианства, трактуемого как орудие «сионизма», автор обращается к «Велесовой книге». Именно «Велесова книга» становится одним из первых объектов посягательства со стороны «иудейского безродного христианства». «Нестор, вдохновляемый иудейской безродностью христианства, взял на себя “во славу Христову” миссию генерального цензора всего, что до него было создано. Вся предшествующая проклятому 988 году история Руси была пересмотрена с классовых позиций иудейских хозяев».

Результатом анализа современной конспирологической парадигмы в России являются следующие моменты. Как уже говорилось выше, этноцентрическая модель «теории заговора» вытесняется на периферию конспирологического дискурса. Ярким примером тому служит эволюция взглядов А. Г. Дугина — представителя оккультной версии конспирологии. Объявляя себя учеником и продолжателем Р. Генона, Дугин на первом этапе своего развития придерживался этноцентрической версии «теории заговора», в центре которой находился оккультно толкуемый «еврейский вопрос». Так, в упомянутой работе «Конспирология (наука о заговорах, тайных обществах и оккультной войне)» утверждалось следующее: «Генон указывал на наличие значительного числа иудеев среди активистов наиболее страшных и разрушительных тенденций в современной цивилизации. А также среди “агентов влияния” контр-инициации». К подобным деятелям контринициации относятся достаточно разноплановые личности. Это и представители мистико-оккультных кругов: С. Л. Мазере, М. Теон, А. Алфасса. Кроме того, приводится ряд имён, известных более широкому кругу читателей: 3. Фрейд, А. Эйнштейн, А. Бергсон. Таким образом, несмотря на солидный мистико-оккультный антураж, мы имели дело с традиционной версией этноцентрической «теории заговора», генетически восходящей к конспирологической парадигме XIX столетия. Социальные процессы детерминируются, по мнению Дугина, расовым фактором, который легко «вычислить» научными способами: «Наука, изучающая группы крови и их особенности (серология), на базе статистического анализа пришла к выводу о некоторой связи группы крови с расовой спецификацией народов. В зависимости от народов, наций и континентов сильно варьируется процентное соотношение 4-х групп населения». Наличие I и II группы крови свидетельствует о нордическом происхождении субъекта, который подаётся как «арийский тип»: «Высокий рост, белые кудри, белый цвет кожи, высокий лоб, сильный подбородок, узкий продолговатый череп (долихокефалия), высокая переносица и прямой тонкий нос, уголки глаз на одном уровне, ровные невыдающиеся скулы, длинные ноги, широкие плечи, прямая осанка». Длинноногим кудрявым выходцам с северного континента Арктогеи противостоят носители третьей группы крови: коротконогие, круглоголовые, с выступающими надбровными дугами, чёрными курчавыми волосами и длинными руками. Нетрудно заметить, что автор воспроизводит типичный расовый антисемитский стереотип, замаскировав его указанием на Гондвану — доисторический суперконтинент, объединяющий сегодняшние Африку, Южную Америку, Австралию, Индию и Аравию. Будучи антитезой Арктогеи, жители которой постигли кристальную ясность «космоса-природы-языка-мысли» (понятие А. Дугина), Гондвана взрастила людей-животных -«бессловесных и безмозглых». Им даётся не менее пышная характеристика: «хаос-смешение-инстинкт-эмоция-произвол». Увы, сохранить чистоту арктической расы не удаётся. В дело вступают климатические и геологические факторы. Две антагонистические расы с неизбежностью сближаются. В мире воцаряется гондваническое смешение, начинается знакомая нам история человечества, в которой тем не менее продолжается незримая борьба этих двух начал. Со временем конфликт переходит в конспирологическую плоскость как «великая борьба континентов». Здесь можно вспомнить упоминавшийся сюжет о двух тайных орденах: «Квинты» и «Кварты», изобретённых Грассе д'Орсе. Если опустить запутанную и противоречивую историю их взаимоотношений и борьбы, то можно сказать, что «Кварта» — орден Солнца — и «Квинта» — орден Луны, — явно соотносятся с нордическим и гондванистическим началами.

Затем, проделав определённую эволюцию, точнее сказать, совершив очередной мировоззренческий скачок, исследователь приходит к иной, более усложнённой конспирологическои схеме, добавив в неё «евразийский элемент», но сохранив при этом расовый аспект. В. Шнирельман отмечает сохранение расового дискурса в новом «евразийском измерении» Дугина: «Если раньше, вслед за Виртом и другими расистами, Дугин доказывал вред расового смешения, то сегодня, рисуя русских продуктом смешения “белой и жёлтой рас”, он уверяет, что это усиливает великороссов, вооружая их “имперской, евразийской психологией”». Говоря о плодотворности подобного смешения, Дугин сохраняет расовый подход в качестве постоянной константы своих противоречивых взглядов. Согласно его новому подходу, «теорию заговора» следует применять не в рамках дихотомии «еврейский этнос — нееврейский (русский) этнос». Отныне «тайная война» ведётся внутри самого еврейского этноса. Дугин отказывается от понимания данного этноса как единого социокультурного и религиозного объединения (организации, партии, ордена, лобби и т. д.), что соответствует, как было показано выше, классической конспирологической парадигме. Нам предлагается новый — персоналистический подход к данной проблеме. Выделяются два вектора развития еврейского этноса: хасидско-традиционалистическии и противостоящий ему западно-буржуазный. Что же составляет сущность их различия? Для первого характерны следующие психологические черты и их исторические следствия: «Мистицизм, религиозный фанатизм, крайний идеализм, жертвенность, глубокое презрение к материальной стороне жизни, к стяжательству и рационализму. Но кроме ортодоксально религиозной среды, тот же самый психологический тип давал, секуляризируясь, пламенных революционеров, марксистов, коммунистов, народников».

Вслед за Я. Бромбергом, известным эмигрантским автором евразийского толка, Дугин говорит о еврейском восточничестве и еврейском западничестве. Для первого характерным оказалось желание «слиться» с «большим» (русским) народом в едином мессианском порыве. Этим самым и объясняется непропорциональное участие евреев в революционном движении. Уже здесь можно заметить «переворачивание» традиционной конспирологической схемы. Гетероэтническая активность отныне трактуется не как знак заговорщицкой деятельности, направленной на онтологический «подрыв» «большого» народа со стороны малого этноса. Напротив, участие малого народа в русских революционных партиях понимается как следствие социокультурного притяжения малого этноса к большому русскому социокультурному пространству. Еврейское же западничество имеет иные политические, религиозно-культурные источники: от маймонидского рационалистического талмудизма до просвещенческого гуманизма. Отношения между двумя течениями были и остаются неизбежно враждебными, что определяет общий вывод Дугина: «Еврейство, представляя собой этнорелигиозное единство (что, впрочем, под вопросом), все же является сущностно разделенным на два лагеря, на два “ордена “, на две “общины “, на два типа, которые в определенных критических ситуациях демонстрируют не только различие, но и фундаментальную враждебность» {746} .

Итак, ядром заговора является отныне не межэтническое противостояние, но конфликт внутри самого этноса, являющегося в классической натуралистической конспирологической интерпретации субъектом собственно заговора. Примеры подобного противостояния следующие. Это некоторые из высказываний К. Маркса, в частности, приведённые в его статье «К еврейскому вопросу», из которых, по мысли автора, следует, что основатель научного коммунизма являлся представителем хасидско-традиционалистического направления, которому свойственны эсхатологические настроения. Антикапитализм и антибуржуазная интенция учения Маркса теперь объясняются не с классовых, как это было раньше, позиций, но как следствие определённой религиозно-культурной интерпретации. Заметим, что подобный подход трудно назвать новаторским или оригинальным. Практически об этом же писал почти сто лет тому назад С. Н. Булгаков в хрестоматийной работе «Карл Маркс как религиозный тип». Хасиды волюнтаристски сближаются с православием, сферой синтеза объявляется уже названный выше эсхатологизм, свойственный и течению внутри иудаизма, и православию. Следующим шагом становится анализ революции 1917 года в России. Если классическая расовая конспирологическая схема делала упор на «переизбыток» евреев в структурах советской власти как на весомое доказательство «еврейского заговора», то Дугин, признавая участие большого количества евреев в новой постреволюционной социальной реальности, интерпретирует этот факт несколько иначе. Согласно его посылу, этническое маркирование не должно восприниматься в качестве единственно верного подхода. Как уже отмечалось выше, синтез еврейского и русского начал приводит к окончательному размежеванию: западническое еврейство связывает свою судьбу с европейской социокультурной моделью, восточно-хасидское — с будущностью евразийского пространства. Но преодолеть изначальный расовый исток своих теоретических построений «новый евразиец» не в состоянии, несмотря на публичный отказ от расового детерминизма. Достаточно отчётливо этот феномен фиксирует российский исследователь: «“Иудейский фактор” продолжает тревожить его воображение, и, забыв о разделении евреев на два оппозиционных лагеря, он отождествляет лидера атлантистов, США, с древним Израилем, а американское общество с еврейским, и евреи снова целиком оказываются антиподом Евразии. Иными словами, Дугин находится в плену того “архетипа”, который сам же когда-то и создал».

Среди множества современных российских конспирологических концепций наиболее социально ориентированной является схема, предложенная Д. Е. Галковским. Достаточно известный философ -автор культового «Бесконечного тупика», он в последние годы уделяет пристальное внимание «теории заговора». В его газетно-журнальных и сетевых публикациях, можно сказать, на глазах читателей, рождается достаточно сложная, разветвлённая конспирологическая вселенная. Исходным посылом выступает тезис о России как криптоколонии Англии. В отличие от классических колоний империалистического «образца», криптоколония имеет принципиально иной характер. Во-первых, население криптоколонии не подозревает о своем колониальном статусе, считая свое государство независимым и свободным. Данное обстоятельство служит мощным препятствием для антиколониального освобождения или хотя бы осознания положения вещей. Во-вторых, управление криптоколонией осуществляется не прямым административным путём, но посредством лабораторно созданной «туземной элиты». Даже элита обладает лишь относительным пониманием природы своего происхождения и предназначения. Поэтому нередкими являются ситуации выхода элиты криптоколонии из-под контроля, включая даже прямой конфликт с метрополией. Следовательно, с некоторой периодичностью жизненной необходимостью становится «перепрограммирование» и «перезагрузка» колониальной элиты. Этими процессами и объясняются ключевые события российской истории последних столетий.

Обратимся к частным моментам «теории заговора» Галковского, иллюстрирующим его основной тезис — криптоколониальность российского общества. Одним из таковых является анализ старообрядчества. Исследователь особо подчёркивает социально-политический аспект раскольничества: «С точки зрения раскольников, русский царь — это антихрист, а русские, исповедующие официальное православие, — зловредные еретики. Еретики номер один, гораздо опаснее, чем католики, протестанты или даже мусульмане. То есть старообрядчество — это антирусская космополитическая секта». Обращается внимание на неожиданный успех старообрядцев в финансовых и промышленных сферах, несмотря на косность мышления и фискальные ограничения со стороны государства. Причина тому, согласно авторской концепции, не в бережливости, трудолюбии или особой корпоративной организованности старообрядческих предпринимателей, а в факторах внешнего свойства, непосредственно указывающих на роль Англии. Важная роль отводится коммерческому агенту в России фирмы «Ди Джерси и К» Людвигу Кнопу. В 40-х годах XIX века он фактически создаёт «старообрядческое экономическое чудо»: «Открыл кредитную линию малограмотным сектантам, укомплектовал их мануфактуры самым современным оборудованием, предоставил в распоряжение английских техников и управленцев». Естественно, что это делалось не из-за особой приязни к религиозным диссидентам или из тонких коммерческих расчётов. Целей было несколько. С одной стороны, присутствовало стремление подорвать основы зарождающейся независимой российской промышленности. Так, в 1845 году закрылась крупная «Нарвская мануфактурная компания», основанная отечественным капиталом. В целом эта часть операции была успешной: Англия получила гарантированное превосходство в финансовой и технологической областях, контролируя, посредством старообрядцев, темпы развития российской промышленности. Куда более крупной задачей было создание «пятой колонны» внутри российского общества. В отличие от «оперетточного», «таинственного» масонства, выполнявшего функцию отвлечения, «обыденные» старообрядцы обладали реальными денежными и организационными ресурсами.

В этом контексте переосмыслению подвергается роль такой известной личности в истории России, как С. Морозов. «Причуды» российского миллионера получают логическое объяснение, если исходить из предположения о его подчинённости «английскому центру». Отсюда и культурные начинания, финансируемые Морозовым: строительство МХАТа и активное участие в жизни театра: «Станиславского и Чехова перекашивало от рекомендаций Морозова, предлагавшего ставить “Дачников” Горького, пьесы Скитальца, Леонида Андреева и тому подобную “ревмакулатуру”. Было ли это личной инициативой Морозова или выполнение чьего-то поручения? Наверное, ближе к истине второе». Таким образом, Британская империя внимательно следила не только за финансово-промышленной стороной развития своего конкурента, но создавала соответствующую культурную среду, разлагающую противника изнутри. Тотальность контроля, система многоступенчатых «подстраховок» и предопределили в конечном счете печальную судьбу не только Морозова, но и всей Российской империи. Последовавшая февральская революция свидетельствует о плодотворности практики использования старообрядцев, продемонстрировавших управляемость и «завязанность» на интересах Англии: «Старообрядец Гучков был военным министром и главой кадровой чистки русской армии. Старообрядец Авксентьев был министром внутренних дел. Да и сам февральский переворот во многом был успешным из-за отказа казаков-старообрядцев разгонять демонстрации. Связь с казаками поддерживалась через большевика Бонч-Бруевича».

Не менее показательна концепция Галковского, касающаяся интерпретации в «теории заговора» роли евреев. По мнению автора, бессмысленно говорить о каком-либо даже потенциальном еврейском заговоре, если учитывать конкретное соотношение возможностей еврейского этноса и тех социальных систем, на которые он, якобы, покушался. Соотношение это не в пользу «сионских мудрецов». «Голая» этничность всегда проигрывает сложным социальным системам (государствам, империям), так как лишена вариативности, «запаса прочности» при решении долговременных, стратегических задач. Реальность же состоит в том, что еврейский этнос нужно понимать не как субъект «теории заговора», но в качестве его объекта. Примеры конспирологического использования евреев весьма многочисленны и не ограничены действиями лишь английской империи. Так, в России была проведена операция по «созданию хазар»: «В XIX веке аппарат Российской империи решил в утилитарных целях (“разделяй и властвуй”) выделить в быстро консолидирующемся еврействе группу крымских евреев-караимов. Тут же инициативные ренегаты из числа польско-литовских евреев записались в выдуманное сословие и стали писать фантастические документы о будто бы трёхтысячелетней истории мирового караимства». Возникновение концепции «мирового еврейского заговора» совпадает по времени с ожесточённой борьбой европейских государств за мировую гегемонию. В ходе этой борьбы конспирологические схемы, акцентирующие внимание на «еврейском заговоре», служили средством маскировки. Возникает поразительный эффект: сама конспирология конспирологична по своему происхождению.

Галковский обращает внимание на фигуры конспирологов, разрабатывавших еврейский вектор «теории заговора»: «Кто же такой Дуглас Рид? Кадровый сотрудник Интеллидженс Сервис, мастер чёрного пиара, ведущий сотрудник лондонской “Таймс”. Специализировался на антинацистской пропаганде. После Второй мировой войны по приказу начальства сделал оборот на 180 градусов и занялся разоблачением “мирового жидомасонского заговора”. В полном соответствии с приёмами геббельсовской пропаганды». Противодействие английским планам оказывали США, что можно увидеть по американской борьбе с «антисемитизмом», то есть пропагандистской формой «еврейской теории заговора». Возвращаясь к российским реалиям, Галковский говорит о намеренном внедрении в русское сознание именно биологической версии конспирологии. Началом послужила деятельность С. Нилуса, «разоблачившего» заговор «сионских мудрецов». Характерно, отмечает автор, что сам Нилус благополучно продолжал жить в России и после октября 1917 года, избежав вроде бы неотвратимой мести со стороны победившего еврейства, когда были приняты жесткие законы, преследующие антисемитизм. Подобная лояльность не может объясняться иначе, чем защитой подлинных инспираторов октябрьского переворота. И Рид, и Нилус выполняли задание одной и той же структуры, работая на обеспечение информационной безопасности Англии: «Сказками о мировом цыганском заговоре отвлекали внимание от реального сверхгосударства, контролирующего четверть мирового шара и одну треть мировых финансовых ресурсов».

Но «операция прикрытия», несмотря на всю изощрённость «английских мудрецов», не смогла в полной мере выполнить все поставленные задачи, и вот почему. Во-первых, качественные изменения происходят в информационном пространстве. При стремительном увеличении объёма самой информации — возникают её альтернативные каналы передачи. В этой ситуации практически невозможно контролировать поток информации, создавать «правильные» образы действительности. То, что осуществлялось по технологиям XIX-XX столетий, бессмысленно копировать в XXI веке. Во-вторых, сама Англия испытала и испытывает мощное давление со стороны своей бывшей колонии — США. Используя «родительский опыт» в информационной войне, американцы сумели добиться разрушения колониальной системы — одного из столпов могущества Британской империи. Сделано это было во многом благодаря мощной информационной атаке, создавшей негативные образы «империализма» и «колониальной эксплуатации». В-третьих, создание государства Израиль наглядно продемонстрировало относительность тезиса о «еврейском мировом заговоре». Само существование еврейского государства невозможно без американского протектората, прагматическая природа которого не исключает и закрытие «израильского проекта». В этом отношении судьба ближневосточного образования схожа с судьбой его африканского аналога, Родезии, прекратившей своё существование по причинам скорее внешним, чем внутренним: «Не нужно обладать особыми познаниями в политологии, чтобы понять, что история независимого Израиля может прерваться так же быстро и так же трагично, как история парадоксального расистского антиколониального государства на юге Африки». Израиль как этническое государство обладает «ахиллесовой пятой» всех этнических общностей — нацеленностью на решение тактических задач при отсутствии стратегического видения проблем. К этому добавляется высокая вероятность стать объектом международной политики со стороны высокоорганизованных обществ, для которых этнические общности служат материалом в опосредованной борьбе с иными социальными гегемонами. Итак, перед нами конспирологическая модель, наглядно демонстрирующая переход от натуралистической «теории заговора» к социально ориентированной. Если в случае Дугина наблюдается эволюционный процесс, осложнённый натуралистическим источником его развития, то во втором случае мы становимся свидетелями осознанного отказа от биологических вариантов «теории заговора», которые сами приобретают черты конспирологии.

В целом, мы можем несколько упрощённо определить основные черты современной российской «теории заговора» в её прикладном аспекте. Политический правящий класс нашего общества использует «теорию заговора» в качестве замены концепции «классовой борьбы», которая ушла вместе с Советским Союзом. Оставаясь серьёзной геополитической силой, Россия испытывает дефицит идеологических образов и символов, определяющих её внешнюю и внутреннюю политику. Восполнить этот провал и призвана «теория заговора», логика и содержание которой парадоксально соединились с ушедшими идеологемами. На Западе достаточно хорошо представляют степень влияния «конспирологического сознания» на российскую элиту. Несколько иронично об этом говорится в публикации «Вашингтон Пост», анализирующей конспирологические фобии российской власти: «У Кремля повсюду шпионы, однако им почему-то не удаётся выяснить, в чём на самом деле состоит заговор против России. Поэтому российские чиновники пребывают в тихой панике, расстроенные тем, что их “перехитрили” американцы… Русские просто не могут допустить, что их правительство с точки зрения внешней политики намного умнее нашего. Мы не блефуем: у нас нет тайного замысла. Нашим государственным аппаратом действительно управляют дети инспектора Клузо… Наше правительство вообще не думает, но, к счастью, русские думают в настолько феноменальной параноидальной манере, что перехитрили самих себя и думают теперь, что мы о чём-то думаем».

За этой иронией скрывается серьёзнейшая проблема и российской элиты, и конспирологического сообщества. В изменившейся политической ситуации — пусть это будет даже формальный переход к демократии — «теория заговора» должна выполнять важнейшие социально-политические задачи. К ним относится, прежде всего, возможность актуализации «образа врага», что явно необходимо в рамках достижения конкретных тактических целей, как внешних, так и внутренних. Власть, действующая самостоятельно, лишена известной свободы в конструировании подобных схем и наполнении их конкретным материалом. Чем шире конспирологическое «экспертное» сообщество будет представлено в социокультурном пространстве (медийном, информационном, «аналитическом»), тем больше шансов на реализацию поставленных целей и задач. Даже определённые «экстравагантность» и «экстремизм» отдельных вариантов «теории заговора» будут в итоге «работать» на положительный результат. К сожалению, в России в настоящее время для этого нет должных кадровых ресурсов и должных теоретических наработок.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В завершение нашего исследования хотелось бы сделать ряд предварительных выводов, касающихся как предмета представленной работы, так и вопросов более широкого спектра. На сегодняшний момент наблюдается ситуация явного дефицита теоретико-методологического комплекса идей, исследовательских направлений, то есть онтологической составляющей всякого научного знания. Причинами тому выступают не только социально-политические изменения в российском обществе, отказ от понимания марксизма как абсолютного критерия истины. В этих условиях востребованными могут стать и становятся теории и методологии, которые стремятся к преодолению междисциплинарной изолированности, построению или восстановлению метатеоретического мировоззрения. Под метатеоретическим мировоззрением мы понимаем систему идей, которая способна была бы соединить уровни теоретические и практические. Нужно помнить, что привлекательность марксизма объясняется не только его социально-политическим содержанием. Известное разочарование в марксизме как в социальном проекте, наступившее у многих западных интеллектуалов в 60-е годы прошлого века, не сопровождалось отказом от марксистской методологии.

Для наступавшей эпохи постмодернизма идея многофакторности реальности, отрицание возможности познания социальной процессуальности выступает доминантой. «Именно субъект-объектная корреляция заставляет новые поколения историков заново всматриваться в прошлое и по-новому переписывать историю в соответствии со своим индивидуальным её видением. В рамках постмодернизма субъективизм исторического знания субъективизируется. Неизбежный субъективизм превращается в волюнтаризм, отказ от аргументации при эвристическом выборе идей и методик». Следует отметить, что корпус современных гуманитарных концепций всё-таки не смог прижиться на отечественной почве как раз в силу его установочной дискретности. Приведём весьма характерное суждение М. Л. Гаспарова, которого трудно упрекнуть в научном обскурантизме: «Французских структуралистов я просто не мог читать, настолько переусложнёнными казались мне их абстракции и настолько непрактичными — приёмы разбора». Российская гуманитарная мысль, как мы говорили выше, отказавшаяся от тотального доминирования концепции исторического материализма, а точнее — от его содержательной составляющей, так и не сумела к настоящему времени выработать иных концепций. Марксистская методология, что ясно стало уже в середине прошлого века, оказалась непригодной для решения целого класса задач. Но адекватной альтернативы на сегодняшний день социально-гуманитарная наука так и не сумела найти.

Не претендуя на роль создателя «третьего пути», всё же заметим, что представленная работа, помимо своей содержательной составляющей, в определённой мере служит попыткой нахождения тех методологических принципов, которые могут быть использованы в социальном гуманитарном познании. Конкретность изучения конспирологической проблематики, нацеленность на анализ конкретных, то есть историчных форм социального сознания не замыкает исследователя в чисто эмпирическом кругу познания, но позволяет нам подойти к решению широкого комплекса вопросов.

«Теория заговора» обладает не спорадической хаотической природой, она обладает внутренней закономерностью и логикой. Являясь продуктом интеллектуального построения, она поддаётся рациональному истолкованию, в то же время не утрачивая связи с социальной действительностью. Уже отмечалось, что исследователи или, вернее сказать, критики теории заговора упрекают конспирологов и конспирологию в популизме и даже экстремизме: «Как правило, чем больше теорий заговора существует в обществе, тем меньше в нём остаётся здоровой политики. Будучи одновременно и причиной и следствием политического экстремизма, конспирацизм ослабляет позиции умеренных и усиливает экстремизм». При более пристальном взгляде «экстремизм» оборачивается возвращением смысла и содержания как истории вообще, так и конкретным политическим событиям и процессам. Известная «тупиковость» современной политической системы выражается в выключении субъекта из сферы политики, номинализации личностной активности и возможности влияния на принятие решений. Эта проблема частично признаётся некоторыми критическими исследователями «теории заговора»: «Эти дикие утверждения пользуются широкой популярностью. Так, население, особенно в промышленно развитых странах с высоким уровнем образования, весьма обеспокоено потенциальной перспективой утраты своего влияния на управление и личной индивидуальности». И поэтому «теория заговора» уже есть не виртуальный «маленький загончик» для социопатов, экстравагантных фриков от культуры и политики, но реальность современного социального сознания.

Размывание социальной иерархии в западном обществе, исторического и культурного канона требует своей компенсации. В этом контексте «теория заговора» есть возвращение истории через негативацию самой истории. Из области бессодержательных, стерильных знаков (демократия-диктатура, свобода-тоталитаризм и т. п.) история перемещается в сферу бытия. «Экстремизм» «теории заговора» следует толковать как ощущение разрыва между знанием об истинном содержании истории и тем, что понимается как его фальсификация. Нам предлагается, по сути, новый проект социальной эпистемологии и социальной аксиологии, в котором в известной мере совпадают способ познания и цель познания. Опять-таки в либеральной публицистике мы находим весьма примечательное рассуждение. Известный киновед Ю. Гладильщиков в статье «Масонский Голливуд» размышляет по поводу популярности «теории заговора» в современном западном кинематографе. Указывается на популярные, уже разобранные нами объяснительные схемы (склонность к коллективной истерии, падение доверия к традиционным социальным институтам). Но в итоге автор приходит к необходимости онтологического толкования конспирологии: «Если тебя дурачат, если ты пешка в разменной игре (пусть просто пешка!), значит, ты кому-то нужен, а жизнь имеет смысл и вовсе не является серой и ординарной. Раз меня дурят, значит, всё-таки уважают». Пешка требует ясных правил и расчерченного игрового пространства, что и означает историю. Внешне хаотические, беспорядочные движения оборачиваются скрытым смыслом, пусть ужасающим, приводящим к гибели «пешки», но смыслом. Мы можем говорить о «тоске по сложности» как реакции современного сознания на тотальное обессмысливание нашей жизни. Внешний избыток информации оборачивается крайней скудностью её содержания. Крупный авторитет в области рекламных технологий — Д. Траут отмечает важную особенность современной жизни, ставшую залогом успеха не только рекламных кампаний: «Адольф Гитлер практиковал позиционирование. Практикует его и корпорация Procter&Gamble, равно как и все популярные политики». Объектом для позиционирования может стать практический любое социально-политическое явление: люди, партии, целые социальные институты. В условиях информационной избыточности единственным эффективным, по мнению автора, средством воздействия на сознание выступает намеренное упрощение содержательной стороны: «В нашем сверхкоммуникативном обществе наилучшим способом донесения желаемой информации до получателей являются сверхпростые сообщения… Отбросить все неясности, упростить, а потом, если вы хотите, чтобы впечатление надолго осталось в памяти потребителей, ещё раз упростить». Итогом «ещё одного упрощения» выступает фактическое обессмысливание информации, сведение её к броскому слогану, за которым скрывается пустота.

Отметим в этой связи ещё один парадокс «теории заговора», ставший видимым в наше время. Информационный взрыв в современном обществе не привёл к аннигиляции конспирологического сознания. Свободный доступ практически ко всем источникам знаний и информации не привел к архаизации конспирологии. Наоборот, убеждённость в наличии тех или иных форм заговора лишь укрепляется. Коммуникативная активность приводит к тому, что субъект не в силах избежать виртуальных форм контакта, получения информации, и рано или поздно приходит к выводу о централизованном и/или контролируемом характере функционирования всемирной сети. Нарастающая социальная отчуждённость, когда выход в сеть зачастую становится единственным вариантом контакта с «внешним миром», заставляет задуматься о природе этих контактов. Анонимность, первоначально воспринимавшаяся как знак «свободы без берегов», постепенно приводит к чувству исчезновения онтологической состоятельности. Современный человек всё более осознаёт опасность растворения в виртуальной пустоте, маскируемой формальной открытостью и разнообразием. Естественно, что подобное насилие над сознанием вызывает ответную реакцию со стороны самого сознания. «Теория заговора» в этом отношении восстанавливает «естественную сложность» мира, восполняет смысловой провал современной эпохи.

Конечно, «теорию заговора» можно упрекнуть в архаизме, вспомнив историю её развития. Но возникает вопрос: что может быть альтернативой? П. Найт, рассуждая о современной картине мира, приходит к следующему заключению: «Со времён символического водораздела, которым стало убийство Кеннеди, риторика заговора выражает мир, в котором понятия независимого действия, автономной телесной идентичности и прямолинейной причинности уже не убедительны, но который ещё не договорился о постгуманистической альтернативе или не предложил её». Говоря о постгуманистической альтернативе, автор, будучи человеком левых политических убеждений, констатирует кризис современного марксизма, который на протяжении прошлого века являлся альтернативой доминировавшей тогда социально-политической модели устройства общества. Символично, что марксизм и «теория заговора», при всём их различии, есть продукты одной социокультурной эпохи — века Просвещения. Но в отличие от первой концепции, взлёт и падение которой случились в прошедшем веке, «теория заговора» демонстрирует завидные жизнестойкость и приспособляемость, не изменяющие, впрочем, её сущности.

Поэтому, не претендуя на лавры пророка, предположим, что степень воздействия конспирологии на общественное сознание в обозримом будущем с неизбежностью возрастёт. Рано или поздно в той или иной форме данное воздействие найдёт своё выражение и в социальной практике.

Следующий вопрос, требующий концептуального осмысления, связан с бытием «теории заговора» в отечественном социокультурном пространстве, степенью близости и различия русской конспирологии и её западной исходной модели. Одним из ключевых моментов здесь становится определение времени возникновения «теории заговора» в России. Выяснилось, что концепции западных исследователей «теории заговора», привязывающие её к определенной социально-политической среде, не всегда срабатывают при обращении к практике. Тезис о неизбежной сопряжённости развития «теории заговора» с «деспотическими» или тоталитарными режимами опровергается приведёнными нами примерами. Напомним о таком ярком свидетельстве, как негативно-индифферентная реакция Николая I на попытку А. Б. Голицына и М. Л. Магницкого сделать конспирологию фактором внешней и внутренней политики, предпринятую в весьма выгодной для этого ситуации. Положение не меняется и в дальнейшем, вплоть до крушения Российской империи. Русская монархия и высший слой чиновников, как мы показали, игнорируют «теорию заговора», видя в ней в лучшем случае безобидную эксцентрику, некоторый вариант политического прожектёрства. В широких же общественных слоях отношение к конспирологии определялось эмоциями и политической пристрастностью. Не случайно политические клише: «ретрограды», «мракобесы», на которые так чутко реагировала «передовая часть общества», стали, по существу, приговором для русской конспирологии. Ещё раз отметим важный момент — русские конспирологи не являлись охранителями, сервильность была чужда им. Лишь события 1917 года и последующих лет «реабилитировали» «теорию заговора», подтвердив в глазах общества эмпирическую правоту её положений. Но парадокс заключался в том, что подъём конспирологии по объективным причинам был возможен только за пределами России, в которой «теория заговора» лишилась даже того скромного места, которое было отведено ей до революции.

Сегодняшний несомненный подъём конспирологии в России имеет свои объективные причины — как внешнего, так и внутреннего свойства. Российское общество, несомненно, «вестернизировалось», восприняв и адаптировав западную социокультурную матрицу. Одним из сегментов этой матрицы и является «теория заговора» — изобретение западного мира, имеющее, как мы показали, сложную и нелинейную историю развития. Зададимся вопросом: возможна ли борьба с «теорией заговора»? Ответ будет очевиден: то, что переросло собственно концептуальные, субъективные рамки и стало имманентным содержанием общественного сознания, нельзя вычеркнуть волевым усилием. Напротив, зачастую «теория заговора» демонстрирует присущее ей активное начало, непосредственно влияющее на масштабные социально-политические процессы. Применительно к российской практике это ярко прослеживается в феномене так называемых «оранжевых революций». Именно они стали идеальной матрицей для создания развёрнутой конспирологической модели. События в нескольких странах, преимущественно на постсоветском пространстве, приведшие к смене правящих режимов, в результате подобной интерпретации перерастают присущие им в целом локальные рамки. С помощью рассмотренных нами выше приёмов конспирологического конструирования действительности смена политических режимов в весьма несхожих странах приобрела внутреннюю связность и логику — при наличии посыла о заговоре против политического режима в России: «Югославия, Грузия, Абхазия, Украина… Тенденция, однако. Очевидно, что аналогичная попытка будет в Белоруссии — в 2006-м, когда на третий срок пойдёт Лукашенко. А в 2008-м (если не раньше) наступит и очередь России — о чём уже проговорилась в пылу своей предвыборной борьбы Юлия Тимошенко, пообещав устроить такое же и у нас». Произошедшие «оранжевые революции» трактуются как «обкатка» технологий и приёмов, главным объектом которых выступает суверенный политический статус России. Примечательно, что «раскручивание» темы опасности «оранжевой революции» — во всех её вариантах: от «олигархического реванша» до «происков Запада», — было осуществлено именно усилиями интеллектуалов, независимо от их партийной ориентации. Суммарный эффект их деятельности, судя по реакции властной вертикали, оказался весьма существенным. В первую очередь это отразилось на самом «экспертном сообществе», которое получило ряд очевидных бонусов (организационных, медийных, финансовых).

Заметим, что приведённый пример ещё раз подтверждает правильность выдвинутой нами концепции об интеллектуально-волюнтаристской природе «теории заговора». Обращаясь к западному социокультурному опыту, мы можем проследить это на примере самого известного на сегодняшний момент «тайного общества». Речь идёт о таком серьёзном конспирологическом бренде, как «Аль-Каида». Отечественный политический журналист М. Зыгарь, анализируя истоки современного политического и религиозного терроризма, обозначает сущность «Аль-Каиды» именно как раскрученный конспирологический бренд. Наделённая средствами массовой информации зловещей силой, грозная организация получает своё название от арабского словосочетания, которое переводится как «база данных» и в реальности обозначало досье, составленное ЦРУ на участников войны в Афганистане, арабов-добровольцев, воевавших против советских войск. Лишённая любого реального наполнения, «Аль-Каида» становится «классическим» брендом, занявшим прочное место в сознании современного обывателя. Свою статью Зыгарь заканчивает ироничным, но вполне объективным выводом: «“Аль-Каида” избавляет власти от необходимости объяснять происходящее гражданам, а гражданам позволяет почувствовать себя комфортнее в сегодняшнем быстро взрывающемся мире. Автомобили — это “Мерседес” и “Тойота”, одежда — это Карден и Гуччи, гамбургеры — это “Макдональдс”, а теракты — это “Аль-Каида”. Все ясно».

Подобное «брендирование» оказалось весьма действенным при подготовке общественного мнения перед вторжением сил НАТО под предводительством США в Афганистан. Увязав напрямую террористическую атаку 11 сентября 2001 года с полумифической «Аль-Каидой», руководство США получило карт-бланш в борьбе с «мировым злом». Заметим в этой связи, что негативное восприятие аналогичной военной кампании в Ираке можно объяснить отсутствием должного конспирологического обоснования. Для мирового общественного мнения С. Хусейн был «всего лишь» классическим восточным тираном, что не соответствовало потенциальным конспирологическим ожиданиям. Без сомнения, грамотное использование «теории заговора» в политической практике является мощным и эффективным орудием современной политики и, соответственно, всё чаще используется политическими деятелями, представляющими различные идеологические программы и движения.

Достаточно свежим и ярким примером тому служит «Движение чаепития», возникшее в США во время последнего экономического кризиса. В начале 2009 года президентом Америки официально становится Б. Обама. В числе мер по стабилизации экономической ситуации он предложил оказать финансовую помощь задолжникам по ипотечным кредитам в размере 75 миллиардов долларов, кардинально пересмотреть программу медицинского страхования. Эти инициативы вызвали бурную реакцию среди крайне правых республиканцев. Они усмотрели в действиях Обамы признаки вмешательства в частную жизнь, подрывающего благосостояние «белого среднего американца», посягательство на либертарианские принципы американского общества. Протест, первоначально озвученный консервативными американскими политиками и журналистами, быстро перерос локальные рамки. «Движение чаепития», самим своим названием отсылающее к знаменитому «Бостонскому чаепитию» — «спусковому крючку» американской войны за независимость, приобрело большое влияние среди тех самых «белых средних американцев», на которых «покушался» Обама. По всей стране возникли неформальные объединения граждан, число которых достигло двух тысяч. Несколько известных политиков, в том числе Р. Перри, бывший кандидат от правых республиканцев на президентских выборах, поддержали движение.

Но постепенно экономические претензии к политике действующего президента сменились конспирологическими обвинениями. Появился популярный тезис о «социалистическом заговоре Обамы», в котором президенту отводилось далеко не первое место. Указывалось, что Обама даже формально не мог участвовать в выборах президента, так как родился в Кении, а не на Гавайских островах, что давало ему автоматическое американское гражданство и право избираться на пост президента. Обнародование копии свидетельства о рождении не повлияло на чаелюбивых сторонников «теории заговора». «Джером Кореи, автор многочисленных теорий заговора о Демократической партии, почти сразу заявил, что свидетельство является подделкой, сильно исправленной в программе редактирования фотографий». Из «неоспоримого факта» фальшивого свидетельства о рождении рождается закономерный вопрос: кто и с какой целью «поднимал» Обаму к вершинам политического Олимпа? Ответы даются самые различные: от упомянутого «социалистического заговора» до масонских корней президента. Симптоматично, что показывая, пусть даже на отдельном примере «Движения чаепития», высокую степень влияния «теории заговора» на современное западное общество, И. Яблоков тем не менее делает неожиданный вывод о «маргинальном» положении конспирологии в странах «свободного мира»: «Однако общепринятое отношение к теориям заговора как к низкопробному и опасному элементу политической риторики не позволило политическим элитам, находившимся в оппозиции к политике Обамы, широко его использовать, хотя это отчасти и лишало представителей Республиканской партии электоральной поддержки». Политически «правильное» утверждение вступает в противоречие с самой природой «теории заговора». Как мы уже неоднократно отмечали — не политики формируют «теорию заговора», но именно «теория заговора» способна сконструировать тот тип политического лидера, группы или партии, который соответствует основным посылам конспирологии. Будучи элементом социального сознания, а не «опасным и низкопробным» вариантом политической риторики, «теория заговора» автономно ищет объекты для своего применения.

Поэтому нельзя говорить о «злой воле», провоцирующей конспирологические настроения, которые имеют вполне объективное социокультурное основание. Другое дело, что есть исторически сложившаяся социокультурная группа, профессионально культивирующая (анти)конспирологические настроения в обществе. Интеллектуалы, выступающие как ретрансляторы «теории заговора», тем самым пытаются восполнить некоторое социальное поражение, история которого восходит ещё к XVIII столетию. Оперируя различными вариантами «теории заговора», по очереди представляя их широкой публике, они смогли тем самым презентовать себя в качестве той единственной силы, которая в состоянии «разоблачить злокозненность» конспирологического сознания. И не важно, на чьей стороне «играют» интеллектуалы — развенчателей, как это происходит сегодня по преимуществу, или адептов «теории заговора». Связь с конспирологическим сознанием от этого не становится менее прочной. М. Фуко, к работам которого мы часто обращались, пытался наметить новую основу бытия интеллектуалов, заменяющую традиционную модель «властителя дум»: «На мой взгляд, интеллектуал не может ставить свой дискурс выше других. Он скорее пытается предоставить место дискурсу других. Это вовсе не значит, что ему следует замолчать, тогда бы мы скатились в мазохизм… Его роль заключается в том, чтобы раскрывать возможности дискурса, смешать и переплести с другими дискурсами свой собственный в качестве их опоры». Продолжая свою мысль, французский философ предлагает отказаться от «пророческой функции», сосредоточившись на познании дня сегодняшнего. Проблема заключается лишь в том, что дискурс и есть порождение сознания интеллектуала. «Смешение» дискурса не означает его растворения, более того, это неизбежно приведёт к усложнению, с последующей неизбежной иерархизацией, и роль толкователя с предопределённостью бумеранга возвратится к интеллектуалу. Впрочем, в пространстве «теории заговора», как мы показали выше, интеллектуалы вполне успешно справляются и с дискурсивным смешением.

Нельзя и несколько прямолинейно и наивно этизировать конспирологию, обвиняя её в неполиткорректности, реакционности и прочих больших и малых грехах. Но самое главное, конспирологию нельзя игнорировать научному сообществу, если мы претендуем на исследование реальных социальных процессов, а не волюнтаристски сконструированных понятий и схем. Исследование «теории заговора» необходимо продолжать в нескольких направлениях. С позиций культурологических представляется плодотворной разработка такой темы, как влияние конспирологии на художественное кино. Перспективность подобной работы обусловлена богатейшим эмпирическим материалом, накопленным самым массовым видом искусства. Не менее значительным источником для изучения выступает всемирная паутина, в бескрайних пространствах которой «теория заговора» занимает мощный, постоянно увеличивающийся сегмент.

Но всё это актуально в рамках перспективы. В самом же конце работы остаётся выразить надежду на то, что прочитавшие её обратят исследовательское внимание на проблему «теории заговора», в актуальности которой уж точно не приходится сомневаться. Предлагаемая работа не является «окончательным решением» проблемы «теории заговора». Напротив, автору видны её определенные недостатки и недочёты, её естественная неполнота, что тем не менее может послужить стимулом для следующего витка исследования. Мир конспирологии этого заслуживает.

***

Ссылки

[1] При этом необходимо учесть, что английское масонство фактически инкорпорировано в высшую систему общества. Например, «Объединённую высшую ложу Англии» возглавляет принц Эдуард, герцог Кентский, что ещё раз свидетельствует об укоренённости конспирологических настроений.

[2] Любопытно и симптоматично, что в работе Гекертона не упомянуты тайные российские революционные общества, хотя присутствуют такие экзотические примеры, как О-Ки-Па, Невидимки. В определённой степени это свидетельствует о конспирологической изолированности российского социокультурного пространства.

[3] Закономерно, что лозунгом антимасонов были слова «Remember Morgan» — «Помни Моргана», призванные не столько консолидировать антимасонскую аудиторию, сколько актуализировать историю капитана Моргана, без которой движение попросту бы не состоялось.

[4] О более чем толерантном отношении средневекового христианства к иудаизму свидетельствует красноречивый факт перехода в иудаизм личного духовника Людовика Благочестивого дьякона Бодона. После перехода, приняв имя Елиазар, бывший дьякон в 829 г. переезжает в Испанию, где женится на еврейке и ведёт спокойную жизнь.

[5] В следующих главах работы это будет продемонстрировано, в частности, на примере так называемых «ревизионистов» Холокоста.

[6] О размерах помощи государства интеллектуалам можно судить по тому факту, что сумма пенсионных выплат на 1785 г. составляла 256 300 ливров. Но и этой весьма впечатляющей суммы, судя по дошедшим до нас сведениям, не хватало на всех.

[7] Так, романы Э. Золя издавались тиражом в 100 000 экземпляров.

[8] Справедливости ради нужно отметить, что среди американских националистов были и лица, действительно внёсшие вклад в развитие науки и культуры. К последним относится, например, С. Морзе. Изобретатель телеграфа Морзе был ещё и известным живописцем.

[9] К. Шарль пытается выявить логику демаркации, исходя из представления о наличии двух полюсов: господствующего и подчинённого. К последнему относятся сторонники радикальных литературных течений (авангардисты, символисты, напористы), ставшие сторонниками Дрейфуса в противоположность господствующему литературному полюсу. Но схема, что вынужден признать сам автор, не отражает всей сложности реальной ситуации. Так, к сторонникам антидрейфусаров неожиданно примыкают видные символисты: П. Валери, П. Луис. В противоположном лагере внезапно объявляется А. Франс — по формальным признакам принадлежащий к господствующему полюсу.

[10] Ярким подтверждением тому служат дневники В. Я. Брюсова, достаточно полно раскрывающие данную проблему — сознательного выхода за рамки устоявшихся нравственных норм, жизнетворчества не по законам этики, а как следования эстетическим идеалам.

[11] Обратим внимание на активное использование как первыми лицами государства, так и средствами массовой информации конспирологической лексики: «ось зла», «страны зла» и т. д.

[12] Показательно, что самого Саттона последующие поколения конспирологов, в лице Н. Хаггера, упрекают как раз в чрезмерном увлечении фактологической стороной в ущерб конспирологической.

[13] Напомним о важности «конспирологического канона», включающего в себя классические работы, без обращения к которым практически невозможно функционирование конспирологического мышления.

[14] Следует отметить, что указание на «иезуитский след» Пайпсом актуализирует типическую модель теории заговора XIX века и свидетельствует о глубоком укоре нении её, по крайней мере, отдельных элементов на всех уровнях современного сознания.

[15] Показательно, что, стремясь полностью вытеснить евреев за пределы европейской ойкумены, известный расовый конспиролог X. С. Чемберлен доказывает расовое родство семитов-евреев с алтайскими племенами, которое приводит к возникновению монголов-семитов и в перспективе даёт весьма интересное объяснение, например, завоевательным походам монголов XII-XIII вв.

[16] Следует отдать должное проницательности одного из первых отечественных конспирологов, в том плане, что им предугадываются принципы агитационной работы декабристов, использующих ланкастерские школы в качестве центров пропаганды среди военнослужащих.

[17] Один из таких гипотетических свидетелей, Я. И. Санглен, известный деятель александровской эпохи, позже в личной беседе с Николаем I не подтвердит сведений Голицына.

[18] Ярким примером, подтверждающим наше положение об отсутствии конспирологического менталитета, можно считать историю с небезызвестным Шервудом- Верным. Занимаясь расследованием деятельности «Южного общества», он информирует Аракчеева о наличии списков членов тайного общества и возможности их получения. Но Аракчеев, в то время занимавшийся расследованием убийства в Грузине своей любовницы А. Минкиной, игнорирует полученную информацию. Учитывая реальность угрозы военного переворота, подобное поведение высших лиц государства достаточно точно отражает их отношение к тайным обществам и заговорам как таковым.

[19] Не останавливаясь на деталях, заметим, что псевдозавещание не потеряло своей актуальности и в XX веке. Оно активно использовалось как в период Первой мировой войны, так и во Второй — в качестве «оправдательного документа», обосновывавшего агрессию против Советского Союза гитлеровской Германии.

[20] Внешне парадоксально, но внутренне закономерно, что подобные «драконовские меры» в итоге привели лишь к усилению радикальных взглядов русских интеллигентов. Лишённые базовой философской подготовки, они восполнили этот пробел посредством «самообразования», с помощью «передовых статей» таких публицистов, как Чернышевский, Писарев, Добролюбов. Философский примитивизм, непоследовательность и алогизм были просто не замечены благодарными читателями.

[21] Ярким примером тому служат «Речи к немецкой нации» (1808 г.) И. Г. Фихте. Рафинированный исследователь проблем «абсолютного Я» во время наполеоновской оккупации немецких земель обратился к своим соотечественникам с серией публичных лекций, в которых обосновывал необходимость создания единого немец кого государства. Важной частью этого процесса объявлялось «национальное образование» как структурное основание будущего государства.

[22] Парадоксально, но и, безусловно, закономерно, что только в условиях личной несвободы представители столь противоположных политических и социальных сил России были вынуждены услышать друг друга и, по свидетельству того же Винберга, в итоге найти точки соприкосновения.

[23] Во многом актуальность, необходимость «щита» определялась многочисленными в «правой» прессе обвинениями евреев в сотрудничестве с немцами: от шпионажа до актов саботажа.

[24] Характерно, что контакты некоторых членов общества с Россией были достаточно прочными и относились ещё к дореволюционному периоду. Так, Д. Ф. Диллон — католический миссионер и автор известного антимасонского сочинения «Вой на Антихриста с Церковью и христианской цивилизацией» — ещё в 1870 году выпускает работу «Россия: её вклад в религию и цивилизацию», содержание которой недвусмысленно комплементарное.

[25] Надо отметить, что и в Америке Бармин добился впечатляющих результатов в построении карьеры. Любопытный факт, относящийся к его личной жизни: в 1948 году он женится на внучке Теодора Рузвельта, Эдит Рузвельт, что свидетельствует о принятии советского невозвращенца в элиту американского общества.

[26] Г. Климов — псевдоним. Настоящее имя — И. Б. Калмыков.

[27] «Князь мира сего» (1970), «Дело 69» (1973), «Имя моё Легион» (1975), «Протоколы советских мудрецов» (1981), «Красная Каббала» (1987), «Божий народ» (1989).

[28] Отметим ещё одну важную деталь, не дающую возможность отождествить детективные и конспирологические художественные тексты. Если первые допуска ют жанровую полифонию — «детективный роман», «детективная повесть», «детективный рассказ» и даже «детективная пьеса», то практически единственной формой выражения конспирологического текста является «конспирологический роман». Не в последнюю очередь это связано именно с особенностями его временной природы. Поэтому использование в представленной работе определения «конспирологический роман» имеет осознанную, рефлексивную природу.

[29] Заметим, что псевдоним Гёдше — Ретклиф, — явственно созвучный Радклиф, также указывает на готические истоки «конспирологического романа», хотя бы на субъективно-личностном уровне.

[30] Следует отметить важную деталь в биографии С. Ромера. С «тайными обществами» он был знаком не понаслышке, состоя в «Золотой Заре» — ордене, существовавшем в Великобритании в XIX-XX вв. Орден отличался от других подобных объединений своим составом. В него входили, прежде всего, видные интеллектуалы той эпохи: А. Беннет, А. Мэйчен, Г. Майринк, У. Б. Иейтс. Члены ордена пытались ре анимировать оккультные знания через изучение алхимии, каббалы, традиций герметизма, мистических учений Древнего Египта. Таким образом, английский писатель имел более чем адекватное представление о структуре, особенностях функционирования настоящего, невыдуманного «тайного общества». Но этот опыт не нашел ни какого явного отражения в его художественном творчестве, что свидетельствует об определённой авторской установке.

[31] Подобное утверждение — о сотрудничестве Брафмана с русской политической полицией — является целиком продуктом авторского вымысла.

[32] Любопытно и показательно, что в тексте книги полностью отсутствуют научные ссылки на используемые источники, что объясняется их неприемлемостью как раз с идеологических, марксистских позиций. Единственно присутствующие в тексте ссылки относятся к работам В. И. Ленина, что продиктовано необходимостью подкрепить сомнительный с позиций содержания текст соответствующим идеологическим антуражем.

[33] Здесь следует оговорить следующий важнейший момент — необходимость различения собственно марксистской идеологии и марксистской философии, получившей особое распространение и развитие во второй половине прошлого века. Последняя представляет собой попытку придания марксистской идеологии объективного научного звучания.

[34] Первым издаёт «Протоколы» легальным образом П. А. Крушеван, известный деятель монархического движения. В принадлежащей ему газете «Знамя» в 1903 г. происходит их публикация под названием «Программа завоевания мира евреями», что свидетельствует как о существовании некоторой формы полуофициального конспирологического «самиздата» в России начала XX века, так и о неофициальной популярности самих «Протоколов».

[35] Нужно отметить, что у самого Дугина был опыт «практической конспирологии». Он входил в так называемый «Южинский кружок» (другое, более конспирологическое название — «Чёрный Орден СС»). На квартире у Е. Головина — переводчика мистической литературы, собирались такие известные в будущем личности как Ю. Мамлеев, Г. Джемаль. С другой стороны, функционирование «Южинского кружка» мало чем отличалось от прочих неофициальных московских салонов, если не принимать во внимание оккультные интересы его участников.

Содержание