Рожденная для славы

Холт Виктория

Елизавета I Английская, одна из самых удивительных и загадочных женщин, правила своей державой почти полвека. В ее жизни были и кровавые драмы, и страстные увлечения, блеск могущества и мрачные своды Тауэра, непоколебимая преданность и коварная измена. Так какой же она была, великая королева-девственница? Какие чувства, какие тайны скрывала в своем сердце? Джин Плейди приоткрывает завесу над этими тайнами, рассказывая историю женщины и королевы.

 

СМЕРТЬ КОРОЛЯ

Когда я оглядываюсь на первые двадцать пять лет своей жизни и думаю, сколько раз я подвергалась опасности потерять ее, то вспоминаю: впервые мысль о том, что самой судьбой мне предназначено стать великой королевой, пришла в голову тем чудесным днем, когда я въезжала в столицу. На мне было пурпурное бархатное платье для верховой езды, рядом ехал Роберт Дадли — самый красивый мужчина Англии; грохот пушек Тауэра приветствовал меня, вся дорога была усыпана цветами. Я поклялась Господу, что никакая сила не сможет помешать исполнить мое предназначение. И я исполнила обет.

С особым чувством вспоминаю эти первые двадцать пять лет — и всегда сохраню их в своем сердце, ведь даже горькие уроки не прошли для меня даром. Я была молода, плохо разбиралась в людях, один неверный шаг, одно необдуманное слово, даже улыбка или нахмуренная бровь могли стоить жизни.

Мне трех лет не исполнилось, когда довелось впервые столкнуться с несчастьем, круто изменившим мою судьбу. Я не могу с уверенностью утверждать, что хорошо помню свою мать, хотя иногда мне кажется, будто она, как живая, стоит перед глазами. В моих воспоминаниях она запечатлелась как существо необыкновенно яркое и пленительное. Запомнились мягкое прикосновение бархата и шелест шелка, дивный запах темных волос и еще какая-то лихорадочная веселость, очевидно, порожденная отчаянием. Но ярче всего осталась в памяти сцена, которую я не забуду до самой смерти. Мы — во дворе перед дворцом, и моя мать держит меня на руках. В одном из окон появляется ослепительная фигура — огромная, внушительная, с рыжей бородой. Это король. Мать старается привлечь его внимание — берет мою ручку и машет ею — так умоляюще, так трогательно и в то же время безнадежно. Короткое мгновение он раздраженно смотрит на нас и… отворачивается. Детские воспоминания не обманули меня, позднее я установила, что все так и было — за три или четыре дня до того, как мать арестовали и бросили в Тауэр. Памятуя о ее отчаянии и его жестокости, я дала еще одну клятву: никогда ни один мужчина не возьмет надо мной власть.

До этого мама обладала силой и могуществом, и моя воспитательница леди Брайан, которая доводилась ей родственницей, всячески старалась услужить ей, так же как и мистер Шелтон — тоже состоявший в отдаленном родстве с семьей матери.

Личность отца занимала в моей жизни огромное место. Я верила, что он — самый могущественный человек в мире, и уж, конечно, в Англии. Мне было четырнадцать лет, когда он умер, поэтому я могу с уверенностью сказать, что довольно хорошо знала его. Король внушал окружающим страх и одновременно восхищение. Но несмотря на всю его жестокость и беспощадность, отец всегда пользовался любовью народа. И вот именно в этом я намерена подражать ему. Из уроков истории я узнала, что глуп тот монарх, который не сумел завоевать уважение простых людей.

Леди Брайан рассказывала, что отец гордился мной и любил гулять в садах Хэмптон-корта или Виндзора, держа меня на руках. В воображении я с удовольствием рисовала себе эту картину: в нарядном платьице я сижу на руках у моего великолепного отца, а придворные вокруг в один голос уверяют его в моих совершенствах.

Все оборвалось в то мгновение, когда голова моей матери легла на плаху.

Я очень хорошо помню, как поймала леди Брайан за юбку и требовательно спросила:

— Где моя мама? Почему больше не приходит?

Леди Брайан молча отвернулась и заплакала, но я не отставала и настаивала, чтобы мне ответили. Тогда она посадила меня к себе на колени и сказала:

— Миледи принцесса, у вас больше нет мамы.

— У всех есть мама, — возразила я, ибо была уже достаточно большая, чтобы разуметь очевидные вещи.

— Ваша мама теперь на небесах, — ответила моя воспитательница.

— А когда она вернется?

— Люди, ушедшие на небеса, не возвращаются.

— Она обязательно придет повидаться со мной.

Леди Брайан прижала меня к себе и горько заплакала, окончательно поставив меня в тупик.

Я поняла, что случилось нечто ужасное, но долго еще не расставалась с надеждой снова увидеть мать.

Мне нравилось говорить о ней, и я попросила леди Брайан рассказать о моем рождении.

— Это случилось в Гринвиче, — начала она, — в чудесном дворце, который очень любили король с королевой. Впервые вы увидели свет Божий в Палате Непорочных Дев. Это название она получила позднее, а тогда это были обычные покои, только все стены увешаны гобеленами с изображениями святых мучениц.

— А мама хотела мальчика?

Внезапно я поняла, что задала очень важный вопрос, ибо леди Брайан побледнела и какое-то время не отвечала.

Наконец собравшись с духом, произнесла:

— Да, ваша мать хотела мальчика. Король хотел сына. Но когда родились вы, они поняли, что лучшего не могли и желать.

Скоро я узнала, что это была совершеннейшая неправда, но мне нравилось, что леди Брайан солгала. Жизнь моей матери зависела от того, кого она родит. Если бы это оказался мальчик, то не пришлось бы посылать во Францию за мечом, которым ей отсекли голову. И она была бы всеми почитаемой королевой, вместо того чтобы лежать в могиле на кладбище церкви святого Петра.

— Королева сказала, — продолжала леди Брайан, — что отныне эти покои по праву могут называться Палатой Непорочных Дев — ведь здесь родилась непорочная дева накануне благого дня Рождества Богородицы.

— Это в самом деле так? — заинтересованно переспросила я.

— Именно так. Вы родились накануне Рождества Девы Марии. Помните об этом.

Моя дорогая воспитательница делала все, чтобы мне жилось хорошо, но я не могла не заметить, что никому, в сущности, не было до меня дела. Мою мать казнили за измену королю, обвинив в том, что она имела пятерых любовников — одним из которых был ее собственный брат, мой дядя Джордж Болейн. Ее брак с королем, по утверждению одного из влиятельнейших министров короля — Томаса Кромвеля, вовсе не являлся законным. А посему на меня легло позорное клеймо незаконнорожденной, и отношение ко мне круто переменилось. Естественно, на бастардов короля не распространялись привилегии, положенные законным отпрыскам его величества.

Я начала замечать перемены только тогда, когда мои платьица пришли в негодность и леди Брайан проводила долгие часы, ставя на них заплатки.

— Мне надоели старые платья, — ворчала я. — Почему у меня нет новых?

Тогда добрая леди Брайан начинала ужасно сердиться, но, конечно же, не на меня, а на мистера Шелтона, который занимал высокое положение в нашем доме. Он настаивал на моем присутствии за общим столом, давал мне пробовать вино и угощал всякими острыми кушаньями. Я слышала, как леди Брайан ссорилась с ним.

— Подобная пища совершенно не годится для ребенка, — говорила она.

Мистер Шелтон на это отвечал:

— Она — не обычный ребенок. Не забывайте, что она дочь короля.

— О, вы думаете, он все еще признает это? — запальчиво вопрошала леди Брайан. — В таком случае я очень рада! Знаете, мистер Шелтон, прошло много месяцев с тех пор, как ребенок получал новые платья. Сколько же я могу штопать старые?

— Повторяю, она — королевская дочь, и нам не следует забывать об этом. Кто знает…

— Что вы имеете в виду, мистер Шелтон?

Он не ответил. Я всегда внимательно прислушивалась к разговорам взрослых, поскольку знала — за пределами моей детской происходит что-то странное. Я начала понимать, что по какой-то причине мистер Шелтон прилагает все усилия к тому, чтобы завоевать мое расположение и оттереть от меня леди Брайан. Он никогда мне ни в чем не отказывал и был чрезвычайно угодлив.

Сначала я относилась к нему очень хорошо. Но потом осознала, что если леди Брайан в чем-то меня ограничивает и изредка даже наказывает, то делает она это из чувства долга и для моей же пользы. Вот тогда я невзлюбила мистера Шелтона. И какие бы разногласия ни возникали между мной и моей воспитательницей, я всегда прибегала к ее помощи и утешению.

Как и леди Брайан, мистер Шелтон состоял в родстве с моей матерью, вот почему они оба жили вместе со мной в Хансдоне. Эти двое постоянно ссорились. Однажды я слышала, как леди Брайан заявила ему:

— Вы хотите во что бы то ни стало сохранить за моей госпожой все права королевской дочери, не так ли, мистер Шелтон? Но вам-то от этого не будет много проку. Не успела умереть королева Анна, как у нас появилась новая королева, которая уже носит в своем чреве ребенка. А если родится мальчик… что тогда станется с нашей госпожой?

— А если не мальчик? — спросил мистер Шелтон. — Тогда королеву Джейн постигнет та же участь, что и королеву Анну.

— Тише, — шикнула на него леди Брайан. — Подобные речи — государственная измена. Я прошу вас об одном: не балуйте девочку. Разве вы не понимаете, что острая пища вредна для детского пищеварения, равно как и сласти, которые вы ей постоянно суете. Если вы не прекратите вести себя подобным образом, я вынуждена буду пожаловаться на вас королю.

На мистера Шелтона эти угрозы не произвели никакого действия, и позднее я узнала, что леди Брайан написала самому Томасу Кромвелю. Она сетовала, что у меня нет ни платьев, ни приличного белья, и умоляла прислать что-нибудь из одежды. Также леди Брайан жаловалась на мистера Шелтона, заставлявшего меня присутствовать на трапезах, где подавались острые и пряные блюда, и просила, чтобы меня кормили обычной здоровой пищей, более подходящей для ребенка столь нежного возраста.

Я получила кое-какую новую одежду, но, полагаю, это произошло благодаря вмешательству моей сестры Мэри. В то время ей было двадцать лет, и она мне казалась очень старой. Миловидная, но очень серьезная, она проводила почти все свое время в молитвах. Леди Брайан постоянно ставила мне ее в пример. Я же, как мне было сказано, задаю слишком много вопросов и интересуюсь тем, о чем мне знать вовсе не обязательно.

— Есть вещи, которые следует принимать, ни о чем не спрашивая, — говорила леди Брайан. — Одна из них — вера в Господа, другая — преданность королю.

Но даже будучи ребенком, я не могла не сомневаться в незыблемости этих слов.

Мать принцессы Мэри, Катарина Арагонская, умерла незадолго до того, как казнили мою маму. Мэри тогда едва оправилась от горя — они с матерью очень нежно относились друг к другу. Пока была жива ее мать, Мэри совсем не любила меня. В тех редких случаях, когда мы встречались, я не могла не чувствовать (как ни мала была), что мое присутствие ей неприятно. Теперь же все изменилось. Нас обеих постигла тяжкая утрата — и ее, и моя мать умерли в немилости короля, на обеих легло позорное клеймо незаконнорожденных. Именно из-за своего неопределенного положения Мэри не могла выйти замуж. Для дочери короля было совершенно немыслимо достигнуть возраста двадцати лет и все еще не иметь мужа. Теперь Мэри относилась ко мне куда нежнее, да и я тоже старалась во всем ей угодить. Мы стали добрыми подругами. Если у тебя нет матери, а отца-короля ты почти никогда не видишь, то так замечательно иметь сестру! Похоже, Мэри испытывала те же чувства.

Я очень огорчилась, когда Мэри пришлось оставить Хансдон, но она радовалась отъезду — ведь королева Джейн просила ее прибыть ко двору. Об этом я узнала позже. Из-за своего юного возраста я тогда почти ни о чем не ведала, жила как в тумане. На многое мне открыла глаза Катарина Чампернаун, ставшая моей воспитательницей. Катарина — скоро я стала называть ее Кэт — была самым неблагоразумным и самым очаровательным существом на свете из всех, кого я когда-либо знала. Я полюбила ее всей душой.

Король потакал всем прихотям своей новой жены. Белокурая (а моя мать была брюнеткой), тихая и послушная (а моя мать всегда выглядела оживленной и полной энергии) — королева Джейн являла собой полный контраст королеве Анне, которую его величество страстно любил и которую столь же страстно возненавидел. Кроме того, Джейн забеременела почти сразу же после свадьбы, которая бесстыдно состоялась через десять дней после казни моей матери.

Королева Джейн, очевидно, спросила у короля, не могла бы Мэри приехать и побыть с ней во время беременности.

— Она приедет к тебе, дорогая, — ответил тот (так рассказывала мне Кэт), и Мэри, к своей великой радости, отбыла ко двору.

Я очень скучала по ней, но так же, как и все, с нетерпением ждала, когда же королева разрешится от бремени.

Однажды леди Брайан привела меня в свои личные покои, и я поняла, что сейчас узнаю нечто крайне важное. Она обняла меня и прижала к своей груди.

— Королева родила сына, — сказала она. — И король, и все королевство ликуют.

Я почувствовала, как лицо мое окаменело.

В моем присутствии называть королевой не мою мать, а другую женщину! К тому же эта новая Джейн произвела на свет сына — мальчика, которым следовало бы родиться мне.

— По всей стране звонят колокола, — продолжала леди Брайан. — Король так счастлив. Ведь этот крошка, если на то будет Божья воля, однажды станет монархом. Его величество король повелел мистеру Шелтону и мне сообщить, что вам оказана особая честь держать крестильную сорочку во время церемонии крестин. Вот! Что скажете?

Я восприняла это известие с радостью. Наконец-то окажусь при дворе.

Какой же я чувствовала себя счастливой тем октябрьским днем, когда плыла по реке в Хэмптон-корт. Я была пышно разодета, как и приличествует участнику столь торжественной церемонии.

С реки открывался великолепный вид на дворец. Неудивительно, что отец в свое время отобрал Хэмптон-корт у кардинала Уолси — не подобает подданному владеть столь великолепной резиденцией. Меня привели в неописуемый восторг огромные ворота, уединенные сады, площадки для игры в мяч и невероятных размеров камины, в которых можно было зажарить целого быка. Именно таким я представляла себе дворец.

Оказываемые мне почести породили во мне напрасные надежды, что вот наконец-то моя судьба переменилась. Я все гадала: не обязана ли я этим бледной женщине, занявшей место моей матери подле короля.

Сейчас трудно разобраться, так ли уж хорошо я запомнила все подробности тех крестин или мне рассказали о них позже, ведь мне было всего четыре года. Сам король не явился в церковь: он не отходил от королевы — рассказывали, что она крайне слаба. Но на церемонии присутствовало несколько весьма влиятельных лиц. Герцог Суффолк, маркиз Эксетер, граф Арундел и лорд Уильям Ховард держали покрывало над младенцем, которого несла маркиза Эксетер. Среди важных вельмож находился мой дед Томас Болейн, граф Уилтшир, — с восковой свечой в руке и полотенцем на шее. Презренный человек, он мог участвовать в крестинах после того, как его собственную дочь казнили по приказу короля для того, чтобы ее место заняла мать этого младенца. Но подобные мысли посетили меня намного позже, а в тот момент меня буквально захлестывало счастливое волнение. Я была частью этого великолепия, а облаченный в пышные одеяния крошечный виновник торжества звался моим братом.

Меня держал на руках Эдуард Сеймур, брат королевы Джейн. Это была первая встреча с членом семейства, которое впоследствии сыграет важную роль в моей жизни. Благодаря женитьбе короля их восхождение свершилось очень быстро. Через несколько дней после крестин Эдуард Сеймур стал графом Хертфордом.

Сестра Мэри, крестная мать маленького принца, послала мне ободряющую улыбку, когда Эдуард Сеймур опустил меня наземь перед купелью. Я благодарно улыбнулась ей в ответ и стала добросовестно наблюдать, как ребенка окунают в святую воду и произносят над ним слова священного обряда.

— Всемогущий Господь в Его безграничной милости благословляет на долгую и праведную жизнь высокородного и благородного принца, герцога Корнуэльского и графа Честерского, единственного и обожаемого сына нашего грозного и милостивого короля Генриха VIII.

Несмотря на возбуждение, я уже вовсю клевала носом — церемония длилась более трех часов, и время приближалось к полуночи. Должно быть, Мэри заметила это; когда леди Херберт приподняла шлейф моего роскошного платья, Мэри крепко взяла меня за руку, чтобы я не споткнулась. Она буквально светилась от счастья. И оттого, что вернулась ко двору, и оттого, что ей выпала высокая честь быть крестной матерью царственного отпрыска, нашего брата. Я уже обожала его. Ведь это благодаря ему я стояла здесь. Его появление на свет так радовало моего отца, что король даже смилостивился надо мной и моей сестрой Мэри, хоть мы и совершили непростительную ошибку, родившись девочками.

Королева Джейн лежала в кровати, обложенная со всех сторон подушками, в роскошном пеньюаре, но ее бледность и запавшие глаза свидетельствовали о крайней слабости.

Когда мы вошли в спальные покои королевы, трубы затрубили так громко, что я, полусонная, вздрогнула от ужаса, вызвав тем улыбку Мэри.

Наш отец освещал все своим присутствием. Как же он был красив — словно греческий бог, сошедший с небес, и как же он отличался от того человека, которого я видела тогда во дворе замка! Мой отец, думала я, величайший человек в мире, но глядя на короля, не могла не думать о своей матери, и — как ни была очарована его великолепием — боялась.

Принца положили на руки матери, и она благословила его.

Церемония была окончена, и мы вернулись в Хансдон.

* * *

В течение последующих нескольких лет произошло много значительных перемен.

Король, заполучив наследника, стал более милостивым. Радость от рождения сына не омрачилась даже смертью королевы Джейн. Бедное слабое создание, она умерла спустя неделю после церемонии в ее спальных покоях.

Для меня событием огромной важности стало появление в моей жизни Катарины Чампернаун.

Леди Брайан получила должность главной воспитательницы при дворе моего брата — ведь она зарекомендовала себя наилучшим образом, взрастив дочерей короля. Конечно же, ее положение при дворе наследника считалось весьма почетным. Какое-то время она провела возле царственного младенца в Хэмптон-корте, потом ее вслед за принцем перевели в Эшридж, а затем в Хэтфилд. К моей великой радости, я тоже жила там и делила детские покои с моим братом.

Но главные перемены в мою жизнь внесла Катарина — моя Кэт, как я ее называла. В то время ей, должно быть, не исполнилось шестнадцати лет; я полюбила ее всей душой с первой же нашей встречи. Кэт получила хорошее образование — в противном случае ее бы никогда не сделали моей воспитательницей, — однако науки не слишком интересовали девушку, ее стихией были всякие легкомысленные выдумки. Но именно за веселость и сердечность я полюбила мою Кэт. Она дала мне то, чего мне так не хватало.

Итак, появилась Кэт, дорогая неблагоразумная Кэт, которая рассказала мне так много интересного и которой я буду благодарна все оставшиеся дни.

Жизнь стала куда интереснее и вольготнее, чем при строгом управлении леди Брайан. Мы часто переезжали из одного дома в другой, ибо постоянно возникала необходимость вычистить место нашего обитания. Через какое-то время после переселения уборные начинали издавать жуткое зловоние, а помойные ямы становились прибежищем такого количества мух, что собаки не знали, куда от них деваться. Тогда мы снимались с места и переезжали, а тем временем уборные вычищались, помойные ямы опустошались и вообще производилась полная уборка всех помещений.

Кэт всегда рассказывала мне абсолютно обо всем, что происходило вокруг, и мне это нравилось, ведь что может быть ужаснее, чем жить в неведении.

В первую очередь я узнала, что мой отец, при всей его видимой скорби о королеве Джейн, отчаянно торопится найти ей замену.

— Наследники, наследники, наследники! — ворчала Кэт. — Вот что больше всего нужно королю. И все же я не понимаю, зачем он так спешит. У него теперь есть сын и две дочери — принцесса Мэри, и вы, моя милочка Елизавета. Он никогда не отрицал, что вы его плоть и кровь, хотя и избавился от ваших матерей — от одной с помощью суда, от другой с помощью плахи…

Вот так разговаривала со мной Кэт — конечно, когда я стала немного старше. В то время она казалась мне самой интересной из всех, кого я знала, и легкомыслие лишь прибавляло ей очарования.

Мой отец еще только готовился к свадьбе с принцессой Анной Клевской, а Кэт уже строила различные предположения.

— Кто знает, — задумчиво говорила она, — в вашей жизни, моя принцесса, все может круто перемениться.

— Как это? — поинтересовалась я.

— А вдруг новая королева захочет познакомиться со своими падчерицами? Наверняка ей будет любопытно взглянуть на них.

Мне не исполнилось семи лет, когда состоялась эта злополучная свадьба. Я была уже не той малюткой, что присутствовала на крестинах наследника в Хэмптон-корте, нас с Эдуардом учили одни и те же учителя; мне легко давались языки, впрочем, как и Эдуарду, и я думаю, наши учителя поражались той скорости, с которой я овладевала французским, латынью и итальянским. Эдуард, развитый не по годам, тоже приводил преподавателей в изумление — для своих четырех лет он знал очень много. Нам хорошо было вместе, одинокий ребенок, скованный со всех сторон дворцовым этикетом, любил меня. Никто ни на минуту не забывал, что Эдуард — наследник трона, с головы которого не должен упасть ни один волос. Стоило бедняге чихнуть, как окружающие впадали в панику.

— Они же понимают, — говаривала мне Кэт, — что, если что-то случится с нашим принцем, головы тех, кто служит ему, будут уже не так прочно сидеть на плечах.

— Ты говоришь ужасные вещи, — одернула я ее.

Она упала на колени и — наполовину в шутку, наполовину всерьез — воскликнула:

— Но ведь вы же не выдадите вашу бедную Кэт, моя госпожа? Скоро мы узнали, что мой отец сожалеет о браке с принцессой Анной Клевской. Начнем с того, что она не отличалась красотой, как ее предшественницы. Отец получил ее портрет кисти Гольбейна и счел подходящей невестой, еще не видя оригинала, однако при первой же встрече был горько разочарован.

В течение многих лет Анна Клевская была моим добрым другом, и я никак не могла понять, почему король испытывал к ней неприязнь. Она была умной и доброй и вовсе не такой уж уродиной. Просто я думаю, что, хоть мой отец испытывал тягу к самым разным женщинам, она не подходила ни под одну из категорий, и несчастная Анна Клевская была отвергнута, как и предыдущие две жены короля. Правда, ей не пришлось страдать, как моей матери и матери Мэри. И если верить словам Кэт, Анна так же рада была отделаться от короля, как и он от нее. Их брак был провозглашен потерявшим законную силу, а Томас Кромвель, устроивший это супружество, лишился головы. Он всегда ненавидел мою мать, поэтому я испытала своеобразное удовлетворение, услышав о его кончине.

— Четыре жены, — причитала Кэт. — Интересно, госпожа, кто будет пятой?

Я отвечала: поживем — увидим.

— Думаю, нам не придется долго ждать. Король уже положил глаз на одну вашу родственницу — Катарину Ховард. Она молода и хороша собой…

— Ты слишком много болтаешь.

— А, значит, сегодня моя госпожа сурова? Ну так я придержу мои новости при себе.

Интересно, кто бы ей это позволил? Я тут же узнала все о том, как отец, влюбившись без памяти, ухаживает за Катариной Ховард. Она была чудесной девушкой и хорошо относилась ко мне — не только потому, что я дочь короля, но и потому, что моя мать была ее кузиной. Я надеялась, что Катарина сделает все от нее зависящее, чтобы расположить ко мне моего отца. И я не ошиблась, Катарина умолила короля позволить мне прибыть ко двору, а поскольку он ни в чем не мог ей отказать, я стала радостно собираться в дорогу.

К тому времени мне исполнилось семь лет. Хотя я очень много читала и мои учителя сходились во мнении, что я исключительно способна для своего возраста, все же я была слишком мала и совсем не знала жизни. Но, увидев кузину моей матери — такую юную, красивую, оживленную и откровенно радовавшуюся тому, что ее окружало, — я вдруг поняла: все будет хорошо. Мой отец не замечал никого и ничего, кроме Катарины. Говорили, что лишь однажды он испытывал столь же непреодолимую страсть — к моей матери Анне Болейн в те дни, когда любовь их была в полном расцвете.

Когда я встречалась с отцом, часто вспоминала тот взгляд, которым он смотрел из окна на нас с матерью, и воспоминания эти приводили меня в трепет. Однако он выглядел таким счастливым рядом с этой юной девушкой, что я стала понемногу успокаиваться. Ведь она тоже принадлежала к семье Ховард… как и Анна Болейн. Говорили, что хотя Катарине и недоставало ума, твердости и утонченности ее кузины, зато она отличалась мягким сердцем и веселым нравом.

— Как забавно, — сказал она мне, — что я — твоя мачеха. Надеюсь, мы станем добрыми друзьями.

Вот как разговаривала королева с девочкой, которую вызволила из безвестности.

Теперь король мне улыбался — и все потому, что ко мне благоволила королева. Она поражалась моим успехам в учебе и похвалам учителей; широко раскрыв свои прекрасные глаза, заявляла, что даже подумать о подобной учености — и то выше ее сил. Король говорил в ответ, что благодарен судьбе за это: по его мнению, королева являла собой совершенство — все равно что роза без шипов.

Катарина настояла, чтобы я присутствовала на первом же публичном обеде, данном королем. И я сидела прямо напротив нее, не в состоянии оторвать глаз от ее чудесного смеющегося личика. Я видела, как король бережно держал ее за руку, и слышала, как он шептал нежные слова. Каким мягким и любящим стал его голос!

Кэт сказала:

— Теперь все будет иначе. Теперь мы займем подобающее нам место. Теперь нас признают наконец королевской дочерью, хотя мы и не переставали ею быть. Наша новая королева полюбила вас, миледи, всей душой. Если она попросит короля, чтобы он приблизил вас к себе, его величество ни за что не откажет, ведь он ни в чем не перечит возлюбленной супруге.

Если бы только все оставалось так — судьба каждого из нас сложилась бы иначе. Король становился бы все счастливее и, без сомнения, любил бы свою королеву, над которой, по справедливому замечанию моей Кэт, не висел тяжкий груз ответственности произвести на свет наследника трона, как, предположим, над моей матерью.

— Более того, — мудро говорила Кэт. — Король уже далеко не мальчик. Эти слова могут стоить мне жизни, но скажу вам по секрету: жизнь неумолимо идет вперед, и даже короли не могут это изменить. У его величества чудесная жена. Будем надеяться, что он уже никогда не захочет заменить ее другой.

Но вскоре поползли сплетни. Кэт докладывала мне о них.

— Всякие нечестивцы и бессовестные заговорщики плетут интриги вокруг королевы, — сообщила она.

Я ничего не поняла, и Кэт мне объяснила. Когда королева была еще очень молода, ее красота, излучающая любовь и нежность, привлекала многих мужчин — они липли к ней словно мухи на мед. Королева была так добра и мягка, что не находила в себе силы отталкивать их. И однажды сказала «да», когда должна была сказать «нет»; и вот теперь злые люди начали копаться в ее прошлом с целью затеять скандал.

— Им все кажется, что Ховарды становятся слишком могущественными, — вздыхала Кэт. — Господи Боже мой! Совсем недавно то же самое говорили о Сеймурах. Самая опасное на свете — выйти замуж за короля. Лучше уж остаться одинокой. Может быть, наша маленькая королева прожила бы куда более счастливую жизнь, стань она женой Тома Калпеппера, — который, говорят, обожал ее (да и она не была к нему равнодушна), — а не королевой Англии.

Больше я никогда не видела Катарину. Ее обвинили в предательстве. Томас Кранмер, допрашивавший ее, обвинил Катарину в том, что она была замужем за каким-то человеком по имени Фрэнсис Дирхэм, и, следовательно, ее брак с королем должен быть признан недействительным. Сразу же все заговорили о ее распутном поведении с другими мужчинами, и Катарину арестовали.

Моя Кэт рассказала, что король пришел в отчаяние и сначала отказывался верить в обвинения. Я радовалась и надеялась, что он дарует ей прощение. Но, полагаю, потом король пришел в ярость. Он-то думал, будто ее любовь принадлежала ему одному без остатка; и мысль о том, что и другие мужчины могли вызвать в ней подобные чувства, жестоко уязвляла его гордость.

Я очень переживала и все чаще вспоминала свою мать. Каково же было ей — так долго державшей короля в сетях своей любви, — каково было ей, когда ее бросили в Тауэр по ложному и злонамеренному навету. Ведь она знала, что ее ждет смерть. А теперь вот бедняжка Катарина… Должно быть, она догадывалась, какая судьба ей уготована. История повторялась снова.

Катарина буквально потеряла рассудок от горя и ужаса. Она была слишком молода, чтобы умирать, и не могла поверить, что король дал согласие на казнь. Она надеялась повидаться с королем и рассказать ему о своей жизни в доме бабушки, куда она попала совсем юной, о том, как ее окружали веселые и легкомысленные молодые люди, открыто флиртовавшие с ней, и о том, как этот флирт каким-то образом перерос в нечто большее — а это так примиряло со строгим укладом жизни в доме герцогини Норфолк… Катарина убедила себя, что, сумей она рассказать Генриху обо всем, король поймет: теперь она стала старше, умнее и любит только его одного, хочет быть хорошей женой. Генрих молился в домашней часовне, когда однажды утром ей удалось сбежать от охранников. Несчастная женщина неслась по длинной галерее и кричала, но ее поймали и отволокли прочь. Интересно, как бы все обернулось, имей она возможность поговорить с королем? Пощадил бы он ее юную жизнь? Мне очень хотелось бы в это верить.

Тот февральский день ясно запечатлелся в моей памяти. Я думала о Катарине постоянно с тех пор, как узнала, что король дал свое королевское согласие на лишение ее гражданских и имущественных прав за государственную измену. Через два дня после этого бедняжка взошла на эшафот.

Милое дитя, она приняла смерть с кротостью и смирением, словно не совсем понимая, что происходит.

Ее похоронили рядом с моей матерью в церкви святого Петра.

Несколько дней я ходила сама не своя от горя, все представляя себе искалеченное тело и содрогаясь при мысли о том, как же ужасна судьба женщины, оказавшейся во власти жестокого мужчины.

* * *

На следующий год мой отец-король женился снова, и я вновь стала членом семьи и начала ощущать себя более значительной персоной, чем когда бы то ни было со дня смерти матери.

Катарина Парр прежде побывала замужем дважды, и, конечно же, Кэт знала об этом все, что только возможно.

— Жизнь ее была не слишком удачной, — сказала она. — Сначала вышла замуж за лорда Борроу, который вполне годился ей в дедушки. По крайней мере у него хватило благоразумия умереть, когда ей исполнилось семнадцать; но бедняжку тут же выдали за лорда Латимера, а он до этого два раза был женат. Латимер умер в этом году; в свои тридцать она наконец стала свободна… вернее, так думала. Я кое-что скажу вам: она неравнодушна к Томасу Сеймуру… Да-да, к отважному дяде нашего принца. Говорят, он честен и благороден, и Катарина Парр так влюблена в него, что это видно невооруженным глазом.

— Это, наверное, его брат нес меня на крестинах Эдуарда, — предположила я.

— Говорят, Томас — полная противоположность милорду графу. Хертфорд суров, честолюбив, стремится к высоким постам, ни на минуту не забывает о том, что он — дядя наследника трона. Впрочем, Томас тоже об этом помнит. Ну и красавчик! Я его один раз видела.

— Катарина Парр выйдет за него замуж?

— Ну, боюсь, сам король положил на нее глаз.

— Не может быть. Он… такой старый.

— А разве король не может делать то, что ему вздумается? Даже если захочет подарить корону вдове Парр? Ручаюсь, она бы предпочла скромное золотое колечко от Томаса Сеймура. Ведь это довольно рискованное предприятие — стать женой вашего царственного батюшки. О Господи! Забудьте о моих словах!

— Но это правда, Кэт, — спокойно подтвердила я.

Мой отец женился на Катарине Парр в июле — на следующий год после того, как холодным февральским днем Катарина Ховард положила свою хорошенькую головку под топор палача. Катарина Парр разительным образом отличалась от всех прочих жен моего отца. Самим провидением ей было предназначено стать матерью, и она глубоко сожалела о том, что ее браки с людьми пожилыми не принесли ей ребенка. Королева по-матерински нежно относилась к королю, и, возможно, именно это и требовалось ему в его годы. Ему исполнилось пятьдесят два — он стал еще более капризен и требователен. Я полагаю, смерть Катарины Ховард произвела на него крайне сильное впечатление. Пусть недолго, но он был с ней так счастлив. Теперь его могучее здоровье стало изменять ему, крупная прежде фигура превратилась в тучную, язва на ноге причиняла нестерпимую боль и делала его еще более раздражительным. Катарина Парр умела перевязывать рану, и король часто сиживал, положив больную ногу жене на колени. Это на время облегчало боль. Катарина имела огромный опыт ухода за больными после своих престарелых мужей, у нее все получалось так ловко. Король, конечно, не пылал страстью к своей нынешней жене, но они казались весьма подходящей парой.

Именно заложенный в Катарине инстинкт материнства побудил ее обратиться к королю и напомнить ему, что у него есть семья, которая, к сожалению, не живет под одной крышей. Мэри Тюдор уже взрослая, но двое младших — Елизавета и Эдуард — должны жить вместе. Она, Катарина, будет им хорошей матерью, а король — добрым отцом.

Он согласился, и впервые в жизни я ощутила, что это такое — иметь семью. Я была в восторге, ведь это приближало меня к Эдуарду, который был не только моим братом, но и будущим королем. В свои тогдашние десять лет я буквально с каждым днем узнавала все больше и больше о царивших вокруг меня интригах, отчетливо понимая: я — дочь короля, и даже самое незначительное событие может стать для меня чрезвычайно важным.

Мирным течением тех дней мы все были обязаны моей мачехе. Мой юный возраст позволил быстро позабыть о том, как внезапно и неожиданно сгущаются тучи и налетает буря; и я не ломала себе голову над тем, что может что-то случиться и разрушить мое умиротворенное существование. Наибольшее удовольствие доставляло мне общество брата. Он был несколько бледен и худ, и его совершенно не привлекали развлечения и игры на свежем воздухе (это очень беспокоило моего отца), зато он любил книги — так же, как и я. Обычно мы прибегали в классную комнату раньше назначенного времени и не могли дождаться, когда же начнутся уроки. Хотя внешне мы были похожи — оба с одинаковыми золотисто-рыжими волосами, белой кожей и живыми карими глазами, внимательный взгляд которых ничего не пропускал, — интересы наши несколько разнились. Эдуард все-таки был усидчивее меня. Он, как губка, впитывал в себя факты, раскладывал их у себя в голове по полочкам и никогда уже не забывал. Он принимал как данное все, о чем рассказывали книги, и не задавал никаких вопросов, тогда как я сомневалась почти во всем. Постоянно из моих уст вырывался вопрос: почему?

Эдуарду тогда было лет шесть-семь, я — на четыре года старше. Мы часто и подолгу беседовали, я высказывала ему все свои сомнения, и меня забавляло его недоумение и некоторый испуг. Кэт обычно присутствовала при этих беседах, она называла нас «парочкой дряхлых мудрецов». Мы с братом не всегда соглашались друг с другом, но никогда и не ссорились. Я думаю, его угнетал тяжелейший груз ответственности, возложенный на его хрупкие плечи; он чувствовал себя куда неувереннее, чем я, и искал моей дружбы, а может быть, и защиты.

Ввиду его высокого положения, Эдуарда не могла обучать столь незначительная персона, как Кэт. По правде говоря, мне ее учености тоже становилось маловато.

— Вы знаете куда больше меня, — частенько говаривала она с сожалением.

После переговоров с королем по приказу королевы для моего брата были найдены самые знающие учителя в стране. И, поскольку я делила с ним кров, мне посчастливилось разделить с ним и преподавателей. Ими были доктор Ричард Кокс, ректор Итона, славившийся своей ученостью, и — позднее — сам сэр Джон Чик из Кембриджа. Он привел с собой Роджера Эшема, который с большим вниманием относился к моей учебе и писал мне ободряющие письма.

Многие при дворе поражались той страсти, с которой я и мой брат впитывали в себя знания, — очень уж это было не по-детски. Но Кэт говорила, что подобное рвение объясняется нелюбовью принца к подвижным играм — от физических упражнений он быстро устает, что же касается принцессы, то она буквально с колыбели приучена к упорным занятиям — и в этом заслуга наставницы, то есть ее, Кэт.

— Причем я никогда не принуждала вас, — сказала она, — Роджер Эшем однажды обронил: «Если налить в бокал сразу много воды, то большая часть непременно прольется. Если же наливать постепенно, то можно наполнить бокал до краев. Вот почему ее высочество (он имел в виду вас, моя госпожа) постигает малыми дозами куда больше премудростей, чем если бы на принцессу их обрушили сразу, обильным потоком». Я теперь вспоминаю, что всегда старалась учить вас весело. Мы словно играли в интересные нам обеим игры… пока не наступила пора, когда вы превзошли меня в ваших знаниях.

И тогда я спросила ее:

— Как, ты сказала, зовут этого мудрого человека? Роджер Эшем?

Этот разговор произошел еще до того, как сэр Джон Чик привел его к нам.

Немного застенчиво Кэт объяснила, что Эшем — друг мистера Эшли, весьма достойного дворянина.

— Он состоит в отдаленном родстве с Болейнами, — гордо прибавила она.

Я тут же позабыла про мистера Эшли, так как была целиком поглощена тем, что происходило вокруг. К нам пришел новый учитель — Уильям Гриндал, преподаватель из Кембриджа; похоже, во дворец стекались лучшие учителя королевства.

Нашей мачехе удавалось проводить с нами довольно много времени. Она была крайне религиозна и твердо верила, что новая реформаторская вера — единственно истинная. Катарина так проникновенно говорила об этом со мной и Эдуардом, что совершенно заворожила моего брата. Я куда менее, чем Эдуард, была склонна увлекаться новыми теориями, хотя и уважала глубокую и искреннюю веру мачехи и признавала состоятельность многих ее аргументов.

С тех пор как мой отец порвал отношения с Римом для того, чтобы избавиться от Катарины Арагонской и жениться на моей матери, в религии произошел огромный переворот. Наступили времена, когда считалось неблагоразумным откровенно обсуждать вслух вопросы веры — слишком легко было не угодить приверженцам того или иного учения. Однако я никогда не участвовала в этих распрях, определив для себя раз и навсегда, что я верю в Единого Бога и Единую Церковь и что все богословские споры — лишь пустая трата времени.

Между мачехой и братом возникали жаркие споры, они часто не соглашались друг с другом, находили все новые аргументы, пытаясь убедить собеседника в своей правоте. Моя позиция была очень проста: «Главное — быть христианином, а каким образом вы почитаете Бога — совершенно неважно».

К несчастью, мой брат ненамеренно повторил при ком-то некоторые мои слова и о них немедленно было доложено королю; очевидно, мои воззрения вызвали его гнев, и в результате мне приказали покинуть двор.

Я и моя маленькая свита — Кэт и Уильям Гриндал — вернулись в Хансдон. Обо мне снова все позабыли. Дни тянулись тоскливо, я очень скучала по брату, уроки без него потеряли свою прелесть, ибо исчезла радость дружеского соперничества. Как можно было откровенно высказывать свои мысли вслух! Это урок на будущее: никогда не высказывать свое мнение, если оно может задеть тех, кто сильнее тебя. Я проклинала свою собственную глупость, и единственным утешением были мои книги и разговоры с Кэт.

К счастью, изгнание длилось не слишком долго. Моя мачеха, все еще бывшая в большом фаворе у короля (ни одна сиделка не могла так хорошо перебинтовать его больную ногу), упросила его простить меня, принимая во внимание мой юный возраст и живой ум, который я, без сомнения, унаследовала от отца. Эдуард присоединился к ее просьбе, жалуясь, что уроки без меня стали совсем не такими интересными.

Какой радостной была наша встреча! Дорогой Эдуард! Дорогая Катарина Парр! Я часто вспоминала это время и горевала о Катарине. Но, кажется, я забегаю вперед.

Мачеха сказала:

— Учителя отзываются о ваших способностях в самых превосходных степенях. Я думаю, у вашего отца есть основания гордиться такой дочерью.

Мысль о том, что король гордится мной, доставила мне огромное удовольствие — даже большее, чем радость встречи с Катариной и братом. Хотя, надо сказать, отец почти не обращал на меня внимания. Иногда мне снилось, что я — в церкви святого Петра и вижу там две бесплотные фигуры — мою мать и Катарину Ховард. Я часто вспоминала холодный взгляд, которым он смотрел на нас с матерью из окна много лет назад. Да, жесток, да, безжалостен, и все же он был великим королем и его расположение казалось мне важнее, чем чье-либо другое.

При дворе произошли перемены. К нашему тесному кружку присоединилась Джейн Грей, доводившаяся нам родственницей, ее мать была дочерью сестры моего отца, Мэри, и Чарльза Брэндона. Джейн была одного возраста с Эдуардом и почти так же умна. Он с самого начала проникся к ней симпатией, мне же она казалась слишком вялой, какой-то бесцветной. Так я и сказала Кэт.

— Вы, кажется, немножко ревнуете? — спросила Кэт, и я тут же разозлилась на нее.

— Неужели я могу ревновать к такой серой мышке? — поинтересовалась я.

— Наш маленький принц очень ее любит.

— Ну и пусть! — фыркнула я. — Они еще совсем дети.

Однако долго дуться на Джейн было невозможно. Она была такой хорошей девочкой, а ее умные суждения вызывали уважение.

Но скоро наше тихое существование оказалось под угрозой. Невероятно, но наша добрейшая мачеха попала в немилость. Король, конечно, не пылал к ней страстью, но с ней его жизнь стала удобной. Он казался таким умиротворенным, когда Катарина клала его больную ногу себе на колени, она всегда была готова выполнить любое его желание. И вдруг разразилась гроза — все произошло примерно так же, как с моей матерью или с Катариной Ховард.

Жизнь моей мачехи была в опасности.

Именно тогда я столкнулась впервые с именем Стивена Гардинера, который стал впоследствии моим лютым врагом. Он был епископом Винчестерским и фанатичным сторонником римской католической церкви. К сожалению, Катарина позабыла об осторожности, и о ее приверженности новой вере стало известно слишком широко.

Однажды король лежал у себя на кровати, и Катарина перевязывала ему ногу, которая в тот день болела особенно сильно. Королева часто старалась развлечь его разговорами о новой вере, и обычно ему нравилось слушать ее и подбрасывать реплики для продолжения спора. Его это забавляло, и он ей говорил (она сама нам рассказывала): «Слушай, Кэт, что там новенького в твоей новой вере? Может, расскажешь?» Вот и в этот раз она увлеченно заговорила о религии, надеясь, что тем самым поможет ему забыть о боли до того момента, когда начнет действовать мазь. Однако король стал с раздражением возражать. Думая, что он хочет с ней попикироваться, Катарина продолжала отстаивать свою точку зрения, и тогда король в ярости вскричал: «Хорошенькое дело, когда баба начинает строить из себя ученого сухаря! Для того я дожил до своих преклонных лет, чтобы меня учила собственная жена!»

Этого было достаточно для жалкого интригана Гардинера, к несчастью находившегося там же. Он поторопился выразить королю свое сочувствие, тогда как остальные, присутствовавшие в королевских покоях буквально онемели от ужаса. Если король избавился от двух своих жен, отрубив им головы, его подданным нужно все время быть начеку, если они не хотят пойти на плаху.

Бедная Катарина! Она страшно перепугалась. Я знала, что мачеха никогда не стремилась стать королевой, ее мечтой было стать женой Томаса Сеймура, которого она любила.

Потрясение оказалось столь сильным, что Катарина заболела. Я понимала, что следует опасаться не только за ее судьбу. Анна Эскью — подруга мачехи и тоже приверженка протестантизма — совсем недавно была арестована. Вся вина этой красивой и благородной леди состояла лишь в том, что она искренне верила, будто новая вера — единственно истинная; несчастную обвинили в совращении других и распространении крамольных книг в королевском дворце. Катарина была в отчаянии: она догадывалась, что случится с Анной в Тауэре, и посылала своих фрейлин передать узнице слова утешения. Мачеха слегла от горя, узнав, что Анну подвергли пыткам и что канцлер Ризли и его приспешник Рич, скинув мантии, с величайшим усердием сами взялись за дыбу.

И король дал на это свое соизволение!

Несчастную приговорили к сожжению заживо, и после того как приговор был приведен в исполнение, королева уже больше не поднималась с постели. Было объявлено, что она больна; если король и догадывался, что причина этой болезни — ужасная смерть ее благородной подруги, то он никак не давал этого понять.

Конечно же, Кэт знала обо всем происходящем и ничего не утаивала от меня. С Эдуардом она не смела что-либо обсуждать из страха, что он передаст ее слова королю — и тогда Кэт могла поплатиться за сплетни головой. Мне же она доверяла. Денно и нощно я молилась за мою дорогую мачеху, но одновременно по-прежнему восхищалась отцом, который одним резким словом или движением бровей мог приводить в ужас тех, кто не испытывал к нему ничего, кроме любви. Я не знаю, любила ли короля моя мать, но я собственными глазами видела, что обе Катарины делали все, чтобы угодить ему. Подобная преданность не спасла Катарину Ховард. Спасет ли она Катарину Парр?

Какое счастье и облегчение доставила мне весть о том, что отец и мачеха помирились. Должно быть, ему недоставало ее заботы: она ведь теперь так расхворалась, что не вставала с постели. Послали за ее лекарем, доктором Венди, и тот объявил, что болезнь королевы происходит исключительно от беспокойства. Она все время плачет и не может унять дрожь в конечностях. Мой отец, очевидно, уже сожалел о том, что охотно слушал наветы ее врагов, а они зашли так далеко, что с нетерпением ждали ее казни и уже подыскивали на роль королевы новую претендентку, более угодную Риму. Они не учли только одного: король уже не молод и хорошая сиделка значила для него больше, нежели греховные женские прелести, какими, например, обладали моя красавица-мать и Катарина Ховард.

Доктор Венди, преданный друг королевы, рассказал ей, что король без нее скучает. Если, продолжал доктор, королева смиренно обратится к мужу и повинится во всех грехах, которые могла совершить, — то король будет готов вернуть ей свое расположение, ибо он искренне сожалеет о возникшем между супругами отчуждении.

Я виделась с мачехой после того, как король навестил ее в ее спальных покоях. Перемена, происшедшая с ней, была потрясающей. Она уже больше не плакала, и бившая ее дрожь мгновенно прекратилась. Она рассказала мне, что король, сказав несколько ласковых слов, попытался вызвать ее на спор. Но доктор Венди заранее научил королеву, как вести себя в подобном случае. Она всего лишь женщина, ответила Катарина королю, со всеми слабостями, свойственными ее полу. И потому в серьезных вещах должна полагаться на суждения его королевского величества.

— Господь поставил вас над всеми нами, — благочестиво добавила она, — и у вас первого после Бога я должна учиться.

— Похоже, что это не так, — сказал король. — Ты превратилась в ученого доктора, Кэт, который обучает нас премудрости.

— Если ваше величество так полагает, — ответствовала моя мачеха, — то я, разумеется, с этим должна согласиться, хотя я всегда считала, что не подобает жене поучать своего мужа. А если я когда-либо вступала с моим господином в спор по поводу религии, то делала это главным образом для того, чтобы получить пищу для размышлений и утешений касательно неких сложных материй. В иные же разы я затевала эти беседы, дабы отвлечь вас от душевных и физических страданий. Вот из каких соображений я осмеливалась просить ваше величество изложить ваше просвещенное мнение по вопросам веры.

Какой же умницей была моя милая мачеха! Эти ее слова стоило запомнить наизусть. Как же хорошо она изучила характер своего мужа, ибо он тут же ей отвечал:

— Значит, вот как, солнышко? Тогда мы с тобой снова друзья навеки.

Ах, если бы только Катарине Ховард удалась ее отчаянная попытка, когда она бежала по длинной галерее в часовню! Смогла бы она так же ловко переубедить короля с помощью своей красоты, как сделала это Катарина Парр с помощью мудрых речей?

Я спрашивала себя, а не был ли мой великий отец, который свободно вершил судьбы людей, — не был ли он подчас наивным ребенком? Но как бы то ни было, речь Катарины его умиротворила, или же он просто-напросто с удовольствием ухватился за возможность с честью выйти из раздражавшей его ситуации. Факт оставался фактом: он не желал терять Катарину Парр. В противном случае ничто не спасло бы ее.

Примирение произошло весьма своевременно. На следующий день был назначен арест королевы, но теперь, помирившись с супругой, король пригласил ее посидеть с ним в саду. Она отправилась в сопровождении своей сестры, Джейн Грей и леди Тревит; так что они стали свидетелями той сцены, которая разыгралась в саду.

Они все сидели там, когда появился Ризли, лорд-канцлер, с отрядом стражников. Он нес приказ об аресте королевы, который король подписал еще до своего визита в ее спальные покои.

Мой отец пришел в ярость, увидев канцлера со стражниками. Он в бешенстве закричал, что они скоты, идиоты и негодяи и пусть лучше убираются вон с его глаз, иначе им придется держать ответ, как это они осмелились нарушить его покой, когда он наслаждается обществом королевы.

При всей своей нелюбви к Ризли я ощутила нечто вроде жалости к нему. Очевидно, королева испытывала те же самые чувства: она пробормотала, что, должно быть, произошла какая-то ошибка.

Мой отец очень легко переходил от свирепой ярости к сентиментальности.

— Ах, добрая душа, — воскликнул он. — Ты даже не представляешь себе, Кэт, сколь мало он заслуживает жалости, особенно от тебя. Он был так жесток к тебе… как и другие…

Дорогой мой отец, думала я. А как вы сами вели себя по отношению к женщине, которая всегда была вам верной и преданной женой!.. Никогда не выйду замуж, решила я про себя. Никогда не позволю мужчине властвовать над собой.

Тот инцидент благополучно разрешился, но мой отец уже не вернул своего расположения ни Ризли, ни Гардинеру, которому он стал выказывать оскорбительное пренебрежение. Снисходительно отнесясь к собственному участию в этом деле, он нашел в лице Гардинера козла отпущения.

Но в воздухе по-прежнему так и витала опасность; и часто, когда мы с мачехой сидели за нашим рукоделием, я смотрела на ее спокойное лицо и размышляла, как близко она подошла к тому порогу, за которым оборвалась жизнь Анны Болейн и Катарины Ховард.

* * *

Весь следующий год не было дня, когда бы я чувствовала себя совершенно спокойно. Я не могла смотреть на мачеху и не думать о том, что она чуть было не лишилась головы. Отец мой старел, все чаще бывал несносным. Он невероятно погрузнел, язва на ноге мучила его все сильнее. В королевстве царило смятение. Эдуард был еще ребенком, и в стране опасались правления несовершеннолетнего короля. Это всегда означало одно: возникновение партий, жаждущих прийти к власти. Они, собственно, появились уже сейчас. Религия — вот что являлось главным камнем преткновения; и так было с тех самых пор, как мой отец разорвал отношения с Римом и утвердил реформаторскую веру. Я внимательно наблюдала за всем происходящим и думала: как же все они глупы, что устраивают такой сыр-бор из-за религии. Моя сестра Мэри — преданнейшая католичка, а мачеха и леди Джейн столь же истово обратились в новую веру. Но какая разница, как почитаешь Господа? Разве Он не остается все тем же Господом? Несмотря на крайнюю молодость, я раз и навсегда решила, что никогда подобная глупость не станет для меня мерилом добра и зла. В стране шла борьба между двумя семействами: Сеймурами, обратившимися к реформаторской церкви, и католиками Ховардами, продолжавшими поддерживать Рим. Сеймуры были более влиятельны из-за их родства с принцем Эдуардом, имевшим все шансы в скором времени стать королем. Головы двух представительниц семьи Ховард, Анны и Катарины, были когда-то увенчаны короной, но сейчас обезглавленные тела несчастных покоились в могилах. Зато Джейн Сеймур одержала победу — если не она сама, то, по крайней мере, ее род. Бедняжка им на радость произвела на свет наследника трона и умерла прежде, чем успела вкусить славу… Мне никогда не забыть, что именно она заняла место моей матери, о чьей красоте до сих пор ходили легенды.

От размышлений на эту тему меня отвлекли проблемы моего собственного двора. Я заметила, что Кэт переменилась. Она похорошела и приобрела несколько отсутствующий вид. И тут я поняла: произошло нечто, о чем мне не рассказывают.

Я потребовала объяснить причины этой перемены — я вообще стала весьма заносчивой с тех пор, как мне позволили жить при дворе короля и учиться вместе с братом. Эдуард любил меня и недвусмысленно давал понять, что ему нравится мое общество, а окружающие все больше старались угодить наследнику престола. Мы все относились к нему уже не как к принцу, а как к будущему королю, и тот факт, что я пользовалась его особым расположением, наполнял меня ощущением собственной важности.

Итак, я заявила Кэт:

— Я требую, чтобы ты мне объяснила, почему твои мысли постоянно витают неизвестно где.

— Ну что ж, — ответила она. — Вы знаете мистера Эшли?

— Знаю ли я мистера Эшли! — воскликнула я. — Да, по-моему, мы только о нем все время и разговариваем. С госпожой Катариной Чампернаун невозможно завести беседу, чтобы она тут же не свернула на мистера Эшли.

— Тогда для вас это не явится неожиданностью, — вздохнула Кэт. — Мистер Эшли предложил мне выйти за него замуж, и я не вижу причин ему отказывать.

— Выйти замуж! Тебе!

Должна признаться, что моей первой мыслью было: а как же я?

Кэт знала меня очень хорошо и тут же бросилась на колени, зарывшись головой в мои юбки:

— Моя госпожа, моя дорогая принцесса, я никогда вас не оставлю!

— Даже ради мистера Эшли?

— Я думаю, мистер Эшли станет вашим придворным. Вряд ли против этого станут возражать.

Мной овладели печаль и недоумение. Кэт выйдет замуж! Будет принадлежать не мне одной!

Конечно, люди женятся, а Кэт молода и хороша собой. Но все же я была потрясена. Сколько перемен сулила жизнь, а я не желала их, хотя и понимала, что они неизбежны. Напряжение витало в воздухе, будоража двор, будоража страну. Я буквально чувствовала это напряжение на улицах, когда выезжала покататься верхом, — я всегда очень чутко воспринимала настроение народа.

А теперь еще Кэт выходит замуж.

Она нежно уверяла, что ничто не может изменить ее преданную любовь ко мне. Я — радость ее жизни, ее принцесса, частичка ее сердца, которую никто оттуда не изгонит. Она призналась, что отказала бы мистеру Эшли, если бы это замужество означало разлуку со мной.

К счастью, ей не пришлось делать такой непростой выбор. Моя добрая мачеха предложила очень простое решение: мистер Эшли присоединится к моей свите.

Итак, проблема решена, и Кэт превратилась в Кэт Эшли. Мне была приятна мысль о том, что Джон Эшли не только является мужем моей Кэт, но и состоит в родстве с семейством Болейн.

Мы жили в Хэтфилде, и я наслаждалась обществом Эдуарда. Мы вели беседы на латыни — языке, который оба любили. Я решила сделать брату сюрприз. При дворе жила одна женщина, Бланш Парри — уроженка Уэльса, которая страшно гордилась тем, что когда-то укачивала меня в люльке. Она прекрасно объяснялась на своем родном языке, и я попросила ее обучить меня этому наречию. Вскоре я уже болтала на уэльсском с Бланш, представляя, как будет поражен Эдуард, узнав, что я владею языком, в котором ни он, ни столь ученая Джейн Грей ничегошеньки не смыслят. В конце концов мы — Тюдоры, и в наших жилах течет уэльсская кровь нашего предка Овена Тюдора.

Но моему триумфу помешали дошедшие до нас тревожные новости: Томас Ховард, герцог Норфолкский, и Генри Ховард, его сын, граф Сарри, брошены в Тауэр.

Кэт, как обычно, уже обо всем знала.

— Как мог Сарри быть таким глупцом? — вопрошала она. — Знаете, что он сделал? Заявил, что имеет право взять себе герб короля Эдуарда Исповедника. Он утверждает, что эта привилегия была дарована его роду Ричардом Вторым. Конечно же, геральдическая коллегия запретила подобную вольность, но наш лорд Сарри попросту игнорировал запрет.

— Ты хочешь сказать, что из-за такой безделицы Сарри и его отец оказались в Тауэре?

Кэт наклонилась к моему уху и прошептала:

— Это все Сеймуры. Вряд ли можно было ожидать, что они упустят подобный шанс, правда? Эта история сыграла на руку Сеймурам. Глупый Сарри!

— Кэт, — строго проговорила я, — ты забываешься.

— Я и сама знаю, — ответила она.

— Ты не должна столь легкомысленно говорить о графе Сарри. Он весьма влиятельный лорд.

— Да уж, наверно, влиятельный, раз осмелился забавляться с королевским гербом.

— Он поступил глупо.

— Следовало сообразить, что Сеймуры только и ждут случая нанести удар.

Я была опечалена. Мне очень нравился Генри Ховард. И не только потому, что был весьма красив, еще больше меня в нем привлекало то, что он писал прекрасные стихи, которые, как поговаривали, тайно посвящал мне. Я всегда охотно читала их, поэтому мысль о том, что автор этих страстных строк томится в холодной сырой темнице, была мне невыносима. С ним находился его отец — а ведь герцог Норфолк уже не молод. Когда-то он являлся главным советником моей матери; и хотя председательствовал на суде и руководил приготовлениями к ее казни, все же был моим близким родственником — родным дядей.

— Эти Сеймуры, — причитала Кэт. — Вон как они все к рукам прибрали после того, как их сестра стала королевой. Эдуард, старший брат — крайне неприятный, но король к нему прислушивается. А Томас… — Кэт заговорщицки улыбнулась. — Томас — вот это мужчина. Знаете, я думаю, все остальные кавалеры при дворе ему и в подметки не годятся.

— В каком смысле? — спросила я.

— В нем столько изящества, столько обаяния… И он такой красивый, высокий, самоуверенный. Настоящий мужчина, не чета своему братцу. Говорят, Томас и Эдуард Сеймуры не очень-то жалуют друг друга. Между прочим, Томас не женат — пока.

— Кэт, — воскликнула я. — С тех пор как ты открыла для себя блаженство брака, ты ни о чем, кроме мужчин, не можешь думать. Берегись, а то мистеру Эшли придется тебя наказать.

Она рассмеялась, но я не могла разделить ее веселье. Я думала о бедном Генри Ховарде, томящемся в Тауэре — там, куда была брошена перед казнью моя мать.

Мне хорошо тогда жилось в Хэтфилде, хотя позднее он стал казаться мне темницей. От высоких, увитым плющом стен веяло миром и покоем, и Эдуард занимал на роскошных пиршествах самое почетное место. Когда мы ужинали в этом зале, я всегда сидела рядом с братом и мы вели серьезные беседы, ибо принц тоже чувствовал приближение грозы и страшился ее еще больше, чем я.

Я знала, что король обитает в Уайтхолле, а герцог Норфолк и граф Сарри по-прежнему в Тауэре, знала, что королева неотлучно находится при короле, который не отпускает ее от себя ни на шаг.

В декабре в Хэтфилд прибыли гости. Кэт увидела из окна отряд всадников и поспешила разыскать меня, чтобы я первой узнала новости. Мы поднялись к одной из бойниц, чтобы получше разглядеть приближающийся отряд.

Я сказала:

— Думаю, они едут сообщить нам, чтобы мы прибыли ко двору. Я должна найти Эдуарда и предупредить его.

— Правильно, вы вдвоем спуститесь и встретите их, — ответила Кэт.

Вместо гостеприимного приглашения нас ждал ужасный приказ. Наши гости оказались стражниками, которым предписывалось препроводить нас не в Уайтхолл, как мы надеялись, а разлучить: Эдуарда отправляли в Хертфордский замок, а меня — в Энфилд. Нам предстояла разлука! Всем своим существом мы протестовали против нашего разделения, но в то же время прекрасно понимали, что это — приказ короля, который следует исполнять, не задавая вопросов.

Совсем не такого Рождества я ожидала! Бедный Эдуард тяжело переживал вынужденное расставание и, будучи совсем еще ребенком, не мог совладать с горем. Я написала ему письмо, в котором постаралась утешить, брат ответил мне нежным посланием, которое хранится у меня до сих пор. «Меня не столько опечалил переезд, сколько разлука с тобой, дорогая сестрица, — говорилось в письме. — Единственная отрада в том, что скоро, если не вмешается судьба, мы увидимся вновь…»

Но судьба вмешалась, и наша долгожданная встреча оказалась слишком короткой.

В январе я узнала, что граф Сарри обезглавлен на Тауэрском холме. Бедный безрассудный Сарри… Как легкомысленно обходятся люди с жизнью — и чужой, и своей! Сколь малозначительным казался мне проступок, стоивший Сарри головы! Но, конечно, я понимала, что дело вовсе не в королевском гербе — два могущественных семейства, древние Ховарды и выскочки Сеймуры, схватились не на жизнь, а на смерть в борьбе за власть. Похоже, верх брали Сеймуры, да это и неудивительно — ведь они приходились родней наследнику престола.

В конце января, в самый последний день того памятного месяца, к великой моей радости, в Энфилд неожиданно привезли Эдуарда.

Было холодно, даже морозно. Эдуард прибыл, сопровождаемый сэром Энтони Брауном и Эдуардом Сеймуром, графом Хертфордом. Меня поразило, что двое этих господ столь мирно переносят компанию друг друга, ибо сэр Энтони слыл твердым приверженцем католицизма, а Хертфорд почитался за вождя протестантской партии.

Меня вызвали в парадный зал, и я увидела, что Эдуард стоит посреди просторного помещения, а рядом, как истуканы, застыли Хертфорд и Браун.

— Эдуард! — радостно закричала я, забыв об этикете. Мы бросились друг другу в объятия.

Оба вельможи молча смотрели на нас, явно не одобряя столь вопиющего нарушения приличий, но мы с Эдурдом не обращали на них внимания. Бывают в жизни минуты, когда можно забыть о церемонии и дать полную волю чувствам.

Затем граф Хертфорд торжественно объявил:

— Милорд и миледи, у меня горестная весть. Ваш отец, великий и славный король Генрих Английский, скончался в Уайтхоллском дворце. — Хертфорд пал на колени, взял Эдуарда за руку и воскликнул: — Боже, храни короля!

Эдуард вжал голову в плечи. Потом растерянно взглянул на меня, я обняла его, и мы разрыдались. Итак, отец мертв. Я была достаточно взрослой, чтобы понимать: впереди опасные времена. Мне шел четырнадцатый год, а я уже знала, что такое коварство и что такое осторожность. Но Эдуард, мой бедный маленький брат — в таком нежном возрасте уже король!

Мы долго плакали, я скорбела не столько по отцу, великому и жестокому, безжалостному и великолепному, сколько по своему хрупкому малолетнему братцу.

 

ЧЕЛОВЕК БОЛЬШОГО УМА И МАЛОЙ МУДРОСТИ

С того дня моя жизнь переменилась. Мной всецело завладела одна мысль, потрясшая все мое существо. Это была ослепительная, манящая, бесконечно далекая и в то же время отнюдь не фантастическая идея: в один прекрасный день я могу стать королевой Англии.

После долгих лет безвестности и лишений, когда мной, незаконнорожденной дочерью короля, пренебрегали, когда меня вынуждали ходить в латаных платьях и без конца пересылали из замка в замок, я вдруг превратилась в весьма важную особу. Теперь я часто ловила опасливые взгляды, которые исподтишка бросали в мою сторону придворные. «Осторожней, — говорили эти взгляды. — Как знать, не станет ли она когда-нибудь королевой?»

Я с удовольствием принимала оказываемые мне знаки почтительного внимания. Мне достался лишь слабый отблеск того ощущения власти, которым наслаждался мой отец с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать лет и он взошел на престол. Править страной — великой страной! — какая великолепная участь!

Мое новое положение объяснялось условиями отцовского завещания. Я получила ежегодную ренту в три тысячи фунтов (огромное богатство!) и приданое в размере десяти тысяч. Правда, выйти замуж я могла только с согласия короля — которым ныне являлся мой младший брат Эдуард — и его Совета. Я легко справлюсь с Эдуардом, но вот как насчет Совета? Ну да ладно. Вопрос о замужестве пока не стоял. Однако было ясно, что, если какой-нибудь смельчак взял бы меня или мою сводную сестру Мэри Тюдор в жены без разрешения Совета, суровое наказание ожидало бы его, равно как и нас. Меня это пока не слишком тревожило, в свои четырнадцать лет я не собиралась рисковать головой ради супружества.

Разумеется, корону унаследовал Эдуард. Если он умрет бездетным, трон перейдет к Мэри; если умрет она, то следующей по линии наследования стою я, хотя католическая церковь утверждала, что брак моего отца с моей матерью был незаконным и что я — незаконнорожденная! В завещании короля, которое он составил примерно за год до смерти, указывалось, что перед Мэри и мной будут стоять наследники, произведенные им на свет от Катарины Парр или (гласила зловещая приписка) от следующей королевы.

Я все время прокручивала в уме создавшуюся ситуацию. Эдуард слишком молод и хрупок. Вряд ли от него можно ожидать, что он женится и обзаведется здоровым потомством. Мэри? Ну что ж, Мэри тридцать один год, и она не замужем. Найдет ли она подходящего мужа? Весьма вероятно. А если у нее родится сын, на что могу рассчитывать я?

Поэтому я постоянно себя одергивала. Тихо радоваться возникшей вероятности стать королевой и готовиться долго-долго ждать — вот единственное, что я могу себе позволить.

Отца похоронили в Виндзоре. Его огромное тело опустили в могилу при помощи устройства для поднятия тяжестей, управляемого шестнадцатью самыми сильными гвардейцами. Придворные стояли вокруг могилы, среди них находились старый враг королевы Гардинер, лорд-камергер и первый лорд казначейства. Согласно обычаю каждый из них сломал над головой свой жезл и бросил в могилу короля.

Так ушел великий король, поразивший мир своим разрывом с Римом и затеявший самый грандиозный религиозный конфликт, когда-либо известный истории; король, который руководствовался только своими желаниями, который имел шесть жен и казнил двоих. Все подданные глубоко скорбели о нем. Может быть, потому, что, несмотря на его жестокость и беспощадность, он являл собой великую силу? Как это ни странно, людей больше всего на свете привлекает сила, и народ печалился о его кончине и взирал на юного короля с сожалением и страхом.

Накануне похорон случилось мрачное, загадочное происшествие. Кэт рассказывала мне о нем как бы нехотя, делая вид, что говорит только потому, что я ее заставила.

— Кругом только об этом и шепчутся, — сказала она. — Не могу утверждать, что это правда, но те, кто видел…

— Ну же, Кэт. Я приказываю тебе рассказать мне все.

Кэт воздела руки к небу и закатила глаза.

— Я не смею ослушаться мою госпожу. По дороге в Виндзор похоронный кортеж остановился в Сион-хаусе, тело поместили в часовне. А ведь помните, именно в Сион-хаусе держали бедняжку Катарину Ховард перед тем, как бросить в Тауэр. Несчастная, она едва не тронулась рассудком от страха — ведь пример кузины ясно свидетельствовал о том, какая судьба ее ожидает. Так вот: деревянные доски оказались слишком хрупкими для огромного тела, гроб сломался, и кровь короля растеклась по полу часовни. Дальше последовало нечто еще более ужасное. Вы и в самом деле хотите, чтобы я продолжала? Ну что ж, ладно. Появилась собака и стала лакать кровь. Ее старались отогнать, но псина лишь рычала в ответ и не тронулась с места до тех пор, пока на полу не осталось ни одной капли королевской крови.

— Кэт, где ты слышала эти сказки?

— Моя дорогая леди, об этом шепчется все королевство. Вы не можете знать, это случилось еще до вашего рождения: когда король задумал избавиться от своей первой жены, один монах, фра Пейто, которого не заботило, что может с ним случиться, провозгласил с амвона: собаки будут лакать кровь короля, как лакали они кровь библейского Ахава.

— Какая страшная история!

— Мы живем в страшные времена, моя милая госпожа. Катарина Арагонская ужасно страдала. А кто из жен короля не страдал? Ваша собственная матушка пребывала в таком отчаянии… А кошмарные переживания последней королевы мы с вами наблюдали собственными глазами.

— Кэт, как ты смеешь говорить так о моем великом отце!

— Я делаю это лишь потому, что мне приказала говорить та, кто может в один прекрасный день стать нашей королевой.

Кэт улыбалась. Я ее простила — ведь это была Кэт, и к тому же она произнесла слова, за которые я забыла все ее прегрешения.

Я сообщила ей, что она — весьма самонадеянная особа, и посоветовала поменьше болтать. Перемена моего положения взбудоражила Кэт ничуть не меньше, чем меня саму, но она не обладала свойственными мне здравым смыслом и умением мыслить логически, а потому полагала, что я уже почти сижу на троне.

— Юный король такой слабенький, — заявила она. — Он не успеет состариться. Да и Мэри тоже не пышет здоровьем. В то время как вы, моя драгоценная леди, полны жизненной энергии. Я только вчера говорила Джону Эшли: «Наша девочка рождена для великой славы. Я это сердцем чувствую».

— Ты — самое глупое создание на свете, сама не знаю, за что я тебя люблю. Ты представляешь, что будет, если кто-то услышит твои предположения? Тебя обвинят в том, что ты желаешь смерти королю, а ведь ты знаешь, как сильно я люблю Эдуарда.

— Не думаю, что Джон Эшли так скоро захочет от меня избавиться, — беззаботно ответила Кэт. — Он меня не предаст. И вы тоже, госпожа, ибо я не представляю себе, что может настать день, когда вы уже не захотите, чтобы за вами ухаживала ваша Кэт, даже если усядетесь на трон.

— О Кэт, замолчи, — рассмеялась я.

Она не обратила внимания на мои слова. А с недавних пор взяла моду все чаще заговаривать со мной о замужестве:

— В положении замужней дамы есть много приятного, да и вообще женщине без мужа нельзя.

— Каждой женщине?

— Каждой, моя умная леди.

— Не уверена. Взять хотя бы мою мать. Думаешь, она благословляла свое замужество, когда очутилась в Тауэре? А Катарина Ховард, когда бежала по галерее и звала отца? А Катарина Парр, которая слегла в постель от смертельного страха? Ты считаешь, они были довольны своим положением?

— Вы говорите о королевах.

— Королевам — и тем, кто может однажды стать королевой, — нужно проявлять особую осмотрительность в устройстве своей семейной жизни.

— Но королевы сами не выбирают себе супруга.

— А я выберу сама. Если вообще выберу.

— Я знаю кое-кого, кто был бы счастлив взять вас в жены.

— О ком это ты?

Она заговорщицки понизила голос до шепота и приблизила губы к моему уху.

Я вспыхнула. Не стану притворяться: я давно уже обратила внимание на того, чье имя она произнесла, и считала его самым привлекательным мужчиной из всех, кого когда-либо видела. Он был высок, невероятно хорош собой и сочетал в себе доблестную мужественность и поразительное обаяние. Никто при дворе не мог сравниться с Томасом Сеймуром.

— Ах, миледи, — продолжала неисправимая Кэт. — Я вижу, вы готовы благосклонно отнестись к предложению этого неотразимого кавалера.

— Ты видишь то, чего нет и в помине, Кэт Эшли, — одернула ее я. — Да и откуда ты знаешь его намерения?

— У меня есть глаза, госпожа, и я замечаю долгие страстные взгляды, которые он на вас бросает.

Неужели правда? Неужели Томас Сеймур питает ко мне нежные чувства? А может, когда он бросает на меня страстные (по утверждению Кэт) взгляды, он примеряет на свою голову корону? Мог ли он, брат той самой Джейн, которая заняла место моей матери, дядя нашего болезненного короля, заглядывать так далеко вперед?

— Если он попросит вашей руки, принцесса, вы согласитесь?

— Ты несносна, Кэт Эшли, — закричала я и влепила ей пощечину.

Она прижала руку к щеке.

— А вы, миледи, слишком легко даете волю рукам.

Я обняла ее и поцеловала.

— Я сожалею, что ударила тебя, но иногда ты действуешь мне на нервы. Я не желаю больше слышать про Томаса Сеймура.

— Не желаете? — переспросила Кэт. — Тогда давайте поговорим о погоде, или о вашем новом голубом шелке, или о вышивке.

— Для тебя эти темы будут куда безопаснее.

Она рассмеялась, и я рассмеялась вслед за ней, после чего она продолжала рассказывать мне о Томасе Сеймуре: его только что сделали бароном и назначили Первым лордом адмиралтейства.

— Покойный король оставил ему по завещанию двести фунтов, и я искренне верю, миледи, что, будь ваш отец жив, он бы одобрил этот брак. Король любил Томаса Сеймура… да и как можно не любить такого остроумного и привлекательного джентльмена?

— Думаю, все же есть люди, которые его не любят.

— Да, его брат, или, как его теперь называют, герцог Сомерсет. Он опекун молодого короля, и, говорят, Томас Сеймур немного ревнует короля к своему брату.

— Кто говорит, Кэт? Мне кажется, одна только Кэт Эшли говорит все это, а она самая главная сплетница на земле.

— А разве кое-кому не выгодно, что я знаю так много, миледи?

Вот так мы разговаривали, и не случалось дня, чтобы имя Томаса Сеймура не всплыло в наших беседах.

Должна признаться, что я думала о нем постоянно. О том, что он испытывает ко мне некоторый интерес, я знала давно, еще до смерти отца. Томас был любимым дядей моего брата, старшего Сеймура юный король не жаловал. Эдуард Сеймур — или, согласно новому титулу, герцог Сомерсет — отличался невероятным честолюбием и крайней жестокостью. Теперь, после смерти моего отца, он стал лордом-протектором Англии и обладал почти неограниченной властью. Естественно, Томас — будучи младшим братом правителя и любимцем короля — не мог радоваться своему подчиненному положению.

Сеймуры стали самым влиятельным семейством в стране. Они могли больше не бояться Ховардов. Сарри отрубили голову, а герцог, его отец, все еще томился в Тауэре; его смертный приговор должен был быть подписан в ночь накануне смерти короля, но король был слишком слаб, чтобы взять в руки перо. Казнь была отложена, Норфолк оставался узником.

Почти сразу после того разговора с Кэт я получила от Томаса Сеймура письмо. Кэт сама принесла его мне, вид у нее был крайне заинтригованный. Когда я развернула письмо и увидела — от кого, руки мои задрожали.

Послание было коротким и деловым. Адмирал давно и страстно любит меня. Он немного старше, но возраст не имеет значения там, где властвует любовь. Он восхищается моей красотой и предлагает мне руку и сердце.

Меня переполняли самые разные чувства. Признаюсь, адмирал заставлял мое сердце биться чаще. Он считался самым привлекательным кавалером при дворе, а я выросла в опале и привыкла жить в тени. К тому же не была такой уж красавицей, чтобы свято верить в свою неотразимость. Конечно, юность, чудесная белая кожа, нежная и тонкая, замечательные рыжеватые волосы — того же цвета, что и у моего отца, все это было. Вообще я сильно походила на отца, а он слыл красивым мужчиной, но то, что хорошо в мужских чертах, может быть отвратительно в женских. Мои чудесные карие глаза прекрасно гармонировали с моими волосами, но ресницы были довольно светлыми. Да и нос, пожалуй, длинноват. Благодарение Господу, я не унаследовала рот моего отца, слишком маленький и жестоко изогнутый. Я, разумеется, предпочла бы, чтобы мне досталась красота матери, а от отца — некоторые черты характера. Не все, конечно, но только лучшие — те, что делали его великим королем. Возможно, из-за неуверенности в своей привлекательности я с такой охотой принимала комплименты и похвалы. Итак, я держала в руках письмо Томаса Сеймура и старалась убедить себя: меня любят ради меня самой, его страсть не имеет ничего общего с тем фактом, что я дочь короля и когда-нибудь могу стать королевой.

Кэт вся извертелась, ожидая, что я раскрою ей содержание письма. Я ни в какую не уступала, но она догадалась обо всем сама и снова заговорила о том, какие взгляды бросает на меня Сеймур, как отличал его старый король — будь его величество жив, он бы обручил нас немедленно.

Я слушала и думала об адмирале. Мой брат Эдуард любил его, что, впрочем, неудивительно. Но, увы, Эдуард — марионетка, и за веревочки дергает не Томас, а его старший брат. На какое-то мгновение я позволила себе забыться глупой девической мечтой: как было бы приятно слушать комплименты адмирала и верить в то, что я самая желанная девушка в Англии.

Но существовала другая сторона моей натуры — ум и проницательность, которые не упускали ничего важного. Я мрачно размышляла о будущем и наконец пришла к решению. Мне еще не исполнилось четырнадцати лет, я была еще так неопытна, а положение мое следовало бы назвать по меньшей мере двусмысленным.

Я села и написала Томасу Сеймуру ответ. «В мои годы рано думать о замужестве, — писала я, — и меня удивляет, что кто-то может делать мне предложение, когда еще не высохли слезы по моему горячо оплакиваемому отцу. Я намерена по крайней мере два года носить траур. Но даже когда достигну совершеннолетнего возраста, желала бы сохранить свободу и не связывать себя никакими брачными обязательствами».

Написав это, я перечитала письмо еще раз, быстро запечатала и велела тут же отправить адресату.

Я переехала со своим двором в Дормерский дворец, расположенный в Челси. Этот дворец мой отец построил вскоре после того, как замок Челси стал собственностью короны. Очаровательное место с садами, тянущимися вдоль реки, пришлось мне по вкусу. Я очень хотела жить с мачехой (мы с ней были добрыми друзьями) и была счастлива, что Совет вверил меня попечению Катарины.

Переезд стал для меня весьма волнующим событием. Я ни на минуту не забывала об открывшихся предо мной величественных перспективах, а теперь моей руки добивался самый блестящий кавалер английского двора. Но здравый смысл подсказывал, что, отказав, я поступила правильно; было бы сущим безрассудством принимать предложение Томаса Сеймура. Если Совет будет против — а я была уверена, что Сомерсет никогда не согласится на этот брак, — нас обоих ожидают большие неприятности. Адмирал — отважный моряк и, возможно, готов рискнуть ради короны. Я же — нет. Несмотря на юный возраст, я знала, что женщинам свойственно ради любви совершать непоправимые глупости.

Кэт постоянно твердила мне об удивительном обаянии Томаса и убеждала принять его ухаживания. Он такой герой — и на море, и на суше, и в будуаре!

— Вам достанется весьма искушенный любовник, миледи, — уверяла она.

Я недвусмысленно заявила, что Томас Сеймур мне не нужен, о чем я уже уведомила его письменно, но Кэт не поверила.

— Милорд не из тех, кому можно сказать «нет». Поживем — увидим.

— Я знаю, что он меня в покое не оставит, — пожала плечами я.

Должна признаться, что при всем своем страхе перед самой возможностью брака ухаживания адмирала льстили мне и волновали мое сердце.

Мачеха приняла меня с распростертыми объятиями.

Я сказала, что она прекрасно выглядит, и это было сущей правдой — никогда еще я не видела ее такой молодой и сияющей довольством. Она стала похожа на юную девушку, хотя ей уже сравнялось тридцать четыре года. Я вспомнила, каково ей, бедняжке, жилось при батюшке. Он срывал на ней раздражение, она должна была перебинтовывать его ужасающие язвы, — Катарина нянчилась с ним, как с младенцем. Неудивительно, что после смерти супруга Катарина так расцвела.

То был впечатляющий аргумент в пользу незамужнего существования. Впервые в жизни эта женщина ощутила себя свободной. Она сказала, что безумно рада меня видеть. Мы сидели бок о бок, вышивали, и мачеха рассказывала мне о протестантской вере — совсем как в прежние времена, когда ей кроме меня внимали Эдуард и Джейн Грей. Теперь о новой религии можно было говорить безо всякого опасения, ибо антикатолическая партия входила при дворе в силу. Иногда Катарина заговаривала об Эдуарде, сокрушенно качая головой, — бедняжка, он чересчур молод для обрушившегося на него бремени.

Я отвечала, что Эдуарду не дают переутруждать себя государственными делами. Король окружен людьми, которые руководят всеми его поступками.

— Вы имеете в виду Эдуарда Сеймура, — поджала губы мачеха.

— Ну а кого же еще? Королем управляют дядья и вся их многочисленная родня.

— Да, лорд Хертфорд, ныне ставший герцогом Сомерсетом, повелевает нами как господин, — вздохнула вдовствующая королева. — А его жена делит с ним власть. Всегда терпеть не могла эту Анну Стэнхоп. Жадная, тщеславная — отличная пара своему муженьку. Милорд Сомерсет — вот кто настоящий король. Я-то надеялась, что опекуном его величества станет милорд адмирал. Да и король явно отдает предпочтение младшему из братьев.

Я не могла с этим не согласиться.

Мачеха раскраснелась от злости — она герцогиню на дух не выносила.

— Знаете, — продолжила она, — по-моему, Сеймуры задумали женить короля на своей дочери.

— Не осмелятся! — воскликнула я. — Моему брату нужна невеста королевской крови.

— А Сомерсет говорит, что одна Джейн Сеймур уже была королевой, почему бы и второй Джейн Сеймур не стать ею?

— Первая Джейн Сеймур плохо кончила. Родила Эдуарда и преставилась.

— Сам Эдуард поглядывает на Джейн Грей, — осторожно заметила мачеха. — Она умная хорошая девочка.

— Несомненно, — не без яда сказала я. — Просто образец добродетели.

Мачеха поняла мою интонацию и рассмеялась.

— Во всяком случае, так считает Эдуард.

— Я очень хотела бы видеться с ним почаще, — жалобно сказала я. — Хорошо бы он переехал сюда и мы снова были бы вместе.

— Что поделаешь, Елизавета, он теперь король.

— Так и жил бы у вдовствующей королевы.

— Для этого он уже слишком большой…

— Ну вот, а все остальные вздыхают, что он слишком маленький! Бедный Эдуард! Когда он был вместе с нами, ему жилось куда лучше.

Так проходили наши беседы. Меня не раз подмывало рассказать мачехе про предложение, которое сделал мне Томас Сеймур, но что-то в последний миг удерживало меня, предостерегало от необдуманного поступка.

Однажды вечером Кэт сидела у окна. Уже стемнело, и я собиралась укладываться спать. Внезапно она вскочила и необычайно взволнованным голосом воскликнула:

— Миледи, я вижу его!

— Кого? — поинтересовалась я.

С круглыми от удивления глазами она прошептала:

— Милорда адмирала.

— В такой час! Не могу поверить.

Я подлетела к окну. Кэт снова зашептала:

— Я думала, он направляется к главным воротам, а он свернул в обход…

— Уверена, тебе только показалось, что ты видела адмирала. Слушай, Кэт, у мистера Эшли есть серьезный повод тебя ревновать. Он бы страшно рассердился, если бы услышал, с каким неподдельным интересом ты говоришь о другом мужчине.

— О, он же понимает, что адмирал не приехал бы к нам во дворец ради меня.

— Ну, предположим, это действительно был адмирал. Ради кого же, по-твоему, он тайно пробрался сюда?

— Ради одной молодой леди… моей госпожи Елизаветы, которую однажды я надеюсь назвать «ваше величество».

— Кэт, ты сошла с ума. Перестань болтать, или тебя бросят в Тауэр. Где твои мозги? Как ты могла узнать его в такой темноте?

— Я узнала бы и с закрытыми глазами.

— Давай подождем и посмотрим. Если его специально зачем-то вызвали в столь поздний час, то мачеха скоро отошлет его обратно. Но я готова поклясться, что ты приняла за адмирала одного из слуг. Ты все напридумывала, у тебя слишком богатое воображение.

— Госпожа, вы когда-нибудь видели слугу, хоть отдаленно похожего на милорда адмирала?

— Нет.

— Тогда давайте подождем. Он придет с минуты на минуту и будет со страстью взирать на окна вашей спальни. Возможно, попытается вскарабкаться по стене. Впустим его внутрь, миледи, или нет?

— Иногда я спрашиваю себя, кто из нас воспитательница: ты или я? Если бы стало известно, какое ты легкомысленное создание и в какие авантюры пытаешься меня вовлечь, ты бы и дня не пробыла при мне.

— Я постараюсь быть рассудительнее, миледи, но с вами и с вашим столь галантным поклонником… это очень нелегко.

Мы прождали возле окна около часа, но никто не появился.

Я сказала Кэт, что она чересчур увлеклась своими глупыми фантазиями.

* * *

Неделя мчалась за неделей. Пришла весна, и в Челси стало очень красиво. В сопровождении небольшой свиты я ездила верхом по полям и совершала прогулки вдоль реки. Простой народ выходил приветствовать меня. Люди улыбались и кланялись мне, а некоторые кричали: «Благослови Боже нашу принцессу!» Эти слова отдавались сладчайшей музыкой в моих ушах. Любовь народа необычайно радовала меня. Я наслаждалась ярким солнцем и зелеными полями. Англия, думала я. Моя страна! Быть королевой Англии! Для меня не могло быть большего счастья на этом свете.

Однажды во время прогулки верхом я повстречала Томаса Сеймура. Это случилось на мосту Бландел, более известном под названием «Кровавый мост», так как на нем обычно промышляли разбойники, не гнушавшиеся перерезать путнику горло ради его кошелька.

Томас поклонился и метнул в меня такой взгляд, что у меня не могло остаться сомнений по поводу его чувств ко мне. Я поинтересовалась, не держит ли он путь в Дормер. Он ответил, что так оно и есть, и раз уж мы встретились, он просит позволения сопровождать меня.

Я понимала, как это опасно, если нас увидят вместе (а нас, разумеется, увидели бы). Поползут слухи, они могут дойти до Совета… Поэтому я весьма надменно отказалась. Он покорно склонил голову, а я пришпорила коня. Я не сомневалась, что он будет настаивать, именно так всегда поступал безрассудный и самоуверенный адмирал. Однако, когда я оглянулась, он уже исчез.

Несколько дней спустя мы с мачехой сидели за рукоделием. Она отпустила фрейлин, чтобы мы могли побыть вдвоем. И тут она завела какой-то странный разговор о своей жизни.

— Я ведь совсем не старая, — говорила мачеха. — Никогда еще не чувствовала себя такой молодой. Почти ребенком меня выдали замуж за лорда Борроу из Гейнсборо. Его дети были старше меня, и я исполняла при нем обязанности сиделки, пока он не умер. Вы думаете, после этого я стала вольна в своем выборе? Нет, меня выдали за лорда Латимера, тоже находившегося в преклонном возрасте, и я снова была одновременно женой и мачехой. Я полагала, что такова уж моя судьба. Но теперь… Я кажусь вам старухой, Елизавета. Вы так молоды. Господи, ведь вам еще нет и четырнадцати! Я помню себя в ваши годы. Я тогда о многом мечтала. А меня против воли выдали замуж. Это был кошмар, Елизавета. Можете вообразить себе ужас девочки, почти ребенка, отданной старику? Правда, лорд Борроу был добр ко мне… да и лорд Латимер тоже. У меня много приемных детей, но ни одного своего. Главная мечта моей жизни — иметь собственного ребенка. Когда умер лорд Латимер, мне было тридцать лет. Я сказал себе: все, ты наконец свободна.

— А вас выдали за моего отца.

Она кивнула, а я снова удивилась, зачем она мне рассказывает то, что я и так давно знаю. Наверняка есть какая-то причина. Катарина вела к чему-то и явно не решалась об этом заговорить. Я терпеливо слушала.

— Думаю, — продолжала она, — сейчас я выйду замуж по любви. Есть один человек, которого я — и не я одна — считаю самым привлекательным кавалером при дворе. В нем есть какое-то удивительное обаяние. Мы когда-то собирались пожениться. Но меня взял в жены король, а Томасу пришлось оставить двор.

— Томасу? — повторила я.

Она мечтательно улыбнулась.

— Мы с Томасом Сеймуром обручились еще до моего брака с твоим отцом. Но судьба сделала меня королевой. Иногда мне снятся мои юные годы. — Она вздрогнула. — Меня вообще одолевают сны.

— Понимаю.

— Бывают и кошмары…

— О, не продолжайте, прошу вас. Этот разговор расстраивает вас, миледи. Я все понимаю.

— Вы ведь знаете, я была на волосок от смерти.

— Да, — тихо подтвердила я.

— Это поймет лишь тот, кто сам испытал нечто подобное. Возможно, у других людей все иначе. Они смело могут смотреть в лицо смерти. Например, Анна Эскью. Вы ее помните?

— Да. Ее сожгли на костре.

Мачеха закрыла лицо руками.

— Елизавета, она была святой, мученицей. Я, увы, сделана из другого теста.

— Никому из нас неведомо, из какого теста мы слеплены, до тех пор, пока нас не призовут к ответу высшие силы.

— Вы умное дитя. Вот почему я вам все рассказываю. Я хочу, чтобы вы первая узнали… Я хочу, чтобы вы меня поняли.

Она опустила руки и взглянула на меня. Теперь ею владели совсем иные чувства. Она думала не о прошлом, а о будущем. Лицо ее вновь осветила улыбка.

— Я больше не могла ждать, — продолжала она. — Боялась, что счастье выскользнет из моих рук. Нужно успеть поймать его… так сказал Томас. Пожениться, а потом объявить об этом.

— Пожениться! Не хотите ли вы сказать…

Она залилась радостным смехом. Катарина буквально лучилась от счастья. Передо мной сидела настоящая красавица — исчезли горькие морщинки, следы бессонных ночей, когда она ухаживала за больным королем и умирала от страха за собственную жизнь. Юная девушка, да и только!

— Да, — прошептала она. — Я и Томас тайно обвенчались.

— Вы и Томас?!

— Томас Сеймур, лорд Сэдли. Он всегда любил меня… даже тогда, когда я была замужем за королем. И я любила его, но мы, конечно же, не осмеливались говорить об этом. Я была всецело предана королю. Но раз уж теперь я свободна… Знаете, Елизавета, он предложил мне руку и сердце через неделю после смерти его величества.

Через неделю после смерти короля! Должно быть, в тот самый день, когда получил мое письмо с отказом!

Я потрясенно молчала.

О низость и коварство мужчин!

* * *

Сохранить их брак втайне не удалось. Совет страшно возмутился, а больше всех распалился брат счастливого молодожена — Сомерсет. «Эта женитьба — оскорбление памяти покойного короля, — заявил он. — Как смела королева так скоро выйти замуж? Она надеется навязать государству в качестве наследника трона сына лорда Сэдли? Это равносильно государственной измене!»

Однако очень скоро выяснилось, что моя мачеха вовсе не ожидает ребенка.

Томас оказался настолько умен, что заручился согласием юного короля на свой брак с Катариной. Представляю себе эту сцену. Мой младший брат, совершенно неспособный сопротивляться своему блестящему и очаровательному дяде, выполнил бы любую его просьбу. И хотя члены Совета, возглавляемого Сомерсетом, кипели от наглости адмирала и безрассудного (как они это называли) поведения вдовствующей королевы, они ничего не могли поделать, ибо сам король разрешил этот брак. Однако Совет мог сильно испортить жизнь новоиспеченным супругам.

Для начала у Катарины потребовали вернуть королевские драгоценности. Сомерсет заявил, что они принадлежат короне. Однако Томас не пожелал с этим согласиться, и Катарина, беспрекословно подчинявшаяся ему во всем, заявила, что будет отстаивать свои права. Дело в том, что драгоценности стоили огромных денег, а Томас Сеймур, как я имела возможность убедиться, был весьма неравнодушен к земным богатствам.

Затем герцогиня Сомерсет — та самая, которую моя мачеха назвала «жадной и тщеславной Анной Стэнхоп», — отказалась держать во время торжественных церемоний шлейф платья вдовствующей королевы, объявив, что для жены младшего брата ее супруга эта честь чрезмерна.

Именно с этих пор между братьями началась нешуточная вражда. Главный предмет раздора состоял в том, кто станет невестой юного короля — леди Джейн Грей (этого добивался Томас) или же Джейн Сомерсет.

Семейство Сеймур раскололось на две враждующие партии, но адмирала это нисколько не заботило. Мне редко приходилось встречать в своей жизни людей, которые могли бы посоперничать с Томасом по части безрассудства.

Итак, брак вдовствующей королевы с адмиралом был узаконен, а это означало, что Томас Сеймур стал полноправным членом нашей семьи. Я знала, что мое положение теперь становится двусмысленным. Как жить под одной крышей с человеком, который сначала сделал мне предложение, а несколько дней спустя женился на моей мачехе?

— Лишь безответственный авантюрист может вести себя подобным образом, — пожаловалась я Кэт. — Вот он какой, твой «благородный рыцарь»!

Кэт была жестоко опечалена подобным исходом дела, но по-прежнему симпатизировала адмиралу. Я назвала ее дурой и даже влепила пару пощечин — на душе сразу стало немного легче. Но на Кэт это не произвело никакого впечатления, она по-прежнему трещала без умолку про своего адмирала. В ее глазах он оставался романтическим героем, рыцарем без страха и упрека. Я же прозвала Томаса Пиратом опочивален, чем изрядно развеселила Кэт.

— Он повел себя как последний негодяй, обманул мою мачеху, а ты на него молишься как на Господа Бога, — упрекнула я свою наперсницу.

— Да, но какой мужчина! — воскликнула она. — Другого такого при дворе нет.

Мне хотелось побыть одной, чтобы поразмышлять о происшедшем. Проклятый Томас все не шел у меня из головы. Ах, если б он не был так красив, так самоуверен, так весел, так легкомыслен! Тогда я смогла бы его возненавидеть… Показывать обиду ни в коем случае нельзя — он сразу догадается, что я к нему неравнодушна, и обнаглеет. Этот тип и так уверен в своей неотразимости.

Кэт сказала, что со мной хочет поговорить Томас Парри. Она и сэр Томас были сердечными друзьями, ибо больше всего на свете обожали сплетничать. Джон Эшли совсем из другого теста — серьезный, сдержанный, умный, и я не раз удивлялась — как мог такой человек влюбиться в Кэт. Хотя, возможно, потому и влюбился, что она на него совсем непохожа.

Вид у Тома Парри был какой-то странный: губы поджаты, словно он боялся, что слова сами выскочат у него изо рта и тогда настоящего разговора не получится.

— Ну что там, Томас? — нетерпеливо спросила я.

— Миледи… Это событие всех нас так потрясло…

Вот как? Интересно почему? Я вспомнила о ночных визитах адмирала во дворец. Чертов повеса готовил почву для женитьбы.

— Полагаю, Парри, вы пришли ко мне не для того, чтобы сообщить о ваших переживаниях.

— Сэр Томас женился на королеве, миледи. А я-то думал, он женится на принцессе…

— На какой еще принцессе?

— На принцессе Елизавете.

— Перестаньте говорить так, будто меня здесь нет. Что вы хотите сообщить? Быстрее к делу.

— На следующий день после смерти короля ко мне пришел адмирал и…

Парри смущенно замолчал.

— Пришел к вам? С какой целью?

— Хотел, чтобы я подробно рассказал ему о вашем имуществе и владениях.

— Ясно. Почему я узнаю об этом только сейчас?

— Адмирал взял с меня слово, что я буду держать язык за зубами.

— Ах вот как. Стало быть, вы состоите на службе у него, а не у меня? А я-то считала вас своим слугой.

— Я и есть ваш верный слуга, миледи. Служу вам всем сердцем, но я подумал, что речь идет о женитьбе, и обрадовался — такая блестящая партия.

— Ну и как, остался ли адмирал доволен моим состоянием?

— Да — и состоянием, и вашей персоной.

— Должно быть, вы и эта сплетница Кэт Эшли очень довольны, что отец оставил мне хорошее наследство. Ведь иначе ваш адмирал не соизволил бы удостоить меня своим вниманием!

— Мы с Кэт считаем, что он полюбил не только ваше богатство, но и вас саму. — Мистер Парри, а как бы вам понравилось переселиться в каземат Тауэра?

— О, миледи!

— Послушайте, — заявила я. — Вас всех однажды могут вывести на чистую воду. Советую быть осторожнее и придержать свой язык. Как вы глупы, Том Парри, и ваша Кэт Эшли тоже!

Я вышла вон, ибо терпение мое было на исходе. Итак, он разнюхивал о моем состоянии, прикидывал, взвешивал и только потом сделал предложение! А когда я отказала, быстренько перешел к следующей кандидатуре!

Тут разъярилась бы любая женщина, особенно будь она без ума от такого красивого и расчетливого повесы!

Однако я понимала, что своим раздражением выдала себя. Я еще не умела как следует скрывать свои чувства. Наверняка Парри побежал прямо к Кэт и поведал ей о том, как меня рассердила эта женитьба, и о том, что втайне я сама мечтала о Томасе Сеймуре.

Эта парочка сплетников меня иногда страшно раздражала. Но их любовь ко мне была очевидна, и я знала, что они безмерно мне преданы. Вот почему я никогда не сердилась на них слишком долго. Иногда, правда, опасалась, что их беспечность может сильно им навредить. Последующие события показали, насколько я была права в своих опасениях.

* * *

Моя сестра Мэри написала письмо, в котором спрашивала, не хочу ли я покинуть двор вдовствующей королевы и Томаса Сеймура. Мэри полагала, что мне не подобает далее оставаться с ними.

Сестра жила в Уонстеде, куда не так давно переехала из Норфолка. Старше меня на семнадцать лет, она обладала куда большим жизненным опытом, но безумная приверженность католической вере и желание вернуть Англию на «истинный путь» мешали ей быть беспристрастной, из-за этого она не раз попадала в весьма опасное положение.

Я достаточно хорошо знала Мэри, чтобы понять: она стремится стать королевой не по причине честолюбия, а ради того, чтобы вернуть Англию в лоно Римской церкви. Я видела в этом огромную опасность для государства, но мне также было известно, что многие рьяные католики (например, Гардинер) всей душой поддерживают сестру.

Томас Сеймур писал Мэри, прося дать благословение на его брак с Катариной Парр, чем весьма рассердил мою сестру. Он составил письмо так, словно они с королевой еще только собирались пожениться, а Мэри прекрасно была осведомлена через своих шпионов, что брак уже заключен. Она назвала этот союз возмутительным, чуть ли не преступным — ведь мой отец умер совсем недавно. Как смела королева, возмущалась Мэри, так быстро забыть своего царственного мужа. Я-то отлично понимала Катарину, ведь я видела, сколь ужасна была ее жизнь с моим отцом, знала и то, что совершенно невозможно — или почти невозможно — противиться натиску адмирала.

Итак, Мэри приглашала меня к себе. «Вы слишком молоды, — писала она. — Девочке невозможно оставаться среди подобного непотребства». Далее она писала, что я могу приехать и жить у нее сколько захочу.

Жить с Мэри, моей благочестивой сестрицей! Можно себе представить, что это будет за жизнь: молитвы утром, днем, вечером… и никаких нечестивых сомнений. «Моя дорогая сестра, я наставлю тебя на путь истинный…» — писала сестра. Я по-своему любила Мэри, она желала мне только добра, невзирая на то, что моя мать заняла место ее матери, но, Господи Боже, я знала, что и дня не выдержу с ней. Тогда как здесь, в Челси, со мной была моя горячо любимая мачеха, мои учителя, чудесные прогулки… и адмирал. Признаюсь честно: я с замиранием сердца думала о жизни в одном доме с этим удивительным и совершенно неотразимым красавцем.

Но отказ следовало сформулировать очень осторожно, чтобы ни в коем случае не обидеть Мэри, ведь в скором будущем она вполне могла стать королевой. До меня доходили слухи, что здоровье короля определенно ухудшилось с тех пор, как он взошел на престол. Мэри — королева… Англия — снова католическая страна! Мне следовало держаться крайне осмотрительно. Но я была тверда в своем решении во что бы то ни стало остаться в Челси.

Несколько раз я принималась писать письмо заново. Как трудно найти подходящие обороты! Одно неверное слово могло нанести моим отношениям с Мэри непоправимый ущерб. Я начала со злополучной женитьбы. «Да, я тоже считаю этот брак неподобающим, — писала я, — но боюсь, мой внезапный отъезд из Челси поставит меня в трудное положение. Королем управляет весьма могущественная партия, и Сеймур — родной брат лорда-протектора. Мое положение (впрочем, как и ваше собственное) весьма непрочно. Нам следует действовать крайне осторожно в эти трудные времена. Более того: наш король-отец в своем завещании назначил Катарину Парр моей опекуншей, оставить ее — значит нарушить королевскую волю. Я знаю, моя добрая сестра понимает, как страстно я желала бы соединиться с ней; но она также понимает, что пока мое место здесь — при дворе нашей мачехи, даже несмотря на этот отвратительный брак».

Я осталась довольна посланием. Это был мой первый урок дипломатии.

* * *

Вскоре после моего четырнадцатого дня рождения двор перебрался в Хансдон. Я жила напряженной и насыщенной жизнью. Учеба всегда доставляла мне огромное удовольствие, и я много времени проводила за книгами, не забывая, впрочем, и о развлечениях. Хансдон был весьма необычным двором — ведь здесь обитал Томас Сеймур.

К своему великому удивлению, я не испытывала к нему ненависти за то, что он так скоропалительно переметнулся к мачехе после моего отказа. Все-таки, рассуждала я, мне-то он первой сделал предложение. Но моя мудрая половина подсказывала: это потому, что ты имеешь шанс когда-нибудь получить корону. Да и состояние у тебя совсем не плохое.

Но нет, возражала моя глупенькая романтическая половина, Катарина богаче, а он все же сначала мне предложил стать его женой.

Я сама себе была противна — рассуждала прямо как Кэт Эшли.

Истина заключалась в том, что Томас был авантюрист. Красивый, обворожительный авантюрист. Он не сводил с меня глаз и хватался за любую возможность побыть рядом. Иногда ему удавалось застать меня одну, и это он любил больше всего. Он трогал мои волосы и восхищался их блеском, иногда его рука как бы ненароком соскальзывала на шею. Достаточно было одного моего намека и… Меня смущали его взгляды и жесты. Даже в присутствии мачехи он не прекращал фривольные разговоры, и она принимала в них участие. Я поражалась: неужели Катарина не замечает его истинных намерений? Он нагло заигрывал со мной, делая вид, что я — всего лишь ребенок, а она, казалось, принимала все за чистую монету. Четырнадцать лет — не такой уж маленький возраст для девушки, чтобы иметь любовника. Я понимала, что этого-то Томас и добивался.

Кэт все замечала и только хихикала, а когда мы оставались одни, шепталась со мной о Томасе. Уверена: захоти я — она помогала бы мне устраивать тайные свидания с Сеймуром. Кэт обожала всякие тайны и никогда не задумывалась о последствиях. Что до меня, то должна признаться: мне нравилась ситуация, в которой я очутилась. Замуж я не собиралась, дабы не ставить под угрозу свои шансы на получение королевской короны, но получать все удовольствия от флирта, ничего не давая взамен, что может быть лучше? То есть мне хотелось, чтобы меня добивались, но не могли победить.

Именно это и происходило сейчас.

Томасу подобное положение вещей тоже нравилось, поскольку тут не шла речь о браке. Разве он уже не был женат? Не имея возможности жениться на принцессе, он заключил брак с королевой. Он был в меня влюблен — в этом не оставалось ни малейших сомнений. Полагаю, его, человека, пресыщенного многочисленными любовными победами, буквально завораживала мысль о том, чтобы соблазнить девицу королевской крови. Он постоянно поддразнивал меня и заставлял Катарину делать то же самое. А ей, очевидно, нравилось, что муж так внимателен ко мне. «Ты ему как родная дочь», — говорила она. Да и себя она всегда называла моей матерью, а не мачехой.

Так мы и жили осенью в тот год, когда умер мой отец.

Джейн Грей тоже жила с нами. Я не завидовала ее успехам в науках, ведь учителя и так мной восхищались, к тому же Джейн обычно умалчивала о своих знаниях, я же при каждом удобном случае могла показать товар лицом. Скромница Джейн всем своим видом чуть ли не извинялась за то, что живет на свете, в то время как я становилась все увереннее, расцветая под лучами восхищенного внимания Томаса Сеймура.

Я слегка раздражалась, когда он выказывал слишком много внимания Джейн, никогда, впрочем, по-настоящему не заигрывая с ней. Мне казалось, что Томас специально показывает нам разные стороны своей натуры. Нежный и заботливый муж для Катарины; добродушный дядюшка для Джейн; безрассудный рыцарь, готовый на все ради улыбки (а может, и чего-то большего) дамы своего сердца — меня.

Я потешалась и была очень довольна. У меня хватало ума сообразить, что это самый лучший способ общаться с Томасом.

Кэт уже знала, зачем он пригласил Джейн Грей жить с нами.

— Она предназначена в жены нашему юному королю, — объяснила мне Кэт. — Томас собирается взять верх над старшим братом, который спит и видит сделать королевой свою дочь. Но король Эдуард слушает только своего дядю Томаса и, могу поклясться, сделает все, как тот захочет.

— Он весьма хитроумен, — сурово заметила я.

— Ну и что ж, благослови его Боже.

Так не могло долго продолжаться. Мне следовало бы это понимать. Адмирал все больше терял голову, а я очаровывалась им все сильнее.

Меня саму удивляло, как я могла, так ценя любовь мачехи, поддерживать эти пусть невинные, но не лишенные двусмысленности отношения с ее мужем. Его знаки внимания возбуждали, а игривые намеки придавали моему существованию особую сладость. Особенно приятно было шептаться и хихикать обо всем этом с моей Кэт. Она сочиняла всякие фантастические, захватывающие истории, в которых неизменно фигурировали я и красавец-адмирал. Я лежала в постели и затаив дыхание слушала. То и дело мы обе заливались хохотом. Конечно, я отлично понимала, что участвую в опасной игре, но без нее моя жизнь стала бы пресной и скучной.

Детство кончалось. Еще несколько месяцев назад я и помыслить не могла о короне, а теперь она казалась такой близкой, и за мной ухаживал самый великолепный мужчина королевства…

Между тем приближалась развязка. Пожалуй, все началось в тот день, когда я надела свое новое платье. Оно было из черного бархата, и Кэт говорила, что для моих лет оно слишком вызывающее, но я была в восторге от этой обновы. Моя кожа казалась еще белей, а волосы словно полыхали огнем. Я считала, что выгляжу в этом наряде по меньшей мере года на два старше, чему немало способствовал глубокий вырез на груди. Мне не терпелось посмотреть, какое выражение лица будет у Томаса, когда он меня увидит. Новое платье было моим вызовом ему. Оно говорило: вы больше не смеете обращаться со мной, как с ребенком.

Я долго вертелась перед Кэт, и она заявила:

— Вы уже сейчас похожи на королеву, причем самую что ни на есть величественную. Ох, боюсь, многим не сносить головы, когда вы взойдете на престол.

— Перестань молоть чушь, Кэт!

Тут она бухнулась на колени и, комически заламывая руки, принялась молить меня о пощаде. Я не выдержала и расхохоталась.

— Ах, Кэт, я в жизни не видывала такой дуры!

— Ничего, — ответила она. — Дураков часто любят больше, чем умников. Может, миледи меня потому и любит, что я глупа. Я же люблю вас во сто крат сильнее. К тому же все знают, что принцесса Елизавета — самая умная особа во всем христианском мире.

— Встань же, идиотка! — прикрикнула на нее я. — Скажи лучше, хорошо ли сидит юбка.

Кэт немедленно вскочила и любовно расправила складки на платье.

— Вы выглядите потрясающе, миледи, — прошептала она. — Ах, куда подевалась моя маленькая девочка? Смотрите-ка, в сад вышли милорд адмирал и ваша матушка! Как нежно он на нее поглядывает! А она-то, так и льнет к нему, так и льнет!

Я тоже облокотилась на подоконник. Томас и Катарина, любовно взявшись за руки, прогуливались по саду. Он что-то говорил ей, она с улыбкой слушала. Адмирал, как всегда, был разодет в пух и прах.

— Прямо павлин, — снисходительно заметила Кэт. — Вы только посмотрите, сколько на нем золота и драгоценных каменьев. Одни рубины — целое состояние. Наша милая королева рядом с ним такая простушка. Павлин и павлиниха, ей-Богу. — Ее глаза озорно блеснули. — Может, покажем им наше платье?

Как раз это я и собиралась сделать. Мы переглянулись и расхохотались.

— Поглядим, что скажет наш гордец про ваш наряд.

Долго уговаривать меня не пришлось.

Увидев меня издалека, адмирал насмешливо поклонился, а Катарина просияла улыбкой.

— Боже, что творится с нашей Елизаветой! — воскликнул адмирал. — Вы только посмотрите, Катарина, что на ней надето! Неужто вы позволяете дочери носить такие взрослые платья?

— Глупости какие! — возмутилась я. — Мне уже пятнадцатый год!

— Так вот мы какие? — деланно изумился Томас. — Катарина, мне этот наряд не по вкусу. А вам? Не слишком ли он… откровенный?

— По-моему, тебе очень идет, — улыбнулась мне мачеха. — Правда, ты смотришься в нем старше своего возраста. А на Томаса не обращай внимания. Он тебя просто дразнит, платье ему понравилось.

Так он меня дразнит! Адмирал оказался совсем рядом, и я едва увернулась от его протянутых рук, перебравшись поближе к Катарине. Мне вдруг стало не по себе — слишком уж странным взглядом смотрел на меня Томас. Глаза его заблестели, из них просто искры сыпались, а языком он несколько раз облизнул губы.

— Хотела показать вам, матушка, свое новое платье, — сказала я. — Вот Кэт тоже говорит, что мне такое носить еще рано.

— Она права, милая, но ведь ты скоро будешь совсем взрослой. Поверь, лучше с этим не торопиться.

— Уговаривать леди Елизавету — занятие бесполезное, — вмешался Томас. — Она все равно поступит по-своему. Если ей взбрело в голову повзрослеть, никто ее не остановит. Разве что…

Я холодно взглянула на него, но сердце мое чуть не выскакивало из корсета. Боюсь, он мог это заметить.

— Вы сказали «разве что», милорд? — с вызовом поинтересовалась я.

Он придвинулся вплотную. Его глаза горели нескрываемой страстью — Катарина не могла этого не замечать!

— Разве что мы с вашей матушкой вмешаемся, — закончил он.

Я вскинула подбородок, наслаждаясь мгновением. Никогда еще я не испытывала такого возбуждения, а в присутствии мачехи адмирала можно было не бояться.

— Не стоит и пытаться, — надменно обронила я, и тут адмирал повел себя весьма неожиданным образом.

Он выхватил из-за пояса усыпанный драгоценными камнями кинжал и замахнулся им.

— Томас! — вскрикнула королева.

— Ребенку следует преподать урок. Неужели мы позволим ей своевольничать?

Я прижалась к мачехе, а Томас схватил меня за пышную юбку и моментально разрезал ее от талии до ног.

Мы с Катариной оцепенели. Адмирал же расхохотался и принялся кромсать мое платье на длинные полоски. Затем его рука легла на мой лиф. Тут я испугалась не на шутку — ведь он мог меня порезать. Но Томас ловко оттянул корсет, полоснул клинком, и вот я уже стояла перед ним в одной нижней юбке.

— Катарина, помогите мне, — попросил он. — Подержите-ка вашу непутевую дочь, пока я докромсаю ее платье. Клянусь, ничто меня не остановит!

Королева смеялась.

— О, Томас, вы заходите слишком далеко.

— Держите ее, держите! — приказал он.

Мачеха обхватила меня за плечи, и я послушно стояла, пока Томас не закончил расправу над моим платьем. Но изнутри меня сжигал настоящий пламень.

— Вы… Вы испортили мое платье! — наконец, задыхаясь, вымолвила я.

— Да. И преподал вам урок. Не правда ли, Катарина?

— Вы совсем мальчишка, Томас, — улыбнулась она.

— Вы испортили мне платье, — притворяясь сильно рассерженной, повторила я. — И должны купить новое.

— Весьма охотно. По крайней мере я выберу то, что понравится мне.

Наконец мачеха заметила, что на нас пялятся чуть не из каждого окна.

— Елизавета, — сказала она, — ты совершенно раздета. Немедленно беги к себе. Что подумают люди?

— Они подумают, что я человек, который делает все так, как хочется ему, — ответил Томас, и, к моему великому стыду, меня взбудоражила двусмысленность фразы.

— Но не со мной, — возразила я.

Тут я сообразила, что мачеха права и далее невозможно оставаться в саду. Я развернулась и бегом помчалась по лужайке к дворцу.

Кэт встретила меня сама не своя от волнения. Разумеется, она все видела.

* * *

Вскоре после той сцены в саду мачеха сообщила мне, что ожидает ребенка. Она была несказанно счастлива, а я испытывала к ней огромную жалость и неизменную нежность. Я терялась в догадках, понимает ли она, за какого человека вышла замуж. Она вела себя совершенно естественно, и однажды меня осенило, что она намеренно предпочитает закрывать глаза на истинную сущность мужа. Что думала Катарина о его заигрываниях со мной? Она называла это «поддразниванием», словно не было ничего естественнее подобных отношений между снисходительным отчимом и падчерицей, в которую тот влюблен.

Дикая сцена в саду положила начало изменениям в наших отношениях. Томас словно дал понять, что прелюдия закончена, мы переходим на следующую ступень. Он был умен и понимал, что мне ясны его намерения и что я далеко к нему не безразлична.

Мы оказались в крайне опасном положении. Если бы ему удалось добиться того, к чему он так стремился, под угрозой оказался бы его брак с Катариной, а это уже преступление против государства. Я уже не считалась прижитой в грехе побочной дочерью короля. Согласно последней воле покойного я заняла свое место в иерархии наследников трона. Исполни Томас свое намерение соблазнить меня, ему бы отрубили голову как государственному преступнику. Осознавал ли он это? Разумеется. Но опасность составляла для него главную прелесть жизни, безрассудство было его второй натурой, не говоря уж о бесконечном самомнении. И что же потом? У меня хватало ума сообразить, что ему мало просто лишить меня невинности. Жениться на мне? Разделить трон? Но у него уже есть жена. Правда, жену можно и сменить. Иногда я жалела, что умею рассуждать логически.

Поразительнее же всего было то, что, зная о недостойных планах этого человека, я восхищалась им и желала только одного: чтобы он по-прежнему меня домогался.

Я засыпала с мыслями о нем и, просыпаясь, продолжала мечтать о несбыточном.

Кэт Эшли спала в моей комнате. Я была этому рада, ибо, наслаждаясь двусмысленной игрой с Томасом, вовсе не собиралась идти до конца. Я намеревалась сохранять невинность до тех пор, пока бы окончательно не уверилась, что ее потеря не помешает мне взойти на престол.

Однажды рано утром я проснулась от звука осторожных шагов и увидела, что дверь моей спальни медленно открывается. Томас! Я лихорадочно огляделась, но Кэт не было в комнате. Должно быть, она вышла к фрейлинам, ибо те наверняка уже готовились к моему подъему. Я хотела убежать в соседние покои, но было уже поздно. Полог кровати раздвинулся, и я увидела Томаса в ночном халате и шлепанцах. Он улыбнулся мне. Задыхаясь, я села в кровати и натянула одеяло до самого подбородка.

— Милорд, — вскричала я. — Как вы смеете!

— Нет такой вещи, на которую я не осмелился бы, леди Елизавета, — сказал он.

— Уходите. Вас увидят мои фрейлины.

— Они увидят любящего отчима, пришедшего пожелать доброго утра своей маленькой падчерице.

— Только обычно для этого одеваются более приличным образом.

— Разве мы с вами заботимся о приличиях, моя восхитительная златовласая Елизавета?

— Немедленно уходите. Я не потерплю подобного…

— …Родственного обожания, — закончил он. — Интересно, а как вы меня остановите? Не кажется ли вам, что наши невинные игры слишком затянулись?

— Я вас не понимаю, милорд.

— Тогда я объясню.

С этими словами он прыгнул на кровать и заключил меня в объятия. Его страстные поцелуи испугали меня, я понимала, что должна немедленно кричать и звать на помощь, и все же, все же… Так не хотелось делать этого. Однако мой испуг объяснялся еще и тем, что я не желала позволять мужчине взять надо мной верх.

— Томас!

На пороге спальни стояла мачеха.

Томас ни на секунду не потерял присутствия духа, и мне пришло в голову, что он, должно быть, не первый раз выпутывается из подобного затруднительного положения.

Он обернулся к ней с улыбкой:

— Посмотрите на это дитя, Катарина. Она встала сегодня не с той ноги и отказывается как следует пожелать доброго утра своему отчиму. Я заглянул к ней поздороваться, а она смотрит на меня волком и плюется, как дикая кошка. Надо ее как следует наказать. Идите сюда, Катарина, помогите мне.

Тут он принялся щекотать меня, пока я не запросила пощады. В присутствии мачехи я находилась в полнейшей безопасности, и скоро мы все трое хохотали до полного изнеможения.

— Нет, правда, Томас, — заметила мачеха, — ты ведешь себя как мальчишка.

Он постарался принять еще более дурашливый вид, и только когда его глаза встретились с моими, я видела в них хорошо знакомый мне блеск страсти. Раскаяния в его взгляде не было и в помине.

Как долго это может продолжаться, спрашивала я себя. Почему мачеха ничего не видит? Но, возможно, она все замечает и обманывает себя? Обычно люди поступают именно так. Они не видят того, чего не желают видеть.

Кэт мне сказала:

— Мистер Эшли крайне озабочен.

— Чем? — спросила я.

— Он говорит, что адмирал ведет себя неподобающим образом по отношению к вам.

— И что ты на это ответила?

— Я сказала, что он — галантный кавалер, а вы — очень красивая молодая леди, ну… так всегда бывает.

— А он?

— Он слышал историю про разрезанное платье.

— Которую, конечно же, рассказала ему ты. Думаешь, я не знаю, что ты подглядывала из окна?

— Да, но о безобразной сцене в вашей спальне тоже поговаривают.

— Моя мачеха была там… и тоже принимала участие в «безобразной сцене».

— Бедняжка! Однако мистер Эшли считает, что мой долг — поговорить с адмиралом. Он считает, что я должна себя обезопасить.

— Что он имеет в виду?

— Мистер Эшли очень серьезный джентльмен. Он всегда знает, как следует поступать в том или ином случае.

— И что, ты собираешься разговаривать с адмиралом?

— Боюсь, придется. Мистер Эшли на этом настаивает. Но если вы мне запрещаете…

— Я не собираюсь встревать в отношения между мужем и женой.

— Разве только в том случае, когда муж — прекрасный адмирал, — заметила Кэт и немедленно получила пощечину. Но она привыкла в моим внезапным вспышкам ярости и быстро о них забывала.

Мне было очень интересно, что адмирал скажет Кэт, и я потребовала от нее подробный отчет об их беседе.

— Он выглядел великолепно, — начала она. — Одет в пурпурный бархатный камзол, а стройнее ног я просто никогда не видала.

— Я без тебя знаю, как выглядит адмирал. Меня интересует, что он сказал.

— Когда я заговорила о том, что люди говорят, будто между ним и вами, миледи, что-то есть, он прикинулся удивленным. Он сказал: «Как так? Разве она не моя дочь?» Я заикнулась было о той сцене в вашей спальне, а он ответил: «Я что, не могу пошутить со своей падчерицей?» Я тогда сказала: мистер Эшли полагает, что для принцессы Елизаветы крайне опасно быть вовлеченной в скандал подобного рода. А адмирал ответил, что принцесса Елизавета еще ребенок и обожает детские игры, а он и королева лишь со снисходительным умилением наблюдают за ней. Сказал, будто хочет только одного: чтобы вы были счастливы здесь. Вот почему они живут в Челси так просто. Они с королевой готовы выполнять любое ваше желание. Сэр Томас говорил так любезно и был так ласков со мной. Сказал, что, если я еще раз услышу подобные отвратительные сплетни, должна немедленно сообщить ему, кто их распространяет. Он знает, что я ему друг и всегда буду говорить вам о нем только хорошее. Он проявляет к вам всего лишь отеческое внимание. Думаю, мистер Эшли удовлетворится этим объяснением.

— Кэт, — произнесла я. — Я тебя очень люблю, но иногда мне кажется, что ты самая глупая женщина из всех, кого я знаю.

Она с хитрым видом поглядела на меня.

— Все бы вам подшучивать над бедняжкой Кэт.

* * *

Чем больше проходило времени, тем яснее становилось, что Томас больше не может водить жену за нос. Однажды в полдень, когда во дворце было очень тихо, я сидела в небольшой комнате и читала книгу, рекомендованную мне Уильямом Гриндалом для изучения.

Вдруг за спиной послышался звук крадущихся шагов.

Наученная опытом, я сразу догадалась, кто пришел. Должно быть, он видел, как я входила в эту комнату, и последовал за мной. Я несколько встревожилась, ибо мы находились в отдаленной части дворца, где нас вряд ли могли увидеть, потом мной овладело сильное волнение.

Когда Томас Сеймур вошел, я поднялась, прижимая книгу к груди.

— Ха-ха, вот я и поймал вас, — заявил он.

— Милорд, — запинаясь проговорила я. — Прошу вас, уходите. Я должна прочитать эту книгу. Мистер Гриндал задал мне урок.

— Я преподам вам куда более важный урок, — сказал Томас и тут же очутился рядом. — Попалась! — продолжал он. — А ведь мы здесь одни. Как вы думаете, не настало ли время перестать играть в притворное безразличие?

— Оно не притворное, — сказала я.

— Посмотрим.

Он схватил меня, и я почувствовала мощь его рук и полную свою беззащитность. Я хотела оттолкнуть его, но не могла. Он сдернул лиф платья с моих плеч.

— Нет! Нет! — вскрикнула я.

Внутренний голос подсказывал мне, я должна срочно что-то предпринять, а где-то глубоко в душе тлело желание, чтобы это никогда не кончалось.

Меня спасла мачеха. Долгие годы спустя я благодарю судьбу и Господа за ее своевременное появление, хотя в тот момент я готова была провалиться сквозь землю от стыда.

Катарина стояла в дверях, ее милое лицо было искажено гримасой боли. Она сильно подурнела, так как находилась на шестом месяце беременности. Должно быть, ее мучили подозрения, что все эти игры, разрезание платья, щекотание и прочее — не невинные забавы. Возможно, ей надоело притворяться перед самой собой, и она решила наконец схватить за руку своего неверного мужа. И вот теперь подловила его… и меня вместе с ним.

Вся моя страсть к адмиралу мгновенно исчезла. Я сгорала со стыда и ненавидела самое себя. Как мы могли так жестоко ранить ее — ту, которая отдавала нам всю любовь и ласку, на которую была способна?

— Томас! — воскликнула она, в голосе ее звучала невыразимая печаль.

Я стояла перед ней с лицом, полыхавшим от стыда. Он молчал. На этот раз ему ответить было нечего. Я старалась натянуть на плечи непослушное платье.

Катарина сказала.

— Елизавета, думаю, вам лучше оставить нас.

Я умоляюще заглянула ей в глаза, но она отвела взгляд. Никогда не забуду выражения ее лица в тот момент.

— Ступайте, — повторила она. Голос ее звучал так холодно, что я едва не разрыдалась.

Я отправилась к себе и, чувствуя себя совершенно разбитой, легла в кровать. Пришла Кэт и стала меня расспрашивать, но я сердито велела ей убираться вон. Невыносимо разболелась голова. Именно с того момента начались мучительные мигрени, от которых я страдала несколько лет. Думаю, они явились следствием тогдашнего потрясения.

Я ненавидела адмирала, но еще больше ненавидела себя.

* * *

Вскоре мачеха прислала за мной. Она была совершенно спокойна, но говорила крайне отчужденно.

— Вам следует немедленно оставить нас. Надеюсь, вы сами понимаете, что не можете долее оставаться под моим кровом.

Я опустила голову, не в силах смотреть на ее лицо, исказившееся от боли.

— Постарайтесь побыстрее собраться. К концу недели вы должны уехать. Я переговорю с госпожой Эшли. Вы отправитесь к сэру Энтони Чесханту. Останетесь у него до тех пор, пока для вас не найдут подходящей резиденции.

— Вы всегда были так добры ко мне, миледи.

Она жестом велела мне замолчать.

— Я желаю, чтобы вы оставили этот дом как можно скорее. С вашей воспитательницей я поговорю. А теперь будьте так любезны, пригласите ко мне Джейн Грей.

Я не узнавала свою дорогую мачеху, вдвойне страдая оттого, что отчасти была причиной ее горя.

Я вышла и послала к Катарине Джейн Грей. Потом сообщила Кэт, что королева желает ее видеть.

Кэт возвратилась назад подавленная, с пылающим лицом.

— Что случилось, миледи? — спросила она. — Королева никогда раньше не разговаривала со мной таким тоном. Она обвинила меня в том, что я вас распустила, что вы ведете себя неподобающим для принцессы образом, что я пренебрегаю своими обязанностями. Оказывается, мы должны уехать, как только соберемся. Что все это значит?

— Ты еще спрашиваешь! — сердито огрызнулась я. — Адмирал и не пытается скрывать своих чувств ко мне.

— А кто этого не знает? История в вашей спальне наделала шуму. Значит, вот в чем дело!

— Да, — сказала я. — Именно в этом. Королева только что застала меня в его объятиях.

Кэт открыла рот и с ужасом посмотрела на меня.

— Не стой тут как дура! — заорала я. — Это ты… ты потакала ему!

— О нет, миледи. Я… я не думала, что так все выйдет…

— Убирайся, Кэт, — велела я.

Обернувшись, я увидела, что на пороге стоит Томас Парри. Не в силах сдержать свое любопытство, он прибежал узнать, о чем вдовствующая королева беседовала с Кэт.

— Убирайтесь, вы оба! — закричала я.

Они бросились вон, а я уронила голову на руки и заплакала.

* * *

В Чесханте я почувствовала себя лучше, но мне не давала покоя мысль о том, что же происходит в замке, где моя мачеха должна была вот-вот произвести на свет ребенка. Адмирал находился при ней. Я все гадала, как он объяснил ей эту сцену? Не сомневаюсь, что постарался выставить себя в наивыгоднейшем свете, но вряд ли на сей раз ему это удалось.

Катарина Парр никогда бы не стала разоблачать своего мужа публично и тем самым выставлять напоказ свое унижение перед той же Анной Стэнхоп, без сомнения, она старалась сделать вид, что у них наинежнейшие отношения. Но существовала и еще одна причина. Преследуя меня, Томас не просто поступал неблаговидным образом — его действия могли быть расценены как государственное преступление, и недавняя королева прекрасно это понимала. Я знаю, она искренне его любила и, несмотря на все его грехи, никогда бы не рискнула подвергнуть его (а в данном случае и меня) такой страшной опасности.

Я пыталась представить себе, как они живут. Катарина уже не питает иллюзий по поводу своего мужа, размышляла я, но теперь, по крайней мере, у нее есть дитя. Я знала, как страстно она всегда мечтала о собственном ребенке, и молилась о ее благополучном разрешении от бремени и о том, чтобы это дитя принесло Катарине счастье, которое мы с Томасом своим безрассудным поведением у нее отняли.

Постепенно я приходила в себя, осознав наконец, как легко отделалась; по ночам я лежала без сна и говорила себе, что никогда в жизни не позволю себе вновь совершить подобную глупость ради минутной слабости. Я дала себе в этом клятву.

Умер мой учитель Уильям Гриндал, и горькие думы на время вытеснили из моей головы мысли о мачехе. Я очень любила Гриндала, он был замечательным наставником, но тем не менее очень обрадовалась, узнав, что Роджер Эшем просил позволения занять освободившееся место и его просьба была удовлетворена. Мистер Эшем высоко оценивал мои способности, утверждая, что по-французски и по-итальянски я говорю едва ли не так же хорошо, как по-английски; а если я изъясняюсь по-гречески не с такой легкостью, как на латыни, то это только потому, что у меня мало практики. Вместе с ним мы прочли всего Цицерона и много из Ливия; каждое утро мы посвящали несколько часов изучению Софокла и других греческих авторов. Я не поднимала головы от книг, словно вернулись те времена, когда Эдуард, я и Джейн Грей соперничали на занятиях. Страстная любовь мистера Эшема к музыке не уступала моей, и это еще более сближало нас. Я просто таяла от удовольствия, когда мистер Эшем говорил, что еще не встречал подобных знаний у девиц моего возраста. Еще он говорил, что занятия со мной доставляют ему огромное удовольствие.

Так, понемногу, я забывала об истории, разлучившей меня с королевой и адмиралом. Занятия с мистером Эшемом, веселая болтовня с моей любимой Кэт помогали залечивать рану.

Миновал август, наступил сентябрь, и я снова вернулась мыслями к Катарине. Пришел ее срок разрешиться от бремени.

— Скоро мы все узнаем, — сказала я Кэт.

Несколько дней спустя к нам в Чесхант прибыл гонец. Им оказался слуга адмирала, которого звали Эдуард. Я увидела его издалека и поспешила в большой зал послушать, что он расскажет. По его несчастному виду я сразу же поняла, что вести дурные.

— О, Эдуард, — воскликнула я. — Что с миледи? Что с ребенком?

— У королевы родилась очаровательная дочь, — объявил он. — Но у меня для вас горестное известие, миледи Елизавета.

— Королева умерла, — медленно проговорила я.

Он кивнул.

— Милорд безутешен, — вздохнул слуга.

— О, Эдуард, — всхлипнула я. — Только не она! Добрейшая королева! Как это случилось? Надеюсь, она не очень мучилась.

— Ее страдания были неимоверны, моя госпожа. Но с ребенком все в порядке. Мы надеялись, что радость из-за рождения младенца вернет королеву к жизни, но… семь дней спустя… наступил конец.

Я не могла выговорить ни слова. Я вспоминала наш последний разговор, когда она приказала мне оставить ее дом. Меня переполняли горе и раскаяние. Горе — оттого, что я потеряла ту, кого так любила; раскаяние — оттого, что заставила ее страдать.

Я велела слугам позаботиться об Эдуарде, а сама пошла в свои покои. Я легла в кровать, задернула полог и целиком отдалась своему горю.

* * *

Вскоре Кэт рассказала мне подробности, которые ей удалось выудить у Эдуарда. Раскаяние мое еще более усугубилось, но теперь к этому чувству примешался еще и страх.

— Адмирал находился с ней до самого конца, — рассказывала Кэт. — Он был нежен и ласков, делал все, чтобы королеве было удобно. Когда родился ребенок… девочка… (а вы знаете, как он желал мальчика, и астрологи, конечно, напророчили ему сына), он не выказал и тени недовольства и объявил, что, хотя надеялся на наследника, теперь понимает, что втайне ждал именно дочь. Королева была крайне слаба, но врачи считали, что после разрешения от бремени ей станет значительно лучше. Однако они ошиблись. Королева начала бредить. При ней находилась леди Тервит, которая все слышала и видела. Казалось, королева совершенно забыла о своей любви к адмиралу, она говорила: «Я так несчастна — ведь те, кого я любила, не любили меня. Они смеялись над моей любовью, желали моей смерти, чтобы соединиться друг с другом. Чем больше хорошего я им делала, тем меньше они любили меня».

Я вздрогнула.

— И все это слышала леди Тервит?

— Да, миледи. Этому есть свидетели. Адмирал страшно смутился и сказал, что Катарина бредит. Он присел к ней на кровать, но она отшатнулась, словно боялась, что ей сделают больно. «Я умираю, — произнесла королева. — Я не хочу больше жить». Адмирал заговорил было об их ребенке, но она отвернулась.

— Я не верю этому, Кэт, — сказала я. — Ведь она так горячо любила его.

— Это было раньше…

— Помолчи, Кэт.

— Да, миледи, — робко ответила Кэт.

Немного погодя она продолжила:

— Миледи, не следует ли вам написать послание с выражениями соболезнования милорду адмиралу?

— Думаешь, он нуждается в соболезновании?

— Таков обычай, да и правила вежливости этого требуют.

Я вспомнила, какими глазами он смотрел на меня. А его жена Катарина присутствовала при этом! Что она должна была чувствовать все те недели, пока ждала рождения ребенка, ребенка от неверного мужа? Посылать соболезнование? Да любил ли он вообще когда-нибудь Катарину Парр?

— Нет, — твердо сказала я. — Я не буду писать письмо с соболезнованиями, потому что он в них не нуждается.

— Тогда я сама напишу ему, — ответила Кэт и замолчала, ожидая, что я запрещу ей. Но я не произнесла ни слова. Пусть поступает как угодно.

Она написала письмо, и я разрешила его отправить.

* * *

Шли недели. Поползли слухи, касавшиеся главным образом адмирала и меня.

Считалось очевидным, что теперь, когда Катарина умерла, адмирал женится на мне. Я понятия не имела, как отнесусь к подобному повороту событий. Если Совет даст свое согласие, то не оставалось причин, по которым этот брак не мог бы быть заключен. Иногда эта перспектива казалась мне заманчивой. Одновременно меня бросало в другую крайность — я не желала находиться в подчинении у мужчин. Мне уже тогда больше нравился легкий флирт и своевременное отступление. Пока мужчина добивается женщину, она властвует над ним, всегда может сказать «нет». Если же произнесено «да» — это означает, что женщина сдалась на милость победителя. У меня перед глазами был пример моей мачехи. Между противоположными полами идет непрекращающаяся война, и я уже твердо знала, что по натуре предпочитаю быть победителем, а не побежденным.

И все же… адмирал очень мне нравился.

Если бы только я была чуточку постарше! Пятнадцать лет — весьма юный возраст, а знание латыни и греческого никак не могли помочь разобраться в отношениях между мужчинами и женщинами.

Кэт вся кипела от возбуждения.

— Он сохранил весь двор королевы, — шепотом доложила она. — Наверное, хочет, чтобы все было готово к приему новой жены.

— Мне кажется, эта особа предпочла бы сама выбрать себе придворных, — резко ответила я.

— Ну да, конечно… со временем… а пока…

— Ты так говоришь, словно свадьба уже назначена.

— Кто знает? — мечтательно протянула Кэт.

Я знала, что они с Парри постоянно сплетничают. Мистер Эшли старался помешать этому, но кто мог остановить Кэт? Если даже мне это было не под силу…

Парри даже имел наглость однажды спросить меня, выйду ли я замуж за адмирала, если Совет даст на это согласие.

Минуту или две я молчала. Я знала, что должна выбирать выражения даже в собственном доме, поэтому ответила уклончиво:

— Когда придет время, я поступлю так, как подскажет мне Господь.

— Адмирал непременно попросит вашей руки, миледи, — продолжал Парри. — Я знаю это, ибо он расспрашивал меня как своего казначея о ваших владениях, вашем имуществе, о том, сколько человек составляет ваш двор и во сколько они вам обходятся.

— Похоже, адмирал придает большое значение подобным вещам, — ледяным тоном заметила я.

— Разумеется, миледи, и он был очень доволен, что по завещанию вашего батюшки вы получаете ежегодно три тысячи фунтов. Он также задавал много вопросов о ваших землях: переданы ли они вам во временное владение или вы владеете ими пожизненно. Он весьма серьезно меня обо всем расспрашивал. На многие его вопросы ответить я не сумел.

Каков мерзавец, думала я об адмирале. Я поступлю благоразумно, если прекращу всякие отношения с этим человеком.

— И вот еще что, миледи, — продолжал Парри. — Адмирал просил меня убедить вас, чтобы вы написали письмо жене его брата. Она имеет большое влияние на своего мужа, и адмирал считает, что это блестящая идея — заручиться поддержкой леди Анны. Он полагает, вам удастся убедить ее (а через нее и ее мужа) в том, что вы страстно желаете этого брака.

— Я не верю, что он так говорил, Парри! — сердито воскликнула я.

— Клянусь, чистая правда, мадам.

— Тогда, — раздраженно прошипела я, — можешь ему передать, что я и пальцем о палец не ударю.

Я отпустила Парри, на душе у меня было очень неспокойно. Откуда он столько знает? Конечно, это Кэт Эшли ему все разболтала. Когда только сия особа укоротит свой длинный язык?

* * *

Я послала за ней.

— О чем ты говорила с Парри? — строго спросила я. — Ты часто ему рассказывала обо мне?

— Миледи, он здешний придворный. Он сам все видел и слышал.

Я схватила ее за руку так, что она скривилась от боли.

— Но это ты разболтала, почему мы так поспешно оставили двор королевы, так ведь?

— Миледи, он задавал так много вопросов…

— И ты ему рассказала! Ты предала меня!

— Миледи, Парри никогда никому ничего не скажет. Он поклялся мне хранить тайну и сказал, что скорее позволит растерзать себя на кусочки, чем проговорится.

Я отпустила ее руку, но страх еще не утих.

— Временами меня очень тревожит адмирал и все, что с ним связано, — сказала я.

— Да что вы, миледи. Он такой красивый джентльмен. Мы с Парри никого другого бы и не желали вам в мужья.

Сама же я так не думала. Обаяние этого красивого вельможи на расстоянии не действовало на меня столь же завораживающе, как в его присутствии. И вообще, при одной мысли о нем меня охватывало жгучее беспокойство. Поскольку адмирал с равным интересом относился и к моей персоне, и к моему состоянию, я не сомневалась, что немаловажную роль для него играет отдаленная возможность моего восшествия на королевский трон. Следовало вести себя крайне осторожно.

* * *

В течение последующих недель я осознала, как никогда прежде, сколь страшные опасности подстерегают того, у кого имеется шанс (пусть даже самый слабый) возложить на свою голову корону.

Холодным январским днем, находясь в Хэтфилде, я узнала, что Томас Сеймур арестован. Я уединилась в своих покоях, не в силах унять бившую меня дрожь, а голова разболелась так сильно, что я вынуждена была лечь в постель. Ко мне прибежала Кэт, она легла рядом со мной, и мы стали говорить об адмирале.

Кэт сказала:

— Это все его брат. Он всегда завидовал красоте и славе адмирала.

— Да уж, конечно, без его братца дело тут не обошлось, — ответила я. — Но смотри, Кэт, придержи-ка свой язычок. Теперь твоя болтовня может сильнее, чем когда-либо, навредить нам всем.

Думаю, сейчас это понимала даже легкомысленная Кэт.

Мы узнали, в чем обвиняют адмирала. Конечно, он вел очень рискованную игру. Я знала, что он всегда стремился управлять королем и собирался выдать за него Джейн Грей, которая была столь же робка и покладиста, как и наш юный Эдуард; они стали бы идельными марионетками в руках Томаса Сеймура, и он бы от их имени благополучно правил государством.

Но нельзя управлять страной с помощью одних лишь нежных взглядов, ласковых слов и нахальства. Нужно иметь определенную ловкость и государственный ум, а мне кажется, что у Томаса не имелось ни того, ни другого.

Он восстановил против себя собственного брата; а тот, будучи лордом-протектором королевства, являлся самым влиятельным человеком в стране. Адмиралу крайне не нравилось, что его брат Сомерсет (только потому, что он на несколько лет старше) забрал себе столько власти. Томас не мог этого вынести — ведь это он был фаворитом короля.

До нас доходили слухи, что он старался восстановить юного короля против Сомерсета. Эдуард постоянно испытывал нехватку денег, и Томас иногда подкидывал ему небольшие суммы. Сомерсет ввел при дворе короля весьма жесткие правила, он считал, что это необходимо для правильного воспитания царственного подростка. Оставаясь наедине с королем, Томас нахально и безрассудно обсуждал с Эдуардом, как лучше избавиться от Сомерсета — согласно доносу он даже допускал мысль об убийстве, если это будет необходимо. Тогда наконец Эдуард станет настоящим королем, а любящий дядя Томас поможет ему управлять страной.

Сомерсет поссорился с братом еще до того, как тот женился на вдовствующей королеве, а после смерти Катарины вновь встал вопрос о королевских драгоценностях. Они принадлежат короне, утверждал Сомерсет, но Томас отказывался вернуть их.

Томас свято верил (я не раз имела возможность в этом убедиться, живя с ним под одной крышей), что его безграничное обаяние поможет ему выпутаться из любой трудной ситуации. У него всегда имелось несколько запасных вариантов на случай, если придется отступать. Он мог попытаться подчинить своему влиянию Эдуарда, а не получится — жениться на принцессе Елизавете. Поэтому адмирал оставался совершенно спокойным перед схваткой со своим могущественным братом. Он собрал группу единомышленников, которые намеревались помочь ему свергнуть Сомерсета и посадить Томаса на его место. Томас Сеймур хвастался, что создаст «самый черный Парламент, который когда-либо был в Англии» — эти слова были подслушаны и переданы Сомерсету и Совету. Томас начал собирать армию, связался с сэром Уильямом Шарингтоном — вице-казначеем и управителем Бристольского монетного двора. Позднее выяснилось, что Шарингтон совершил грандиозное мошенничество: закупил церковную утварь и переплавил ее в монеты, на две трети разбавив сплав. Он также подделывал отчеты монетного двора, и это дало ему возможность ограбить королевскую казну на четыре тысячи фунтов. Адмирал узнал о преступлении, но вместо того, чтобы донести обо всем правосудию, шантажировал Шарингтона, принуждал того к продолжению мошенничества и требовал большую часть прибыли себе — деньги нужны были для того, чтобы создать армию из добровольцев.

Однако Шарингтон, прикинувшись, что принимает все условия, отправился к Сомерсету, признался в своих деяниях и рассказал об участии в этом деле адмирала. Шарингтону даровали прощение в обмен на свидетельские показания, на основании которых лорд-протектор мог обвинить брата в предательстве.

Итак, Томаса Сеймура, моего несостоявшегося любовника, бросили в Тауэр.

Я почти все время думала о нем, и леденящий ужас охватывал сердце. Я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать: из-за всем известного намерения Сеймура жениться на мне и из-за своего крайне опасного положения наследницы трона я могу оказаться замешанной в эту историю.

* * *

Я терялась в догадках относительно участи Томаса Сеймура. Допустит ли лорд-протектор, чтобы его родного брата приговорили к смертной казни? Ведь они связаны кровными узами! Неужели ради амбиций он может забыть времена, когда они с братом играли в детской, делили беды и радости?

Мой брат Эдуард заявил Совету, что Томас пытался подкупить короля деньгами, и рассказал о беседах, которые дядя вел с ним о лорде-протекторе. Моему удивлению не было предела. Эдуард был спокойным серьезным мальчиком, и я всегда считала, что он любит Томаса. Как же он мог предать Сеймура — да еще с таким рвением? В детстве Эдуард отличался верностью и благородством. Конечно, Томас использовал Эдуарда в своих целях, но все же, все же…

Мои отношения с братом были уже не столь близкими, как прежде. Его отобрали у меня, сделали королем. Юный монарх не мог противостоять козням этих вероломных Сеймуров.

Когда я прибыла в Хэтфилд-хаус, в замке царила тишина. Грум принял у меня лошадь, и я вошла внутрь. Меня приветствовали незнакомые мужчина и женщина; мужчина поклонился, женщина сделала реверанс. Я в недоумении разглядывала их.

— Миледи, — сказал мужчина. — Разрешите представиться: я — сэр Роберт Тервит, это — моя жена. Нас прислал лорд-протектор управлять вашим двором.

— Я… я ничего не понимаю.

— Произошли некоторые перемены, — сказал мужчина.

— Перемены! Но ведь со мной даже не посоветовались!

— Да, миледи.

— Я требую объяснений.

— Ваши слуги Джон и Катарина Эшли, равно как и Томас Парри, покинули Хэтфилд.

— Что-что?! Но они…

— Они оставили замок, как только сюда прибыли мы.

— Оставили! Без моего разрешения! Это мой замок. Здесь я отдаю приказы!

— Нет, миледи. Я получил указания от лорда-протектора и Совета. Моя жена заменит миссис Эшли.

— Где Кэт Эшли?

— Миледи, ее везут в лондонский Тауэр на допрос.

У меня все поплыло перед глазами. Страшно застучало в висках, и я почувствовала приближение моей кошмарной головной боли.

Тервит продолжал:

— Ее муж Джон Эшли и ваш казначей Парри вместе с ней. Их тоже собираются допросить.

— Но… с какой стати?

Мне не нравился этот Тервит. Слишком уж хитро смотрел на меня.

— Вы знаете ответ на этот вопрос лучше, чем я, миледи.

Какая наглость! Как он посмел! И тут я поняла, что у него были основания для подобного поведения. Как я и опасалась, на меня пало подозрение. Итак, я оказалась пленницей в собственном доме.

Лорд Тервит обернулся к жене.

— Проводите принцессу в ее покои. Ей надо прийти в себя от потрясения.

Леди Тервит подошла и взяла меня за руку. Я сердито высвободилась.

— Я этого так не оставлю! — воскликнула я, помня, что все еще остаюсь королевской дочерью. — Я потребую объяснений.

— Вы их получите очень скоро, миледи, не сомневаюсь.

В его словах слышалась угроза, и я окаменела от ужаса. И хотя давно ожидала чего-нибудь в этом роде, потрясение все же было слишком велико.

Одна мысль стучала набатом в моей раскалывающейся от мигрени голове: будь спокойна, будь осторожна, ты находишься в страшной опасности.

* * *

Какой несчастной я чувствовала себя без Кэт! Я искренне любила это легкомысленное создание и очень беспокоилась за нее. А Парри… глупый Парри, который даже счета не мог содержать в порядке, — как он выдержит допрос, да еще под пытками?

Я ненавидела леди Тервит главным образом за то, что она не была моей Кэт. Я испепеляла ее взглядом и отказывалась с ней разговаривать, кроме как в самых необходимых случаях. Она оказалась женщиной терпеливой и не выказывала обиды, в ее поведении вообще ощущалась легкая неуверенность — леди Тервит, как и многие другие, ни на минуту не забывала, что имеет дело с возможной наследницей престола. Считалось, что об этом нельзя даже и помыслить, но осторожность в подобном случае никогда не помешает.

Я не помню, сколько дней прошло, прежде чем в моей спальне появился Роберт Тервит. В руках он держал какие-то бумаги. Он объявил, что это — протокол признаний, сделанных Катариной Эшли и Томасом Парри.

Я прочла документы. Там было все — шалости, ухаживания, двусмысленные забавы, искромсанное платье, утренние визиты полуодетого адмирала в мою спальню. Кэт и Парри выложили все, что знали. А ведь Парри божился, что даже под угрозой лютой казни будет нем как рыба… Увы, в действительности все получилось иначе.

Я не винила своих бедных приближенных. Достаточно было представить, как они томятся в сырой темнице, с трепетом ожидая очередного допроса, да еще с пристрастием. Сама мысль о том, что Кэт могла оказаться на дыбе, была мне невыносима. Пусть уж лучше предательство!

Я заболела, чему была даже рада. Можно закрыться ото всех у себя в спальне, без крайней необходимости не разговаривать с леди Тервит. Эта женщина состояла в свите Катарины Парр и слышала, как моя мачеха перед смертью обвиняла адмирала в неверности. Неверность! Ведь это было сказано и обо мне. Должно быть, теперь леди Тервит торжествовала, видя врагиню своей покойной госпожи такой несчастной и униженной.

Но вскоре я обнаружила в своей надзирательнице и неожиданно хорошие качества. Уж, во всяком случае, она была куда лучше своего жуткого муженька.

Вся страна только и судачила, что о Томасе Сеймуре. Красавец-адмирал всегда был на виду, в центре всеобщего внимания, а я успела заметить, что чернь любит видеть поверженными сильных мира сего.

Сплетничали не столько о государственных преступлениях адмирала, сколько о его любовных приключениях. Афера с Бристольским монетным двором занимала воображение толпы куда меньше, чем семейная жизнь Сеймура с вдовствующей королевой. Выяснилось, что вначале он сватался ко мне, а попутно обнаружилось — к немалому моему ужасу и возмущению, — что одновременно адмирал подбирался еще к двум претенденткам на престол — принцессе Мэри и леди Джейн Грей. Всех занимало, отравил Томас свою жену или нет. Ведь перед смертью она сказала, что он хотел от нее избавиться! Да и к принцессе Елизавете похаживал…

Не знаю, каким образом подобные сведения просачиваются в народ. Впрочем, королевской дочери должно быть известно, что повсюду есть глаза и уши. Самое скверное в сплетнях то, что по мере распространения они обрастают все более смачными подробностями. Эта скверна разрастается наподобие злокачественной язвы.

По моей репутации был нанесен болезненный удар. Никто не сомневался, что мы с Сеймуром состояли в любовой связи. Якобы я даже родила от него ребенка. Некая повивальная бабка рассказала, что однажды темной ночью ее с завязанными глазами отвели в неизвестный дом, где она помогла знатной девице разрешиться от бремени. Была версия и поужасней: младенца будто бы унесли невесть куда и умертвили.

Я совершила чудовищную глупость, позволив мужу собственной мачехи оказывать мне знаки внимания. Безусловно, я была виновата, но кошмарные поклепы, возводимые толпой, приводили в ярость.

После долгих раздумий я собрала все свое мужество и написала лорду-протектору весьма осторожное письмо. Я писала, что верю в его добрую волю и справедливость, просила строго-настрого запретить черни распространять обо мне порочащие слухи. Нельзя же допустить, чтобы сестра короля стала мишенью злонамеренной клеветы.

В ответ Совет предложил мне назвать по имени хулителей, дабы они понесли заслуженную кару.

Я отчасти почувствовала себя удовлетворенной.

Мне ужасно недоставало моей Кэт, ее любви, ее милой болтовни. Не выдержав, я осмелилась обратиться к лорду-протектору с новым ходатайством — выпустить мою воспитательницу из Тауэра.

«Милорд, — писала я, — обращаюсь к Вам с почтительной просьбой. Хоть я и отношусь безо всякого одобрения к провинностям особы, именуемой Катариной Эшли, умоляю Вашу милость и господ членов Совета отнестись к оной особе со снисхождением. Я не потатчица ей в ее прегрешениях (Господь меня от этого упаси), но в силу ряда соображений все же прошу Вас пересмотреть дело этой женщины. Во-первых, она прожила у меня много лет, потратила немало сил, дабы взрастить меня в правилах честности и благонравия. Долг признательности велит заступиться за нее, ведь сказано у святого Григория: «К тем, кто взрастил нас, привязаны мы паче, нежели к отцу и матери, ибо родители сотворили лишь то, к чему побудило их естество, а взрастившие нас наставляли нас на путь добрый». А во-вторых, как бы ни провинилась оная Катарина Эшли в деле со сватовством милорда адмирала, поступала она подобным образом, зная, что милорд адмирал — член Государственного Совета, и ей помыслиться не могло, что он действует без ведома Совета. Множество раз слышала я от нее, что не подобает мне вступать в брак без согласия Вашей милости и господ членов Совета. В-третьих, заточение оной Катарины Эшли заставит людей думать, что честь моя замарана, а если я избавлена от наказания, то лишь по причине своих юных лет, а кару вместо меня понесла та, кого я люблю и почитаю…

Осмеливаюсь также просить Вашу милость и господ членов Совета проявить снисхождение к мистеру Эшли, мужу Катарины, ибо сей человек приходится мне родственником.

Ваша малая, но искренняя почитательница Елизавета».

Я надеялась, что мое прошение возымеет результат. Сомерсет был человеком неприятным, начисто лишенным обаяния своего младшего брата, но при этом слыл правителем честным и справедливым — насколько таковым может быть тот, кто почитает земную власть превыше всего.

Кто-то из доброжелателей по секрету сообщил мне, что адмиралу вынесен смертный приговор. Я онемела, но подлый Тервит не спускал с меня глаз, и я не должна была выдать себя, когда наступит день казни.

В ненастный мартовский день Тервит пришел ко мне не один, чтобы иметь свидетелей того, как я восприму весть о смерти адмирала, и описать своим хозяевам мое поведение во всех подробностях.

— Миледи, — сказал он, — сегодня Томас Сеймур сложил голову на плахе.

Присутствующие впились в меня глазами. Я крепко стиснула пальцы и ясно и отчетливо произнесла приготовленные слова:

— Сегодня умер человек большого ума и малой мудрости.

Очень спокойно я отвернулась и удалилась к себе в опочивальню.

 

ВОРОТА ИЗМЕННИКОВ

После гибели Томаса Сеймура прошло три года. Мне казалось, что скандальные слухи успели улечься и забыться. Сначала я долго болела, тяжело далась мне эта история. Не могу сказать, что я была влюблена в адмирала — мне и сейчас трудновато найти подходящее слово для чувств, кои он во мне вызывал, — однако смерть близкого человека всегда действует на нас угнетающе, особенно если ежеминутно опасаешься за собственную жизнь.

Я уверена, что от наказания меня спасла только моя юность, а также то обстоятельство, что меня считали особой малозначительной. Однако с каждым годом угрожавшая мне опасность становилась все очевиднее.

Леди Тервит в первые месяцы после гибели Сеймура относилась ко мне с неизменным участием, и я успела привязаться к этой женщине, но никто не мог заменить мне Кэт. Ухудшение моего здоровья обеспокоило лорда-протектора, и он прислал доктора Билла, превосходного лекаря, который очень скоро понял, что причина моего недуга имеет не столько физический, сколько нравственный характер. Доктор Билл порекомендовал, чтобы мне вернули мою прежнюю воспитательницу. К тому времени ее уже освободили из Тауэра, но встречаться со мной не позволяли. Суждение врача, который счел, что возвращение Кэт благотворно повлияет на мое здоровье и самочувствие, решило дело.

Я была сама не своя от радости, когда лорд-протектор удовлетворил эту просьбу. Отлично помню счастливый день, когда мы с Кэт бросились друг другу в объятия, заливаясь слезами.

Бедняжка Кэт перенесла столько страданий, натерпелась такого страху — ее рассказам не было конца: — Ах, миледи, вы не представляете себе, что такое Тауэр… А самое ужасное то, что мы с Парри предали вас…

Я обняла ее, поцеловала, обозвала подлой предательницей и сказала, что сама не знаю, почему так люблю ее.

Тут Кэт посерьезнела и торжественно пообещала:

— Клянусь, что отныне буду служить вам, не щадя своей жизни.

Я поняла, что это не пустые слова, и мысленно помолилась, чтобы моя Кэт никогда больше не оказалась на дыбе.

Занятия с Роджером Эшемом продолжились, эти уроки доставляли мне неизъяснимое наслаждение. Мы с Эдуардом обменивались письмами, и мой венценосный брат был весьма недоволен тем, что нам не дозволяется быть вместе. Эдуарду в ту пору было тринадцать лет, мне — семнадцать. После смерти адмирала я старалась держаться в тени, поменьше появляться на людях, а когда Эдуард предложил встретиться, я, уже умудренная опытом, предпочла воздержаться. Зато охотно послала брату мой портрет — если уж он не может лицезреть меня воочию, пусть по крайней мере имеет перед глазами изображение.

Вскоре после казни Томаса Сеймура тучи начали сгущаться и над головой самого лорда-протектора. Состояние государственных дел оставляло желать лучшего. На севере разразилась война с шотландцами, которые захватили несколько приграничных замков, затем нашей стране объявили войну французы. Но несравненно опаснее был внутренний раздор в королевстве, возникший из-за религиозной розни. К этому прибавлялись и грубые хозяйственные просчеты: по всей стране пашни стали превращать в пастбища, что привело к всеобщему обнищанию крестьян и обесцениванию денег. В графствах Оксфорд, Бэкингем и Норфолк прокатились мятежи, причем норфолкский перерос в настоящую крестьянскую войну. В конце концов Джон Дадли, граф Уорик, полководец честолюбивый и решительный, подавил бунт в Норфолке, но этой победы ему оказалось мало — Джон Дадли выступил против самого лорда-протектора. Было очевидно, что Уорик хочет сам сесть на место Сомерсета. Я не была знакома с этим лордом, знала лишь, что он — сын некогда могущественного Эдмунда Дадлея, того самого, кто при моем деде короле Генрихе VII обложил народ чудовищными податями и которого мой отец сразу после восшествия на престол отправил на эшафот. Ну и еще я помнила, что у Джона Дадли есть весьма привлекательный сын по имени Роберт. Когда-то мы — еще детьми — танцевали с ним на придворных балах.

Хоть я находилась далеко от центра событий, у меня были свои осведомители, которые, проявляя предельную осторожность, оповещали меня о положении дел при дворе. Итак, двое честолюбцев схватились друг с другом за право распоряжаться волей короля, а стало быть, и всей страной. У каждого были сторонники, но я пребывала в полнейшей уверенности, что победу одержит Сеймур. Ведь он приходился королю родным дядей, а разве могут подданные не посчитаться с мнением монарха, даже если по возрасту он всего лишь подросток. Конечно, Эдуард часто восставал против строгости своего опекуна, но кровные узы есть кровные узы.

После победы над норфолкскими мятежниками Джон Дадли привел к Сеймуру двести офицеров, чтобы лорд-протектор выплатил им дополнительную награду за победу. Когда Сеймур отказался, Уорик обратился к своим людям с призывом собрать армию и избавить Англию от надоевшего всем диктатора. Но Сомерсет не растерялся — вооружил десять тысяч воинов и, забрав короля, заперся в Виндзорском замке. Исход дела решил Государственный Совет. Заседавшие там мужи решили, что пришла пора избавиться от Сомерсета. Конечно, он был правителем опытным и дальновидным, но чрезмерное властолюбие, строгость и неучтивость манер снискали ему всеобщую нелюбовь.

Фортуна отвернулась от Эдуарда Сеймура, и в скором времени, объявленный государственным изменником, он оказался в Тауэре.

Я ежедневно благодарила Господа, что в эти тревожные дни нахожусь вдали от королевского двора. Роль моего брата во всей этой истории была мне не вполне понятна. Неужели он до такой степени озлобился на дядю за аскетизм, в котором тот воспитывал своего подопечного?

Протектором королевства стал граф Уорик, однако и он, и остальные не спешили подписать Сомерсету смертный приговор. Должно быть, каждый из этих господ понимал, что завтра и сам может оказаться в положении злополучного герцога.

Вскоре Сомерсета освободили, а затем его старшая дочь Анна вышла замуж за старшего сына графа Уорика виконта Лиля. Могло показаться, что оба могущественных рода прекратили вражду и заключили союз, но мир продолжался недолго. Сомерсету захотелось вернуть себе прежнее могущество, да и Уорик относился к новоявленному родственнику с подозрением. Вскоре жизнь королевского дяди вновь оказалась под угрозой.

Эдуард Сеймур и Джон Дадли сцепились в смертельной схватке, придворные опять разделились на два лагеря. Как близкий родственник короля, Сеймур мог рассчитывать на победу, но нельзя было забывать, что юный Эдуард никогда не испытывал особой любви к своему дяде. Даже за Томаса Сеймура, которого Эдуард искренне любил, на судебном процессе король заступаться не стал. Мне всегда трудно было понять моего брата — в нем чувствовалась какая-то отстраненность, непонятная холодность. Если Эдуард укрепился в каком-либо мнении, переубедить его было невозможно. К тому же он делался все более страстным приверженцем новой веры, и его религиозность, по моему убеждению, граничила с фанатизмом.

Возможно, судьба оказалась бы более благосклонна к Сеймуру, если бы не внезапно обрушившаяся на него болезнь. Пока соперник лежал, прикованный к постели, Джон Дадли не терял времени даром. Для начала он добился для себя более высокого титула и стал герцогом Нортумберлендом, а его ближайшие соратники получили пэрство.

Вскоре после этого один из помощников Сеймура, некий сэр Томас Палмер, в свое время доблестно служивший моему отцу и слывший храбрым воином, решил, что Сеймур недостаточно вознаградил его за заслуги и будет куда выгоднее перейти на сторону Джона Дадли. Этот достойный рыцарь явился к герцогу Нортумберленду и попросил аудиенцию с глазу на глаз. Герцог вывел гостя в сад, и там сэр Томас Палмер заявил, что против лорда-протектора составлен заговор, Эдуард Сеймур замыслил умертвить своего соперника. Сведения эти, можно сказать, из первых рук, поскольку сам сэр Томас тоже является одним из заговорщиков. Однако он якобы раскаялся и взывает к Нортумберленду о милости и справедливости. Еще сэр Томас сообщил, что Сеймур вознамерился поднять против правителя всю Англию и не успокоится до тех пор, пока не добьется смерти Нортумберленда.

Сразу после этого Эдуард Сеймур был арестован и препровожден в Тауэр.

Шесть недель продолжалось следствие, шесть недель суд собирал улики. В конце концов Сеймура обвинили в том, что он собирался уничтожить Лондон, захватить Тауэр и остров Уайт, а королевскую корону закрепить за собой и своим потомством.

Мне не верилось, что этот могущественный лорд, державший так долго всех нас в страхе, повержен и обесчещен.

За несколько месяцев до суда над Сомерсетом я осмелилась перебраться в Лондон и сразу же убедилась в том, что давний скандал успел забыться, а сидеть до скончания века в провинции глупо. Конечно, вдали от придворных интриг я могла чувствовать себя в относительной безопасности, но скука и безделье казались мне карой куда более жестокой, чем риск и опасность.

Моя сестра Мэри прибыла в Лондон несколькими днями ранее, и горожане приветствовали ее довольно тепло. Однако они помнили о том, что Мэри — ревностная католичка и приверженица старой религии, поэтому отношение к ней было несколько настороженное. Зато когда на улицы столицы прибыл мой кортеж, меня встречали с горячим одобрением. Я слышала в толпе голоса:

— Как похожа на отца! Смотрите, будто сам великий Генри едет на коне! Должно быть, именно так он выглядел в юные годы.

У меня были такие же рыжие волосы, как у отца, такая же посадка на лошади. Но отец был огромным, грузным, а я — тоненькой и стройной. Толпа громко кричала: «Да здравствует принцесса Елизавета!» Эти крики еще долго звучали у меня в ушах, даже когда людные улицы остались позади. В жизни не слыхивала столь сладостной музыки. Я жаждала всеобщего внимания и восхищения после стольких лет одиночества, душа была переполнена счастьем. Больше всего мне хотелось находиться там, среди шумных толп и радостных лиц, чувствовать, что меня обожают, что мной любуются.

Эдуард встретил меня радостно и осыпал знаками внимания, и придворные немало удивились, ибо знали, что юный король чрезвычайно сдержан в проявлении чувств. Я долго рассказывала ему о своей учебе, о Роджере Эшеме, мы болтали о Цицероне, о греческой грамматике, и у меня создалось ощущение, что Эдуард беседует на эти темы куда охотнее, чем о делах государственных.

Еще я рассказала ему о своих приближенных, о проделках Кэт Эшли. Эдуард слушал и улыбался. Я сказала ему, что, хотя Парри вернулся ко мне, свои дела теперь я веду сама.

Мы читали друг другу вслух, разговаривали на латыни и оба чувствовали себя совершенно счастливыми.

О борьбе Нортумберленда с Сомерсетом король не упоминал, а у меня хватило ума держать язык за зубами, хотя мне очень хотелось выведать, как относится Эдуард к этому противостоянию — в особенности позднее, когда его дядя оказался в темнице и ждал казни. Может быть, Эдуарда это не волновало. Ведь отдал же он на смерть своего любимца Томаса Сеймура.

Некоторое время спустя я получила от Сомерсета письмо, в котором осужденный умолял заступиться за него перед королем. Это письмо привело меня в крайнее смущение. Сомерсет знал, что Эдуард любит свою сестру и может прислушаться к моему заступничеству. Пусть только я напомню его величеству о том, как долго дядя служил ему верой и правдой…

Я долго размышляла, как быть. С одной стороны, мне хотелось показать всему свету, что я имею на короля влияние, но, с другой, не следовало забывать об осторожности. Голос разума шептал: помни о Томасе Сеймуре, ни в коем случае не вмешивайся в эти раздоры. Если Нортумберленд узнает, что ты заступаешься за его врага, он возненавидит тебя.

И я решила прислушаться к голосу рассудка.

«Я еще слишком юна и вряд ли смогу вам чем-нибудь помочь», — писала я Сомерсету, объясняя далее, что король окружен людьми, которым мое заступничество вряд ли придется по вкусу.

Вырваться из скуки и уединения провинциальной жизни было истинным наслаждением. Множество придворных добивались встречи со мной, чтобы засвидетельствовать сестре короля свое почтение. Возможно, многие из них смотрели далеко вперед, ведь при определенном стечении обстоятельств я могла однажды стать королевой. Эта мысль согревала душу.

В это время при дворе господствовала французская мода. В прошлом году Мария де Гиз, вышедшая замуж за короля Шотландского, некоторое время гостила в Хэмптон-корте. Она направлялась во Францию, чтобы навестить свою матушку, но морская буря заставила ее корабль искать убежища в Портсмутской гавани. Королева Шотландская сочла своим долгом нанести визит вежливости Эдуарду. Она погостила в Хэмптон-корте всего неделю, но наряды дам ее свиты произвели на англичанок огромное впечатление, и с тех пор в Лондоне вошли в моду французские платья и все придворные дамы стали завивать волосы на французский манер.

В результате придворные красавицы стали похожи друг на друга, как родные сестры, и я решила, что не стану следовать всеобщему примеру. Волосы я зачесывала гладко, отдавала предпочтение английским нарядам, и этим обращала на себя всеобщее внимание. Модницы осуждали меня, зато простонародье оценило мою приверженность традиции по достоинству. Меня стали называть «наша маленькая английская принцесса». Именно с тех пор я взяла себе за правило никому и ни в чем не подражать, всегда быть самой собой — и в манере одеваться, и в делах куда более важных.

Со временем случилось то, чего все давно ожидали: Эдуард Сеймур сложил голову на плахе, пережив своего брата адмирала на три года.

Отныне нашим властелином стал Джон Дадли, герцог Нортумберленд.

* * *

Я очень хорошо помню Рождество 1552 года. В Гринвиче должно было состояться пышное празднество, и я с нетерпением ждала новой встречи с любимым братом.

Он показался мне усталым и бледным, и это при том, что Эдуард никогда не отличался крепким здоровьем. Я встревоженно спросила, как он себя чувствует, и король ответил, что не может спать по ночам из-за сильного кашля.

Тогда я спросила, что говорят лекари.

— Они мне надоели, — ответствовал Эдуард.

Праздник был шумным и веселым, приглашенные остались весьма довольны, но я заметила, что некоторые государственные мужи, и в первую очередь герцог Нортумберленд, выглядят озабоченными. Должно быть, они тоже тревожились о здоровье короля.

Я впервые задумалась о том, что мой брат может умереть. Что будет дальше? Согласно завещанию отца, трон должна унаследовать Мэри, однако в этом случае в королевстве неизбежно произойдет религиозный раскол. Моя старшая сестра являлась ревностной сторонницей католической веры и не раз говорила, что готова отдать жизнь за свои убеждения. Если она унаследует корону, то наверняка попытается вернуть Англию в лоно Римской церкви, и многим это не понравится. Сам Эдуард, к примеру, ни за что бы на это не согласился, но ведь его уже не будет в живых…

Да, если короля ожидает ранняя смерть, может произойти все, что угодно. Я поняла, что за мной наблюдают сотни глаз и что мне следует проявлять крайнюю осторожность. Допустим, Мэри заняла трон и Англия вновь превратилась в католическую страну. Что дальше? Неужели в старой доброй Англии обоснуется зловещая инквизиция? Мать Мэри, Катарина Арагонская, была испанкой и, разумеется, воспитала свою дочь в преданности католицизму. Однако многие в стране решительно воспротивятся любым гонениям на новую веру. Что же касается меня, то я твердо решила в вопросах религии придерживаться лишь собственного суждения.

Одним словом, то было памятное Рождество, и мое сердце наполнилось недобрыми предчувствиями.

Не знаю, чувствовал ли Эдуард приближение смерти, но в последующие месяцы он внезапно страстно увлекся благотворительностью, помогая нищим и голодным. Он все время говорил о «несчастных», сокрушался по поводу их страданий, хотел как-то помочь им и делал все, что было в его силах.

Никто из приближенных, впрочем, не пытался ему противиться. Очевидно, все уже поняли, что бедный мальчик умирает, и ни в чем не хотели ему перечить.

Сначала Эдуард передал Брайдвельский дворец городской мэрии, чтобы там устроили работный дом для бедняков. Это означало, что многие бездомные получат крышу над головой и кусок хлеба — в том случае, если они добросовестно исполнят требования устава этого заведения. Затем король превратил бывший монастырь Серых Братьев, францисканцев, в школу для нуждающихся студентов, а лекарям больницы святого Фомы приказал лечить простых людей бесплатно.

Добрые дела приносили королю утешение, а я все время говорила ему, что его доброта останется в памяти народа на века. Думаю, в эти последние месяцы Эдуард был по-своему счастлив. Он знал, что хоть и не стал великим королем, но по крайней мере успел совершить нечто достойное.

Когда я видела его бледное, исхудавшее лицо, у меня на глазах выступали слезы. После Рождества Эдуард чувствовал себя все хуже и хуже и постоянно жаловался на усталость.

Однажды, проезжая со свитой через площадь, я увидела у позорного столба двоих скованных цепью преступников. Когда я спросила, в чем их вина, мне ответили, что они посмели утверждать, будто короля медленно отравляют.

Я содрогнулась, но ни на минуту не поверила в эту чудовищную клевету. Тем не менее подобные слухи свидетельствовали о том, что простонародье предчувствует близкую смерть юного короля. Тогда я решила, что самое время удалиться в Хэтфилд и наблюдать за дальнейшим развитием событий с безопасного расстояния.

Мои люди доносили, что Нортумберленд замышляет недоброе. Он женил своего четвертого сына, лорда Гилфорда Дадли, на юной леди Джейн Грей, все остальные сыновья уже женаты. Впоследствии я не раз задумывалась, что Роберт мог вполне оказаться на месте Гилфорда, не успей он обзавестись женой. Шестого июля разразилась страшная буря — такой не помнили даже лондонские старожилы. Небо потемнело, угрожающе рокотал гром, люди в ужасе смотрели на свинцовые небеса, страшась Господнего гнева.

Мой брат уже не вставал с постели. Его резиденция находилась в Гринвичском дворце, и Эдуард видимо понимал, что конец близок, но не страшился смерти. Мне кажется, он даже радовался ее приближению. Эдуард не был создан для короны, из него никогда не получился бы великий монарх, подобный отцу. Трудно представить себе яблоко, которое упало бы так далеко от яблони. Я все чаще и чаще думала о Мэри, наследнице престола. Она всегда была неизменно добра ко мне, но я знала, что поддержки в народе Мэри не найдет, слишком многим подданным придется не по душе ее приверженность католицизму. Ах, думала я, зачем только злая судьба привела меня в этот мир женщиной! Зачем я оказалась так далеко от трона! Слава Богу, у меня хватило здравомыслия и осторожности удалиться в Хэтфилд. Когда назревают большие перемены, всегда лучше держаться в стороне. Я знала — мой час еще не настал.

В тот самый день, когда разразилась буря, ко мне в Хэтфилд прибыл гонец. Цвета его ливреи были мне незнакомы, но он так настойчиво просил о встрече наедине, что я не смогла ему отказать. Посланец сказал, что его прислал Уильям Сесил, и я сразу же вся обратилась в слух.

Сэр Уильям Сесил в свое время был секретарем Сомерсета. Когда его господин пал, Сесила посадили в Тауэр и продержали там два месяца. Однако все знали, что человек он честный и мудрый, а потому вскоре Сесила сделали одним из государственных секретарей. Когда-то, еще при Сомерсете, я встречалась с этим джентльменом, и он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Мне кажется, что и я вызвала у него дружеские чувства. Полагаю, Сесил считал, что принцесса Елизавета — единственная надежда английских протестантов в будущем. Он опасался, что воцарение моей сестры вызовет в стране смуту и хаос. С его стороны было весьма рискованным поступком посылать ко мне гонца в такое тревожное и неопределенное время.

Посланец сказал, что является доверенным лицом сэра Уильяма, поручившего передать мне следующее: герцог Нортумберленд упросил умирающего короля назначить своей наследницей леди Джейн Грей.

— Но это невозможно! — воскликнула я. — В завещании нашего отца ясно сказано, что в случае, если Эдуард умрет, не оставив наследников, на трон должна взойти принцесса Мэри.

— Это так, миледи, но герцог Нортумберленд уговорил короля изменить волю отца. Именно поэтому герцог женил своего сына Гилфорда на леди Джейн. Она станет королевой, а Гилфорд — королем.

— Народ никогда с этим не согласится!

— Мой господин тоже так думает. А меня он прислал, чтобы предупредить вас, миледи, об опасности. Как только король умрет, Нортумберленд пригласит вас и принцессу Мэри в Лондон. Там он сразу же поместит вас в Тауэр, сообщив всем, что сделал это ради вашей же безопасности. Мой господин говорит, что вы должны придумать заранее благовидный предлог, под которым можно будет уклониться от приглашения герцога.

— Что ж, поблагодарите вашего господина, — сказала я. — Никогда не забуду его преданности. А сейчас я должна удалиться в спальню, ибо чувствую себя совсем нездоровой. Вряд ли в таком состоянии я смогу совершить поездку в Лондон.

— Мой господин считает, что именно так вы и должны поступить, миледи.

Как только гонец удалился, я легла в постель, и правильно сделала — вечером явился посланец от Нортумберленда. Он потребовал, чтобы его немедленно провели ко мне, но ему ответили, что принцесса заболела. Я велела Кэт выяснить, что ему угодно.

Кэт вернулась с обеспокоенным лицом и объявила:

— Герцог Нортумберленд просит вас немедленно явиться в Лондон. Король умирает и хочет с вами попрощаться.

Я подумала, что Эдуард, должно быть, уже умер. Уильям Сесил оказал мне неоценимую услугу.

Вернувшись к посланцу, Кэт сказала, что принцесса слишком больна и подняться с постели не может, но немедленно отправится в Лондон, как только ей станет немного лучше.

Такой ответ должен был умерить пыл Нортумберленда.

Когда гонец удалился, Кэт сказала мне с упреком:

— Король был вам хорошим братом, миледи.

— Это правда.

— Почему же вы вдруг так внезапно заболели?

— У меня приступ мудрости, Кэт. Дело в том, что Нортумберленд хочет засадить меня в Тауэр. Он знает, что народу воцарение Джейн Грей не понравится.

Кэт недоуменно хлопала глазами, и тогда я сообщила ей, в чем дело.

События развивались быстро.

Было объявлено, что король умер, но перед самой смертью наследницей объявил леди Джейн Грей, ибо остальные его сестры рождены в незаконных браках. В соответствии с последней волей Эдуарда герцог Нортумберленд провозгласил королевой Англии леди Джейн.

Я готовилась к этому, и все же поверить в случившееся было трудно. Сэр Джон Дадли честолюбив и решителен, но его авантюра граничила с полным безумием, Англия никогда не согласится со столь вопиющим нарушением естественного порядка наследования. Я не сомневалась, что Мэри уже собирает войска, чтобы идти на Лондон. Но как знать, чем закончится война? Здесь все зависело от поведения простонародья. Конечно, Мэри — законная наследница, но все знали, что она фанатичная католичка. На ее стороне право, но Нортумберленд — человек могущественный.

Страна была потрясена. Многие говорили, что буря, разразившаяся в день смерти короля, — верный признак Божьего гнева. Всевышний недоволен тем, что воля Генриха VIII нарушена, его дочери объявлены бастардами, а на престол возведена дальняя родственница, внучка его сестры.

Неужто англичане смирятся с подобным беззаконием?

Однако, к моему величайшему негодованию, леди Джейн была объявлена королевой.

* * *

И все же я не обманулась: в стране действительно началась смута. Люди стекались под знамена Мэри, войско Нортумберленда с каждым днем таяло. Прошла неделя, и весь клан лорда-протектора — он сам, его сыновья, Джейн Грей — оказались в Тауэре, а на престол взошла моя сестра Мэри. Бедняжка Джейн — она никогда не хотела быть королевой. Я слышала, что Джон Дадли избил ее, дабы заставить выйти замуж за Гилфорда, а в день, когда Джейн провозгласили королевой, она упала в обморок. Честолюбие никогда не было ей свойственно. Бедная девочка, которой еще не исполнилось и семнадцати, оказалась пешкой в руках честолюбца, мне было искренне ее жаль. Джейн попала в темницу прямо из парадных покоев, где ожидала коронации, и теперь ее домом стал Тауэр, а впереди маячил эшафот. Гилфорда и прочих сыновей лорда-протектора заточили в башне Бошан. Я вспомнила о Роберте с сожалением — неужели и его дни сочтены. Он наверняка сражался рядом с отцом — у него просто не было выбора. Жаль, в детстве мальчик был весьма хорош, из него наверняка получился интересный мужчина. Я вспомнила наш давний разговор. Я сказала Роберту, что никогда не выйду замуж, а он засмеялся и ответил, что все девочки так говорят. Странно, что мне вспомнились эти слова именно теперь, когда Роберт сидел в тюрьме, ожидая казни. Его заперли в тот самый Тауэр, где окончила свои дни моя дорогая мать! Мне стало так же грустно, как в дни перед гибелью несчастной Катарины Ховард. Что поделаешь, тень топора витала над каждым из нас, и я была ближе к эшафоту, чем многие.

Я все время напоминала себе, что нужно проявлять предельную осторожность. От трона теперь меня отделяла всего одна ступень — ведь Мэри не отличалась крепким здоровьем, да и лет уже была не юных. Если она намеревается обзавестись наследником, думала я, ей следует поторопиться. Если же детей у сестры не будет… Когда я начинала думать об этом, у меня кружилась голова. И все же, все же я отлично понимала, что вступаю в самый опасный период своей жизни.

Как себя вести, что делать? Мне очень хотелось, чтобы рядом находился сэр Уильям Сесил и помогал мне своими советами. По моему собственному разумению, мне следовало ничего не предпринимать до особого распоряжения королевы. Я не знала, как отнесется ко мне Мэри после восшествия на престол. Больше всего я страшилась, что сестра захочет сделать из меня католичку. А я хорошо чувствовала настроение народа и знала, что англичане не желают возвращения папизма.

Вскоре прибыли посланцы от сестры. Мэри хотела, чтобы я вместе с ней возглавила триумфальный въезд в столицу. Пришло время забыть о «болезни» и готовиться к путешествию.

Двадцать девятого июля я покинула Хэтфилд и отправилась в путь, сопровождаемая двумя тысячами вооруженных всадников. Первую остановку я сделала в замке Сомерсет, который отныне принадлежал мне. Меня сопровождали мои приближенные, разодетые в праздничные зеленые ливреи из бархата, шелка и тафты. Я гордилась своей свитой — пусть лондонцы увидят, что я дочь короля, а не какая-нибудь нищенка.

На следующий день мне надлежало выехать в Уонстед, где мы договорились встретиться с королевой. Однако на сей раз копейщиков и лучников я с собой не взяла. Инстинкт подсказал мне, что сестре и ее советникам вряд ли понравится такая демонстрация силы. Очень важно было с самого начала показать сестре, что я не просто ее любящая родственница, но еще и верная подданная.

Я поступила правильно. Когда мы с Мэри съехались в Уонстеде, я увидела, что королева распустила всю свою армию и при ней не было никого, кроме свиты и личных телохранителей. Мэри хотела показать, что ей нечего бояться, ибо она законная королева. Встретила она меня ласково, обняла, осыпала поцелуями. Зрители, наблюдавшие эту сцену, раз- разились радостными криками. Я каждую минуту помнила, что на нас устремлены тысячи глаз, и мне показалось, что меня приветствуют более горячо, чем венценосную сестру. Затем я представила королеве своих фрейлин, и она расцеловала их, тем самым явив благоволение всему моему дому.

Рядом с Мэри я, двадцатилетняя, чувствовала себя юной и полной сил, озиралась по сторонам и предвкушала, как в один прекрасный день все это будет принадлежать мне. Мы ехали верхом бок о бок, и мной владело радостное возбуждение. Я знала, что в счастливые минуты всегда хорошею, и сравнение с королевой явно было в мою пользу, Мэри в свои тридцать семь выглядела уже увядшей. Мысленно отметив этот контраст, я не могла удержаться от довольной улыбки и в ответ на ликующие крики толпы поднимала в приветствии руку, в то время как Мэри сохраняла полнейшую невозмутимость, очевидно, считая, что королева должна держаться надменно. Я подумала, что она совсем не понимает простых людей, не чувствует настроения толпы.

Мы доехали до Алдгейта, а оттуда прямиком проследовали в лондонский Тауэр.

Въехав в ворота крепости, я подумала, что, возможно, на нас сейчас смотрят через зарешеченное окно темницы Джейн Грей и Роберт Дадли. Интересно, помнит ли он маленькую девочку, с которой танцевал на балу много лет назад?

Но в следующую минуту я забыла об узниках, поскольку нам навстречу в сопровождении офицеров вышел комендант Тауэра. Все низко склонились перед новой правительницей.

Мэри приветствовала своих подданных сдержанно, но милостиво, как и подобает истинной королеве. Она объявила, что отпускает некоторых заключенных на свободу. Все это были католики: герцог Норфолк, которого в свое время спасла от казни лишь смерть моего отца; Стивен Гардинер, епископ Винчестерский, просидевший в заключении несколько лет, ибо своими папистскими настроениями вызвал неудовольствие Сомерсета. Я никогда не любила этого человека. Он был изувером до мозга костей и чуть было не погубил когда-то несчастную Катарину Парр. Он пал на колени перед Мэри, и та растроганно велела ему подняться. Гардинер торжественно объявил, что будет служить ей верой и правдой, не щадя живота. У меня упало сердце. Я знала, что этот человек, мой заклятый враг, получит высокий пост при дворе.

Был там и еще один пленник, привлекший к себе всеобщее внимание — так он был статен и красив. В нем чувствовалась древняя благородная кровь. Несчастного содержали в Тауэре с двенадцатилетнего возраста, он просидел здесь целых пятнадцать лет, и единственная вина молодого человека заключалась в том, что он приходился праправнуком Эдуарду IV, то есть был прямым потомком Плантагенетов.

Солнце вспыхивало золотом на его светлых локонах, в жизни я не видывала такого красавца, да и на мою сестру он явно произвел немалое впечатление. Отец Эдуарда Куртенэ (так его звали) пятнадцать лет назад сложил голову на плахе. Когда Мэри сказала молодому человеку, что возвращает ему титул графа Девоншира, он чуть не расплакался от благодарности. Королева смотрела на него с явным интересом, взгляд ее был нежным и мягким.

После триумфального въезда в город начался пир, на котором я опять сидела рядом с королевой.

* * *

Последующие поколения называли мою сестру Марией Кровавой, но я-то знаю, что в глубине души она была женщиной совсем не злой. Мэри проливала кровь лишь в тех случаях, когда, по ее мнению, нельзя было поступить иначе. Ее проклятием была фанатическая вера в непогрешимость Римской церкви. Мэри была глубоко убеждена, что все некатолики обречены на геенну огненную, а потому единственная их надежда на спасение — обратиться в истинную веру. Если еретики отказывались признавать свет божественной истины, их следовало сурово покарать — в конце концов им все равно была суждена вечная мука, так стоило ли мелочиться из-за нескольких лишних лет жизни?

Я считаю, что любая форма фанатизма — разновидность безумия, и с юных лет решила, что этот путь не для меня и если мне когда-нибудь выпадет счастье надеть корону, я буду всегда поступать так, как требует благо державы.

Мэри была такой же целеустремленной, как и я, только вот цели у нас были разные: она хотела вернуть Англию в лоно католической церкви, а я хотела сделать Англию великой и ради этой задачи готова была на любые хитрости и маневры.

Проезжая по лондонским улицам в составе праздничного кортежа, я вольно или невольно думала о короне. Однако не следовало забывать об участи Джейн Грей, из парадных королевских покоев прямиком отправившейся в темницу. Не следовало забывать и о Норфолке, Гардинере, Куртенэ — каждый из них мог стать моим заклятым врагом. Я знала, что человек, высоко вознесенный над остальными, может в одночасье пасть ниже низкого. И опасности, подстерегавшие меня, с каждым днем все умножались.

Об этом мне напомнил посетитель, зашедший во дворец попрощаться перед отъездом. Это был сэр Уильям Сесил, мой верный и преданный друг, в чьих советах и помощи я так нуждалась.

Он, разумеется, был противником затеи с коронацией леди Джейн.

— Это решение принял Нортумберленд, — рассказал сэр Уильям. — Он навязал свою волю и лордам, и членам суда. Я возражал, а документ подписал лишь в качестве свидетеля, после чего сразу же подал в отставку. Законной наследницей престола является королева Мэри. Я рад, что Нортумберленд потерпел поражение, но мне жаль бедную леди Джейн.

— Не думаю, что королева поступит с ней жестоко, — сказала я. — Ее величество знает, что Джейн ни в чем не виновата. Бедняжку сначала заставили выйти замуж за сына Нортумберленда, а потом вынудили принять корону.

— Что ж, будем надеяться, королева проявит милосердие к невинным. Я же пришел, чтобы предупредить вас, миледи, об угрожающих вам опасностях.

— Я знаю.

— Возможно, не все. Гардинер — самый могущественный из ваших врагов.

— Это мне известно. Я никогда не забуду, как он пытался погубить Катарину Парр.

— Берегитесь его. И знайте, что кроме Гардинера у вас есть еще два влиятельных врага.

Я вопросительно взглянула на сэра Уильяма, и он пояснил:

— Симон Рено, посол Испании, и Антуан де Ноайе, посол Франции. Испанцы мечтают вернуть нашу страну в лоно Римской церкви, а для этого им нужно выдать королеву Мэри замуж за Филиппа, сына императора Карла. Если этот брак состоится, наша страна окажется во власти Испанца. Англичане не потерпят религиозных гонений и инквизиции, разразится мятеж, и тогда взоры народа обратятся на наследницу-протестантку.

Я побледнела и сказала:

— Вы хотите сказать, что в нашей стране может начаться война… против королевы?

— Не исключено. Мне кажется, англичане ни за что не смирятся с испанским мракобесием. Рено тоже понимает это, но тем не менее постоянно склоняет королеву к браку с принцем Филиппом. Посол рассчитывает на то, что Филипп сам прибудет сюда и поможет королеве держать подданных в узде. Вот поэтому-то вы и представляете для испанцев особый интерес. Я уверен, что они попытаются составить против вас заговор.

— Вы пугаете меня, милорд.

— Нет, миледи, всего лишь предостерегаю. Будьте осторожны. При дворе множество недоброжелателей, а теперь и врагов. Помните: вы — последняя надежда Англии.

— Я не пожалею жизни ради своей страны, — сказала я.

— Верю. Но помните также, что французский посол — враг не менее опасный, чем испанский. Французы тоже хотели бы, чтобы англичане опять стали католиками, но соображение веры для них значит меньше, чем политика. Как вы знаете, юная королева Шотландии обручена с французским дофином, и королю Франции пришла в голову заманчивая мысль: а нельзя ли добиться, чтобы Мария Стюарт стала королевой не только Шотландии, но и Англии? Вы понимаете, к чему я клоню?

— Да, понимаю. Меня хотят уничтожить Гардинер, испанский посол и французский посол.

— Я хочу, миледи, чтобы вы ясно представляли себе положение дел. Вы умеете слушать советы — это мне известно, — а теперь, я надеюсь, вы как следует поразмыслите над моими словами.

— Вы человек мудрый и желаете мне добра, — ответила я. — Благодарю вас от всего сердца, и если когда-нибудь… настанут иные времена, я не забуду вашего дружеского расположения.

Сэр Уильям сказал, что мудрее всего было бы держаться от двора подальше, но сделать это нужно так, чтобы не вызвать неудовольствия королевы.

— Ваш отъезд ни в коем случае не должен выглядеть как бегство. Придумайте какую-нибудь правдоподобную причину.

— Ухудшение здоровья.

— Да, это лучше всего. Пусть ваши враги считают, что вы слабы и недужны. Однако не думайте, что это помешает им строить козни против вас.

— Нет, я не тешу себя пустыми надеждами. После смерти моего отца я оказалась на виду у всех, под палящим полуденным солнцем, и обратной дороги для меня нет.

Я поблагодарила сэра Уильяма, а он преклонил предо мной колено, словно я уже была королевой.

Вскоре после этого Сесил покинул Лондон и поселился в своем загородном поместье.

* * *

Королевский двор переехал в Уайтхолл, и мне пришлось последовать за сестрой. Стивена Гардинера Мэри назначила лордом-канцлером королевства, а Эдуард Куртенэ стал ее любимцем и неразлучным спутником. Мэри обращалась с ним так, словно он был ребенком. Да, пожалуй, в молодом аристократе и в самом деле было немало детского — ведь он почти всю жизнь провел в заточении, оторванный от мира. Я же старалась держаться как можно незаметнее, памятуя о предостережении Уильяма Сесила.

Больше всего меня тревожил вопрос веры. Я знала, что для народа Англии я олицетворяю собой веротерпимость, с которой пришлось бы расстаться, если бы страна вернулась в лоно Рима. В народе ходили страшные слухи о зверствах испанской инквизиции, никто не хотел, чтобы в Англии инакомыслящих пытали и сжигали на кострах, как в Испании.

Если народ восстанет против королевы и ее католицизма, взоры подданных обратятся в мою сторону, а потому мне ни в коем случае нельзя было отказываться от своей веры. Пойди я на это, все мое преимущество перед сестрой сойдет на нет. С точки зрения простого народа, юная католичка еще хуже, чем католичка старая.

Первый конфликт с Мэри возник почти сразу же в связи с заупокойной мессой по нашему брату. Я считала, что устраивать католическую мессу в память об Эдуарде было неправильно — сам он никогда бы на это не согласился, являясь ревностным сторонником реформированной религии. И уж, во всяком случае, мне не следует присутствовать на богослужении.

Мэри рассердилась, и я попросила об аудиенции, чтобы объясниться, однако королева не пожелала меня видеть.

Я все время думала о том, как бы уехать из Лондона, но нельзя было допустить, чтобы мой отъезд выглядел как бегство. Я знала, что Мэри по натуре не бессердечна и всегда относилась ко мне с любовью, а посему можно было надеяться, что при личной встрече я смогу смягчить ее гнев.

На первом же заседании парламента лорд-канцлер Гардинер объявил, что брак моего отца с Катариной Арагонской был вполне законным. Это означало, что Мэри — законная дочь Генриха VIII, а я — бастард.

Будь рядом со мной сэр Уильям Сесил, он наверняка сказал бы, что подобный поворот событий мне на руку: раз я не имею прав на престол, мне можно не опасаться за свою жизнь. И все же я чувствовала себя глубоко уязвленной.

Некоторое время спустя Мэри все же соизволила меня принять. Я почтительно поцеловала ей руку и сказала, что ее неудовольствие ранит меня в самое сердце.

— Мою благосклонность заслужить очень просто, — сказала она. — Вернитесь в лоно истинной церкви.

— Ваше величество, я не могу верить в то, чего не принимает моя душа.

— Ничего, вера придет сама. Главное — встречать ее с открытым сердцем.

Я прикусила язык, ибо уже хотела сказать, что это она, а не я заперла свое сердце на засов. Однако такие слова лишь вызвали бы раздражение, а мне нужно было заслужить прощение, в то же время уклонившись от смены религии.

Тут главное было не оступиться.

— Я знаю, ваше величество, что вы меня любите… — начала я.

— Конечно, ведь вы моя сестра, — прервала меня Мэри. — Но любить еретичку я не смогу. Это противоречило бы воле Божьей.

С каких пор Господь повелел ненавидеть своих ближних? — мысленно возразила ей я, а вслух воскликнула, прикрыв лицо рукой:

— Сестра, я никогда не забуду вашей доброты. Помните, как мы обе были жалкими изгнанницами? Тогда я была совсем маленькой, и вы согревали меня вашей добротой…

— Я знаю, Елизавета, во всем виновато ваше воспитание. Ваши учителя заботились не о вере, а о светских знаниях.

Я стала умолять королеву, чтобы она была со мной терпеливее.

— Я и так слишком снисходительна, — ответила Мэри. — Если хотите сделать мне приятное, отправляйтесь на мессу. Пройдет время, и вы поймете, что я права. А теперь можете идти, но помните: на мессе я желаю видеть вас рядом с собой. Это приказ.

Я вышла из зала вся дрожа. Итак, ничего не поделаешь — придется идти на католическое богослужение. Народ, узнав об этом, скажет: «Значит, никакая она не протестантка».

Воспротивиться воле королевы было бы безумием. Гардинер только и ждал повода, чтобы бросить меня в Тауэр. В конце концов, за что просидел в темнице пятнадцать лет Эдуард Куртенэ? Лишь за то, что родился на свет Плантагенетом.

И я отправилась на мессу. Сначала попыталась, как прежде, сказаться больной, но меня не спасло и это. Тогда я приказала своим фрейлинам, чтобы они отнесли меня в церковь на руках. На пороге собора попросила их остановиться и сделала вид, что вот-вот упаду в обморок.

— Меня мучают страшные боли, — простонала я и попросила своих дам, чтобы они растерли мне живот.

Я знала — теперь в народе будут говорить, что меня заставили присутствовать на мессе насильно.

* * *

На церемонии коронации Мэри не подавала виду, что недовольна мной. Должно быть, она помнила о том, как я популярна в народе, и хотела, чтобы в этот торжественый день нас видели вместе.

Празднество было обставлено со всей пышностью, подобающей столь великому дню. Лондонцы обожали коронации, и им, в общем-то, было все равно, кто восходит на престол — лишь бы попировать вволю.

За три дня до торжественного события Мэри переехала из Сент-Джеймсского дворца в Уайтхолл, а оттуда по воде переправилась в Тауэр. Ее сопровождали придворные дамы, а рядом с королевой восседала я.

Тауэр встретил нас грохотом орудийного салюта, играла музыка, по реке плавали празднично разукрашенные лодки.

Наутро Мэри и я в сопровождении государственных мужей и нарядных придворных устроили шествие по лондонским улицам. Я заметила, что мои заклятые враги — Рено и де Ноай — держатся в непосредственной близости от королевы, которую везли в великолепной открытой карете, запряженной шестеркой белоснежных лошадей и обитой серебристой парчой. Мэри была одета в синее бархатное платье, отороченное горностаем; на голове — золотая сетка, усыпанная драгоценными камнями и расшитая жемчугом. Мэри выглядела бледной, и я поняла, что праздничный наряд для нее слишком тяжел. Она пожаловалась мне, что у нее раскалывается голова. У меня тоже часто бывали мигрени, но в отличие от Мэри я никогда не терзалась головной болью в радостные минуты.

Сразу же за королевой, в обитой алым бархатом карете, ехала я, а рядом со мной — четвертая супруга моего отца (всех остальных его жен на свете уже не было), Анна Клевская, дама весьма приятная, которую я всегда очень любила. На нас обеих были платья из узорчатой парчи с длинными рукавами. Когда я приветственно махала толпе рукой, рукав сползал вниз, картинно обнажая тонкую руку. Я отметила, что лондонцы приветствуют меня куда охотнее, чем королеву. Душа наполнилась радостью, хоть я и понимала, как опасна для меня любовь простонародья.

Великолепие церемонии произвело глубокое впечатление. Я все время думала: настанет день, и на месте Мэри окажусь я. На улице Фенчерч королевский кортеж встретили четыре ряженых великана, а на улице Грейсчерч статуя, изображавшая архангела, внезапно ожила и громко затрубила в горн. Толпа веселилась вовсю, да это было и неудивительно, поскольку лорд-мэр повелел выстроить от Корнхилла до Чипсайда акведук, по которому текло вино.

В день коронации до Вестминстера мы тоже плыли на барках, а из дворца королевский кортеж двинулся в сторону Вестминстерского аббатства ровно в одиннадцать. Бароны держали над королевой балдахин, а следом шла я, занимая место, подобающее наследнице. Я все время думала о том, что королеве тридцать семь лет, что скоро она, видимо, выйдет замуж. Вопрос только в том, сможет ли она родить наследника. Мэри выглядела такой бледной, такой усталой, однако я знала, что она страстно мечтает о ребенке. Ей нужен католический наследник. Видеть своей наследницей меня ей, должно быть, тяжело и мучительно.

Пускай Гардинер объявил меня бастардом, но в завещании отца ясно сказано: после Мэри престол должна унаследовать я. Пусть только попробуют воспротивиться завещанию — с ними случится то же, что произошло с Нортумберлендом.

Короновал Мэри сам Гардинер, хотя по обычаю этот обряд должен был совершать архиепископ Кентерберийский. Тем не менее предпочтение было отдано главному советнику королевы и моему лютому врагу. Я знала, что Гардинер пойдет на что угодно, лишь бы сжить меня со свету.

Я стояла перед алтарем, прислушиваясь к торжественным словам:

— Вот принцесса Мария, законная и несомненная наследница короны по законам божеским и человеческим, носительница верховной власти над королевствами Англии, Франции и Ирландии…

Но вот церемония закончилась, и весь наш кортеж вернулся в Вестминстерский дворец, где состоялся грандиозный пир. Я заметила, что все присутствующие относятся ко мне с подчеркнутым почтением. Королева посадила меня слева от себя, а следующей сидела Анна Клевская. Я чувствовала, что на меня все время устремлены взгляды, и от этого кружилась голова, а все предостережения об опасностях были позабыты.

Эдуард Даймак, выполняя старинный обряд, бросил на пол перчатку, призывая принять вызов любого, кто осмелится усомниться в том, что Мэри — истинная королева. Желающих не нашлось.

Радостное возбуждение владело мной до тех пор, пока я вновь не оказалась на барке. Холодный речной ветер остудил мое разгоряченное лицо, и я вспомнила о нависшей надо мной угрозе.

* * *

Кэт Эшли подробнейшим образом пересказывала мне все ходившие при дворе сплетни. Как-то раз она сообщила, что поговаривают о предстоящем браке королевы с Эдуардом Куртенэ.

— Ее величество просто обожают его, — сказала Кэт. — Если этот брак состоится, муж будет у нее совершенно под каблуком.

— Что ж, это было бы не так уж плохо, — ответила я. — В конце концов, он из Плантагенетов, в его жилах течет королевская кровь.

Однако этот слух не подтвердился. Вскоре было официально объявлено, что королева собирается сочетаться браком с Филиппом Испанским.

Я считала, что Мэри совершает страшную ошибку, однако Гардинер и испанский посол Рено сумели склонить ее к этому шагу. Но теперь, по крайней мере, я знала, что французский посол в заговоре против меня не участвует. Франции меньше всего хотелось бы, чтобы Испания и Англия объединились. О чем Мэри совершенно не задумывалась, так это о настроениях в народе. Вскоре стало ясно, что многочисленные приверженцы новой веры, а вместе с ними и те подданные, которых вопросы религии вообще не интересовали, не желают видеть своим государем иностранца. Затея с возведением на престол в качестве супруга королевы Эдуарда Куртенэ нравилась англичанам куда больше.

Мэри с каждым днем делалась все более и более непопулярной, а этого не должен допускать ни один монарх. Некоторое время спустя стали поговаривать, что за Эдуарда Куртенэ выдадут меня, и эта новость привела меня в ужас. Я вовсе не хотела спешить с замужеством, ибо мое будущее оставалось неопределенным. Я знала, что рано или поздно наступит роковой час, и тогда я не должна быть связана никакими узами.

Честно говоря, я рассчитывала на невольную помощь Гардинера, который наверняка воспротивился бы моему браку с молодым Куртенэ, ведь союз с потомком Плантагенетов лишь укрепил бы мое право на английский престол.

Мое положение было двусмысленным: с одной стороны, я продолжала считаться наследницей, с другой — преимущественным правом престолонаследия могли пользоваться и графиня Леннокс, дочь королевы Шотландской Маргариты, и даже герцогиня Суффолк, чья дочь Джейн по-прежнему сидела в Тауэре.

Страдая от подобной несправедливости, я стала хворать, у меня начались головные боли, и однажды королева обратила внимание на то, как я бледна.

Я тут же воспользовалась возможностью заявить о своем нездоровье и сказала, что мне пошел бы на пользу деревенский воздух. Мэри в тот день ничего мне не ответила, но позднее, очевидно, посоветовавшись с Гардинером, послала за мной и сообщила, что разрешает покинуть Лондон.

Я испытала огромное облегчение — пала перед королевой на колени и поблагодарила ее за доброту.

— Ваше величество, — сказала я. — Умоляю вас только об одном: не верьте всему, что вам обо мне будут говорить. Если же вы все же прогневаетесь на меня, обещайте, что дадите возможность лично оправдаться перед вами. Ведь я не только ваша подданная, но и сестра.

Мэри сказала, что доверяет мне, и в знак милости подарила жемчужное ожерелье, а вместе с ним соболью шапку.

Я выехала из Лондона к себе в Эшридж, чувствуя неимоверное облегчение.

* * *

Несмотря на свою решимость жить в деревне тихо и незаметно, подальше от большой политики, я так и не смогла уйти от опасности. Начинался один из самых тревожных периодов в моей жизни. Я знала, что предполагаемый брак Мэри с Испанцем вызывает всеобщее недовольство. Сэр Уильям Сесил в свое время объяснил мне, что между французским и испанским послами существуют противоречия. Однако мне и в голову не приходило, что смертельная угроза подстерегает меня совсем с другой стороны — оказалось, что доброжелатели могут принести еще больше вреда, чем враги.

Джейн Грей по-прежнему содержалась в Тауэре, но я не сомневалась, что со временем сестра освободит эту несчастную. Мне рассказывали, что испанский посол убеждал королеву подписать Джейн смертный приговор, но Мэри отказалась, заявив, что бедная девушка ни в чем не виновата, что ей всего шестнадцать лет и она вовсе не стремилась к королевской короне. Я обрадовалась тому, что Мэри хоть в чем-то возражает испанскому послу, но не утратит ли она твердость, когда ее мужем станет Филипп?

Мне было жаль королеву. Она много болела, в ее жизни всегда ощущался недостаток любви и искренней привязанности. Единственным человеком, которого Мэри любила, была ее мать. Как многие замкнутые и суровые люди, Мэри жаждала любви куда острее, чем это могло показаться, и, еще не встретившись с Филиппом, готова была боготворить его. Я же в подобных чувствах не нуждалась, возлюбленным обзаводиться не хотела, ведь рано или поздно он подчинил бы меня своей воле. Нет, я понимала любовь совсем не так, как Мэри. При одном упоминании о Филиппе ее глаза вспыхивали огнем, голос дрожал, а щеки заливал румянец. Можно было не сомневаться, что Филипп, ступив на английскую землю, одержит легкую победу над своей невестой. Королева будет покорна ему во всем, а Испанец превратится в самодержавного властителя. Однако англичане ни за что не согласятся жить под чужеземным ярмом. Если свободу им не даст королева, они обратятся ко мне. От этой мысли меня бросало то в жар, то в холод.

Я твердо решила, что никогда больше не стану посещать мессу, чего бы мне это ни стоило.

Королева, судя по всему, успокоилась, покарав Нортумберленда. Эта казнь была справедливой и недовольства в народе не вызвала. В конце концов, герцог сам затеял заговор и попытался нарушить порядок престолонаследования. Прочих своих противников Мэри на эшафот не отправила. Правда, мужчины рода Дадли по-прежнему сидели в Тауэре, приговоренные к смерти, но ни один из них не лишился головы, даже Гилфорд.

Мэри хотела на самом деле от жизни немногого: чтобы был покой, чтобы ее мужем стал Филипп и еще чтобы у нее родился наследник. Однако помимо этих вполне естественных желаний в ее душе горел пламень религиозного фанатизма. Англичане законопослушны и покорны, но лишь до тех пор, пока не затронуты их коренные интересы. Простолюдины могут показаться ленивыми и покладистыми, но если довести их до крайней степени ожесточения, они превратятся в силу, которая сметает все на своем пути.

Когда распространилась весть о предстоящем замужестве королевы, люди стали роптать, и недовольные все чаще и чаще обращали взоры в мою сторону. Истинным виновником мятежа Томаса Уайета должен считаться Эдуард Куртенэ, ведь именно с него все и началось. Неудивительно, что наследник Плантагенетов, освобожденный из Тауэра королевой и ставший ее фаворитом, отнесся к предстоящему замужеству Мэри с негодованием.

План заговорщиков был таков: королеву Мэри свергнуть, на престол возвести меня и Эдуарда, и тогда Англия останется протестантской страной, а проклятым испанцам вход сюда будет заказан.

Сэр Томас Уайет возглавил восстание, из-за которого я чуть не лишилась головы.

Он был сыном знаменитого Томаса Уайета, соратника моего отца и безуспешного воздыхателя моей матери. В юности Уайет-младший отличался буйным нравом, но на войне проявил себя самым лучшим образом. Когда Нортумберленд выступил против принцессы Мэри и попытался возвести Джейн Грей на престол, Томас Уайет поддержал законную наследницу. Однако становиться подданным Филиппа Испанского Уайет не желал. Тем не менее он вряд ли приступил бы к активным действиям, если бы не Эдуард Куртенэ. Отпрыск Плантагенетов сам обратился к Уайету за помощью и предложил объединить усилия, дабы разрушить замыслы королевы и испанцев.

Уайет был доблестным воякой, но здравомыслием не отличался. Вместо того чтобы как следует взвесить шансы на успех, он сразу же объявил, что присоединяется к Эдуарду. Более того, пообещал, что сможет поднять все графство Кент.

Сразу же после этой встречи Томас Уайет пригласил всех своих соседей-дворян в замок Эллингтон, центр его кентских владений. Тем временем Куртенэ и граф Суффолк должны были собрать под свои знамена дворян в соседнем графстве. Однако у Эдуарда ничего не вышло — его выдали и сразу же арестовали. Уайет остался единственным вожаком восстания, которое было задумано не им.

Однако отступать было поздно, и Уайет отправился в город Мейдстон, громогласно объявил о своем намерении идти на Лондон и благодаря своей репутации заслуженного воина без труда набрал войско в полторы тысячи человек. Еще пять тысяч добровольцев должны были присоединиться к нему позднее. Сочувствующие слали оружие, продовольствие и пушки со всей округи. Когда королева и ее советники узнали о происходящем, в Лондоне начался настоящий переполох.

Для начала издали прокламацию, в которой мятежникам, кои сложат оружие и мирно разойдутся по домам, обещалось полное прощение. После этого армия Уайета сильно поредела. Посланные королевой заградительные отряды задерживали и разгоняли добровольцев, желающих присоединиться к мятежникам.

Через неделю боевой дух повстанцев заметно ослаб, и Томас Уайет оказался в отчаянном положении. Должно быть, он уже горько раскаивался, что ввязался в это дело. Дабы поддержать дух своих соратников, он объявил им, что в скором времени ожидается подкрепление из Франции. Это было похоже на правду, поскольку все знали, что французы не рады союзу между Англией и Испанией.

Я сидела у себя в Эшридже и с нетерпением ждала вестей. Еще бы, ведь мятежники намеревались свергнуть Мэри и вместо нее возвести на трон меня. Мои чувства были в смятении. Нет, я не хотела обрести корону подобным образом. Уроки истории научили, что неразумен тот монарх, который свергает законного правителя. Я вспомнила своего отца и деда: каждый из них добыл корону мечом, но до самого последнего дня опасался ее потерять. Каждый день монарх-узурпатор готов к новому восстанию или заговору. Пусть уж лучше корона достанется мне законным образом, по праву наследования. Я не хотела сгонять с престола ту, которую многие подданные продолжали считать законной государыней. Если бы Уайет обратился ко мне за советом, я бы призвала его отказаться от подобной затеи, но Уайет моего мнения не спрашивал, а теперь я поневоле оказалась замешанной в дело о государственной измене.

Но тут бравому вояке повезло. Королева выслала против него войско, но ее советники просчитались — недооценили противника. Их армия была недостаточно многочисленной, и когда оба войска сошлись у Рочестера, солдаты королевы увидели, что легкой победы не будет. Некоторые из них перебежали на сторону Уайета, офицеры скрылись бегством, и вскоре нечаянный победитель уже двигался на Лондон во главе четырех тысяч воинов.

Правительство впало в панику. Желая выиграть время, государственные мужи предложили вступить с Уайетом в переговоры. Тут Мэри показала себя истинной королевой, настоящей дочерью своего отца. Она обратилась к жителям Лондона с речью, в которой призывала горожан взяться за оружие и защитить город от бунтовщиков. Мэри сказала, что она — законная королева и не собирается вступать в переговоры с изменниками.

В разгар всех этих событий ко мне в Эшридж прибыл гонец.

Кэт вбежала в комнату, сама не своя от волнения. Дни, проведенные в Тауэре, несколько пригасили ее былую порывистость, но по временам, когда происходило что-нибудь особенно примечательное, прежняя Кэт оживала. Она была глубоко уверена, что мне суждено стать спасительницей страны, и считала дни, оставшиеся до моего воцарения.

— Миледи! — воскликнула Кэт. — Прибыл некий джентльмен, который желает видеть вас по делу неотложной важности.

— Кто этот джентльмен? — спросила я с беспокойством.

Если этот человек был хоть как-то связан с мятежниками, я не желала его видеть.

— Это юный лорд Рассел, миледи. Сын графа Бедфорда.

— Что от меня нужно сыну Бедфорда?

— Лучше будет, если вы это узнаете сами, миледи, — выпалила Кэт.

Я заколебалась. Не будет ли это с моей стороны ошибкой? Но все же вышла к посланцу.

Он упал передо мной на колени, и я не знала, радоваться такой почтительности или пугаться.

Лорд Рассел сказал, что у него ко мне послание от сэра Томаса Уайета. Сэр Томас умоляет меня ни в коем случае не приближаться к столице. Лучше всего, если я уеду как можно дальше от Лондона.

— Но почему, милорд? — спросила я.

— Миледи, грядут великие события. Сэр Томас хочет, чтобы с вами не случилось ничего плохого.

— Я не имею никакого отношения к делам сэра Томаса Уайета, — отрезала я.

Рассел поклонился и сказал, что его дело — передать послание, и не более.

Когда он удалился, я вздохнула с облегчением.

А еще через несколько дней прибыл посланец королевы.

Я удвоила меры осторожности и в последнее время удалялась в опочивальню всякий раз, когда в Эшридж прибывал кто-либо посторонний. Из спальни я выходила, лишь когда мне докладывали, кто прибыл и зачем. Вот почему посланца королевы я увидела не сразу.

Ко мне в спальню ворвалась Кэт, вид у нее был донельзя перепуганный.

— Он хочет отвезти вас в Лондон, — сказала она. — Таков приказ королевы.

Мне стало дурно. Я ни единой минуты не верила, что восстание Уайета может завершиться триумфом. Не следовало забывать и о том, что в заговоре участвовал Суффолк, отец Джейн Грей. Даже если бы мятежники сумели свергнуть королеву, Суффолк вряд ли пожелал бы передать корону мне. Скорее всего он освободил бы из Тауэра Джейн и усадил ее на престол.

Взглянув на Кэт, я сразу же принялась стягивать с себя платье.

— Помоги мне лечь.

Она смотрела на меня, хлопая глазами.

— Быстрее! Я тяжело больна, и ехать в Лондон не могу.

Лишь улегшись в постель и закрывшись простыней до самого подбородка, я приняла посланца королевы. Увидев, что я лежу в постели, он изменился в лице.

— Скажите, сэр, что вам от меня нужно, — слабым голосом сказала я.

— Миледи, королеве угодно, чтобы вы немедленно отправлялись в Лондон, где вас ожидает самый сердечный прием.

— Передайте ее величеству мою искреннюю благодарность. К сожалению, состояние мое столь плачевно, что я не смогу воспользоваться ее милостью.

— Королева будет крайне недовольна, если я вернусь в Лондон без вашего высочества.

— Скажите ее величеству, что я тоже весьма этим опечалена.

Гонец уехал лишь после того, как я написала королеве записку. В этом письме я сообщала о своей болезни и обещала, что немедленно отправлюсь в Лондон, как только мое состояние немного улучшится.

После того как посланец удалился, мне уже не пришлось изображать болезнь — меня колотила дрожь.

— Вы и в самом деле больны, — встревожилась Кэт. — Скажите, что у вас болит?

— Голова, — ответила я. — Она чувствует, что может вот-вот расстаться с плечами.

Из Лондона поступали все новые и новые вести. Множество горожан собрались под знамена королевы, а Уайета объявили государственным изменником. Комендант Тауэра поднял мосты и выставил охрану, а за поимку Уайета была обещана высокая награда.

Я написала королеве очередное письмо, но не сама — поручила сделать это одному из своих придворных. Единственная причина, по которой я задерживаюсь, говорилось в письме, — тяжелая болезнь. Врачи надеются, что мне со дня на день станет лучше, но пока мое состояние все еще вызывает у них опасение.

Тем самым я выговорила себе небольшую отсрочку, но долго так продолжаться не могло.

О, этот безумец Уайет! Нельзя действовать так безрассудно. Ему казалось, что достаточно выйти к Сент-Джеймсскому дворцу, и королеву можно будет взять голыми руками. Но среди его соратников было немало предателей, которые сообщали людям королевы о всех планах сэра Томаса, надеясь на прощение и награду. Советники королевы решили не препятствовать въезду Уайета в город, а потом напасть на него со всех сторон. Мятежники вошли в Лондон со стороны Кенсингтона, а возле Гайд-парка на них напали верные королеве войска. После стычки воинство Уайета заметно поредело, самые малодушные разбежались по домам, однако неудача не остановила сэра Томаса. Он пробился к Сент-Джеймсскому дворцу, однако резиденция королевы охранялась так хорошо, что мятежники были вынуждены проследовать мимо. На Флит-стрит Уайет увидел, что дальнейшее продвижение невозможно — дорогу преградили многочисленные отряды солдат. Мятежники стали отступать, к этому времени их осталось всего горстка. Наконец, убедившись, что надежды на победу нет, Томас Уайет сдался властям и был препровожден в Тауэр.

Все это время я не поднималась с постели. Никогда еще мне так страстно не хотелось жить. Блестящее будущее, которого еще недавно я ждала с нетерпением, грозило превратиться в кошмар. Больше всего на свете я боялась оказаться узницей лондонского Тауэра. Уж лучше смерть, по крайней мере, это быстро и милосердно; смерть подводит черту под всеми испытаниями и муками земной жизни. Но превратиться в пленницу, над которой день за днем, год за годом висит угроза эшафота! А ужаснее всего то, что какое-то время спустя меня просто забудут. Многие, в чьих жилах текла королевская кровь, подверглись этой участи. Развязка наступила, когда в Эшридж прибыла целая депутация в составе лорда Уильяма Ховарда, сэра Эдуарда Хастингса и сэра Томаса Корнуолиса. Хуже всего было то, что этих господ сопровождали два придворных лекаря, доктор Оуэн и доктор Уэнди. Они должны были определить, могу ли я выдержать переезд в столицу.

Кэт разбудила меня, ибо уже была поздняя ночь.

— Ах, Кэт! — воскликнула я. — Что же теперь будет? Слава Богу, час поздний и у меня есть время до утра, чтобы подготовиться к встрече.

Но тут раздался стук в дверь, и лакей доложил, что меня желают видеть высокородные кавалеры и господа врачи.

— Уже слишком поздно, — ответила я. — Я приму их утром.

Но посланцы уже стояли за дверью, требуя именем королевы, чтобы их впустили.

Я откинулась на подушку, сама не своя от ярости.

— Что за спешка! — воскликнула я. — Неужели нельзя подождать до утра?

В ответ я услышала извинения и сожаления по поводу моей болезни.

— Я не желаю беседовать с вами среди ночи, — заявила я.

Меня немного успокоило, что возглавляет депутацию мой родственник, лорд Уильям Ховард. Наверняка он сжалится над той, в чьих жилах течет его кровь.

Ко мне приблизился доктор Уэнди, взял за запястье, внимательно посмотрел в глаза. Я знала, что он — весьма искусный лекарь и без труда может определить, что истинная причина моего недуга — страх. В то же время я помнила, что этот господин в свое время сжалился над моей мачехой Катариной Парр и подсказал ей, как вести себя, чтобы спасти свою жизнь.

После этого краткого осмотра посланцы удалились, сказав, что утром врачи изучат мое состояние более обстоятельно.

Я провела ужасную ночь. Мне было не до сна. Кэт легла рядом со мной, мы крепко обнялись, и я все время думала, что это — последняя ночь перед разлукой.

Утром моя судьба решилась.

Доктора сказали, что я сильно ослабела и потому путешествовать верхом не могу, но меня вполне можно отправить в Лондон в карете, тем более что ее величество прислала за мной свой собственный экипаж.

Я поняла, что спасения нет.

Перед отъездом мне доложили, что леди Джейн и ее муж Гилфорд Дадли приговорены к смерти. Этого следовало ожидать после недавних событий. Должно быть, Гардинер и Рено убедили королеву, что теперь проявлять милосердие к претендентам на престол опасно.

Мне на помощь пришла сама природа, и я разболелась не на шутку. Ничто не подтачивает здоровье так быстро, как тревога. В дороге я несколько раз теряла сознание, но, когда кортеж приблизился к Лондону, попыталась взять себя в руки. Мне хотелось, чтобы лондонцы еще раз посмотрели на меня. Откинув шторы, я выпрямилась и сидела на виду у горожан бледная, но гордая.

В тот день толпа безмолвствовала. Да и как могли приветствовать меня горожане, зная, что надо мной нависла тень подозрения в измене? В то же время я не услышала ни одного оскорбительного выкрика, а на многих лицах видела сочувствие и жалость.

Однако симпатии простого народа это одно, а как доказать сестре, что я не замешана в мятеже Уайета…

В тот же день Джейн Грей сложила голову на плахе. Бедняжка, она хотела от жизни лишь мира, любви, искала утешения в книгах, но ее невинная кровь пролилась под топором палача. Кто следующий? Ведь я представляла для королевы еще большую опасность, чем Джейн. Да и вины на мне было больше — ведь в отличие от кроткой Джейн я и в самом деле мечтала о короне.

Мы прибыли в Уайтхолл в шестом часу вечера. Я испытала некоторое облегчение, увидев, что меня не собираются поместить в Тауэр. Может быть, удастся встретиться с Мэри? Я не сомневалась, что при личной беседе мне удалось бы убедить ее в своей невиновности. Мэри вряд ли захочет моей крови, ведь она долгое время не отправляла на эшафот даже Джейн Грей, а я все же родная сестра.

Страх был столь велик, что мне уже не приходилось изображать болезнь. По сути дела, я стала пленницей. Из моей свиты оставили только шестерых фрейлин, двух дворян и четверых слуг, всех остальных отослали обратно в Эшридж. У дверей моих покоев выставили стражу, никому из моих людей не позволялось выходить наружу.

У меня было только одно утешение — я жила под одной крышей с королевой. Если бы только мне удалось с ней встретиться!

Я просила стражников, чтобы они передавали королеве мои письма, но всякий раз мне отвечали, что ее величество не желает меня видеть.

Вскоре начались допросы. Вели их Гардинер, лорд Арундел и лорд Пэйджет. Я очень быстро поняла, что у этих господ одна-единственная задача — погубить меня. Они хотели во что бы то ни стало получить от меня признание в государственной измене. Я держалась твердо, говорила, что не участвовала в мятеже и даже не знала о его подготовке.

— Признаете ли вы, что к вам в Эшридж приезжал лорд Рассел и, по поручению сэра Томаса Уайета, просил вас уехать как можно дальше от Лондона?

— Это правда, но я никуда не уехала, поскольку не знала за собой вины.

— Но вы постоянно поддерживали сношения с сэром Томасом Уайетом.

— Ничего подобного!

— Он обвинил вас и Эдуарда Куртенэ в соучастии. Вы должны были выйти замуж за Куртенэ и захватить корону.

— Это ложь. Как можно верить показаниям, которые даются под пыткой?

— И тем не менее сэр Томас Уайет напрямую обвиняет и вас, и Куртенэ, который в настоящее время сидит в Тауэре.

Мне стало дурно. Как доказать свою невиновность, если против меня лжесвидетельствуют?

— Кроме того, перехвачены письма, которые отправляли друг другу Уайет и посол французский.

— И что же в них?

— Речь идет о заговоре. Вас хотели выдать замуж за Куртенэ и возвести на престол.

— С какой стати французский посол стал бы затевать подобное?

— Известно, что французы противятся браку ее величества с испанским наследником.

— Но с какой стати им поддерживать меня? У них есть своя претендентка на престол — Мария Стюарт.

— Однако письма перехвачены.

— Это подделка!

Невиновность — могучий адвокат, и я бесстрашно отвечала на обвинения. Хуже всего было то, что Уайет давал показания против меня.

В конце концов допросы закончились, и меня оставили в покое.

Потянулись тоскливые дни. Мэри по-прежнему отказывалась меня видеть. Я ждала, ждала, страх делался все сильнее.

Вести извне до меня почти не доходили. Я знала лишь, что Уайет и Куртенэ содержатся в Тауэре, ожидая казни.

Я сидела у окна, смотрела на белые мундиры гвардейцев, стоявших цепочкой вокруг дворца. Они должны были предотвратить любую попытку освободить меня. У дверей тоже стояла стража.

А потом случилось то, чего я больше всего боялась. Ко мне явился граф Суссекс в сопровождении еще одного члена Государственного Совета, они сказали, что приказано перевести меня в другое место.

— Куда? — испуганно спросила я и услышала в ответ:

— Отныне вы будете жить в Тауэре, ваше высочество.

— Нет! — вскричала я, закрыв лицо руками.

Суссекс мягко сказал:

— Таков приказ королевы, миледи. Вас отвезут в крепость на барке.

— Я — верная подданная королевы и никуда не поеду. Мне не место в Тауэре.

— Миледи, я получил приказ и должен его выполнить.

Граф смотрел на меня с участием, и я поняла, что в отличие от Гардинера он не желает мне зла.

— Я хочу видеть королеву, — сказала я.

— Ее величество не желает встречаться с вами, миледи.

— Тогда прошу вас отнести ей мое письмо.

Суссекс заколебался. Он знал, что королева не желает выслушивать моих оправданий, но, будучи человеком незлым, не устоял перед моими мольбами — в конце концов, я была юна и, должно быть, хороша собой.

В тот миг мне пришла в голову и еще одна мысль: я пока еще оставалась принцессой, а в жизни может всякое случиться. Возможно, Суссекс не забывал о том, что перед ним будущая престолонаследница.

Так или иначе, он смягчился и пообещал, что доставит королеве мое письмо.

Я тут же села и стала писать, напоминая Мэри о нашей последней встрече, о ее обещании лично встретиться со мной и выслушать, если против меня будут выдвинуты какие-либо обвинения. Судя по всему, меня осудили заочно, писала я, ибо в Тауэр отправляют лишь государственных изменников. Виной всему недоброжелатели и злые советчики, настроившие королеву против родной сестры. Я не заслужила такой судьбы и молю Господа, чтобы меня не постигла позорная смерть. Я просила Мэри дать мне ответ до того, как меня отправят в Тауэр, а если я прошу слишком многого, то пусть хотя бы встретится со мной перед вынесением приговора.

Была суббота, канун Вербного воскресенья. Меня решили отправить в Тауэр столь поспешно, не дожидаясь утра, чтобы не возбуждать простонародье. Пусть лондонцы узнают обо всем, когда я уже буду в заточении.

Однако, позволив мне написать письмо, Суссекс совершил ошибку — начался отлив, и теперь добраться на барке до Тауэра было невозможно. Стало ясно, что с этим придется подождать до рассвета. Мое настроение улучшилось, но лишь самую малость. Единственным утешением была мысль, что королева и ее советники, помня о привязанности ко мне простого народа, в конце концов решили перевезти меня в Тауэр во время заутрени, когда улицы и набережные пустынны. Что ж, по крайней мере, я выторговала у судьбы несколько дополнительных часов свободы.

Утром Вербного воскресенья в девять часов меня вывели на лестницу. Я прошла садом к реке, каждую минуту надеясь, что кто-нибудь придет мне на помощь.

Оглянувшись назад, увидела, что у стен дворца стоят люди, но ни один из них не осмеливается приблизиться ко мне. — Куда смотрит дворянство, — горько сказала я. — Меня, принцессу, отправляют в темницу. Может быть, Господу известно, в чем я виновата, ибо сама я никакой вины за собой не знаю.

Барка быстро скользила по реке. Сопровождавшие меня люди были угрюмы и немногословны. Очевидно, мои слова запали им в душу. Наследницу престола тайно, как какую-нибудь воровку, отправляли в тюрьму.

Вода была недостаточно высока, и кормчий боялся, что судно не сможет пройти под мостом. Я встрепенулась. Может быть, кормчий и его люди хотят прийти мне на помощь?

Однако слуги королевы потребовали, чтобы мы двигались вперед. Ее величество и так была крайне недовольна тем, что меня не отправили в Тауэр минувшей ночью. Если последует еще одна отсрочка, гнев ее величества обрушится на головы виновных. Королева может заподозрить, что ее люди действуют заодно с опальной сестрой. Крыша рубки царапнула по своду моста, и на миг мне показалось, что все мы сейчас утонем. Честно говоря, такой исход не слишком бы меня опечалил, но барка выровнялась, и мост остался позади.

Новый удар ждал, когда барка остановилась у причала, расположенного возле Ворот изменников.

— Нет! — воскликнула я. — Ведь я не изменница.

— Таков приказ, ваша милость, — ответили мне.

Мартовский день был холодным и ненастным. Пошел дождь. Вот каким невеселым выдалось Вербное воскресенье в тот год. В Иерусалиме толпы приветствовали Спасителя, а всего через неделю те же самые люди стали кричать: «Распни его, распни!»

— Миледи, вы должны сойти на берег здесь, — приказали мне.

Однако нижние ступени причала были скрыты под водой.

— Неужели я должна ступать прямо в воду? — спросила я.

— Да, миледи, должны.

И я шагнула в воду, намочив ноги.

Мне навстречу спустился комендант Тауэра, кто-то из его людей хотел набросить мне на плечи плащ, но я отказалась. Громко, чтобы все слышали, я сказала:

— Никогда еще по этим ступеням не поднималась пленница, до такой степени невиновная в каких бы то ни было прегрешениях.

Несколько тюремщиков и стражников опустились на колени и выкрикнули:

— Да хранит Господь вашу милость!

Эта сцена укрепила мое сердце. Даже в положении жалкой пленницы я не утратила любви простых людей. Некоторые из них всхлипывали, и я догадалась, что они уверены: живой мне из этих стен не выйти.

Прямо передо мной возвышались Ворота изменников. Я не могла себя заставить пройти под их сводами и присела на холодный камень.

Комендант подошел ко мне и мягко сказал:

— Сударыня, вам не подобает сидеть на камне.

— Лучше уж здесь, чем по ту сторону стен, — ответила я.

Один из моих лакеев разрыдался, и это придало мне сил.

— Пойдемте, — сказала я своим слугам. — Вы знаете, что я ни в чем не виновата, а значит, и плакать нечего.

Я поднялась и позволила провести себя в комнату, специально для меня приготовленную. Она находилась на первом этаже Колокольной башни, просторное помещение с тремя окнами и высоким сводчатым потолком.

Я вошла, дверь за мной заперли на засов. Бесконечно усталая, я опустилась в кресло.

Итак, меня постигла участь, которой я страшилась более всего — я стала пленницей лондонского Тауэра.

* * *

Эти мрачные стены снова вызвали у меня цепь воспоминаний. Точно так же когда-то отправили в эту угрюмую крепость мою мать; точно так же терзалась она отчаянием. На мать ополчился муж, на меня — сестра. Но, может быть, все еще не так ужасно, успокаивала я себя. Трудно поверить, что Мэри решилась меня погубить. Ах, если бы только я могла с ней поговорить! Вновь и вновь я вспоминала страшную сцену во дворе, когда перепуганная мать показывала меня своему всемогущему, пышно разодетому мужу. Он смотрел на нее холодно и безразлично, взгляд его леденил душу. А Мэри? Можно ли сказать, что Мэри безразлична ко мне? Во всем виноваты ее придворные, задумавшие погубить меня, ибо я могла помешать их честолюбивым замыслам. Мэри верит, что я навеки проклята, поскольку отказываюсь принять ее веру. Она испытывает ко мне сестринскую любовь, но фанатизм имеет свойство заглушать живые человеческие чувства. Главное для королевы — вернуть Англию в католицизм, а я стою на ее пути…

Дни казались бесконечными, ночи тянулись еще медленнее. Больше всего я скучала по своей Кэт, которой не позволили меня сопровождать. Но все же мое одиночество было скрашено обществом добрых подруг: очаровательной Изабеллы Маркхэм, недавно вышедшей замуж за сэра Джона Харрингтона, и другой моей фрейлины — Элизабет Сэнд. Они делали все возможное, чтобы я ни в чем не испытывала нужды.

Как-то раз Изабелла сказала:

— Вы заметили, как почтительны с вами стражники, миледи? Они помнят, что вы дочь короля. По-моему, с нами здесь обращаются совсем неплохо.

— Моя мать была женой короля, но это не спасло ее от плахи.

Наступило молчание. Мои дамы знали, что я говорю вслух о матери лишь в самые тяжелые моменты своей жизни.

Я приложила руку к горлу и прошептала:

— Когда меня переведут в камеру для смертников, я попрошу, чтобы палачу прислали из Франции меч. Не хочу погибнуть под топором.

Фрейлины разрыдались, и мне пришлось их утешать.

На следующий день явился Гардинер в сопровождении девяти лордов, членов Государственного Совета. Увидев самого заклятого своего врага, я приготовилась к худшему. Он был твердо намерен выбить из меня признание, всеми правдами и неправдами доказать, что я участвовала в заговоре Уайета. Начал он с того, что я будто бы состояла с изменником в переписке.

— Я не получила от Уайета ни одного письма.

— Но его письма были перехвачены нами, — заметил Гардинер.

— Очевидно, именно поэтому они до меня и не дошли.

— Уайет сознался в том, что вы его соучастница.

— Значит, он не только изменник, но еще и лжец.

Я всегда была сильна в словесных баталиях и, несмотря на одолевавший страх, отвечала ясно и решительно. Гардинеру не удалось меня ни на чем подловить.

Один из членов Совета, Генри Фитцален, граф Арундел, поглядывал на Гардинера с явным осуждением. Арундел был ревностным католиком, с его точки зрения, я наверняка представляла опасность для дела Римской церкви в Англии, но чисто по-человечески он мне симпатизировал. Должно быть, несмотря на гордый и неуступчивый нрав, во мне было нечто, привлекавшее мужчин. Я не раз замечала, что есть определенный тип представителей сильного пола, которым хочется взять меня под свою защиту. Арундел был из этой породы, и по мере того, как Гардинер увеличивал натиск, Арундел выказывал все больше недовольства.

В конце концов он не выдержал и, протестующе вскинув руку, сказал:

— Мне совершенно ясно, что ее высочество говорит чистую правду. Я сожалею, что нам приходится беспокоить ее милость из-за таких пустяков.

Гардинер пришел в неистовство, тем более что некоторые из членов Совета явно разделяли мнение графа. Так лорд-канцлер остался без поддержки Государственного Совета.

Когда он и сопровождавшие его господа собрались уходить, граф Арундел преклонил колено и поцеловал мою руку. Я воспряла духом. Значит, у меня и в самом деле есть некая власть над людьми. Главное — не слишком обольщаться, уметь безошибочно отличать друзей от врагов. Эти важные господа держались со мной весьма почтительно, но что тому причиной — мои достоинства или же моя молодость? Наверняка они задают себе вопрос: не станет ли сия юная девица, которую мы сегодня допрашиваем, нашей королевой? Если так, она обязательно припомнит этот день.

От этих мыслей мне стало немного лучше, появилась надежда.

Дни были так похожи, что сливались, наползали друг на друга. Утром, просыпаясь, я думала: что ожидает меня сегодня? Мне часто снилось, что народ восстал и пришел освободить свою принцессу. Простые люди всегда любили меня, говорили, что я истинная дочь моего отца, что я на него похожа, что во мне живет его дух. Но достаточно ли этой любви, чтобы народ пошел на решительные действия? Мои покои находились прямо под башней, где висел большой набатный колокол. Это должно было напоминать мне, что при попытке бегства весь город будет немедленно оповещен.

За те недели я мысленно тысячи раз прощалась с жизнью. Сколько раз на рассвете судорожно прижимала пальцы к горлу, вспоминала, как мать, когда ей объявили приговор, истерически воскликнула: «У меня такая тонкая шея!»

Нравственное напряжение сказывалось на здоровье. Я заболела, почти не вставала с постели. И это встревожило моих тюремщиков, я поняла, что они боятся.

Настал день казни Уайета. С эшафота он произнес смелую речь, в которой принял на себя всю ответственность за мятеж, а также объявил, что все показания против меня и Эдуарда Куртенэ даны им под пыткой.

Итак, теперь против меня не оставалось сколько-нибудь существенных улик. Гардинеру, испанскому послу и всем прочим моим врагам будет нелегко добиться смертного приговора.

Даже находясь в заточении, я получала весточки из внешнего мира — главным образом благодаря моим слугам, у которых установились неплохие отношения со стражей. Так, я узнала, что после казни тело несчастного Уайета было четвертовано, и его окровавленные части выставили на обозрение в разных частях города, а голову прибили к виселице возле Гайд-парка.

Затем я узнала, что Эдуарда Куртенэ освободили из темницы, и надежда вспыхнула во мне с новой силой. Если уж выпустили его, то какой смысл держать в тюрьме меня? Ведь Уайет признался, что возвел на меня ложное обвинение. В его мятеже я никоим образом не участвовала, почему же тогда меня держат в Тауэре?

На самом деле ответить на этот вопрос было очень просто. Самим своим существованием я представляла для своих врагов немалую угрозу. Что ж, я не первая особа королевской крови, которую всю жизнь продержали за этими серыми стенами.

Но в то же время враги боялись, что со мной что-нибудь случится. Именно поэтому моя болезнь вызывала у них беспокойство. Конечно, они были бы рады моей смерти, но страшились, что народ объявит их убийцами.

Мне прислали лекаря, он сказал, что нужно больше двигаться и почаще бывать на свежем воздухе. И вот я получила разрешение прогуливаться по так называемой Тропе, узкому проходу, соединявшему обе части Тауэра: он начинался у Колокольной башни и заканчивался у башни Бошан. Убежать с Тропы было невозможно, тем более что меня всякий раз сопровождали трое стражников: двое впереди и один сзади.

Но даже эта маленькая поблажка немало скрасила мое существование, я уже не должна была неотлучно находиться в каменном мешке.

Со стражниками у меня установились самые хорошие отношения. Я всегда без труда находила общий язык с простолюдинами, а они проявляли ко мне неизменную почтительность, должно быть, памятуя о том, что в один прекрасный день я могу стать их королевой.

Я и мои охранники подолгу стояли у стены, я расспрашивала их о Тауэре, а они охотно отвечали. Потом мы двигались дальше, к башне Бошан.

— Должно быть, там немало несчастных, которые почли бы за счастье прогулку до Колокольной башни и обратно, — как-то раз сказала я.

Стражники сказали, что так и есть, а один добавил:

— Там есть один джентльмен, которому приходится тяжелее, чем остальным.

— Кто же это?

— Лорд Роберт Дадли. Такой красивый молодой господин, такой благородный. Его приговорили к смертной казни, и, просыпаясь утром, он не знает, доживет ли до вечера.

— Когда-то я знавала его, — сказала я. — Он и его отец часто бывали при дворе, в детстве мы даже играли вместе. Остальных сверстников забыла, а Роберта Дадли помню. Мне очень жаль, что он угодил за решетку, но ведь его отец восстал против королевской власти и Роберт Дадли был участником мятежа.

— И он, и его братья, миледи. За это и поплатились жизнью лорд Гилфорд и леди Джейн.

— Бедняжка, уж она-то ни в чем не была виновата, ее заставили.

Тут я замолчала, поняв, что сказала лишнее.

Вернувшись с прогулки, я все думала о Роберте Дадли. Его положение было еще страшнее моего — ведь над ним висел смертный приговор.

Господь милостивый, хоть бы Роберту удалось избежать плахи! Хотя какое мне дело? Ведь он заслужил свою участь, был одним из тех, кто задумал возвести Джейн Грей на престол. Правда, у него не было выбора. Восстание затеял Нортумберленд, а его сыновья всего лишь последовали за отцом.

И все же никто не посмел бы осуждать Мэри за то, что она упекла Роберта Дадли в Тауэр и приговорила его к смерти.

Но я никак не могла забыть, каким красивым и обаятельным ребенком он был в детстве. Стоит только представить, как эта прекрасная голова расстается с телом…

* * *

Через несколько дней стража сообщила, что мне дозволено гулять в садах Тауэра. Когда тебя лишают всех радостей жизни, любое, даже самое маленькое послабление приводит в восторг. Я на всю жизнь запомнила свои прогулки по саду, где цвели весенние цветы, а воздух был свеж и благоуханен.

В саду играли дети слуг и стражников, а я всегда очень любила детей, сходилась с ними так же легко, как с простонародьем. Все дело было в том, что я разговаривала с ними безо всякой надменности, что редко встречается у особ высокого ранга.

Там был один малыш, на вид лет пяти, который мне особенно нравился. Каждый раз, встречаясь со мной, он улыбался и говорил:

— Здравствуйте, госпожа.

Однажды я спросила, как его зовут.

— Мартин, — ответил он. — А тебя?

— Елизавета.

— Ты часто гуляешь в саду?

— Часто. А ты?

— Я тоже. Мы живем вон там.

— Мартин! — позвала его молодая женщина.

Она присела в низком реверансе, и я улыбнулась ей.

— Надеюсь, миледи, мальчишка не досаждает вам.

— Вовсе нет. Мы с ним очень мило беседуем, не правда ли, Мартин?

Скованный присутствием женщины — должно быть, его матери, — малыш молчал.

Его мать сказала мне, что живет в Тауэре, ее муж — смотритель гардероба королевы. Мартину дозволяется играть в саду, потому что больше ребенку гулять негде.

— Надеюсь, из-за меня Мартина не лишат этой возможности, — сказала я. — Это меня очень опечалило бы.

Женщина взяла сына за ручку и снова поклонилась.

— Вы так добры, миледи. Мартин очень общительный мальчик и обожает разговаривать с взрослыми.

— Что ж, Мартин, я надеюсь, мы еще увидимся, — сказала я на прощание, растроганная этой встречей.

Впоследствии мы встречались с Мартином очень часто. Он бросался мне навстречу, радостно улыбался, а однажды подарил букетик цветов. Со временем дарить мне цветы вошло у него в привычку.

— Вон там сидит один господин, — сказал мне Мартин как-то раз, показывая на башню Бошан. — Мы ходим туда с папой.

— Какой господин?

— Очень красивый.

— Ты с ним раговариваешь?

— Да.

— Так же, как со мной?

Мартин кивнул.

— И что он тебе говорит?

— Он говорит, что у нас в Тауэре сидит одна принцесса. Это, наверно, ты, миледи?

— Да. А ты говорил ему, что дружишь со мной?

Мартин снова кивнул.

— А он что?

— А он сказал: «Скажи принцессе… скажи принцессе…» Забыл.

— Ну-ка, вспоминай. Малыш наморщил лобик.

— «Скажи ей…»

— Так что ты должен мне сказать?

— «Что я о ней помню и…»

— И что дальше?

— «…и хочу ей служить».

— Он правда так сказал?

Мартин уверенно подтвердил это.

— Ты никому больше об этом не говорил?

— Никому. Этот господин сказал, что никому другому рассказывать нельзя.

Я наклонилась и поцеловала малыша.

— Спасибо, Мартин. Ты очень умный мальчик.

Мартин выглядел весьма довольным, а я, вернувшись к себе, стала думать о Роберте Дадли еще чаще.

* * *

От моей подавленности не осталось и следа, жизнь снова заполнила меня до краев, хотя я по-прежнему была пленницей, а мои враги не отказались от своих губительных замыслов. Но мысль о том, что где-то поблизости живет красивый молодой человек, думающий обо мне, преданный, действовала как волшебное снадобье. Здоровье пошло на поправку, прогулки по саду стали главным событием тоскливо текущих дней. Кроме Мартина я подружилась еще с Сусанной, дочуркой одного из стражников, и мы гуляли по саду втроем, болтали о том о сем, и маленький Мартин, который в присутствии трехлетней Сусанны очень важничал, передавал мне устные послания от Роберта Дадли. Мартин сумел намекнуть лорду Роберту, что я о нем думаю и весточки от него доставляют мне радость.

Из Мартина получился идеальный связной, хотя, конечно, мне хотелось бы, чтобы мальчик был немного постарше — тогда послания могли бы быть более сложными. Однако вряд ли мне позволили бы общаться с ребенком более старшего возраста.

Сколько-нибудь существенной помощи мы с Робертом оказать друг другу не могли, если не считать моральной поддержки. Ни я, ни он о побеге не помышляли — это было бы глупостью. Я знала, что в случае неудачи поплачусь головой. Однако именно в те дни между нами возникли и окрепли дружеские узы, и в последующие годы я еще не раз буду вспоминать прогулки по саду и узника башни Бошан.

Однако продолжался этот счастливый период недолго — всему положил конец один прискорбный случай.

Я часто рассказывала детям о себе, и они знали, что перед ними принцесса. Я описывала им придворную жизнь, балы и праздники, а Мартин и Сусанна жадно слушали мои истории. Когда я говорила им, что королева отправила меня в Тауэр, потому что сердится на меня, на глазах у детей выступали слезы. Они не могли себе представить, что кто-то может на меня сердиться.

Однажды Сусанна нашла в саду связку ключей — должно быть, ее обронил кто-нибудь из тюремщиков, переходя из одной башни в другую… Сусанна видела, что меня повсюду сопровождает стража, а в свои три года уже знала, что люди попадают в Тауэр не по своей воле, поэтому малютка обрадовалась своей удаче и решила, что теперь я смогу отпереть двери ключом и убежать.

Она притащила связку и вручила мне с гордым видом.

— Вот, госпожа. Теперь ты можешь пооткрывать все двери и сбежать из Тауэра.

Ее невинные глазки светились любовью и воодушевлением. Я обняла ее, поцеловала и сказала, что самые могущественные лорды королевства могли бы поучиться у нее мудрости.

— Сейчас мы откроем все двери, госпожа! — радостно крикнул Мартин, но тут же погрустнел. — Значит, мы больше тебя не увидим? — Впрочем, печалился он недолго. — Ничего, мы будем ходить к тебе в гости.

Я взяла ключи и прошептала:

— Благослови вас Господь, дети мои. Но не думаю, чтобы эти ключи подошли к дверям. Разлука нам пока не грозит.

Дети захлопали в ладоши, но тут ко мне приблизился один из стражников.

— Миледи, извольте отдать мне ключи.

Я объяснила, что связку нашла Сусанна в саду.

Стражник забрал ключи, и вид у него был перепуганный.

В Тауэре начался настоящий переполох. А если бы дети принесли мне ключи от камеры? Комендант пришел в ужас при одной мысли о том, что из-за подобной небрежности я могла сбежать из Тауэра.

На следующий день, когда я спустилась в сад, детей там не было. Я ужасно расстроилась — ведь я лишилась не только своих маленьких спутников, но и возможности общаться с Робертом Дадли.

Несколько дней спустя у видела Мартина — он стоял, прижимаясь к прутьям запертой железной калитки.

— Госпожа, я больше не смогу приносить тебе цветы! — крикнул он.

Тут же появился его отец, взял мальчугана за ручку и увел прочь.

* * *

Я вступила в опаснейшую полосу своей жизни. Должно быть, само Небо защитило меня тогда и уберегло от лютой смерти.

В стране нарастало недовольство предстоящим замужеством королевы, а Мэри твердо вознамерилась насильно вернуть Англию в лоно католической церкви. Первым шагом стал запрет протестантских молитв и богослужений на английском языке. Протестантское большинство зароптало. Никто не оспаривал прав Мэри на престол, но мириться с ее религиозной нетерпимостью англичане не желали. Испанский посол Рено и Гардинер, ставший самым влиятельным среди членов королевского Совета, добивались моей смерти. Они доказывали королеве, что я представляю собой страшную угрозу и ей самой, и ее планам. Пока я жива, протестанты имеют собственную претендентку на престол. Могу себе представить, какими сомнениями терзалась Мэри. Совесть не позволяла ей согласиться на казнь сестры, однако в то же время она понимала, что я — главное препятствие на пути осуществления ее самой заветной мечты.

Как ни странно, ревностный католик граф Арундел противился вынесению смертного приговора, в этом его поддерживали Пемброк и Суссекс. Эти добрые лорды не могли смириться с казнью ни в чем не повинной молодой женщины, мое бедственное положение вызывало у них сочувствие. Кроме них в Совете был и мой близкий родственник лорд Уильям Ховард, адмирал флота, который тоже занимал мою сторону. К мнению лорда Ховарда прислушивались и остальные — ведь он командовал всем королевским флотом.

Все эти треволнения изрядно подточили силы моей сестры, и она слегла. Я сразу же заметила, что тюремщики стали обращаться со мной еще более предупредительно. Отныне по переменам в их поведении я могла судить о состоянии здоровья королевы. Я испытывала к сестре смешанные чувства. С одной стороны, нас издавна связывала взаимная приязнь, хотя сама Мэри никогда не выказывала родственных чувств ко мне слишком пылко — она вообще была человеком холодным, с другой — я считала, что Мэри ведет себя глупо, ставя религию превыше политики, причем такую религию, которая не пользуется поддержкой у народа. Я не могла от всей души желать ей крепкого здоровья, ибо знала, что ее смерть не только спасет мне жизнь, но и сделает меня королевой. Я представляла себе в мечтах, как народ штурмует Тауэр, освобождает и меня, и Роберта Дадли. Вот лорд Роберт преклоняет передо мной колено, целует руку. Толпа ликует. Пора, давно пора, ведь я уже не ребенок, а взрослая женщина, вполне готовая к тому, чтобы стать королевой великой страны. Но был и другой голос, говоривший мне: Мэри — твоя сестра. По-своему я любила ее, но разве властен человек над своими мыслями?

Получилось так, что болезнь королевы чуть не стоила мне жизни.

Комендант Тауэра Томас Бриджес, недавно получивший титул лорда Чандоса, оказался человеком добрым и честным. Он поступал так, как подсказывали ему долг и совесть, и если бы не он, я не вышла бы из Тауэра живой.

Однажды Бриджес явился ко мне сам не свой от горя и сообщил, что пришел приказ немедленно казнить меня. Однако эдикт поступил так внезапно, без всякого предупреждения, что у коменданта возникли сомнения. Если бы Уайет по-прежнему находился под следствием, а, стало быть, я считалась бы соучастницей заговора, все обернулось бы иначе — комендант беспрекословно выполнил бы приказ. Но предсмертное признание Уайета сняло с меня вину. Полагаю, помнил комендант и о том, что королева Мэри тяжело больна.

Он прочитал мне эдикт вслух, и я онемела от ужаса, однако не уронила ни единой слезы. Итак, час пробил. Я подумала, что точно такие же минуты пережила моя мать, когда ей зачитали приговор. Теперь настал черед дочери.

— Когда свершится это злодеяние? — спросила я.

— Мне приказано привести приговор в исполнение немедля.

— Что ж, быть посему. Но те, кто осмелился пролить невинную кровь, ответят за свои преступления перед Господом.

Вид у Чандоса был несчастный. Я знала, о чем он сейчас думает — должно быть, проклинает тот час, когда его назначили комендантом Тауэра. Однако приказ есть приказ, выбора у лорда Чандоса не было.

Когда он вышел, я прислушалась к себе и удивилась собственному спокойствию. В комнату заглянула одна из фрейлин, я сказала ей, зачем приходил комендант. Бедняжка разразилась рыданиями, и мне пришлось ее утешать.

— Не плачьте, — сказала я. — Хуже всего придется тем, кто остается в живых. Мне себя винить не в чем, я всегда была верной подданной ее величества, это мои враги настроили ее против меня. Уверена, королева еще пожалеет о своем решении.

Я ждала и молилась — не столько о спасении души, сколько о том, чтобы Господь ниспослал мне мужество в этот последний час.

Вновь появился лорд Чандос. Он велел фрейлинам выйти и произнес:

— Я не собираюсь выполнять приказ и хочу, чтобы вы об этом знали.

— Вы не можете противиться приказу королевы.

— Миледи, я подозреваю, что королеве об этом приказе ничего не известно.

— Объяснитесь, милорд.

— Когда я получил эдикт, от расстройства и потрясения не разглядел его как следует, поспешив предупредить вас, чтобы вы успели подготовиться к встрече с Господом. Однако после нашей беседы я рассмотрел приказ повнимательней и увидел, что там нет подписи королевы.

— Нет подписи королевы! Как же так…

— Миледи, королева очень больна, лежит в постели. Должно быть, кто-то этим воспользовался.

— Это Стивен Гардинер, — воскликнула я.

Лорд Чандос ничего не сказал, но было очевидно, что он придерживается того же мнения. Королева тяжело заболела, и Гардинер испугался, что корона может достаться мне. В этом случае участь моего злейшего врага наверняка была бы незавидной, вот почему он решил от меня избавиться, а если Мэри поправится, поставить ее перед фактом. Гардинер устранил бы нависшую над ним угрозу, а страна лишилась бы протестантской наследницы.

— И как же вы поступите, милорд? — спросила я.

— Я скажу, что отказываюсь выполнять приказ, если он не скреплен подписью ее величества.

В моей душе шевельнулась надежда — я знала, что Мэри не подпишет смертный приговор, пока Гардинер, Рено и прочие мои враги не докажут мою виновность, а сделать это будет непросто, поскольку в государственной измене я не замешана и соблюдала во всех своих поступках крайнюю осторожность.

Благодаря лорду Чандосу мне удалось спастись. Впоследствии выяснилось, что Мэри и в самом деле ничего не знала об эдикте. Когда она поправилась и ей донесли о случившемся, королева пришла в смятение. Еще бы: человек, способный на такой подлог, не остановится и перед тем, чтобы лишить меня жизни каким-нибудь иным способом. Будучи женщиной глубоко религиозной, Мэри не хотела, чтобы ее совесть была отягощена убийством родной сестры.

Именно тогда произошел перелом в ее отношении ко мне. Теперь Мэри выражала неудовольствие, если кто-то из ее приближенных осмеливался отзываться обо мне дурно. Королева вновь называла меня своей сестрой, а мой портрет, который убрали из парадной галереи, велела водрузить на место.

Мэри терзалась нелегкими мыслями, не доверяла своим ближайшим советникам, даже я, над которой по-прежнему витала угроза смерти, не согласилась бы оказаться на ее месте.

Однажды ко мне явился лорд Чандос и опечаленно сказал:

— Королева повелела, чтобы Тауэром управлял сэр Генри Бедингфельд. Должно быть, это связано с последними событиями.

Я содрогнулась от ужаса.

— Как, милорд, вы хотите сказать, что охранять меня поручено сэру Бедингфельду?

— Похоже, что так, миледи. Мне очень жаль, но я больше не смогу оберегать вас.

— Вы хорошо заботились обо мне, милорд, я никогда этого не забуду. Скажите мне, что за человек этот Бедингфельд?

— Ревностный католик, миледи, но при этом человек высоконравственный.

— Может он совершить убийство ради своей веры?

— Не думаю.

— Постойте, а не его ли отец был тюремщиком Катарины Арагонской, когда ее содержали в замке Кимболтон?

— Так точно, миледи.

— Насколько я слышала, он был не слишком добр к опальной жене короля.

— Он выполнял приказ его величества, а теперь его сын столь же скрупулезно будет выполнять приказы королевы. Из него наверняка получится суровый тюремщик, но Божьих заповедей он не нарушит. Жизнь под его попечительством будет для вас безрадостной, но зато и безопасной.

— Я хотела бы вам верить, но в этих стенах слишком часто проливалась королевская кровь. Когда к узнику приставляют подобных охранников, за этим всегда что-то кроется.

— Должен сказать вам, миледи, что сэр Генри Бедингфельд не назначен комендантом Тауэра. Он будет по должности старше меня, но его пребывание в крепости временное. В скором времени вас должны перевести в какое-то иное место.

— Из одной темницы в другую? Должно быть, моим врагам будет легче избавиться от меня в каком-нибудь отдаленном замке. Вы не знаете, куда меня собираются отправить?

— При мне говорили о замке Помфрет.

— Храни меня Господь! Там содержали моего предка Ричарда II. Поговаривают, что именно там этого несчастного монарха и убили.

Мне стало дурно. Когда-то я больше всего на свете боялась заточения в Тауэр, однако мысль о том, что меня могут поместить в какой-нибудь отдаленный замок, над которым витают тени былых убийств, теперь казалась мне еще более ужасной. Здесь, по крайней мере, хоть был Роберт Дадли, его близость придавала мне сил.

Вскоре после разговора с комендантом прибыл и сэр Генри Бедингфельд. Я сразу невзлюбила его, поняв, что он относится к разряду мужчин, не испытывающих ни малейшего снисхождения к женским слабостям. Бедингфельд был убежденным сторонником моей сестры, с его точки зрения, я олицетворяла собой угрозу королеве. В то же время сразу было видно, что передо мной человек искренне верующий. Это должно было бы вызывать уважение, но страх заглушил все остальные чувства. Бедингфельд явился в сопровождении ста сорока вооруженных солдат — и это чтобы охранять одну-единственную узницу! Мне показалось, что он очень стар, хотя на самом деле ему было всего сорок три года. Мой новый тюремщик был человеком суровым и неулыбчивым, я сразу же дала ему понять, что его присутствие вызывает у меня отвращение.

 

ОПАСНЫЕ ДНИ

Двадцатого мая — ровно через два месяца после того, как я вошла в Тауэр через Ворота изменников, — мне пришлось покинуть этот зловещий замок.

При иных обстоятельствах сердце мое, наверное, билось от радости, но теперь я страшилась, что меня отправляют в тюрьму еще более опасную.

Но в дороге мне сообщили, что мы едем в Ричмонд, и я воспряла духом, ибо знала, что там сейчас находится королева. Если мне удастся с ней встретиться, я смогу воззвать к ее сестринским чувствам.

Наш кортеж двигался вдоль берега реки, и я дышала полной грудью, наслаждаясь краткой иллюзией свободы. Деревья были покрыты свежей листвой, а аромат полевых цветов, от которого я давно отвыкла, кружил голову. Цвели яблони и вишни, ветки боярышника клонились под тяжестью набухших почек. Мне хотелось сполна насладиться всем этим буйством цветов и запахов, ибо они означали свободу. Наконец мы прибыли в Ричмондский дворец, некогда выстроенный моим дедом. Я спешилась у парадной лестницы и пришла в отведенные мне покои.

Почти сразу же явился Бедингфельд и сообщил, что королева милостиво дарует мне аудиенцию. Я надменно кивнула своему тюремщику, меня глубоко возмутило, что он смеет обращаться со мной как с какой-нибудь провинившейся школьницей. Возможно, я казалась ему девчонкой, но сама-то я считала, что двадцать один год — прекрасный возраст, чтобы стать королевой.

Меня препроводили к ее величеству, и я увидела, к немалому своему облегчению, что беседа состоится наедине — старого негодяя Гардинера возле королевы не было.

Меня поразило, какой старой и больной выглядит сестра. Должно быть, корона оказалась для нее нелегкой ношей.

Я преклонила колени, а она протянула мне руку для поцелуя, но в этом жесте не было теплоты.

— Надеюсь, ваше здоровье улучшилось, сестра, — сказала Мэри.

Я поблагодарила ее за заботу, заметив, что чувствую себя настолько хорошо, насколько это возможно после заточения в Тауэре.

— Будем надеяться, что вам не придется туда вернуться, — с намеком ответила она.

— Я тоже на это надеюсь, ваше величество, — тихо произнесла я.

— Вас привезли сюда как государственную преступницу, — продолжила королева. — Меня огорчает, что мою сестру постигла подобная участь, ведь вы — дочь моего отца, и я не могу об этом забывать. Я и мои министры обсуждали ваше будущее. Несмотря на то, что изменник Уайет отказался от своих показаний против вас, подозрения полностью еще не рассеяны.

— Ваше величество, мне известно, что мои недоброжелатели клевещут на меня, но уверяю вас, что всегда была вашей верной и преданной подданной.

— Однако к мессе идти вы не желаете.

— Меня воспитали иначе, ваше величество. И нашего с вами покойного брата тоже.

— Это была ошибка, нанесшая Англии немало вреда. Однако я постараюсь ее исправить. Вы и в самом деле не желаете исповедовать истинную веру? Я содрогаюсь, думая о том дне, когда вы встретитесь с Творцом.

Я молчала.

— Вы юны и неразумны, — продолжила королева, — поэтому я выдам вас замуж. Советники уверяют меня, что вас нельзя оставлять в Англии, ибо вы с завистью поглядываете на мой трон. — Вас обманывают, ваше величество.

— Возможно. Но я чувствую, что вам не терпится занять мое место. Учтите, сестра, оно никогда вам не достанется. Вскоре я выйду замуж за великого принца, и следующим королем Англии будет наш с ним сын. Вам в этой стране делать нечего. Вот почему я хочу выдать вас замуж за Филибера Савойского, принца Пьемонта. Он согласен на этот брак. Надеюсь, ваша семейная жизнь сложится счастливо.

Я похолодела. Уехать из Англии, отправиться в какой-то Пьемонт! Это означало навсегда расстаться с надеждой на корону. Нет, никогда я на это не соглашусь! Лучше уж остаться здесь, где моей жизни угрожает опасность. В тот момент я со всей полнотой осознала, сколь страстно стремлюсь к королевскому трону. Внутренний голос говорил мне, что это моя судьба, мое предназначение. Я должна стать королевой Англии, ничто не может остановить меня на этом пути. Чувствуя на себе холодный взгляд сестры, я постаралась взять себя в руки.

— Вижу, вы не слишком обрадованы, — заметила королева. — По-моему, вы просто не понимаете, как вам повезло. Филибер — настоящий монарх. Конечно, вы тоже носите титул принцессы, но вы ведь незаконнорожденная. Раз Парламент признал брак отца с моей матерью законным, стало быть, вы считаетесь бастардом.

Я с трудом сдержалась, чтобы не напомнить ей, как совсем недавно бастардами считались мы обе.

— Ваше величество, — сказала я, осторожно подбирая слова, — я не намерена выходить замуж.

— Не говорите глупостей, — резко оборвала меня Мэри.

— Но это правда, ваше величество. Мысль о замужестве приводит меня в ужас. Не забывайте, что я родилась в Палате Непорочных Дев, под созвездием Девы. Поверьте, ваше величество, я не создана для замужества… Что угодно, только не это.

— Однако вы упрямы! Я не могу выдать вас замуж насильно, но учтите, что вам придется выбирать: тюрьма или замужество.

Я молчала, борясь со своими чувствами. На самом деле у меня не было выбора — я знала, что, покинув Англию, утрачу надежду на корону.

Очень медленно я произнесла:

— Что ж, значит, мне суждено быть узницей, которая даже не ведает, в чем состоит ее вина.

Королева нетерпеливо взмахнула рукой, давая понять, что аудиенция закончена. Она-то надеялась, что ей удастся сплавить меня из страны, тем самым устранив опасность и облегчив свою совесть.

Но Мэри меня недооценила.

* * *

Я узнала, что мне предстоит жить в Вудстоке на попечении все того же сэра Генри Бедингфельда. Взять туда с собой свою свиту не разрешили. Я распрощалась с приближенными, горько плача.

— Молитесь за меня, — сказала я, — ибо жить мне осталось недолго.

Мои дамы очень хорошо знали, что происходит, когда особу королевской крови отправляют в отдаленный замок. Поскольку я представляла собой явную угрозу королеве, сомнений по поводу моей участи не было.

Я уверилась в том, что меня ожидает неминуемая гибель, и уже смирилась с судьбой. Оказывается, я ошибалась, когда считала, что мне суждено стать королевой. Ранняя смерть — вот мой удел.

Приближенные рыдали в голос, некоторые пришли в такое отчаяние, что не смогли меня обслуживать. Я нежно утешала их, преданность этих людей согревала душу.

Один из камердинеров, Мэрри, отправился прямиком к лорду Тейму, весьма влиятельному придворному, и спросил, когда меня собираются убить — прямо сейчас, в Ричмонде, или же в другом месте?

Лорд Тейм пришел в неописуемое негодование и воскликнул:

— Мэрри, как вам такое могло прийти в голову! Да если бы против ее высочества замыслили что-то подобное, я и мои люди защищали бы принцессу до последней капли крови.

Мэрри передал мне слова лорда Тейма и добавил:

— Уверен, ваше высочество, что он сказал правду. Вокруг нас немало хороших людей. Если дойдет до беды, защищать вас будут не только ваши слуги, но и эти честные джентльмены.

Когда живешь в постоянном страхе смерти, такие слова проливаются на душу благословенным бальзамом.

На следующий день я отправилась в Вудсток. Крестьяне встречали меня так приветливо, что настроение мое улучшилось. Я была растрогана тем, как эти простые люди бегут за кортежем и кричат: «Боже, благослови принцессу!»

Зато Бедингфельду все это весьма не нравилось. Он считал, и нисколечко не ошибался, — что приветствия в мой адрес были равнозначны проклятиям в адрес королевы.

В одной деревне в мою честь даже зазвонили в колокол. Когда Бедингфельд спросил, из-за чего столько шуму, ему ответили: «Мы радуемся, что нашу принцессу наконец выпустили из Тауэра».

Бедингфельд разозлился не на шутку. Он кричал, что крестьяне разговаривают, как подлые изменники, они не имеют права так торжественно приветствовать ту, с которой еще не до конца снято обвинение.

Колокол замолчал. Местные жители перепугались, что их тоже обвинят в заговоре.

В поместье Рикот, что в графстве Оксфорд, мы остановились на отдых, воспользовавшись гостеприимством лорда Уильямса. Этот барон встретил меня с изъявлениями глубочайшей почтительности, а его супруга самолично распоряжалась на кухне, где слуги готовили праздничное пиршество. Мне были отведены лучшие комнаты в замке. Лорд Уильямс сказал, что для него великая честь — принимать под своим кровом принцессу Елизавету, дочь великого Гарри.

Я чувствовала себя не пленницей, а желанной гостьей. Лорд Уильямс усадил меня в пиршественном зале на почетное место, мне прислуживали, как королеве. Чтобы развлечь меня, хозяин устроил целое представление, и я веселилась от души. В конце концов несчастный Бедингфельд не выдержал и стал жаловаться, что встречать подобным образом пленницу королевы неприлично.

Лорд Уильямс остолбенел. Он сказал, что всего лишь хотел принять принцессу Елизавету настолько гостеприимно, насколько позволяет его скромный достаток. Конечно, особе королевской крови это жалкое угощение и незамысловатый спектакль должны казаться весьма непритязательными, но он сделал все, что было в его силах.

— Мой дорогой лорд, — нежно сказала я ему, одновременно бросив на Бедингфельда ненавидящий взгляд, — есть люди, которым доставляет удовольствие унижать меня. Вы же доставили мне своим гостеприимством несказанную радость.

Лорд Уильямс просиял, а Бедингфельд насупился. Я надеялась, что он не донесет на нашего хозяина в королевский Совет. Впрочем, подозревать Бедингфельда в подлости оснований не было. При всей моей неприязни к этому человеку, я видела, что он всегда поступает, следуя голосу совести.

Утром мы покинули Рикот и вскоре прибыли в Вудсток.

Это было поистине ужасное место. Лучше уж бы я осталась в Тауэре. Днем и ночью ко мне была приставлена стража, вооруженные солдаты дежурили на стенах, стояли у каждой двери, у каждых ворот. Я не могла шагу ступить одна. Даже на прогулке меня сопровождала охрана. Тюремщики боялись, что я попытаюсь спастись бегством.

Я вспоминаю этот период своей жизни с содроганием. Дни тянулись бесконечно долго, даже чтение не доставляло утешения. Правда, я уже не испытывала к сэру Генри Бедингфельду такой ненависти, как вначале. Со временем я поняла, что это человек, достойный уважения, и мне очень хотелось, чтобы он служил не королеве, а мне. Разумеется, сэр Генри, будучи фанатичным католиком, почитал меня за еретичку, погибшую душу, но в конце концов я убедилась: многочисленная стража приставлена ко мне не только для того, чтобы воспрепятствовать побегу, но и для моей собственной безопасности.

Я имела возможность убедиться в этом, когда сэр Генри уехал из Вудстока на несколько дней по делам. Вместо себя он оставил своего помощника, человека проверенного и добросовестного. Именно тогда и было предпринято покушение на мою жизнь.

Уверена, что тут не обошлось без Гардинера — я подозревала этого человека во всех своих бедах и несчастьях. Он был болезненно честолюбив и отлично понимал: приди я к власти, его карьере конец.

В Вудсток явился некий субъект, который назвался Бассетом и объявил, что у него при себе послание Государственного Совета, и послание его необходимо передать лично в руки принцессе Елизавете, причем немедля.

К счастью, помощник Бедингфельда относился к своим обязанностям серьезно и не позволил Бассету встречаться со мной наедине — встреча происходила в присутствии нескольких офицеров. Мнимый посланец не передал мне никакого письма, а сообщил лишь, что прибыл по личному приказу королевы и должен препроводить меня в Лондон. Бассета сопровождали вооруженные люди, и пока я беседовала с предводителем, моя охрана учинила им допрос. Трудно было представить себе более отъявленных негодяев, чем эти головорезы.

Бассету объявили, что ему придется дождаться возвращения сэра Генри Бедингфельда, за которым немедленно отправили гонца. Выразив крайнее неудовольствие промедлением, Бассет сказал, что разместится со своими людьми на ночлег в деревне. На самом же деле вся эта компания, едва выйдя за крепостные ворота, пустилась наутек. Они отлично знали, что Бедингфельд немедленно велит их задержать.

Можно было не сомневаться, как поступил бы со мной Бассет, попади я в его руки.

С того дня мои тюремщики удвоили меры предосторожности, и правильно сделали — иначе я сгорела бы ночью, прямо у себя в постели. Мои враги имели своих людей в замке, и как-то ночью в комнате, расположенной прямо под моей спальней, начался пожар. Если бы его вовремя не заметили, я сгорела бы, поскольку другого выхода из моей опочивальни не существовало.

Все эти происшествия, каждое из которых могло закончиться трагически, держали меня в состоянии постоянного напряжения.

События между тем развивались быстро — в Англию наконец прибыл Филипп Испанский. Между двором и Вудстоком все время курсировали гонцы, слуги сплетничали, и я была достаточно наслышана о пышных приемах и торжественных церемониях. У меня всегда устанавливались со слугами самые простые отношения, поэтому я узнавала обо всем в срок.

Филипп прибыл в Саутгемптон двадцатого июля. Королева ждала его в Винчестере, ибо бракосочетание должно было состояться именно там. Венчать жениха и невесту, разумеется, вызвался сам Гардинер. По традиции этот обряд полагалось совершать архиепископу Кентерберийскому, но королева не доверяла почтенному Кранмеру, поскольку этот пастырь придерживался новой веры.

Людям, подобным Кранмеру, приезд Филиппа был не по душе. Этот брачный союз не сулил протестантам ничего хорошего.

Испанца встретили с большой помпой. Королева выслала ему навстречу барку, разукрашенную коврами и золотыми гобеленами. На причале в Саутгемптоне Филиппа встретила депутация, в которую входили все знатнейшие особы королевства. Граф Арундел вручил Испанцу орден Подвязки, после чего к высокому гостю подвели великолепного скакуна. Мне рассказывали, что Филипп был одет скромно и неброско, и его черный бархатный костюм разительно контрастировал с пышными одеяниями разряженных в пух и прах лордов. Вслух многие восхищались величественным обликом жениха и красотой невесты, но втихомолку поговаривали, что королева дурна собой, да и испанский принц не слишком привлекателен: редкие белесые волосы, водянистые голубые глазки, почти лишенные ресниц, да к тому же вечно недовольная физиономия.

Я все время думала о сестре. Она влюбилась в своего жениха, еще не увидев его. Я хорошо знала Мэри и не сомневалась, что теперь ничто не выведет ее из состояния этой истерической влюбленности. Мне рассказывали, что перед приездом жениха в Лондон прибыл его первый камергер, дон Руй Гомес да Сильва, доставивший королеве свадебный подарок — драгоценные украшения на сумму в пятьдесят тысяч дукатов. Первый камергер Испанца держался с величественностью, подобающей королевским особам.

Правда, погода в эти дни стояла ужасная — дождь, ветер, холод. Люди шептались, что это дурное предзнаменование. Однако Филипп пренебрег неблагосклонностью природы, и его переезд из Саутгемптона в Винчестер свершился пышно и неторопливо, в истинно испанской манере.

Судя по всему, первая встреча жениха и невесты прошла успешно. Полагаю, для Мэри испанский принц был не столько живым человеком, сколько инструментом, который поможет вернуть Англию в лоно «истинной церкви». А как относился к своей невесте Филипп? Должно быть, он надеялся с ее помощью прибрать к рукам Англию, заполучить еще одну корону. Я изводила себя бессильной яростью. Если в результате этого брака на свет появится ребенок, всем моим надеждам на престол конец. Кроме того, мне была невыносима мысль о том, что на шею моему народу наденут ненавистное испанское ярмо. Я слышала, что в Испании инакомыслящих преследуют куда более жестоко, чем в нашей стране. Удастся ли Филиппу и его инквизиторам с попустительства Мэри поставить на колени наш гордый народ?

Бракосочетание состоялось двадцать пятого июля, в день святого Иакова, покровителя Испании.

Я внимательно прислушивалась к сплетням и слухам. Судя по доносившимся до меня сведениям, Мэри и Филипп были совершенно счастливы и лелеют единственную надежду — как можно скорей произвести на свет наследника. Лишь теперь я в полной мере осознала, как глубоко укоренилась в моей душе надежда воссесть на английский престол. Я думала и мечтала об этом с тех самых пор, как умер отец, а ведь в те годы меня отделяло от трона куда большее расстояние — у Эдуарда могли появиться дети, да и Мэри была гораздо моложе.

Затем Эдуард умер, осталась одна Мэри, стареющая, незамужняя, и, казалось, что моя мечта близка к осуществлению. Со временем я уверилась в своем великом предназначении. Каждый день своей жизни я готовилась к будущему царствованию — внимательно наблюдала за происходящим, мысленно извлекала для себя уроки. Я любила свою страну всей душой, любила народ, до которого не было дела ни Эдуарду, ни Мэри. Я обещала себе, что буду править совсем иначе.

И вот все переменилось. Мэри вышла замуж, она любит своего супруга, и если появится наследник, на моих надеждах можно поставить крест.

Я все еще считалась пленницей. Доказать мою виновность так и не удалось, иначе я сложила бы голову на плахе, как моя мать, как Катарина Ховард, как несчастная Джейн Грей.

Однажды поддавшись безотчетному порыву, я, преисполненная решимости защищаться всеми доступными средствами, нацарапала бриллиантовым перстнем на оконной раме:

Рожденная для славы Подозреваема во многом, Живу, невинна перед Богом. Елизавета, пленница.

* * *

Во время Рождественских празднеств меня вызвали ко двору. Моему волнению не было предела. Возможно, сестра, купающаяся в лучах счастья, — говорили, что королева беременна, — более не считает меня опасной. Я не сомневалась, что ее супруг — человек умный и очень скоро понял, как малопопулярен он в Англии. Уж не пожелал ли Филипп снискать расположение народа, вызволив принцессу-пленницу из заточения? Одним словом, причин могло быть множество. Так или иначе, меня известили, что я должна прибыть в Хэмптон-корт. Когда томишься в неволе, любое разнообразие, даже чреватое новой опасностью, бесконечно радует.

Я готовилась к отъезду с волнением и нетерпением. Сопровождал меня сэр Генри. На ночь мы остановились в Рикоте, где я возобновила приятное знакомство с лордом Уильямсом. Он вновь принимал меня по-королевски, и мне показалось, что месяцы заточения — не более чем дурной сон.

Еще через два дня мы прибыли в Хэмптон, и при мне по-прежнему неотлучно находилась стража, это наводило на мысль, что положение мое остается прежним.

Через час после того, как я обосновалась в отведенных мне покоях, меня вызвали на заседание Государственного Совета, где председательствовал Гардинер. Прежде чем государственные мужи успели обратиться ко мне, я воскликнула, что очень рада их видеть и искренне надеюсь, что они убедят короля и королеву вернуть мне свободу.

— Я советую вам признаться в ваших прегрешениях и воззвать к милосердию ее величества, — сурово сказал Гардинер.

— Я не совершала преступлений против ее величества, — парировала я, — ни в мыслях, ни в словах, ни в деяниях. Чем признаваться в несуществующих грехах, лучше уж до конца своих дней просидеть в темнице.

— Ваша дерзость удручает королеву! — воскликнул Гардинер. — Из ваших слов следует, что ее величество обошлась с вами несправедливо. Если хотите вновь обрести свободу, покайтесь.

— Лучше навсегда остаться в тюрьме! — выкрикнула я. — Я не откажусь ни от единого своего слова. А что до вас, то пусть Господь простит вам все зло, которое вы мне причинили.

Я не видела смысла в том, чтобы пытаться смягчить этого человека. Что бы я ни говорила, он все равно останется моим врагом. Я для него не живое существо, а препятствие на пути честолюбивых замыслов.

Члены Совета удалились. Очевидно, я повела себя неожиданно. Неужто они думали, что я, вынеся столько невзгод, соглашусь очернить себя ради каких-то мелких поблажек? Нет, я вела большую игру, и если ставкой в ней будет моя жизнь, лучше лишиться головы, чем согласиться на позорную капитуляцию.

Примерно с неделю никто меня не трогал. Я ломала себе голову, пытаясь понять, зачем меня перевезли из Вудстока в Хэмптон-корт.

В конце концов мне сообщили, что королева желает видеть свою сестру.

Я отправилась на аудиенцию с внутренним трепетом. Приблизившись к Мэри, опустилась на колени, а она протянула мне руку для поцелуя. Испытующе поглядев мне в глаза, королева произнесла:

— Я слышала, что вы не желаете признаваться.

— Ваше величество, трудно признаваться в преступлениях, которые не совершал.

— Вы клянетесь, что говорите правду?

— Клянусь.

— Молю Господа, чтобы так оно и было.

— Если удастся доказать мою вину, я безропотно приму любое наказание, которому подвергнет меня ваше величество, — твердо сказала я.

— Вы намекаете на то, что с вами несправедливо обошлись?

— Подобных слов в присутствии вашего величества я произнести не могу.

— Еще бы, ведь тем самым вы упрекнете меня в несправедливости. Итак, со мной на эту тему вы беседовать не желаете, но с другими, несомненно, своей обидой делитесь.

— Ваше величество, я никому не говорила, что вы поступили со мной несправедливо, — холодно ответила я. — На мне лежит груз вашей немилости, но я еще раз клянусь: я всегда была верной и законопослушной подданной.

Королева сурово посмотрела на меня и прошептала:

— Все ведает один Господь.

Мне показалось, что Мэри склонна мне верить. Должно быть, она тяжело переживала наш разрыв. Я же всегда жалела сестру, чувствуя, как отчаянно ей не хватает любви. За всю жизнь никто не любил ее, кроме матери. Однако мать Мэри все время подвергалась унижениям, оскорблениям, закончила свои дни в тюрьме. Стоит ли удивляться, что Мэри так жаждала любви? Мне говорили, что она буквально молится на своего мужа. А теперь, Боже милостивый, вынашивает его ребенка…

Мэри велела мне сесть подле нее, и я немного воспряла духом, ибо это свидетельствовало о дружеском расположении. В то же время я отлично понимала, что наедине со мной Мэри может быть мила и ласкова, но затем, наслушавшись Гардинера и Рено, опять проникнется подозрительностью.

Я обратила внимание на грузность ее фигуры. Неужели плод созревает так быстро?

Пока мы разговаривали, я вдруг заметила, что портьера, которой был завешен вход в соседнюю комнату, слегка колышется. Похоже, кто-то подглядывал и подслушивал за нами. Я решила, что должна с особой осторожностью подбирать каждое слово.

Наша беседа становилась все более сердечной, но я время от времени поглядывала на зловещую портьеру. Ее край чуть отогнулся, и я, не веря собственным глазам, заметила краешек черного бархатного камзола. Филипп! С другой стороны, кто еще мог скрываться в личных покоях королевы? Сам Филипп Испанский подглядывал за сестрой своей жены!

* * *

Меня по-прежнему бдительно охраняли, но я уже участвовала во всех балах, а на пирах сидела на положенном мне почетном месте. Меня представили Филиппу, и он держался со мной весьма учтиво. Муж Мэри и в самом деле был далеко не красавец. Ресницы у него были такие же белесые, как у меня, но жиденькие и короткие. Несмотря на молодость, волосы Филиппа начинали редеть, а кожа имела нездоровый землистый оттенок, однако высокий лоб и острый, внимательный взгляд свидетельствовали, что этот человек отличается незаурядным умом. Невыигрышная внешность более чем компенсировалась величественной осанкой и изысканными манерами.

Несколько раз я ловила на себе его оценивающий взгляд, и в такие мгновения мне вспоминалась колышущаяся портьера. Я всегда любила разговаривать с умными людьми, и беседы с Филиппом доставляли мне наслаждение, но я все время помнила, что человек этот очень опасен и что я играю с огнем.

Вернуться ко двору, вновь оказаться в центре внимания всех этих важных господ было необычайно приятно. Каждый день был то бал, то турнир — во дворце отмечали не только Рождество, но и королевскую свадьбу. Мне сшили прекрасные наряды, и я всю неделю наслаждалась жизнью, впервые за долгое время чувствуя себя не узницей, а принцессой.

Я очень соскучилась по Кэт, о которой не имела никаких известий. Кто-то сказал мне, что Роберта Дадли наконец освободили, и я с нетерпением ждала, когда он появится при дворе. Однако надеждам было не суждено сбыться. Пусть Роберта выпустили из Тауэра, но опалу с него не сняли, ведь он был сыном человека, который хотел отобрать у Мэри трон. Я так и не узнала, куда отправился Роберт — то ли в армию, то ли к себе в Норфлок, где его ждала семья. Счастье Роберта, что он несколько лет назад женился — иначе мужем Джейн Грей стал бы не Гилфорд, а он.

Я понемногу забывала о меланхолии. Нарядившись в великолепное платье из белого атласа, усыпанное жемчужинами, я любовалась собой перед зеркалом и не могла поверить, что еще несколько недель назад мне угрожал эшафот. Пребывание в Хэмптон-корте лишний раз напомнило, как дорого я ценю радости жизни, как люблю свою страну, свой народ, как много значит для меня надежда на мое великое будущее.

И все же, несмотря на праздничную суету, я не забывала об угрожавшей опасности. Королеве нездоровилось. Удастся ли ей разрешиться от бремени? Я вновь и вновь задавала себе этот вопрос, и не я одна. Полагаю, будущее Мэри занимало Филиппа не меньше, чем меня. Уж не потому ли он поглядывал в мою сторону с таким интересом? Иногда мне приходила в голову мысль, что Испанец не прочь жениться на мне, если моей сестре суждена ранняя смерть… Но ведь я, с его точки зрения, еретичка. Впрочем, это грех простительный, если речь идет о троне. Испанец, похоже, не сомневался, что сможет управлять женщиной не хуже, чем страной.

Но только не мной, думала я. И все же мне льстило, что Филипп проявляет такой интерес к моей персоне. Сравнение было явно не в пользу Мэри. Она сильно постарела, вид нее был прежалкий — Мэри влюбленно смотрела на своего супруга и ходила за ним, как собачонка.

Должно быть, Филипп сравнивал мою свежесть с уродливостью своей жены, мою энергичность с ее вялостью, мою дерзость с ее безоглядной преданностью. Я научилась неплохо разбираться в людях и уже многое знала о Филиппе Испанском.

Были минуты, когда он сбрасывал маску величавой надменности, и тогда я не сомневалась, что он может быть и другим, что король не чужд некоторых слабостей. Как-то раз фрейлины, хихикая, рассказывали, что Филипп добивался сердечной склонности некой Магдален Дакр, придворной дамы ее величества. Муж моей сестры якобы подглядывал в окно, когда Магдален переодевалась, а потом, не утерпев, попытался перелезть через подоконник. Увидев руку, просунутую меж оконных створок, Магдален захлопнула окно, и Испанец едва успел выдернуть пальцы. Тем самым Магдален дала понять Испанцу, что высоко чтит свою нравственность и не собирается делать исключений даже для особ королевской крови.

Это была девушка неописуемой красоты, и Филипп, должно быть, надеялся, что соблазнить ее будет нетрудно, ведь он — король. Однако надежды его не осуществились. В пользу Филиппа следует сказать, что после перенесенного унижения он не пытался мстить целомудренной даме, а наоборот, стал относиться к ней с подчеркнутым почтением, давая понять, что высоко ценит добродетель.

Мэри никогда не отличалась привлекательностью, а теперь, когда ее так раздуло, и вовсе стала непригодна для любовных игр. Общеизвестно, что государи не привыкли ограничивать себя в удовольствиях, и вскоре стали поговаривать, что его величество частенько заглядывает в некоторые весьма сомнительные заведения и отдает предпочтение девицам из простонародья. Впрочем, возможно, все это было неправдой. Тем не менее народ сочинил песенку, в которой был и такой куплет:

Лучше дочка кузнеца, Чем старуха из дворца.

Но Мэри, слава Богу, пребывала в счастливом неведении и, похоже, полностью доверяла своему супругу. На турнирах она усаживала по одну руку от себя Филиппа, по другую меня, а тот буквально не спускал с меня глаз.

Вскоре стало ясно, что испанский посол утратил былое влияние при дворе. Свою миссию он выполнил — устроил брак королевы с наследником испанским, и в дальнейшем от него требовалось лишь следить, чтобы политика английского двора не противоречила интересам Карла V и Филиппа. Однако не следовало забывать о французском посланнике де Ноайе. Этот господин должен был добыть английскую корону для Марии Шотландской. Теперь он стал для меня куда опаснее, чем посол испанский.

Со всех сторон меня окружали заговоры и интриги. Но я наслаждалась этой жизнью после томительных месяцев, проведенных в тюрьме.

Шли зимние месяцы. Чрево королевы увеличивалось, все ждали с нетерпением, когда же Мэри наконец разрешится от бремени. Я знала, что, если родится здоровый мальчик или здоровая девочка, моим надеждам конец. Пол ребенка значения не имел — лишь бы младенец отличался крепким здоровьем. Тогда Англия будет надолго привязана к папскому престолу и на нашу несчастную страну обрушатся религиозные гонения, столь распространенные в странах, где чистотой веры ведает католическая инквизиция.

Я надеялась в глубине души, что младенец не выживет, хотя, конечно, никому в этом не признавалась.

Кожа Мэри делалась все желтее, движения стали неуверенными и неуклюжими. Одна из моих фрейлин шепнула мне:

— Люди говорят, что королева вовсе не беременна.

— Что вы хотите этим сказать?

— Она распухла не от беременности, а от болезни.

— Какие глупости!

— Я лишь повторяю то, что говорят другие, ваше высочество.

* * *

Моя бедная сестра, это были самые горькие дни в ее жизни. Слухи подтвердились — живот королевы раздулся не от плода, а от водянки. Я испытывала облегчение, но в то же время искренне сочувствовала королеве — ей так хотелось родить ребенка! Она была уверена, что понесла — все признаки совпадали. Какой ужасный удар! Какое невыносимое унижение!

Мэри чуть не умерла от горя. Бедняжка, она так гордилась тем, родит Филиппу наследника, ей очень нужен был этот ребенок, и вот все надежды пошли прахом.

Мэри долго не вставала с постели. Все придворные вдруг стали необычайно почтительны со мной, и я сполна наслаждалась приятной переменой. Многие ожидали, что королева со дня на день преставится. По утрам, проснувшись, я сразу же думала: а вдруг это произойдет сегодня?

Филипп был со мной мил и сердечен. Возможно, он и в самом деле испытывал ко мне нежные чувства, а мне всегда нравилось, когда в меня влюблялись — в особенности если ухаживание не могло закончиться браком. Я по-прежнему твердо считала, что муж мне не нужен. Придет день, я стану королевой, и делить свою власть ни с кем не пожелаю. Но думать о том, что Филипп в меня влюблен, не скрою, было приятно. Конечно, со мной он вел себя иначе, чем со своими девками из простонародья. Несмотря на свои мрачные наряды и сдержанность манер, наследник испанский вовсе не был человеком холодным и бесчувственными.

Как раз в канун Рождества в Англию прибыл Филибер Савойский, и Мэри вновь попыталась устроить наш брак. Королева все еще мечтала отправить меня подальше из Англии, однако Филипп не стал настаивать на этом брачном союзе, хотя его мнение имело немалый вес. Очевидно, Филипп заглядывал в будущее. Ну уж нет, милорд, думала я. Можете сколько угодно строить свои планы, бросать влюбленные взгляды, мечтать о женитьбе, но моим мужем вы не станете никогда. Я хочу быть единственной и безраздельной владычицей королевства.

После болезни Мэри сильно переменилась. Она уже не надеялась родить наследника, Филиппу по делам пришлось уехать в Испанию, и несчастная королева совсем пала духом.

Филиппу я была многим обязана. Разумеется, если бы из соображений высшей политики потребовалось расправиться со мной, он дал бы свое согласие немедля. И все же он предпочел сохранить мне жизнь. С его точки зрения, должно быть, куда большую опасность представляла королева Шотландская, уже заявившая, что претендует на английский трон. Филипп охотнее смирился бы с королевой-еретичкой, на которой он мог бы жениться и обратить ее в «истинную веру», чем с воцарением французской ставленницы.

Благодаря Филиппу я не только приблизилась к трону, но и избавилась от нависшей надо мной угрозы. Конечно, Гардинер и французский посол по-прежнему оставались моими заклятыми врагами, но посол испанский теперь скорее превратился в моего защитника, ибо так ему повелел Филипп. Врагов у меня стало меньше, значит, уменьшилась и опасность. Вскоре Мэри сообщила мне, что я могу возвращаться в Хэтфилд, но надзор за мной сохранится. Вместо сэра Генри Бедингфельда охранять меня было поручено сэру Томасу Поупу. Ему предписывалось приглядывать за мной, следить за тем, чтобы я не встречалась с опасными и нежелательными людьми. Сэра Томаса я хорошо знала. Это был весьма приятный и благородный джентльмен, к которому я испытывала искреннюю симпатию. Хоть в последнее время моя неприязнь к Бедингфельду пошла на убыль, назначению Поупа я обрадовалась. Еще одна радость ждала меня в Хэтфилде — ко мне вернулась Кэт Эшли.

— Я прибыла, чтобы служить вашему высочеству! — воскликнула она, и мы упали друг другу в объятия.

* * *

В Хэтфилде меня ждала не только Кэт, вернулись и ее муж, и Парри. Кроме того, к великой радости, мне возвратили моего любимого и почтенного наставника Роджера Эшема. В окружении этих близких людей я не могла быть несчастной.

Сэр Томас Поуп разительно отличался от своего предшественника. Это был добродушный, веселый рыцарь, который сразу же устроил шумное празднество, бал-маскарад, дабы показать, что жизнь в Хэтфилде не будет мне в тягость. Все — и дамы, и джентльмены, и даже менестрели — должны были явиться в масках и одеться как-нибудь почуднее, чтобы никто не мог их узнать. После танцев гости расселись за столы, сняли маски и показали друг другу свои лица. Было немало смеха, изумленных восклицаний и восхищенного визга.

К сожалению, рассказы о бале-маскараде дошли до королевы, и Гардинер, а может быть, кто-то другой из моих врагов, убедили ее величество, что подобные увеселения небезопасны. Под прикрытием маски легко скрыть лазутчика или заговорщика. Вскоре сэр Томас с виноватым видом сообщил, что по приказу королевы маскарады запрещаются.

Я все еще находилась под подозрением, моя царственная сестра относилась ко мне с недоверием.

— Ничего, есть и другие развлечения, — утешал сэр Томас. — Нам ведь запретили только маскарады.

Я не слишком расстроилась. Главное, что теперь со мной мои друзья и я могла вести беседы на разных языках со столь ученым и интересным собеседником, как доктор Эшем.

А в стране тем временем происходили чудовищные вещи: на Англию обрушились религиозные гонения, которых в нашем королевстве отродясь не видывали и, надеюсь, никогда больше не увидят. Сочетавшись браком с Филиппом Испанским, Мэри передала все государственные дела в ведение своего супруга. Англия официально вернулась в лоно католической церкви. Инквизицию учредить еще не успели, но испанские методы борьбы с инакомыслящими применялись вовсю.

Мне было невыносимо стыдно за сестру, ее неразумная жестокость снискала ей ненависть подданных, именно тогда заработала она прозвище, под которым и вошла в историю: Мария Кровавая.

До меня доносились вести одна страшнее другой. Как могла Мэри позволять, чтобы подобные злодеяния свершались от ее имени?

Ее поощряли и подстрекали два злых демона: Гардинер и Эдуард Боннэр, епископ Лондонский. Два этих человека вызывали у меня ненависть и презрение. Мы часто разговаривали с Кэт и Роджером Эшемом о происходящем. Доктор Эшем в отличие от Кэт был сдержан и рассудителен, но и он не скрывал своего отвращения.

Жечь на костре людей только потому, что они не так отправляют религиозные обряды, не только жестоко, но и глупо, рассуждал он. Разве может государь утверждать: я верю в Бога так, а не этак, и кто со мной не согласен, будет сожжен живьем?

Я ненавидела палачей за жестокость и презирала за глупость. Своим поведением они бросали вызов здравому смыслу.

В тот ужасный год над Лондоном пахло гарью и горелым мясом. То же самое происходило и в провинции. Можно было подумать, что Генрих VIII никогда не порывал с Римом. Однако и в католические времена у нас в Англии подобного не бывало. Конечно, мой отец бывал жесток, он отправил на эшафот многих, но всякий раз руководствовался исключительно практическими соображениями — каждый из этих людей стоял у него на пути. Я вовсе не хочу оправдать отца, однако ему и в голову бы не пришло мучить и убивать людей из-за расхождения в вопросах веры.

В эти дни каждый трепетал за свою жизнь. Мне самой не раз снилось, что я стою на площади, привязанная к столбу, и палач вот-вот разожжет огонь. Когда-то меня приводила в трепет мысль о топоре, но плаха была куда более милосерднее медленной смерти в пламени.

Эта ужасная участь постигла многих.

Не буду скрывать, я дрогнула, не устояла, стала ходить к мессе, выдавливая из себя слова молитвы, но мои убеждения остались прежними. Можно ли называть меня лицемеркой? Если да, то я отношусь к разряду разумных лицемерок. Я твердо знала, что мне суждено править моим народом, и именно я, а не кто-нибудь другой положит конец всем этим бессмысленным и жестоким гонениям. Подданным я нужна живая, а не мертвая. Когда придет час, они простят мне несколько слов, произнесенных на латыни.

Мэри тяжело болела, муж сбежал от нее с огромным облегчением. Филипп считал, что своего достиг — брак заключен, Испания и Англия соединены, еретическое королевство вернулось в католическую веру, на площадях пылают костры. Одним словом, все обстоит так, как должно быть.

И Испанец был прав — наша страна стала такой же несчастной, как его королевство. Стареющая Мэри забросила все дела, мечтая только об одном — родить ребенка.

Ее болезненным состоянием пользовались Гардинер и Боннэр, эти испанские прихвостни, чьи руки были по локоть в крови.

Сколько выдающихся людей закончили жизнь на костре: Николас Ридли, епископ Лондонский; Хью Латимер, епископ Винчестерский; Джон Хупер, епископ Глостера и Ворчестера. Перед казнью многие мученики вели себя с потрясающим мужеством, а толпа наблюдала за их страданиями в мрачном безмолвии.

В народе повторяли слова, которые Хью Латимер произнес перед смертью. Его сжигали рядом с несчастным Николасом Ридли, и Хью крикнул: «Утешьтесь, мастер Ридли! Сегодня мы зажжем свечу, которая по Божьей милости никогда не угаснет!»

Это были красивые слова, произнесенные на пороге мучительной смерти.

Вскоре на костер отправили и Томаса Краммера. Ранее этот пастырь, устрашившись казни, отказался от протестантской веры. Я не могла винить его за это — наоборот, мне казалось, что Краммер поступил мудро. Однако вскоре, не выдержав угрызений совести, Краммер публично объявил, что отвергает католицизм, и за это угодил на костер. Уже привязанный к столбу, он протянул перед собой правую руку и громко крикнул: «Эта рука писала лживые слова, дабы спасти бренное тело. Пусть же она сгорит первой!»

Чуть позже Краммер воскликнул: «Эта рука согрешила!» Он так и стоял с протянутой рукой, а пламя подбиралось все ближе и ближе… — Моя сестра сошла с ума, — сказала я Кэт. — Народ никогда ее не простит. Англичане долготерпеливы, однако Мэри уже добилась того, что ее ненавидят. Неужели она совершенно не понимает своих подданных?

— Народ терпеливо ждет, пока наступит ваш черед, миледи, — серьезно ответила Кэт. — Все живут только этим днем.

Я посмотрела ей в лицо и поняла, что она говорит правду.

* * *

Неудивительно, что вскоре начались мятежи. Страна не желала более терпеть королеву и ее кровавых подручных. Я очень боялась этих восстаний, ибо каждое из них неизбежно связывали с моим именем. Мне очень хотелось, чтобы люди поняли: нужно набраться терпения, мятежи и бунты до добра не доведут. Здоровье Мэри все ухудшалось, ее безумие стремительно развивалось. Последовала еще одна ложная беременность, а религиозный фанатизм сестры перерос в настоящее сумасшествие. Все свидетельствовало о том, что дни Мэри сочтены. Нужно было всего лишь набраться терпения и подождать, пока королева сама перейдет в мир иной. В случае гражданской войны неминуемо найдутся подданные, которые встанут на сторону законной власти, и тогда начнется большая смута.

Первый заговор возглавил сэр Генри Дадли, дальний родственник моего Роберта, который, к счастью, не имел отношения к этой авантюре. Заговорщиков поддерживал французский король, весьма недовольный сближением Англии и Испании. Разумеется, мятежники объявили, что намерены свергнуть Мэри и посадить на престол меня.

Французский посол де Ноайе внезапно проникся ко мне дружеским расположением и постоянно твердил, что ради меня готов на что угодно. Я очень хорошо понимала, что эта «дружба» представляет для меня немалую опасность.

В заговоре Генри Дадли были замешаны два дворянина из моей свиты — Пэкем и Верн. Когда я узнала об этом, мне стало дурно — теперь подозрение неминуемо падет на меня.

Заговор был раскрыт, дворян арестовали, а хуже всего было то, что вместе с ними забрали и Кэт Эшли, и ни в чем не повинного Баптиста Кастильоне, юного итальянца, обучавшего меня своему языку. Арестовали также нескольких дам из моей свиты. Всех, кроме Кэт, заточили в Тауэр, а ее, самую близкую мою наперсницу, отправили в тюрьму Флит. Начались страшные дни. Я представляла себе, как моя обожаемая неразумная Кэт под пыткой делает самые чудовищные признания. От невыносимого напряжения у меня началась желтуха, я слегла, и со стороны мое поведение, должно быть, выглядело как косвенное признание вины.

В эти страшные дни произошло лишь одно радостное событие: мой заклятый враг Гардинер умер. К сожалению, не на плахе, а в собственной постели, вполне мирно и достойно.

Так или иначе, одним врагом стало меньше, впрочем, я не сомневалась, что найдутся желающие занять освободившееся место.

Я лежала в кровати, а в замке происходил обыск. Ничего подозрительного сыщикам обнаружить не удалось, но в комнате Кэт нашли памфлеты «сомнительного», то есть протестантского содержания. Мне стало совсем худо — я знала, что для бедняжки Кэт это может закончиться костром.

Душевные терзания были невыносимы. Я не хотела, чтобы близкие мне люди расплачивались жизнью за дружбу со мной.

Несчастья сыпались одно за другим. На севере Англии объявился самозванец, заявивший, что он — Эдуард Куртенэ и к тому же мой законный супруг. Все это было полнейшей чушью, и поначалу я не слишком испугалась. Правда, самозванец — молодой человек с пышной гривой золотистых волос — был очень похож на Плантагенетов. Мой прапрадед отличался любвеобилием и неразборчивостью в связях, поэтому в Англии можно было сыскать немало женщин и мужчин, являвшихся незаконными отпрысками древнего рода.

Восстание мнимого Эдуарда Куртенэ разрасталось, и спасло меня лишь то, что к тому времени Гардинер, главный мой обвинитель, успел умереть.

Французский посол проявлял ко мне все больший интерес, я постоянно получала от него уверения в пылкой дружбе. Де Ноайе советовал мне отправиться ко двору короля Франции, где я могла бы спокойно переждать смутное время, дабы в положенный срок взойти на престол.

Еще несколько месяцев назад я с негодованием отвергла бы подобное приглашение, усмотрев в нем ловушку, ведь мне было отлично известно, что Генрих II мечтает добыть английскую корону для своей невестки Марии Стюарт. Однако в столь ослабленном состоянии я утратила способность рассуждать здраво. Теперь мне самой странно, как я могла чуть не угодить в расставленный капкан, видимо, болезнь ослабляет не только тело, но и рассудок. Мне очень хотелось уехать подальше из страны, раздираемой смутой и заливаемой кровью. Мысль о спокойной жизни при пышном французском дворе выглядела весьма заманчиво.

Я отправила письмо своей доброй подруге леди Суссекс и попросила ее разузнать поподробнее о намерениях французского посла.

И тут произошло истинное чудо. Я и сегодня уверена, что само Провидение спасло меня от неминуемой гибели.

Когда леди Суссекс отправилась к французскому послу, де Ноайе уже покинул Англию. Дело в том, что обнаружилась его связь с мятежником Дадли и посланника попросили немедленно покинуть пределы страны. Его обязанности временно исполнял брат де Ноайе, епископ Акский.

Для меня так и осталось загадкой, почему епископ спас меня, но факт остается фактом: он разрушил весь замысел своего брата. Впрочем, я не исключаю, что епископ выполнял прямой приказ французского короля, который решил, что в интересах его страны лучше оставить меня в Англии. Как бы то ни было, епископ Акский сказал леди Суссекс, что ехать во Францию мне ни в коем случае нельзя, ибо я никогда оттуда не вернусь. Мое место здесь, в Англии, поскольку корона вот-вот сама упадет мне в руки.

Когда леди Суссекс пересказала мне содержание этой беседы, я поняла, какую чудовищную глупость была готова совершить. Бросившись на колени, я возблагодарила Господа за милосердие, которое Он мне явил.

Итак, я решила остаться. Многие опасности остались позади, приближалась развязка, и я знала, что еще немного выдержки, и мне достанется победа.

Я написала письмо королеве, уверяя ее в своей безграничной преданности. Дворяне Пекэм и Верн действительно состояли в моей свите, но я понятия не имела об их участии в заговоре. К мятежу Генри Дадли имею столь же мало отношения, как к пресловутому «Эдуарду Куртенэ», называющему себя графом Девонширом. К тому времени уже установили истинное имя самозванца — им оказался некий Клюбери.

В Хэтфилд вернулись мои приближенные, и в их числе Кэт. Настроение сразу же улучшилось, ко мне вернулись силы, и я не уставала удивляться затмению рассудка, которое едва не стоило мне жизни.

Я жила в Хэтфилде не в заточении, но и не на свободе. Покидать пределы замка без специального разрешения королевы мне не позволялось, а о каждом моем поступке ее величеству немедленно сообщалось.

* * *

В феврале следующего года Филипп вернулся в Англию.

К этому времени здоровье моей сестры несколько поправилось, и я вновь забеспокоилась, не родит ли она ребенка. Я не знала, как поведет себя Филипп в ответ на первые проявления зреющего в стране недовольства. Можно было не сомневаться, что Испанец вернулся в страну не просто для того, чтобы повидаться с женой.

Вскоре меня самым сердечным образом пригласили пожаловать ко двору. Мэри сообщила, что наконец поверила в мою невиновность. Я догадалась, что к этому приложил руку Филипп, и эта мысль немало меня позабавила.

Когда я въехала в Лондон через Смитфилд по Флит-стрит, горожане шумно приветствовали меня. Я боялась, что уступчивость в вопросах веры плохо скажется на отношении ко мне простого народа, но мои добрые англичане всегда отличались здравомыслием и отлично поняли: я перешла в католичество, чтобы сохранить себе жизнь, а жизнь мне нужна, дабы я могла принести пользу своей стране, когда наступит мой час.

Лондонцы бурно выражали мне свою любовь, и я показывала всем своим видом, что благодарна за понимание.

Вернуться ко двору в качестве любимой сестры королевы и наследницы престола было приятно. Всем этим я была обязана Филиппу. Он явно не остался равнодушен к моей молодости и привлекательности, а в соединении с английской короной сии достоинства и вовсе должны были казаться ему ослепительными. Конечно, я не собиралась выходить замуж за этого человека, но не в моих интересах было разрушать его иллюзии.

Мэри была куда проще, чем ее супруг. Бедняжка не могла нарадоваться на дружбу и взаимопонимание, столь внезапно установившиеся между ее мужем и сестрой. Мэри боялась, что Филипп будет относиться к вчерашней еретичке с подозрением и неприязнью, но все тревоги оказались беспочвенными. У меня возникло ощущение, что Филипп дожидается смерти своей супруги с плохо скрываемым нетерпением.

Каково же было мое удивление, когда Испанец вновь заговорил о моем браке с Филибером Савойским. Я заволновалась — неужели мой расчет неверен и я ошиблась в Филиппе? Что будет, если он выдаст меня замуж за иностранца? Кто займет трон Англии? Неужто Филипп надеется стать единоличным государем нашей страны? Вряд ли. При всей своей испанской надменности он должен понимать, что это невозможно.

Моя решимость была непреклонной. Я объявила, что твердо намерена остаться девицей, мысль о замужестве вызывает у меня отвращение.

Филипп печально вздохнул и обронил, что его друг Филибер — лучший из мужчин. Тогда я заметила, что мне известно о связи принца Савойского с герцогиней Лотарингской. «Лучший из мужчин» слыл ветреником, а такой муж мне тем более не нужен.

Филипп ничего не ответил, но впоследствии, как мне сообщили, потребовал от жены, чтобы она настояла на этом браке. В конце концов Мэри — королева, а я ее подданная и должна подчиниться. Вновь поведение Испанца поставило меня в тупик.

Пройдет время, и я еще не раз получу возможность убедиться, сколь хитроумен и опасен этот человек.

Начался новый мятеж. Его подняли сэр Томас Стаффорд, долгое время живший при французском дворе и снискавший расположение Генриха II. Французскому королю не давал покоя союз, заключенный между Англией и Испанией после бракосочетания Мэри с Филиппом. И то, что моя сестра во всем беспрекословно подчинялась своему супругу.

Стаффорд высадился в Йоркшире и довольно легко захватил замок Скарборо. Он обнародовал манифест, в котором объявил народу, что, выйдя за Филиппа, королева отдала страну на милость испанцев, а те только и мечтают поработить и закабалить добрую старую Англию. Далее Стаффорд сообщал, что в королевство вот-вот прибудет испанская инквизиция. Стаффорд надеялся, что под его знамена соберется множество противников католицизма, однако ему не хватило осторожности. При французском дворе было множество испанских и английских шпионов, поэтому планы Стаффорда стали известны заранее.

В Йоркшир была направлена армия под командованием графа Вестморленда, и вскоре войско Стаффорда, состоявшее из необученных новобранцев, потерпело поражение. Самого Стаффорда взяли в плен, быстро осудили и приговорили к позорной казни: в мае его повесили в Тайберне, затем бездыханное тело было четвертовано.

К счастью, обвинить меня в соучастии оказалось не так-то просто, хотя в случае свержения Мэри единственным законным претендентом на престол могла считаться только я.

Филиппу не терпелось поскорее уехать из Англии, сердце его принадлежало Испании. Думаю, ему немало досаждали навязчивые ласки жены, а ее болезненное, увядшее лицо вызывало отвращение. Будь Мэри чуть посдержанней, возможно, Испанец погостил бы в наших краях подольше.

Воспользовавшись тем, что королева и ее министры озлоблены на французов из-за мятежа Стаффорда, Филипп добился, чтобы англичане более активно участвовали в войне с французами. Уже одного этого было достаточно, чтобы считать приезд Испанца в Англию небесполезным. Филиппу не удалось выдать меня замуж, но зато он сумел втянуть островное королевство в конфликт с Францией.

После отъезда мужа Мэри совсем сникла, и на нее невозможно было смотреть без жалости. Она была так безутешна, так некрасива, так несчастна и в глубине души наверняка догадывалась, что Филипп ее совсем не любит. Как это ни странно, мы с ней вновь сблизились, ведь несмотря на все политические интересы и противоречия, мы все же были родными сестрами, а Мэри ужасно страдала от одиночества. У королевы не было искренних друзей, и я превратилась в единственное звено, связывавшее ее с внешним миром.

Отлично все понимая, я старалась быть нежной и внимательной, но настоящей любви к сестре испытывать не могла; глядя на нее, я все время вспоминала о несчастных, отправленных ею на костер. Всякий раз, проезжая по улицам Лондона, я чувствовала, как со Смитфилдского поля доносится тошнотворный запах горелого человеческого мяса. При этом Мэри не испытывала ни малейших угрызений совести, считая, что творит благое дело.

Да, Мэри была несчастна, но такая уж ей выпала доля. Она слишком много страдала в юности, видела, как унижают и оскорбляют ее мать. Если бы Мэри вышла замуж в более молодом возрасте, родила детей, у нее был бы совсем другой характер. В сущности, она была не только проще, но и гораздо честнее, чем я. Я могла притворяться, изображать дружеские чувства, преследуя свои интересы, могла ради спасения своей жизни прикинуться католичкой, Мэри же на притворство была не способна и всегда поступала так, как считала правильным.

Мы часто сидели вдвоем и вели долгие задушевные разговоры. Мэри сказала, что все еще надеется забеременеть. Я ответила, что желаю ей всякого блага, мысленно добавив: только не ребенка.

Иногда я просыпалась ночью в холодном поту, ибо мне снилось, что Мэри родила здорового красивого мальчика. Очнувшись от кошмара, я твердила себе, что это совершенно невозможно. Мэри слишком стара и больна.

Я надеялась, что ее царствование продлится недолго, мне хотелось стать королевой, пока я молода, свежа, полна сил. Придворные осыпали меня лестью, но я давно уже поняла: чем ближе к трону, тем льстивее комплименты окружающих. Конечно, мне хотелось верить всем этим похвалам, воображать себя писаной красавицей, но в трезвые минуты я отлично понимала, что многие придворные дамы куда краше. Правда, фигура у меня была тонкая и стройная, кожа белая и гладкая, руки маленькие и изящные. В общем, если принять во внимание королевскую кровь, меня и в самом деле можно было счесть красавицей. Я хотела проехать по улицам своего стольного города юной и прекрасной, чтобы народ восхищался и любовался мной.

Дни проходили попеременно то при дворе, то в Хэтфилде. В загородном замке меня по-прежнему денно и нощно охраняли, и, прибывая туда, я вновь чувствовала себя полупленницей.

Сэр Томас Поуп всячески старался рассеять это впечатление. Когда в окрестных лесах появлялся зверь, сэр Томас немедленно собирал ловчих и гончих и устраивал охоту, которая превращалась в пышную церемонию. Я ехала верхом в сопровождении фрейлин в белых платьях и слуг в зеленых ливреях. Когда лань или оленя загоняли, мне выпадала честь собственноручно перерезать затравленному зверю горло.

Тем временем на меня свалилось новое сватовство. Густав Ваза, король Шведский, задумал женить на мне своего сына Эрика. Хоть я решительно отказалась от этой партии, все же в глубине души было приятно, что женихи один за другим добиваются моей руки.

Отношения с Мэри улучшились настолько, что она теперь присылала за мной королевскую баржу, разукрашенную шелками и парчой. На этой барже я совершала по реке путешествие в Ричмонд, и по дороге мне оказывали все почести, подобающие наследнице престола. Беседовать с Мэри было не всегда приятно, но я умела искусно повернуть разговор в нужное русло. Мэри уверилась, что я искренне приняла католичество, а мне и в голову не приходило ее переубеждать. На всякий случай я избегала говорить о религии, побаиваясь, что разговор может зайти об ужасных казнях и гонениях и тогда я не сумею совладать с собой.

На сей раз Мэри не стала настаивать на моем браке. Король Шведский совершил непростительную ошибку — обратился ко мне напрямую, минуя королеву, и я воспользовалась этой оплошностью — сказала сестре, что без ее соизволения все равно никогда не вышла бы замуж. Мэри осталась очень мной довольна. Когда я обронила, что вообще не намерена обзаводиться семьей, она ответила:

— Ничего, настанет день, и вы передумаете.

— Нет, я хочу остаться девицей.

Мэри улыбнулась и с важным видом заметила:

— В замужестве обретаешь великое счастье.

Великое счастье! Можно подумать, она обрела его с Филиппом! Он женился на ней исключительно из политических соображений, ночные визиты к супруге явно вызывали у него отвращение — то была неприятная обязанность, с которой следовало побыстрее покончить, дабы затем сбежать к «дочке кузнеца». Если бы Мэри не вышла замуж, она бы не дошла до такого жалкого, униженного состояния.

Чем больше я размышляла о замужестве, тем меньше к нему стремилась, да и воспоминания об участи моей матери, Анны Болейн, укрепляли меня в этой решимости.

Безопаснее всего было разговаривать с Мэри о будущем ребенке (она вновь уверила себя, что беременна). Я вышивала пеленки, и Мэри восхищалась моим искусством.

У меня так и стоит перед глазами эта сцена: моя сестра держит в руках крошечную младенческую рубашонку, а лицо ее лучится тихим счастьем. Я смотрела на нее, и у меня разрывалось сердце, ведь все вокруг знали, что ребенка Мэри родить не может.

Королева подобрела ко мне, а я к ней. Ведь я знала, что Мэри — просто одинокая женщина, задыхающаяся без любви. Она говорила о муже с огромной нежностью, в ее устах он превращался в идеальное, совершенное существо.

— Великий человек, — говорила Мэри, — и великий король. Мне необычайно повезло, что я стала его женой.

Довести меня до слез было не так-то просто, но в такие минуты я чувствовала, что вот-вот разрыдаюсь.

Беседуя со мной, Мэри рассеянно крутила на пальце золотое кольцо с черной эмалью. Она называла его венчальным.

— Я часто смотрю на это кольцо, — говорила королева, — и оно напоминает мне о Филиппе. Я не сетую на то, что ему часто приходится бывать в отъезде, ведь он должен править огромной империей, хотя, конечно, я предпочла бы, чтобы он все время был рядом. Настанет день, сестра, и вы узнаете, какое блаженство жить с любящим мужем.

Я едва сдержалась, чтобы не ответить ей, как мало привлекает меня перспектива получить в мужья циничного властолюбца вроде Филиппа.

— Я очень дорожу этим кольцом, — продолжала королева. — И поклялась, что, пока живу, оно никогда не расстанется с моим пальцем.

Я взяла ее руку и поцеловала.

— Надеюсь, сестра, что кольцо пробудет здесь долго-долго.

В ту минуту я даже не лицемерила, мне было искренне жаль Мэри.

Что хорошего сулила ей жизнь? Разочарования, растоптанные надежды, бессердечие мужа, одиночество?

Мэри прониклась ко мне такой дружеской симпатией, что даже согласилась навестить меня в Хэтфилде. Сэр Томас Поуп пришел в неописуемое волнение, и мы долго обсуждали, как будем развлекать ее величество. Ее приезд должен был обойтись мне в круглую сумму, однако сэр Томас, человек весьма состоятельный, пообещал, что не пожалеет собственных средств ради такого торжественного случая. Он владел прекрасным собранием гобеленов, на которых была изображена осада Антиохии, и мы решили украсить этими гобеленами покои королевы.

Когда комнаты, предназначенные для ее величества, приняли подобающий вид, сэр Томас затеял со мной серьезный разговор.

— Не думаете ли вы, миледи, что рано или поздно королева принудит вас к замужеству?

— Сэр Томас, я раз и навсегда решила, что никогда не выйду замуж.

Поуп снисходительно улыбнулся.

— Ваше высочество, когда-нибудь вам встретится человек, который заставит вас передумать.

— Дорогой сэр, я не знаю, что ожидает меня в будущем, но клянусь Господом Богом, сейчас я не согласилась бы выйти замуж даже за самого великого государя Европы.

Сэр Томас снова улыбнулся, считая, что я говорю глупости.

— Хватит об этом, — одернула его я. — Нам нужно подготовить спектакль, чтобы королева не скучала.

И мы вновь занялись приготовлениями.

Когда приехала королева, ее угостили праздничным ужином, а затем хор мальчиков из собора святого Павла разыграл мистерию. Мы специально подобрали благочестивый сюжет, который должен был прийтись королеве по вкусу. Мальчики пели, я подыгрывала им на клавесине. Звонкие ангельские голоса привели королеву в восторг.

В целом визит прошел весьма удачно, и королева прониклась ко мне еще большим благоволением. Она уже не подозревала меня в злокозненных замыслах. Смотреть на ее желтое лицо и раздутое тело было тяжело, я уже не сомневалась, что дни ее сочтены.

Тот год выдался для Мэри особенно горьким, ей пришлось окончательно смириться с тем, что у нее никогда не будет потомства. Раздутие живота объяснялось не беременностью, а какой-то внутренней болезнью. Теперь и сама Мэри, и ее муж, и народ не сомневались, что престол унаследую я. Наступил новый год, суливший мне великие свершения, а Мэри — одни несчастья.

Город Кале, единственное континентальное владение, оставшееся под властью Англии после всех завоеваний Эдуарда III и Генриха V, оказался под угрозой. Французы, разгневанные союзом Англии с Испанией, подступили к городу с большим войском, и холодным январским утром комендант гарнизона сдал крепость герцогу де Гизу.

Мэри была в отчаянии. Потеря Кале совершенно выбила ее из колеи. Сам по себе этот порт не имел особого значения, а защищать его от французов было жуткой морокой, однако в течение нескольких поколений присутствие англичан в Кале означало, что Британия не оставила своих притязаний на французскую корону. И вот с последним владением на материке пришлось расстаться. Мэри понимала, что виновата в этом она сама — не нужно было соглашаться на военный союз с Испанией.

Впрочем, я не уверена, что моя несчастная сестра до конца осознавала, сколь губительным для королевства оказалось сближение с Испанией. По всему королевству пылали костры, палачи жгли «еретиков» обоего пола. Люди не скоро забудут мученическую кончину Краммера, Ридли, Латимера и Хупера. Брак с иноземным принцем был заключен для того, чтобы королева произвела на свет наследника, однако этого не произошло, а теперь еще мы потеряли Кале.

Обезумев от горя, королева потребовала от Государственного Совета приложить все усилия, чтобы вернуть город, который она назвала «главной жемчужиной королевства». Государственные мужи ответили, что стоимость военной операции будет слишком велика, а еще дороже обойдется оборона города в будущем. Совершенно очевидно, что французы не угомонятся и будут пытаться захватить Кале вновь и вновь, с точки зрения Совета, городок не стоил подобных расходов.

Тогда Мэри погрузилась в скорбь. Она заявила, что слово «Кале» написано кровавыми буквами на ее сердце.

Жизнь в Хэтфилде понемногу менялась. Я чувствовала, что надзор за мной ослаб. Сэр Томас Поуп всегда был мне верным другом, но в последнее время число моих друзей и доброжелателей стало стремительно увеличиваться. В Хэтфилд валом повалили придворные, обращавшиеся со мной так, словно я уже стала королевой.

Одним из самых преданных и давних друзей был сэр Николас Трогмортон, ревностный протестант. Иногда он даже пугал меня своим фанатизмом, ибо я всегда была противницей религиозной нетерпимости, в какие одежды она ни рядилась бы.

Однако сэр Николас был моим искренним доброжелателем, тем более что я, несмотря на свое вынужденное отступничество, являла собой единственную надежду английских протестантов. Во время мятежа Уайета на сэра Николаса пало подозрение, и он едва избежал эшафота. Этот джентльмен прекрасно разбирался в вопросах политики и был отлично осведомлен о положении дел при дворе. Он навещал меня в Хэтфилде все чаще и чаще, от него-то я и знала, что здоровье королевы ухудшается с каждым днем.

— Она еще не умерла, а по стране ходят слухи о ее смерти, — говорил Трогмортон.

— Слухам доверять нельзя, — ответила я.

— Сущая правда, ваше высочество, но королева и в самом деле находится на смертном одре. Правда, болтать о ее болезни запрещено — за это людей приковывают к позорному столбу.

— Я не поверю в смерть королевы, пока не получу неопровержимых доказательств. Продолжаются ли казни?

— Да, костры по-прежнему горят. Кажется, королева полагает, что таким образом обеспечит себе посмертное блаженство. Когда я покидал Лондон, там собирались казнить бедную женщину, которую звали Элис Драйвер. Я имел возможность наблюдать ее последние минуты. Палач отрезал несчастной уши, а она кричала и называла ее величество Иезавелью.

Я содрогнулась.

— И это творится с ведома королевы… Да еще на пороге смерти!

— Королева считает, что сии деяния угодны Господу.

— Это недоступно моему пониманию, мастер Трогмортон.

— Взгляды подданных обращены к Хэтфилду, ваша милость. Все говорят, что бедам придет конец, когда наступит ваш черед.

— Так и будет, Николас, друг мой. Так и будет. Но нужно проявлять осторожность. Я слишком часто смотрела в лицо смерти и не успела по ней соскучиться. У меня множество врагов, и у них еще есть время, пока жива королева, объединиться.

— Уже недолго ждать, миледи.

— Ваши речи безрассудны. Я и близко не подойду к трону, пока не узнаю из достоверного источника, что сестра действительно мертва. У нее есть кольцо, с которым она не расстается ни днем, ни ночью. Это кольцо она называет венчальным, потому что ей подарил его Филипп. Я поверю, что Мэри и в самом деле умерла, когда посланец покажет мне перстень.

— Я буду считать своим долгом, ваше высочество, известить вас о случившемся первым.

Дни ожидания тянулись бесконечно медленно. Каждое утро, просыпаясь, я спрашивала себя: может быть, сегодня?

* * *

От посетителей и доброжелателей не было отбоя. Все спешили засвидетельствовать почтение наследнице престола. Я неоднократно говорила Кэт Эшли:

— Многих ли из этих людей увидели бы мы здесь, если б корона не находилась от меня так близко? Любит ли кто-нибудь из них принцессу Елизавету на самом деле? Думаю, большинство заботится лишь о своей карьере.

— Ах, любовь моя, монархам всегда трудно определить, искренне их любят или нет, — говорила Кэт, проявляя несвойственную мудрость.

— Да, с уверенностью этого сказать нельзя. А если так, то лучше и не ломать себе голову… Разве что захочешь обмануться.

— Как вы умны, госпожа, — поразилась Кэт.

Во всяком случае, в любви Кэт я не сомневалась. Она хранила мне верность в самые черные дни, и я знала, что так продлится до тех пор, пока смерть не разлучит нас.

Вскоре в Хэтфилд явился посетитель, чей визит поверг в смятение и Кэт, и меня. Правда, я умела скрывать свои чувства гораздо лучше, чем моя наперсница.

Кто же он, человек, заставивший учащенно биться мое сердце, — а ведь я привыкла принимать в Хэтфилде самых разных визитеров? Высок, широкоплеч, изящен. Темные волосы, черные глаза, свежий свет лица, классически прекрасные черты — но не точеные, а слегка грубоватые, как и подобает истинному мужчине. Мой гость был богато и со вкусом одет. Более красивого и привлекательного кавалера я не встречала за всю свою жизнь, даже великолепный Томас Сеймур не шел с ним ни в какое сравнение.

Когда мне сказали, что лорд Роберт Дадли умоляет принять его, я вспыхнула от волнения. Я помнила его мальчиком, с которым танцевала на балу, и уже тогда он не был похож на остальных. Помнила я и заключение в Тауэре, когда его поддержка и внимание так много для меня значили. И вот Роберт явился в Хэтфилд, чтобы предстать передо мной во плоти.

Я решила принять его в аудиенц-зале.

Завидев меня, Дадли пал на колени. Я протянула ему руку, он поцеловал ее и взглянул на меня снизу вверх.

— Добро пожаловать в Хэтфилд, лорд Роберт.

— Моя милостивая госпожа, как великодушно с вашей стороны согласиться принять меня.

— Вовсе ни к чему стоять на коленях, — сказала на это я.

Роберт поднялся, и я увидела, как он статен и высок. К немалому своему удовольствию, отметила, что он смотрит на меня не только с глубоким почтением, но и с чувством куда более нежным.

— Зачем вы приехали, лорд Роберт? — спросила я, чтобы скрыть смущение. — По той же самой причине, что и остальные посетители?

— Я только что вернулся с войны.

— Что ж, надеюсь, вы хорошо послужили отчизне. А затем, следуя примеру прочих, решили наведаться ко мне?

— Я привез вам золото, — заявил Роберт. — Продал кое-какие поместья, чтобы иметь под рукой свободные деньги. Надеюсь, они вам понадобятся, но если разразится междуусобица, можете на них рассчитывать.

— Так вы привезли мне деньги!

— Да, мой слуга доставит их незамедлительно. Если придется сражаться за то, что вам принадлежит по праву, располагайте мной. Ваша победа мне дороже любых земных благ.

— Вы настоящий друг. Благодарю вас.

— Было время, когда мы с вами были пленниками Тауэра, — продолжил он, не сводя с меня глаз. — Помните, там был маленький мальчик…

— Мартин, — перебила его я. — Он доставлял мне ваши послания.

— Так вы не забыли! А я и не надеялся. Знайте же, что я всегда буду рядом, когда вам понадобится помощь.

— Спасибо, милорд. Я охотно принимаю ваш дар и вашу дружбу.

— Отныне я всегда буду неподалеку. Между Хэтфилдом и столицей слоняется немало всякого подозрительного люда. Королева очень больна. Как знать, не превратится ли для вас Хэтфилд в новую тюрьму.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы не хуже меня знаете, сколь опасен мир, в котором мы живем, ваше высочество.

— Против меня существует заговор?

— Мне об этом ничего не известно. Придворные знают, что я ваш страстный сторонник, и злоумышленники ни за что не посвятили бы меня в свои планы.

— И тем не менее, — довольно резко произнесла я, — вы пытались возвести на престол Джейн Грей.

— Не я, а мой отец. Я исполнял сыновний долг, не более, но вашему высочеству не изменял никогда. Моя жизнь, мои земли и богатства принадлежат вам. Сумма, которую я жертвую на наше общее дело, — не более чем символ. Все, чем я владею, ваше — эти руки, это сердце, эта голова.

Я растроганно протянула ему руку, и Роберт приник к ней жадным поцелуем. Пожалуй, он держался слишком дерзко, но, честно говоря, мне это даже нравилось.

— Благодарю вас, милорд. Теперь вы можете идти. Я не забуду вашего великодушия. Но учтите — настанет день, когда я напомню вам о вашей клятве.

— Повторяю: я явлюсь по первому зову.

Он низко поклонился и вышел.

Я вернулась к себе. Мне хотелось побыть в одиночестве, поразмыслить о случившемся, вспомнить каждый жест, каждое слово, страстное и нежное выражение его глаз.

Ничего, сказала я себе. Скоро я увижу его вновь, а к тому времени, возможно, уже буду королевой.

* * *

Мэри знала, что умирает. Мне рассказали, что она получила письмо от Филиппа, в котором он настоятельно просил ее назначить меня наследницей престола. Однако мнение Филиппа тут мало что значило, я и без Испанца являлась законной наследницей — так гласило завещание отца. Мэри не могла ни объявить меня своей преемницей, ни лишить этого права. Настойчивость Филиппа свидетельствовала о том, что он не оставил своих планов касательно женитьбы; должно быть, его очень беспокоили козни французов, вознамерившихся усадить на трон Марию Стюарт. К тому же мысль о женитьбе на молодой и привлекательной принцессе должна была ему импонировать. С присущей ему самоуверенностью он не сомневался, что сумеет подчинить меня своей воле. О, как же он ошибался!

Я несколько удивилась, когда ко мне явились два члена Государственного Совета. Поначалу я подумала, что они привезли мне официальное извещение о смерти королевы, и никак не могла решить, верить им или нет — не ловушка ли это? Когда я сказала Трогмортону, что не поверю в смерть Мэри до тех пор, пока мне не покажут ее кольцо, я нисколько не преувеличивала.

Однако посланцы Государственного Совета явились не для того, чтобы приветствовать новую королеву. Они поклонились со всем почтением, и один из них сказал:

— Ее величество послало нас сообщить вашему высочеству, что объявляет вас своей официальной наследницей. Однако есть три условия, которые вы должны выполнить. Первое: состав Государственного Совета должен остаться прежним. Второе: никаких религиозных реформ. И третье: вы должны будете расплатиться по всем долгам и кредитным обязательствам ее величества.

Я почувствовала, как во мне закипает гнев, однако взяла себя в руки и спокойно ответила, что охотно соглашаюсь выполнить третье из условий.

— Что же до остальных двух, — продолжила я, — то никаких обещаний давать я не намерена. Королева не властна ни назначить меня наследницей, ни лишить этого титула. Он принадлежит мне по законному праву. Со всем почтением я заявляю, что сама выберу себе советников, ибо Мэри в свое время поступила так же.

Я видела, что достопочтенные мужи ошарашены таким ответом. Кажется, они пребывали в полной уверенности, что осчастливят меня своим сообщением. Однако вопрос религии требовал более осторожного ответа, и, выдержав паузу, я выразилась так:

— Что же касается религии, то в делах веры я намерена прислушиваться к голосу Господа и поступать так, как будет угодно Ему.

Тут советники и вовсе смутились. По опыту я знала, что в вопросах религии безопаснее всего ссылаться на Господа, ибо никто не смеет возражать против вмешательства столь высокого покровителя.

Советники удалились в тягостных раздумьях, а я поняла, что близка к короне, как никогда.

* * *

Следующим посетителем был граф де Фериа, посол Филиппа Испанского. Он держался чрезвычайно учтиво, а я уже не боялась всемогущего посланника испанского двора, как в прежние времена, вот почему решила обойтись с графом прохладно. Как только моя сестра умрет, и он, и его господин утратят всякую власть на Англией. Пусть же знают, что лакомый кусочек вот-вот выпадет из их когтей.

Посол начал с того, что передал самые наилучшие пожелания своего государя.

— Он всегда относился к вашему высочеству с неизменным расположением, — сказал де Фериа. — Позвольте напомнить вашему высочеству, что именно благодаря моему господину вы в свое время были возвращены ко двору.

— Я помню.

— Более того, именно мой государь убедил королеву сделать вас наследницей престола. Полагаю, вы должны испытывать к его величеству благодарность.

Трудно было сделать замечание более бестактное и неуместное. Ведь я настаивала на том, что право наследования закреплено за мной самой природой, а вовсе не волей моей сестры или ее супруга. Поэтому я произнесла ледяным тоном:

— Я унаследую престол по праву рождения. Такова была воля моего покойного отца. Что бы ни писал ваш господин моей сестре, трон в любом случае достался бы мне, ибо такова воля народа Англии.

— Но все же вы не станете отрицать, что мой государь всегда проявлял к вам дружеские чувства.

— Что ж, дружба предпочтительнее вражды. Я намерена и впредь поддерживать добрые отношения со всеми, кто желает моей стране блага.

— Женившись на вашей сестре, мой господин стал королем Англии.

— Нет, он всего лишь стал консортом королевы, да и провел с ней не так уж много времени.

— Важные государственные дела требовали присутствия его величества в Испании.

— А теперь важных дел у него станет еще больше, — сказала я, намекая на смерть императора Карла, скончавшегося в предыдущем месяце.

Де Фериа не стал с этим спорить. Я смотрела на него с улыбкой, представляя, как он будет рассказывать о нашей беседе своему господину.

— Как вам известно, — продолжила я, — ваш повелитель не раз принуждал меня к браку с Филибером Савойским. Если бы я послушалась Филиппа, где бы я сейчас была? Уж, во всяком случае, не здесь. С моей стороны было бы крайне неразумно уступить желаниям вашего короля.

— Мой государь полагал, что этот брак составил бы ваше счастье. Его величество всегда желал вам только добра.

Я решила, что это уж чересчур, и резко ответила:

— Ваш король всегда желал добра только себе и своей стране. Впрочем, это совершенно естественно для монарха. Однако моей сестре не следовало выходить за него замуж — сочетавшись браком с иностранцем, она утратила доверие и любовь народа.

Де Фериа сохранял невозмутимость. Должно быть, он получил от своего господина задание прощупать почву — как я отнеслась бы к сватовству Филиппа. Моя позиция показалась графу слишком неуступчивой, и он решил отложить разговор на будущее. К тому же жена Филиппа, моя несчастная сестра, все еще была жива.

Испанец удалился с весьма кислым выражением лица, и у меня осталось ощущение, что я провела эту беседу совсем неплохо.

* * *

Напряжение все нарастало. Королева умирала. Жить ей осталось считанные дни. Однажды, гуляя по саду, я услышала стук копыт, во двор стремительно влетел небольшой отряд всадников. Я замерла на месте, сердце мое колотилось.

Это были члены Государственного Совета, и привести сюда из могло только одно…

Они спешились, приблизились ко мне и опустились на колени.

— Храни Боже королеву Елизавету! — воскликнули они, по очереди облобызали мою руку и дали клятву служить верой и правдой.

Я слушала и смотрела, вся трепеща. Это был счастливейший миг моей жизни.

Но даже в эти радостные минуты я не могла избавиться от едва ощутимого привкуса горечи — слишком много потрясений пришлось мне пережить.

Как часто в самые тягостные мгновения жизни я просила Кэт прочесть мне сто восемнадцатый псалом: «Князья сидят и сговариваются против меня, а раб Твой размышляет об уставах Твоих. Откровения Твои — утешение мое, и уставы Твои — советники мои». Я так часто слышала эти слова, что запомнила их наизусть. Вот и теперь я громко возвестила: «Дивны откровения Твои, потому хранит их душа моя».

* * *

Все потянулись в Хэтфилд, спеша провозгласить меня королевой.

Прискакал Николас Трогмортон, привез перстень королевы и очень расстроился, когда узнал, что члены Государственного Совета его опередили. Тем не менее я поблагодарила Трогмортона за верную службу и пообещала, что никогда не забуду его преданности.

Но больше всего меня обрадовал всадник, примчавшийся на великолепном белом коне. Он бросился передо мной на колени, поцеловал руку и воскликнул: «Боже, спаси королеву!» Я чуть не разрыдалась от чувств, переполнявших мою грудь.

— Я должен был первым известить вас, миледи, о случившемся, — сокрушался Роберт Дадли. — Едва услышав о смерти королевы, я велел подать самого быстрого коня. Мне так хотелось пасть к вашим ногам и принести клятву верности.

— Я помню, что вы были здесь и раньше, лорд Роберт. Я этого не забуду.

— Миледи, вы так молоды, так красивы, а теперь еще и королева.

— Ничего, я давно к этому готовилась.

— Сегодня Англии улыбнулась сама судьба!

— Возможно, она улыбнется и Роберту Дидли, — сказала я. — Назначаю вас своим шталмейстером. Что скажете?

Роберт вновь опустился на колени. Его глаза горели восторгом. Он был так молод, я тоже.

— Шталмейстер ее величества, — медленно повторил он. — О большем я не смел и мечтать… Ведь теперь я все время буду находиться рядом с королевой.

О, счастливый день! Ненастное ноябрьское небо казалось светлым и ясным.

Воистину Господь явил чудо. Я получила долгожданную корону, ко мне были обращены взоры всех подданных, а Роберт Дадли взирал на меня с восторгом и обожанием.

 

VIVAT, REGINA

Несмотря на торжество, переполнявшее душу, не следовало забывать о приличествующем трауре — ведь умерла моя царственная сестра. Должна сказать, что мне не пришлось делать над собой усилия, чтобы изобразить скорбь. Я часто размышляла о том, как трагично и несчастливо сложилась жизнь Мэри. Народ ничуть не опечалился ее смертью. Да и как он мог печалиться, когда над столицей все еще клубился дым смитфилдских костров? Однако казни и гонения остались в прошлом, народ мог ликовать. Стареющая Мэри умерла, на престол взошла юная Елизавета, а ненавистный союз с Испанией наконец расторгнут. Люди ждали счастливых перемен, и я не собиралась их разочаровывать.

Я решила, что из уважения к смерти сестры должна провести несколько дней в Хэтфилде. Два дня спустя герольды объявили у дворцовых ворот, что Елизавета — королева Англии.

На следующий день я собрала первое заседание нового Тайного Совета. Хэтфилд-хаус отныне превратился в королевскую резиденцию. Со всех сторон стекались просители, надеясь получить место при дворе, но я давно уже решила, кто станет моими ближайшими советниками. За годы испытаний я получила возможность убедиться, кому можно доверять, а кому нет. Одним из первых я пригласила в Хэтфилд Уильяма Сесила, верного друга в ненастную годину.

На заседании Совета я получила представление о положении дел в стране. Картина складывалась безотрадная. Государственные дела были в расстройстве, казна опустела, товары дорожали, все средства съедала война с Францией и Шотландией. После взятия французами Кале мы потеряли последний плацдарм на континенте. Я всегда знала, что войны до добра не доводят и несут только разорение обеим воюющим сторонам. Слава завоевательницы меня не прельщала — возможно, потому, что я родилась на свет женщиной, главные победы будут одержаны на поприще дипломатии. Уильям Сесил как-то сказал, что за год мира страна поучает больше блага, чем за десять лет победоносной войны. Таково было и мое мнение. Отныне Англия будет воевать лишь в том случае, если уладить конфликт миром окажется невозможно.

Мне было ясно, что самый важный пост в моем правительстве должен занять Сесил, и на первом же заседании Тайного Совета я объявила его государственным секретарем. Кое-кто из прежнего Совета сохранил свои посты, в их числе граф Арундел и лорд Уильям Ховард, а также Уильям Полет, маркиз Винчестер, которого я назначила первым лордом казначейства. Николас Бэкон стал лордом — хранителем большой королевской печати, сэр Фрэнсис Ноуллз, мой свойственник, получил пост вице-гофмейстера. Он был убежденным протестантом и в годы правления Мэри уехал из страны. Сэр Фрэнсис — человек честный и способный, а я к тому же всегда испытывала слабость к родне по линии матери.

Я осталась довольна составом Совета, но внезапно мне пришло в голову, что все его члены немолоды. Как это ни странно, моложе всех оказался Уильям Сесил — а ведь и ему уже исполнилось тридцать восемь! — однако это меня не тревожило. Я всегда считала, что жизненный опыт для государственного мужа важнее всего.

Никогда больше Англией не будут править попы. Я поставила у кормила государственной власти мудрых, преданных мне людей. Вскоре настанет время, говорила я себе, когда Англия забудет о нищете и превратится в великую державу, каждый из моих подданных будет горд тем, что родился британцем.

Чтобы Кэт по-прежнему неразлучно находилась рядом со мной, я назначила ее первой леди королевской опочивальни. Кэт ужасно заважничала, и это доставило мне немало веселых минут.

— Мне все равно, королева вы или нет, любовь моя, — заявила она мне. — Для меня вы всегда будете просто Елизавета, и я всегда буду говорить вам в глаза правду, как и раньше.

— Тебе следует быть поосторожнее, Кэт, — предупредила ее я. — Лишь глупцы осмеливаются навлекать на себя гнев монархов.

— Вы всегда говорили, что я дура, госпожа.

Я шутливо потрепала ее по плечу. Мужа Кэт я сделала хранителем королевской сокровищницы, а моего дорогого Парри назначила личным казначеем. Забывать старых друзей — великий грех.

Даже престарелая Бланш Парри, некогда обучавшая меня уэльсскому языку, не осталась без должности. Да и с какой стати? Она умна, образованна, и я назначила ее хранительницей королевской библиотеки в Виндзорском замке.

Восшествие на престол должно было начаться с торжественной церемонии, о которой я давно и страстно мечтала. Мне предстояло совершить церемониальный въезд в Лондон, а вслед за этим как можно быстрее короноваться, монарха можно считать истинным и законным лишь после того, как над ним совершен обряд венчания на царство.

Праздничные приготовления были особенно приятны, потому что отвечал за них мой новый шталмейстер и у нас был совершенно законный повод проводить много времени вдвоем.

Роберт Дадли идеально устраивал меня во всех отношения. Он не раз давал понять, что восхищается мной, причем не только как королевой, но, несмотря на порывистый и смелый нрав, никогда не забывал о приличиях и о разделяющей нас дистанции. Должна признаться, что я всегда испытывала слабость к похвалам и комплиментам. Разум твердил, что нельзя принимать весь этот фимиам за чистую монету, но я ничего не могла с собой поделать. Между мной и Робертом разыгрывалась увлекательнейшая игра. Он бросал на меня пламенные взгляды, всем своим видом, словами, жестами давая понять, что сгорает от любви. Особенно нравилось мне то, что Роберт женат и наши отношения никак не могут закончиться супружескими узами, брак не входил в мои планы.

Через неделю после смерти Мэри я торжественно въезжала в Лондон. Это был радостный день. Толпа шумно ликовала, люди надеялись, что я принесу им счастье и процветание. Мысленно я дала обет, что так и будет. Кострам и казням конец, пусть начнется новая эпоха, которую потомки назовут Елизаветинской. Я поклялась себе, что никогда не предам свой народ, эти простые люди с честными, доверчивыми лицами были мне дороги, так пусть знают, что я тоже их люблю. Должно быть, так же чувствовала себя Жанна Д'Арк, въезжая в Орлеан. Она была уверена, что ей ниспослана Божья благодать. Я тоже не сомневалась в своей избранности.

О, как громко и радостно приветствовали меня лондонцы! Они дарили мне букеты полевых цветов, и я с благодарностью принимала эти скромные дары, вдыхала душистый аромат и передавала цветы кому-нибудь из своих дам, после чего сердечно благодарила дарящих. Народ ни в коем случае не должен считать меня гордячкой, думала я. Если хочешь прочно сидеть на троне, необходима поддержка простонародья. Я пообещала себе, что никогда не забуду этой простой истины.

Рядом со мной ехал самый красивый мужчина Англии. Как горделиво держался он в седле. Роберт был лучшим наездником королевства, кому, как не ему, было управлять королевскими конюшнями.

У Хайгейтских ворот нас встретила депутация епископов. Они спешились, преклонили колени, поклялись мне в верности, и я протянула каждому руку для поцелуя. Единственный, кого я не удостоила этой милости, — епископ Боннэр. Я посмотрела поверх него и отвернулась. Толпа заметила это и разразилась радостными воплями. Боннэра все дружно ненавидели — это он отправил на костер множество честных протестантов.

В тот день, проезжая через Сити, я была поистине великолепна. Пурпурное бархатное платье для верховой езды было мне к лицу, а осанке мог бы позавидовать сам Роберт Дадли. Время от времени наши взгляды встречались, и я видела, что мой шталмейстер возбужден не меньше, чем я.

Стены домов были украшены коврами и гобеленами, а когда мы приблизились к Тауэру, с его бастионов грянули пушки.

У ворот Тауэра мое сердце затрепетало. Я придержала коня, и воцарилась мертвая тишина. Должно быть, не одна я вспомнила то мрачное Вербное воскресенье, когда меня заставили пройти через Ворота изменников. В тот день я была унижена и подавлена; сегодня же наступил час моего торжества.

Я подняла руку и звонко крикнула:

— Некоторые государи этой страны закончили свою жизнь в стенах Тауэра. Я же начинала в Тауэре узницей, а теперь стала государыней. Господь в великой мудрости Своей сначала унизил меня, а затем, по бесконечной Своей милости, возвысил. Я благодарна за это и Всевышнему, и своему народу.

После недолгой паузы толпа разразилась овациями.

Глубоко растроганная, я въехала в крепость и первым делом попросила отвезти меня к Колокольной башне, где когда-то меня держали узницей.

Я вошла в знакомую комнату, Роберт следовал за мной. Прошлое нахлынуло с такой силой, что по спине пробежала дрожь. Вот сейчас в замке повернется ключ, и я не буду знать, кто там — вдруг палач?

Я бросилась на колени и от всей души поблагодарила Господа за чудесное спасение.

Роберт преклонил колени рядом со мной, потом помог подняться и поцеловал руку.

— Пойдемте, я хочу прогуляться по стене, как в прошлые времена.

Знакомым путем я направилась от Колокольной башни к башне Бошан.

— Там сидели вы, лорд Роберт, — сказала я, не в силах сдержать слезы. — Я часто думала о вас, гуляя здесь.

— А я думал о вас все время, — ответил он.

Я поверила ему… Потому что мне этого хотелось.

Мы вернулись обратно, остановились у входа в Колокольную башню, посмотрели друг другу в глаза.

— Если бы не прошлое, не было бы сегодняшнего дня, — сказал Роберт.

Взгляд его был затуманен, и я подумала: будь он не женат, мне было бы трудно удержаться от искушения.

Но, слава Богу, Дадли успел обзавестись семьей. Если бы не это, он оказался бы на месте Гилфорда и сложил бы голову на плахе.

Семь дней я прожила в Тауэре, заседая со своим Тайным Советом. Не протянув епископу Боннэру руки для поцелуя, я ясно дала понять, что не одобряю религиозных преследований, происходивших в царствование моей сестры. Мне нужно было ободрить и успокоить подданных. Я хотела, чтобы меня, как моего отца, провозгласили главой английской церкви, это подорвало бы власть Рима. Однако в подобных вопросах требовалась крайняя предусмотрительность, нельзя менять государственную политику слишком резко, да и не следует забывать, что формально я все еще считалась католичкой.

Тем более следовало поторопиться с коронацией. Утвердившись на престоле, я могла себе позволить действовать более решительно.

Нужно было выбрать правильный день, не омраченный никакими дурными предзнаменованиями.

Я поговорила об этом с Кэт, и она посоветовала обратиться к доктору Ди.

Доктор Джон Ди был математиком и астрологом, про которого говорили, что он умеет заглядывать в будущее. Кэт часто рассказывала мне об этом человеке, она переписывалась с ним, еще когда мы жили в Вудстоке. Джон Ди был протестантом и моим сторонником. Кэт придавала особое значение последнему обстоятельству, утверждая, что раз доктор Ди считает нужным поддерживать меня, значит, мне суждено долгое и счастливое царствование, ведь этот ученый муж умеет прорицать грядущее.

Я смеялась над Кэт, ругала ее за легковерие, но в глубине души понимала, что многим обязана удаче и везению. Вот почему не хотелось, чтобы в день моей коронации стряслась какая-нибудь беда.

Суеверная Кэт была страстной поклонницей доктора Ди, и ей без труда удалось меня убедить. Хорошо смеяться над предсказателями и гадальщиками тем, кому нечего терять, но молодой женщине, которую судьба вознесла высоко над всеми, пренебрегать голосом рока не следует. Руководствуясь подобными соображениями, я согласилась встретиться со знаменитым астрологом.

Доктор Ди оказался молодым человеком, едва за тридцать. Взгляд у него был жгучий, пронзительный, словно он видел нечто, недоступное взорам остальных. За последние годы ему тоже пришлось перенести немало опасных приключений, и он едва не лишился жизни. Астролога обвинили в том, что он ведет крамольные речи против королевы Мэри, собирается не то заколдовать ее, не то отравить.

На самом деле доктор всего лишь сказал, что здоровье ее величества оставляет желать лучшего. Об этом и так все знали, но тем не менее астролога заточили в Тауэр. Он сидел в одной камере с неким Бартлетом Грином, которого впоследствии отправили на костер по обвинению в ереси. Неутомимый епископ Боннэр обвинил в ереси и доктора Ди, но ученый оказался слишком крепким орешком для обвинителей — он сумел оправдаться, и его освободили.

Можно было не сомневаться, что доктор Ди действительно относился к числу моих сторонников — иначе ищейки моей сестры не упекли бы его в тюрьму. Астролога привел ко мне граф Пемброк, а лорд Роберт горячо поддержал его рекомендацию, что рассеяло последние сомнения. Тогда-то я и решила, что у меня при дворе должен быть свой астролог, который будет давать мне советы по всем важнейшим делам.

Руководить церемонией коронации полагается шталмейстеру, поэтому Роберт обстоятельно побеседовал с доктором Ди, и тот по зрелом размышлении объявил, что воскресенье пятнадцатого января — наилучший день для столь торжественного события.

— Что ж, быть посему, — сказала я, и начались приготовления.

* * *

Все вроде бы шло неплохо, но я все время напоминала себе, что мне надлежит проявлять особую осторожность в вопросах религии. Католическое духовенство, обладавшее таким влиянием на королеву Мэри, чувствовало себя сильным и неуязвимым, тем более что Филипп Испанский сулил сторонникам Римской церкви всестороннюю поддержку.

Я не могла допустить, чтобы чужеземные государи распоряжались в моей державе как у себя дома. Но свалить эту махину сразу мне было не под силу, для начала я должна была показать князьям церкви, кто в стране хозяин. И сделать это следовало постепенно, без крайностей.

Первое испытание мне пришлось выдержать в день отпевания сестры. Проповедь в соборе читал доктор Уайт, епископ Винчестерский. Хорошо еще, что он вещал с амвона по-латыни, и большинство присутствующих ничего не поняли. Но я-то владела латынью в совершенстве, и проповедь прелата мне совсем не понравилась.

Доктор Уайт произнес пространную хвалебную речь в адрес усопшей, напомнив, что королева Мэри проявила похвальное смирение и отказалась от вмешательства короны в церковные дела, благодаря чему Англия вернулась в благословенное лоно Римской церкви. Епископ напомнил, что святой Павел воспретил женщине разглагольствовать в храме, ибо слабому женскому уму не под силу управлять церковью Божьей.

Я слушала проповедь, и кровь во мне закипала. Как он смеет говорить подобное, зная, что я намерена возглавить английскую церковь! Как он смеет уничижительно говорить о женщинах, в то время как страной управляет королева!

Далее доктор Уайт перешел к долготерпению и страданиям усопшей королевы. Она стойко перенесла все обрушившие на нее удары судьбы. Англии выпало великое счастье оказаться, пусть даже на короткий срок, под владычеством столь набожной государыни.

Я обвела взглядом аудиторию. О чем думали эти люди? Вспоминали ли они мучеников, сгоревших на кострах — Краммера, Ридли и прочих?

Когда проповедник начал говорить обо мне, я чуть не захлебнулась от ярости.

Ныне на престол взошла сестра королевы Мэри, сказал Уайт. Она тоже особа весьма достойная, и все подданные обязаны беспрекословно ей подчиняться. В любом случае лучше живая собака, чем мертвый лев, ведь королеву не воскресишь, поэтому приходится довольствоваться тем, что есть.

Это уже было чересчур. Такого оскорбления снести я не могла. В соборе было достаточно людей, понимавших по-латыни. Правда, большинство собравшихся уразумели лишь, что проповедник прославлял королеву Мэри.

Я с нетерпением ждала конца службы. Этот наглец бросил мне перчатку, но он пожалеет.

Когда епископ сошел с амвона, я поднялась и крикнула страже:

— Арестуйте этого человека!

Солдаты немедленно выполнили мой приказ, и епископ Винчестерский бросил на меня торжествующий взгляд. Я поняла, что он относится к породе религиозных фанатиков, для которых высшее наслаждение — воображать себя жертвой. Эти люди опаснее всего. Они уверены, что им уготовано теплое местечко на Небесах, а все, кто с ними не согласен, должны непременно отправиться в ад.

— Ваше величество, — крикнул епископ, — должен предостеречь вас. Если вы отвернетесь от Рима, вас ждет отлучение от церкви!

— Отведите его в Тауэр, — приказала я.

Вернувшись к себе, я немедленно вызвала Сесила. Он уже знал об аресте доктора Уайта и подготовился к беседе.

— Хорошо хоть он говорил по-латыни, — заключила я свой рассказ. — Однако подобную дерзость оставлять без последствий не следует.

С этим Сесил согласился, однако заметил:

— С епископом Винчестерским слишком круто обходиться нельзя. Пусть посидит в тюрьме, поостынет. Ваш отец, конечно же, отрубил бы ему голову. Вы же, я полагаю, поступите более разумно.

Урок пошел мне на пользу, я лишний раз поняла, как опасно давать волю чувствам в вопросах веры.

* * *

В утро Рождества я предприняла еще один шаг. В дворцовой часовне проходило торжественное богослужение по католическому обряду, заведенному в царствование Мэри. Однако, когда епископ Карлайнский приблизился к алтарю, дабы начать мессу, я резко поднялась и вышла, сопровождаемая дамами свиты.

Этот шаг я тщательно продумала заранее. Вскоре и столица, и вся страна узнают о случившемся. Я выясню, какова реакция народа на мой поступок. Если поднимется ропот, всегда можно будет объявить, что королева ушла с мессы по причине плохого самочувствия. Мнимая болезнь не раз выручала меня в прошлом, почему бы не прибегнуть к испытанному средству еще раз? Если же паче чаяния моя выходка вызовет одобрение, можно переходить к следующему этапу.

Судя по полученным отчетам, мой выпад в адрес католической церкви привел подданных в восторг. Я решила, что пора двигаться дальше. Было объявлено, что отныне не только в дворцовой часовне, но и во всех церквах королевства служба будет вестись только на английском языке.

В эти дни меня больше всего занимала приближающаяся коронация. Я хотела, чтобы люди навсегда запомнили этот праздник.

Двенадцатого января я переехала из Вестминстерского дворца в Тауэр, ибо по традиции английский монарх должен отправляться на коронацию из этой крепости, и торжественный переезд в Тауэр считается событием почти столь же торжественным, как сама коронация. Королевская баржа медленно двигалась по реке, вся поверхность которой была заполнена лодками и кораблями. Развевались знамена, играла праздничная музыка, баржа лорд-мэра салютовала мне орудийным огнем. Однако приятнее всего было слышать приветственные крики зрителей, собравшихся по берегам Темзы. Высаживаясь на причале возле Тауэра, я вновь, уже в который раз, вспомнила о том мрачном дне, когда входила в крепость через Ворота изменников.

На следующий день должен был совершиться церемониальный объезд столицы. Из Тауэра я выехала в открытой колеснице, обитой алым бархатом. Запруженные толпами улицы скандировали: «Боже, храни королеву!»

Я шептала в ответ:

— Боже, храни вас всех. Благодарю вас, милые, от всего сердца.

Я купалась в лучах народной любви и старалась показать своим подданным, что ценю их признательность гораздо больше, чем все мои предшественники. Люди приносили мне цветы, я благодарила и клала букеты в колесницу.

Особенно понравилась мне картина, которую я увидела на улице Грейсчерч. Там были изображены мои предки: бабушка Елизавета Йоркская выходила из гигантской белой розы, протягивая руку моему деду Генриху VII, выходившему из розы алой; особенно растрогало изображение моей несчастной матери, соседствующее с портретом отца. Впервые после казни Анны Болейн ей оказывали столь высокие почести. От моих родителей исходила золотая ветвь, на которой была изображена я сама — на золотом троне, украшенном алыми и белыми розами.

Проявив неподобающую монарху несдержанность, я захлопала в ладоши. По правде говоря, любовь народа была мне куда дороже, чем соблюдение традиций, Господь наделил меня способностью находить общий язык с простыми людьми.

По пути следования моего кортежа устраивались спектакли, разыгрывались живые картины, пели детские хоры. На Чипсайде из окон домов были вывешены ковры и гобелены. Вновь и вновь я клялась себе, что буду верой и правдой служить своему народу, воздам ему за любовь сторицей.

В утро коронации я перебралась из Тауэра в Уайтхолл, а оттуда проследовала в Вестминстерскую церковь. В алом бархате, отороченном горностаем, я выглядела истинной государыней. Накануне возникло неожиданное осложнение — ни один из епископов не соглашался короновать меня. Они знали, что я намерена объявить себя главой английской церкви, и это не могло нравиться прелатам. Я же считала, что, лишь последовав примеру моего отца, смогу добиться, чтобы в моем королевстве воцарились здравый смысл и веротерпимость. Поскольку кафедра архиепископа Кентерберийского, главного пастыря страны, пустовала, церемонию должен был провести следующий по иерархии архиепископ Йоркский, Николас Хит. Однако этот пастырь, осведомленный о моих планах, решительно отказался совершать обряд. Тансталл, епископ Дупхэмский, заявил, что он стар и болен. Так и вышло, что выбор пал на Оуэна Оглторпа, епископа Карлайлского.

Олгторп сначала тоже пытался отвертеться. Ему не пришло в голову ничего лучшего, как объявить, что он не располагает облачением, подобающим столь торжественному случаю. Тут меня удивил мой давний враг епископ Боннэр — он одолжил Олгторпу свою митру. Противодействие князей церкви меня изрядно тревожило, но я знала, что оно неизбежно. Если выбирать между пастырями и паствой, я всегда сделаю выбор в пользу последней.

И вот я стала перед алтарем, и епископ помазал меня на царство. Эта процедура не доставила мне особого удовольствия, ибо освященное масло довольно скверно пахло, однако пришлось потерпеть.

Гораздо больше понравился мне следующий обряд, когда я облачилась в золотую мантию, а епископ возложил на мою голову корону. Я села на трон, а подданные один за другим преклоняли у моего престола колени и давали клятву верности. То были минуты высшего блаженства.

Затем в Вестминстерском дворце начался праздничный пир. Как положено по традиции, сэр Эдуард Даймок въехал в зал верхом и на глазах у восьмисот приглашенных, не считая многочисленных слуг, бросил на пол перчатку. Я думаю, вряд ли кто-нибудь из присутствовавших на пиру когда-нибудь забудет этот день. В последующие годы, полные опасностей и испытаний, воспоминание о дне коронации не раз согревало мне сердце. Я сидела в алом бархате и горностае, с короной на голове, а двое знатнейших лордов королевства, Уильям Ховард и граф Суссекс, собственноручно прислуживали мне. Правда, я почти ничего не ела. Я вообще никогда не отличалась хорошим аппетитом, а в тот день от волнения и вовсе было не до еды. Мысленно я давала себе обет посвятить всю свою жизнь служению государству, как монахиня дает обет всю жизнь служить церкви.

Пир закончился на рассвете, и лишь тогда я смогла удалиться в опочивальню.

Там меня ждала моя Кэт.

— Ты устала, любовь моя, — весьма бесцеремонно объявила она. — Давай-ка Кэт уложит тебя в постель.

— Сударыня, — насупилась я. — Не забывайте, что вы разговариваете с королевой.

— Королевой ты будешь завтра, — отмахнулась Кэт. — А сейчас ты просто усталая маленькая девочка.

Я с наслаждение сбросила с себя тяжелый наряд. Не было сил даже на то, чтобы препираться с Кэт.

Я лежала в кровати, думала о самом торжественном дне в своей жизни и мечтала о будущем.

* * *

Я много времени проводила в беседах с Уильямом Сесилом, и он все настойчивее уговаривал меня выбрать себе мужа.

— Король французский объявил Марию Стюарт английской королевой, а своего наследника — английским королем, — сказал он.

— Ну и пусть, — пожала плечами я. — Пустые слова. Я — коронованная и помазанная государыня этой страны. Неужто вы думаете, что англичане когда-нибудь согласятся признать своей королевой какую-то Марию Стюарт, наполовину шотландку, наполовину француженку? Ведь шотландцы и французы — наши давние враги.

— Народ не всегда спрашивают, чего он хочет. Хорошо бы обезопасить ваше положение. Лучше всего родить наследника.

— Я не желаю вступать в брак, — отрезала я.

— И все же обзавестись мужем и родить ребенка было бы мудрее, — настаивал Сесил.

Я решила, что не стану тратить время на бесполезные споры. Пускай сначала появятся претенденты на мою руку, а там будет видно. Долго ждать не придется — в этом я не сомневалась. Пока же я могла заняться вопросами веры. Я знала, что народ хочет, чтобы я восстановила протестантскую церковь и прекратила религиозные гонения.

Наконец решение было принято. Я сама возглавлю церковь своего королевства, папский престол мне больше не указ.

Я отправлю послания государям Швеции, Дании и Германских княжеств, где утвердилась протестантская вера, предложив этим странам дружбу и союз. Одновременно я повелела сэру Эдуарду Карну, которого Мэри назначила послом Англии при дворе папы Павла IV, известить его святейшество о моем восшествии на престол, а также о том, что я не намерена впредь прибегать к принуждению в вопросах веры.

Как и следовало ожидать, папа пришел в крайнее негодование, но это ничуть меня не смутило. Раз уж я собралась порвать с Римом, неудовольствие его святейшества волновать меня не должно.

Карн донес, что его святейшество вообще не вполне понимает, как может взойти на престол особа, рожденная вне брака. По мнению папы, прямой наследницей английского престола является Мария, королева Шотландии и наследная принцесса Франции.

Однако, сообщалось далее, его святейшество готов рассмотреть вопрос о правомочности моих притязаний на английский престол.

В ответ я потребовала, чтобы мой посол вернулся в Англию. Папа пригрозил несчастному Карну, что в случае отъезда из Рима тот будет отлучен от церкви. Карн, убежденный католик, один из самых ревностных сторонников моей сестры, растерялся и по некотором размышлении предпочел остаться в Италии. Я не винила его. Раз уж решено не прибегать к принуждению в вопросах веры, пускай каждый выбирает себе религию по вкусу.

Желая меня унизить, папа отыгрался на злополучном Карне — лишил его статуса посла и назначил на малопочтенную должность управляющего Английским госпиталем в Риме.

Я сказала Сесилу, что нам не следует настаивать на высылке Карна из Италии и обострять конфликт с папой. Сесил полностью со мной согласился, и мы решили оставить дело без последствий. Главное — я заявила всему миру о своих намерениях.

Однако была проблема, которая занимала мое окружение еще больше, чем вопрос религии. Все мои приближенные были твердо уверены, что я должна как можно скорее найти себе супруга. Брак! Это слово одновременно завораживало и пугало. Не могу сказать, чтобы мне не нравились мужчины — наоборот, я всегда испытывала к ним огромный интерес. Все дело в том, что во мне уживались два противоположных начала. Конечно, в каждом из людей присутствуют разные грани характера, но мало в ком противостояние взаимоисключающих качеств достигает такой остроты. Природа наделила меня быстрым, живым умом, я всегда поражала учителей сообразительностью и тягой к знаниям. Это качества, которые необходимы великому монарху. Но в то же время я всегда имела склонность к кокетству и тщеславию. Мне нравились комплименты и льстивые речи, даже если разум подсказывал, что верить приятным словам нельзя. Мне нравилось, когда мужчины добивались моей любви, и я старалась не слушать голоса рассудка, твердившего, что ухажерам нужна не я, а слава и богатство. Мне часто случалось обманывать саму себя, но при этом в глубине души я всегда знала, что я ввергаю себя в добровольное заблуждение.

Во мне жили и живут две Елизаветы: одна умная, другая глупая. Однако глупая Елизавета не настолько глупа, чтобы не видеть своей дурости, а умная недостаточно умна, чтобы дать укорот своей противнице.

Глупая Елизавета влюблялась, а умная цинично наблюдала за безумствами и безрассудствами своей товарки, зная, что в последний момент сумеет удержать ее от непоправимого шага. Умная Елизавета повторяла мне: «Помни о Томасе Сеймуре». Но глупая Елизавета возражала: «Ну и что? Зато это было самое увлекательное приключение в твоей жизни. И потом, Сеймур, конечно, был красивый мужчина, но где ему до Роберта Дадли?»

И в самом деле, на свете еще не бывало такого мужчины, как Роберт. Ехать рядом с ним верхом, видеть его пылающие желанием глаза составляло одну из главных радостей моей жизни. Умная Елизавета нашептывала мне, что огонь в глазах Роберта зажжен короной, сияющей на моей голове, но я старалась на эту тему не думать. А временами даже циничный голос разума говорил: «Скорее всего он любит вас обеих — и тебя, и корону».

Меня как нельзя лучше устраивало, что Роберт Дадли, единственный мужчина, за которого, возможно, я согласилась бы выйти замуж, уже имел жену. Вечное ухаживание без перспектив брака — идеальнее не бывает.

Филипп Испанский не оставил своих матримониальных планов, и его посол граф де Фериа, испрашивал у меня аудиенцию за аудиенцией. За Филиппа я не вышла бы ни за что на свете, но говорить об этому послу не собиралась. Мне доставляло удовольствие водить Испанца за нос, да и французского короля не мешало держать в напряжении. Он очень боялся, что Англия и Испания заключат новый союз. Поэтому я проявляла в отношениях с графом дипломатичность, делала вид, что всерьез раздумываю над предложением Филиппа.

Де Фериа не скупился на лесть. Как же глупы мужчины! Неужели они думают, что у нас, женщин, такая короткая память?

Как-то раз посланник сказал, что его величество весьма доволен моей снисходительностью к английским лордам, исповедующим католицизм. Тут — да простит его великая государыня, но он все-таки должен это сказать, — я веду себя гораздо мудрее, чем в прочих вопросах веры.

Я холодно ответила, что по натуре являюсь львицей, а львы не охотятся на мышей.

Граф смущенно улыбнулся. Беседы с ним доставляли мне истинное наслаждение, приятно видеть, как чопорный испанец вертится ужом, очевидно, чувствуя, что терпение его господина скоро лопнет. Вскоре до меня дошло, что испанский посол предлагает некоторым лордам-католикам денежные подношения, чтобы склонить этих господ на сторону испанского короля. Лорд Уильям Ховард после встречи с графом немедленно отправился ко мне и чистосердечно обо всем рассказал. Я посоветовала ему взять деньги и сказать ему, что королеве обо всем известно, но она не возражает. Я с удовольствием представляла себе, как вытянется лицо графа де Фериа, когда Ховард передаст ему мои слова. Не удержавшись, во время следующей аудиенции я сказала испанцу:

— Надеюсь, граф, что его католическое величество не станет возражать, если я буду использовать у себя на службе придворных, которые получают от него деньги.

Тем самым я дала послу понять, что неуклюжие попытки Филиппа окружить меня шпионами обречены на неудачу.

Всякий раз после разговора с испанским послом у меня повышалось настроение. Бедный граф был начисто лишен чувства юмора. Он был элегантен, безупречно воспитан, как и подобает испанскому послу, но совершенно не понимал шуток и ни при каких обстоятельствах не терял серьезности. Вольности, которые я позволяла себе в общении с ним, испанец относил за счет женского легкомыслия, и я беззастенчиво этим пользовалась: вместо того чтобы сразу сказать «нет» и прекратить переговоры, я продолжала вести свою игру. Тем самым я одновременно оттягивала разрыв с Испанией и нервировала Францию.

— Как вы думаете, граф, возможен ли удачный брак между вашим господином и мной? — лукаво спрашивала я.

— Я уверен, что этот брак принесет счастье не только вашим величествам, но и обеим странам, — торжественно отвечал испанец.

— Помнится, когда мой отец женился на вдове своего старшего брата, это вызвало массу кривотолков и пересудов. Многие говорили, что брак недействителен.

— Пищу таким разговорам дал сам король, который решил развестись с королевой Катариной и жениться на вашей матери.

— Это мне хорошо известно, но вы все же не станете отрицать, что возникли кое-какие осложнения, а впоследствии моего отца мучили угрызения совести.

— Ваш отец без труда умел договариваться со своей совестью, — не выдержал посол.

Бедняжка, он начинал терять терпение.

— Не будем плохо говорить о мертвых, граф, — миролюбиво произнесла я. — Тем более что речь идет о великом короле.

— Я уверен, что ваше величество и без меня отлично понимает все выгоды этого союза. Никаких препятствий не возникнет. Мой повелитель без труда добьется соизволения его святейшества.

— Его святейшества? Ах, к сожалению, он мне не друг.

— И это можно уладить, ваше величество, если вы выйдете замуж за короля Испании. Мой господин договорится с папой. Вам нечего бояться, если вашим мужем будет испанский король.

— Я знаю, что папа и ваш государь — добрые друзья. Однако папы я не боюсь, и защита вашего господина мне не нужна.

Я доводила посла до изнеможения, но он не желал сдаваться. Несчастный болван никак не мог поверить, что женщина способна самостоятельно управлять страной. Я не раз встречалась с подобным отношением, и оно изрядно меня злило. Ничего, думала я, вы еще увидите, насколько вы ошибаетесь. Посол удалялся несолоно хлебавши, но я знала, что он придет вновь, боясь возвращения в Испанию с пустыми руками.

* * *

Вскоре появились и другие претенденты на мою руку, и это было очень кстати. Я делала вид, что размышляю, взвешиваю «за» и «против», сравниваю. Вновь возник Эрик Шведский, а вслед за ним — эрцгерцог Карл, сын императора Фердинанда.

Заседая со своими советниками, я сказала:

— Мне кажется, народ не хочет, чтобы я выходила замуж за чужеземца.

Эти слова моментально разнеслись по всей стране, что немало меня позабавило. В тиши своей опочивальни я часто болтала с Кэт о всякой всячине, мы отчаянно сплетничали — занятие, малоподходящее для королевы, но весьма приятное. Я всегда обожала сплетни и слухи. Даже мудрая моя половина признавала, что это занятие может принести пользу. Кэт была своего рода посредником между мной и всей страной, ибо имела связи и со знатными людьми, и с простолюдинами.

Например, мне стало известно, что в народе потешаются над тем, как я вожу за нос Филиппа Испанского. Если бы я согласилась выйти за него замуж, моя популярность дала бы трещину. Англичане были сыты по горло испанским мракобесием. Мое замечание о чужеземных женихах распалило воображение первых лордов королевства. Всех опередил граф Арундел, поспешивший предложить мне руку и сердце. Я всякий раз чувствовала себя польщенной, когда очередной претендент добивался моей руки. Ничего не могу с собой поделать — мужчина, проявляющий ко мне интерес особого рода, сразу делается мне приятен. Конечно, женихами двигала не любовь, а амбиция, но, полагаю, и мои женские прелести тоже не оставляли ухажеров равнодушными. Мне было двадцать пять лет, я не считала себя красавицей, однако по праву гордилась цветом лица, стройностью фигуры, белой кожей и изящными ручками. Пожалуй, я и без короны легко нашла бы себе мужа, а в сочетании с эти головным убором…

Я немного поиграла с графом Арунделом, и Роберт Дадли взревновал, что, в свою очередь, стало для меня дополнительным источником приятных ощущений.

Как-то раз Дадли воскликнул:

— Будь проклят тот день, когда я заключил свой несчастный брак!

— А мне рассказывали, что ваша Эми — премилое создание, — невинным тоном заметила я.

Роберт насупился и замолчал, проклиная злодейку-судьбу. Он был уверен, что, если бы не жена, то ничто не могло бы помешать нашему браку. Однако мудрая моя половина радовалась, что где-то в деревне сидит бедняжка Эми и ждет своего супруга.

Вскоре объявился еще один жених — сэр Уильям Пакеринг, весьма видный кавалер, хоть и не первой молодости. Ему было лет сорок, однако он неплохо сохранился, особенно если учесть привычку к веселому образу жизни. Этот господин был баснословно богат. Унаследовав от отца многочисленные поместья и рудники, кроме того славился приятным обхождением, и я сделала вид, что всерьез раздумываю над его предложением. Придворные бились об заклад: одни ставили на Арундела, другие на Пакеринга. Я вовсю наслаждалась ситуацией, попеременно оказывая знаки внимания то Арунделу, то Пакерингу, а мой Роберт тем временем сгорал от ревности. Словом, эти матримониальные маневры изрядно меня веселили.

Разгневанный граф де Фериа потребовал объяснений. Не желая портить себе удовольствие, я изобразила смущение и слегка погладила испанца по шерстке. Тогда стали говорить, что ни Арундел, ни Пакеринг меня не достойны — на королеве может жениться только принц. Какое-то время фаворитом считался Эрик Шведский.

Мы с Кэт часто шутили на эту тему.

— Я знаю свою королеву, — уверенно говорила Кэт. — Ни один из них вам не нужен. Во всяком случае, так говорите вы сами.

— И стою на этом твердо. Но учти, Кэт, знаем об этом только ты да я. Если будешь болтать, распрощаешься с головой.

— Не слишком-то разбрасывайтесь головами, — предостерегла меня Кэт. — Вы сами говорили, что ваша сестрица наломала дров, казнив лучших людей страны.

— Ты себя причисляешь к лучшим людям страны?

— Несомненно.

— Что ж, тут ты права, — серьезно сказала я.

Она была польщена моими словами и немедленно сообщила последнюю сплетню: герцогиня Суффолк вышла замуж за своего конюшего. Весь высший свет потрясен этим мезальянсом.

— Что ж, пусть наслаждается своим счастьем, — пожала я плечами. — Брак герцогини Суффолк не имеет государственного значения.

— Еще вас очень хотела видеть вышивальщица по шелку.

— Интересно, что новенького изобрела наша мастерица Монтегю? Должна сказать, что она прекрасно разбирается в своем ремесле. А как ты считаешь?

— Совершенно согласна с вашим величеством. Она принесла свое новое изобретение — шелковые чулки.

— Шелковые чулки! Где же они? Почему ты мне их до сих пор не показала?

— У вас такие важные государственные дела…

— Немедленно неси их сюда, несносная.

И Кэти принесла первую в моей жизни пару шелковых чулок.

— Наденьте их, ваше величество, — прошептала она.

Шелковые чулки приятно холодили ноги, которые сразу же сделались гораздо стройнее.

— Передай мастерице Монтегю, что я восхищена ее работой.

— Я так и знала, что вашему величеству понравится. Я заказала еще целую дюжину.

— Вот и умница.

— Я не слишком рисковала, — пожала плечами Кэт. — Если бы вашему величеству шелковые чулки не понравились, их моментально перекупили бы другие дамы.

Кэт перешла к следующей теме — стала пересказывать, что поговаривают в городе о моих женихах.

— Люди рады, что вы поставили на место Испанца, а больше всего народу хочется, чтобы вы вышли замуж за кого-нибудь из англичан. Многие сокрушаются, что лорд Роберт уже женат.

Я с загадочным видом улыбнулась. Стало быть, лондонцы думают, что Роберт Дадли, будь он холост, мог бы стать моим мужем. Очень интересно.

Явился Уильям Сесил, весьма встревоженный и озабоченный. Он сообщил, что Филипп Испанский обручился с сестрой короля Франции.

— Теперь Франция и Испания объединяются, — сказал Сесил. — Не будем забывать, что король Французский уже объявил свою невестку Марию Стюарт истинной наследницей английского престола. Наши самые могущественные враги отныне примирились между собой.

— И все же я правильно сделала, что не согласилась стать супругой Испанца. Ведь именно из-за него народ невзлюбил мою сестру.

С этим Сесил спорить не стал.

— А союз между Францией и Испанией — последствие моего отказа, — продолжила я.

— Все это так, — вздохнул Сесил, — но теперь мы остались в окружении могущественных врагов. Нужно, чтобы вы, ваше величество, как можно скорее нашли себе супруга. Если родится наследник, ваше положение укрепится.

— Мой дорогой Сесил, у меня прекрасные министры, которым я доверяю. Меня любит народ. Если Господь не оставит меня, бояться нечего — никакие враги нам не страшны.

— Ваше величество, вы проявляете мудрость, какую редко встретишь в ваши молодые годы. Народ действительно поддерживает вас так же, как поддерживал вашего отца. К сожалению, ни вашему брату, ни вашей сестре добиться этого не удалось. Я знаю, что у вас хватит мудрости и мужества, чтобы преодолеть любые напасти, но все же будет лучше, если вы выйдете замуж и дадите стране наследника.

— Дорогой Сесил, вы знаете, что я обдумываю этот вопрос.

— Хорошо бы, ваше величество, чтобы вы уже кончили его обдумывать и приняли решение.

— Брак, Сесил, — это материя, требующая зрелого размышления, ведь неудачный брачный союз приводит к несчастью. Мне рассказывали о мезальянсе нашей герцогини Саффолк. Забавно: столь гордая дама вышла замуж за своего конюшего.

— Влюбленные женщины обычно не задумываются о последствиях своих поступков. Но я вас понял. Вы не хотите, чтобы герцогиня заявила, будто вы ей завидуете и хотите последовать ее примеру.

Мое лицо залилось краской, я не сразу нашлась, что ответить. Неужели моя любовь к Роберту до такой степени очевидна?

Сесил вопросительно смотрел на меня. Я хотела устроить ему нагоняй за то, что он слушает сплетни и осмеливается дерзить королеве, но мудрая моя половина велела помалкивать, ведь от Сесила мне нужны были честность и прямота. Кроме того, как я отлично знала, Сесил лукавить и кривить душой не способен. Если заставить его вести себя иначе, он просто покинет мою службу — такой уж он человек.

Поэтому я пожала плечами и ничего не сказала.

 

ТАЙНА ЗАМКА КАМНОР

При дворе вовсю сплетничали обо мне и Роберте. Мы все время были вместе, а Дадли не делал ни малейших попыток скрывать свои чувства. Я боялась, что и мне не слишком хорошо удается маскировать свою любовь к нему. Да что там! В любом случае красавец-шталмейстер, по долгу службы обязанный находиться рядом с королевой, давал бы пищу для пересудов. Роберт очень ревновал меня к Арунделу и Пакерингу, а те, в свою очередь, ненавидели друг друга и постоянно ссорились. Сесил заметил, что с моей стороны неразумно их натравливать друг на друга, но я не могла удержаться от искушения — давала надежду сначала одному, потом второму. Оба томились неизвестностью, а больше всех изводился Роберт.

Легкомысленная сторона моей натуры наслаждалась пикантной ситуацией, а мудрая — снисходительно наблюдала за происходящим.

Дадли был человеком гордым — иначе я просто не смогла бы его уважать, и больше всего страданий ему доставляла мысль о том, что единственное препятствие к женитьбе на королеве — нелюбимая жена. Видя, как я расточаю улыбки Арунделу и Пакерингу, Роберт отворачивался, а когда я заговаривала с ним, он отвечал мне холодным, бесстрастным голосом. Мой шталмейстер не нарушал этикета, и упрекнуть его было не в чем, просто мне недоставало его страстных, нежных взглядов. Меня саму удивляло, как задевает мое самолюбие деланное безразличие Роберта. Я знала, что он притворяется, и все же на душе было тревожно.

Филипп Испанский отказался от меня, неужто и Роберт последует его примеру? Однако Испанец любил не меня, а мою корону. Что же до Роберта — тут все иначе (во всяком случае, хотелось в это верить).

Ситуация становилась невыносимой. Мы с Робертом никогда не оставались наедине, рядом все время кто-то находился, подслушивал, подсматривал, подглядывал, и я не могла потолковать со своим шталмейстером по душам.

Не выдержав, я велела Кэт, чтобы она привела Роберта в мои покои. Кэт пришла в ужас:

— Но это невозможно, любовь моя!

— С каких это пор Кэт Эшли учит королеву, что возможно, а что невозможно?

— Ах вот как, сегодня я имею дело с ее величеством?

— Не сегодня, а всегда, — одернула ее я. — И не забывайся, а не то…

— … А не то моя голова расстанется с телом, да? Не делай глупости, душа моя, всюду есть глаза и уши.

— Все равно я должна с ним поговорить.

Кэт вздохнула:

— Конечно, он чудо как хорош и так любит ваше величество… Жаль, что он женат. Я слышала, что его супруга где-то в графстве Оксфордшир.

— Неважно, где она. Главное, приведи Дадли ко мне.

И он пришел.

Когда мы остались наедине, я протянула ему руку для поцелуя.

— Роберт, я вижу, что последнее время вы мрачны, а я не люблю, когда меня окружают угрюмые лица.

— У меня есть причина для грусти, — дерзко ответил он.

— Интересно, какая же?

— Думаю, вашему величеству это отлично известно. Эти Арундел и Пакеринг… Боже, как вы можете до такой степени ронять свое достоинство!

— Прошу вас, лорд Дадли, не употреблять имя Господа всуе.

— Государыня, позвольте, я все вам объясню.

Внезапно он взял меня за руки и притянул к себе. Я была настолько ошарашена (и, если признаться честно, обрадована), что не успела запротестовать. От почтительности моего шталмейстера не осталось и следа — передо мной был страстный возлюбленный.

— Так объяснитесь, сэр, — пролепетала я.

— Я люблю вас, и вы это знаете. Я готов пожертвовать для вас всем, а вы смеетесь надо мной!

— Смеюсь? Над вами? Разве я не сделала вас своим шталмейстером?

— Этого недостаточно.

— Не забывайте, с кем разговариваете.

— Я разговариваю с прекрасной Елизаветой, которую люблю. Мне нет дела до того, королева она или нет.

— Прошу вас, милорд, больше уважения короне.

— Я не могу думать о короне, я могу думать только о вас.

Тут он поцеловал меня столь искусно, что я сразу же вспомнила о Томасе Сеймуре. Между ним и Робертом действительно было немало общего. Очевидно, именно поэтому я чувствовала себя рядом с ним такой беспомощной. Или почти беспомощной. Однако теперь я была гораздо сильнее и умнее, чем в ранней юности. Конечно, Роберт Дадли красивее и интереснее всех остальных мужчин, но я не могла допустить, чтобы он стал моим возлюбленным. Телесное соитие символизирует власть мужского пола над женским — так мне всегда казалось. Я не хотела, чтобы мужчина, даже такой красивый, взял надо мной верх.

— Роберт, дорогой Роберт, — ласково сказала я. — Вы знаете, как я к вам отношусь.

— Знаю! А Пакеринга и Арундела я прикончу, если они еще осмелятся с вами вольничать!

— Неужели вы думаете, что я позволю кому-нибудь вольничать со мной… кроме вас?

— Елизавета, любовь моя, я любил вас всю мою жизнь — еще с тех пор, когда мы были детьми. Ты помнишь? Ты так смотрела на меня тогда.

— Я всегда смотрела на тебя так, Роберт. На тебя трудно не смотреть.

— Я знаю, ты меня любишь. Я давно об этом догадался — еще тогда, когда мы оба сидели в Тауэре.

— Это верно, Роберт.

— Я готов был бросить к твоим ногам и мою жизнь, и мое состояние.

— Да, ты говорил это.

— А ты смеешь кокетничать с Арунделом и Пакерингом!

— Я королева, Роберт. Я могу поступать так, как мне нравится.

— Это выше моих сил!

— Но почему? Ты имел бы право на ревность, если бы я согласилась выйти замуж за кого-нибудь из них.

— Так ты этого не сделаешь?

Я протянула руку, погладила его по волосам. Мне пришлось встать на цыпочки, ибо Дадли был очень высок.

— Ты отлично знаешь, что я не выйду ни за одного из них.

— Однако они этого добиваются!

— Ну и что — моей руки все время кто-то добивается.

— Филипп обручен с дочерью французского короля. Эрику Шведскому и эрцгерцогу Карлу ты тоже отказала.

— Это верно.

— Значит, ты любишь какого-то другого?

— Предположим.

— Я должен знать это наверняка.

— Уж не имеешь ли ты в виду некоего лорда Роберта Дадли? Насколько мне известно, этот джентльмен не может претендовать на мою руку. Не забывай, что где-то в провинции у него есть жена.

— Ах, жизнь жестоко обошлась со мной, — сокрушенно вздохнул Роберт.

— Нет, жизнь обошлась с тобой милостиво. Если бы ты не был женат, голова твоя давно рассталась бы с твоей шеей. Твой честолюбивый отец наверняка женил бы тебя на леди Джейн Грей.

Роберт смотрел на меня с беспомощным видом.

— Вам остается только одно, милорд, — насмешливо сказала я. — Будьте верным мужем госпоже Эми.

— Елизавета! — Роберт схватил меня за руки и притянул к себе. — Моя жена тяжело больна. Думаю, ей осталось недолго.

У меня заколотилось сердце.

— Это правда? — тихо спросила я.

— Правда, клянусь. Очень может быть, что через несколько месяцев я буду свободен.

Это известие потрясло меня. Роберт поцеловал меня, и я хотела, чтобы поцелуй длился вечно. Я готова была до скончания века слушать его страстные речи. До сих пор я чувствовала себя в полной безопасности — мой покой оберегала бедняжка Эми, позволявшая мне безнаказанно кокетничать с Робертом Дадли. Но что будет, если Эми исчезнет?

Подобная возможность никогда раньше не приходила мне в голову. Легкомысленная сторона моей натуры возликовала, но мудрая половина насторожилась.

Роберт жадно смотрел на меня, я читала в его взгляде бесконечную преданность.

— Если… — прошептал он и не договорил.

Роберт был уверен, что я не задумываясь отдам ему свою руку — если, конечно, он будет свободен.

* * *

Слова Дадли так разбередили мне душу, что я долго не могла успокоиться. В конце концов я решила, что должна узнать как можно больше о жене своего шталмейстера. Расспрашивать Роберта напрямую мне не пристало, поэтому я поручила все выведать Кэт. Она и так уже знала немало. С тех пор, как Роберт Дадли стал моим признанным фаворитом, придворные только и делали, что сплетничали и о наших отношениях с ним, и о нем самом.

Род Дадли возвысился при деде Роберта, Эдмунде Дадли, законнике и государственном деятеле, пользовавшемся расположением короля Генриха VII. Дело в том, что Эдмунд прекрасно разбирался в финансах и обложил народ такими тяжелыми налогами, что мой отец Генрих VII вскоре после восшествия на престол счел за благо отправить непопулярного финансиста на плаху. Отец Роберта, Джон Дадли, герцог Нортумберленд, попытался захватить власть в стране, усадив на престол свою невестку Джейн Грей. И он, и незадачливая королева, и ее муж Гилфорд закончили жизнь на эшафоте. Таким образом, от руки палача погибли дед, отец и брат Роберта. Должно быть, он не забывал об этом ни на минуту, но верил в свою звезду, надеялся стать моим мужем. Когда я читала в его взгляде возмутительную самоуверенность, мое чувство к нему ослабевало. Сколько раз спрашивала я себя: выйду ли я за Роберта, если он будет свободен? Иногда мне казалось, что обязательно выйду, но мудрая половина предостерегала: если ты поставишь рядом с собой мужчину, тебе больше не быть полновластной государыней, ведь твой муж станет королем. Он будет навязывать тебе свои желания, постарается не лаской, так силой подмять под себя. Нет, не нужен мне муж, даже если это будет Роберт. И все же, будь он свободен… Однако, благодарение Господу, у Роберта была жена.

Неутомимая Кэт выведала все, что смогла. Задача оказалась не слишком трудной, потому что вся Англия живо интересовалась моим шталмейстером, гораздо больше, чем Арунделом и Пакерингом.

Итак, когда отец Роберта, в ту пору еще носивший титул графа Уорика, отправился во главе королевской армии усмирять крестьянское восстание в графстве Норфолк, тамошние помощники встречали его как избавителя. Граф Уорик довольно быстро подавил мятеж и остановился отдохнуть в поместье некоего сэра Джона Робсарта, норфолкского землевладельца. У сэра Джона была дочь Эми, единственная наследница огромного состояния, так как прочие дети были приемными — джентльмен женился на вдове.

Несмотря на богатство отца, провинциальная дворянка вряд ли могла считаться подходящей партией для сына Джона Дадли, хоть тот еще не был ни герцогом Нортумберлендом, ни лордом-протектором Англии. Однако шестнадцатилетний Роберт влюбился в смазливую девчонку, да и она не устояла перед таким красавчиком.

Неизвестно, почему граф Уорик согласился на этот неравный брак. Очевидно, все дело в том, что Роберт был пятым его сыном, а Робсарты славились богатством. Так или иначе, брак состоялся. Эми не представляла собой ничего особенного, и вскоре Роберт утратил к ней всякий интерес. Когда же фортуна улыбнулась его отцу, Роберт и вовсе затосковал, поняв, что поторопился с женитьбой.

После недолгого взлета бедняжки Джейн Грей на престол взошла моя сестра Мэри. Нортумберленд и Гилфорд сложили головы на плахе, а Роберт сидел в Тауэре, и над его головой витала смерть. Подобные превратности судьбы должны были бы научить Роберта осторожности, но я не замечала в своем дерзком воздыхателе и малейших признаков рассудительности.

Одна из его сестер, леди Мэри Сидни, состояла при моей опочивальне. Об этой милости просил меня Роберт, и я, конечно, ему не отказала. Все члены рода Дадли обладали врожденным обаянием, и Мэри сразу же мне понравилась. Она много мне рассказывала о своем брате, Роберте, тем более что все остальные сыновья Джона Дадли уже сошли в могилу.

Никто не мог с ним сравниться, — рассказывала Мэри. — Он побеждал во всех играх, скакал на лошади лучше всех. В жизни не видывала лучшего наездника.

— Что ж, таким и должен быть королевский шталмейстер, — вставила я.

Мэри взглянула на меня не без лукавства:

— Мне кажется, ваше величество любит его не меньше, чем я.

— Лорд Роберт — человек достойный, — сухо заметила я, не желая выдавать своих чувств. Довольно наивно с моей стороны, ибо весь двор и так знал, что я неравнодушна к Роберту.

Иногда мне хотелось сказать Роберту, что я отлично понимаю его чувства. Делать ему приятное доставляло мне наслаждение. Я хотела, чтобы Роберт затмил остальных лордов не только красотой и доблестью (тут он в моей поддержке не нуждался), но и могуществом, и богатством, и знатностью. Пусть он будет первым человеком королевства — разумеется, после меня. Когда освободился очаровательный замок Дэйри в Кью, я выкупила его и подарила Роберту. Кроме того, я наградила его монастырскими угодьями и прибыльными лицензиями на вывоз из страны шерсти. Стал мой шталмейстер и кавалером ордена Подвязки.

Сесил недовольно заметил, что я чересчур щедра к лорду Роберту Дадли, однако я ответила своему советнику, что вольна раздавать милости кому пожелаю.

Сесил обреченно пожал плечами, очевидно, полагая, что Роберт Дадли — моя временная прихоть, придется потерпеть. Вот выйду замуж и забуду о своем шталмейстере. Бедный Сесил, ему и в голову не приходило, что ни Роберт, ни я никогда не согласимся расстаться.

Наверное, мое чувство к Роберту все же следовало назвать любовью. Я все время говорила о нем, не могла оторвать от него глаз, устраивала турниры, чтобы он мог блеснуть ловкостью и храбростью. Зрители жадно смотрели то на Роберта, то на меня.

В народе говорят, что члены династии Тюдоров не знают удержу в своих страстях. Пример тому — мой отец и история моей матери.

Я видела, что Сесил начинает нервничать. Как-то раз он сказал, что при чужеземных дворах ходят опасные слухи про мои отношения с лордом Робертом.

— Ничего, мастер Сесил, — сказала я, — о монархах всегда сплетничают.

— На что вы намекаете?

— Это так, сударыня, но на сей раз слухи не лишены основания.

— Судя по поведению вашего величества и лорда Роберта, можно предположить, что между вами существуют довольно тесные узы.

— Люди ревнивы и завистливы, Сесил. Когда человек красив и одарен природой, многим это не нравится.

— А если королева не дает себе труда скрывать свои чувства? Умоляю вас, будьте осторожней.

— Не бойтесь, мой друг, я всегда осторожна.

О новых слухах я узнавала от Кэт. При мне сплетники, разумеется, держали язык за зубами, однако Кэт была в курсе всего. Когда моя верная подруга стала проявлять признаки беспокойства, я поняла, что дело зашло слишком далеко.

— Госпожа, — прошептала она, — я боюсь. О вас и лорде Роберте говорят ужасные вещи.

— Какие?

Она отвернулась и не хотела продолжать, но я ущипнула ее за руку так, что Кэт взвыла от боли.

— Выкладывай!

— Не смею.

— Дура! Ты что же думаешь, я сама не могу догадаться? Болтают, что он мой любовник, так?

Кэт кивнула.

— Ничего страшного, такими сплетнями никого не удивишь.

— Но про вас распускают клевету, миледи. В Брентвуде живет старуха, которую зовут Энн Дау. Она бродит по окрестным городам и деревням, там ее уважают, считают кладезем мудрости.

— И что же рассказывает кладезь?

— Она говорит, что вы и лорд Роберт играете во всякие развратные игры.

Я расхохоталась:

— И я должна прислушиваться к тому, что несет старая нищенка?

— Должны, миледи. Сегодня болтает старая нищенка, завтра купцы, послезавтра вся страна. И это еще не все. Рассказывают, что лорд Роберт подарил вам очень красивую нижнюю юбку. А Энн Дау добавила: «Он подарил королеве не только юбку, но и ребенка». Слушатели возражали ей, говорили, что у королевы нет детей, а старуха твердила свое: «Еще нет, но скоро будет».

У меня лицо залилось краской. Хоть я благосклонно принимала страстные ухаживания Роберта, мысль о деторождении была мне отвратительна. Неужели народ распускает обо мне такие глупые сплетни!

Кэт поняла меня без слов.

— Помнишь, что болтали о тебе и Томасе Сеймуре? — тихо спросила она.

— Да, про сводню с завязанными глазами, про тайно рожденного ребенка… Злонамеренная клевета!

— Ведь ты королева, любовь моя, не забывай об этом. Раньше болтали о Томасе Сеймуре, теперь о лорде Роберте.

— Да, и Сеймур тогда лишился головы, — вздохнула я. — Что сделали с этой старухой?

— Шериф города Донберри посадил ее в тюрьму.

— Пусть ее выпустят. Я хочу, чтобы все знали: королеву не занимают пустые домыслы.

— Правильно, — кивнула Кэт. — А еще лучше не давать пищу для сплетен.

Я ее пихнула с такой силой, что она покатилась по полу.

— Какие глупости! — воскликнула я. — Да и нет у меня возможности заниматься какими-то тайными делами. За мной ведь следят днем и ночью! Я все время окружена советниками, камергерами, первыми лордами того, первыми леди сего… При такой жизни нет иного выбора, кроме как оставаться целомудренной девственницей. Но, Кэт Эшли, если я решу расстаться с невинностью, никто в королевстве не сможет меня остановить.

Кэт сидела на полу и всхлипывала.

— Ах, ваше величество, будьте осторожны, умоляю вас! Вспомните Томаса Сеймура. Я чуть не умерла тогда от страха.

— Помню-помню. Тебя забрали в Тауэр, и ты меня предала.

Кэт клацала зубами: — Елизавета, миленькая, будь осторожна! Мужчины тебя погубят.

— Нет, Кэт, это я их погублю. Я сама буду распоряжаться своей жизнью. И вообще теперь все иначе. Вставай, дура, перестань хныкать. Нечего меня оплакивать. Я теперь королева. Я сама решаю, чему быть, а чему — нет.

Кэт встала, уткнулась лицом мне в плечо, все еще всхлипывая. Я со смехом принялась ее утешать, но на душе скребли кошки.

* * *

Я отправилась на охоту. Рядом со мной скакал Роберт. Речь зашла о слухах, будоражащих страну.

Роберт бросил на меня страстный взгляд и воскликнул:

— Ничего, ждать осталась недолго.

— Нет, Роберт, эти пересуды мне не нравятся. Ты должен вести себя осмотрительней. Давай видеться пореже.

— Ты этого хочешь?

— Нет, конечно, нет.

— Ну вот, разве я могу противиться желаниям моей королевы?

— Прояви мудрость. Люди считают, что мы с тобой любовники, и это вызывает недовольство.

— Что ж, мы и в самом деле любовники, если не в плотском смысле, то в духовном. — Тут он засмеялся. — Однако я надеюсь, что скоро…

Я яростно замотала головой и пришпорила коня, но Роберт моментально догнал меня.

— Елизавета! — крикнул он. — Нам мешает только Эми, а она очень больна. У нее неизлечимая хворь. Дорогая, прояви терпение, ждать осталось недолго.

— Мне не нравятся эти разговоры о смерти, — оборвала его я.

— Но это чистая правда. Всего-то и нужно — набраться немного терпения.

— Бедная девочка, — вздохнула я. — Должно быть, ей со всех сторон нашептывают о поведении ее мужа. Как называется замок, где она находится?

— Камнор. Эми никогда не была счастлива со мной. Она знает, что мало соответствует высокому положению супруги Роберта Дадли.

— Все вы, члены рода Дадли, слишком самоуверенны.

— Не до такой степени, как Тюдоры.

— Еще бы! Однако я не желаю больше слышать о твоей Эми. Мне жаль несчастную женщину, которая совсем не видит своего мужа.

— Что поделаешь — я не могу существовать вдали от солнца.

— Значит, я солнце? Что ж, Роберт, я рад, что тебе нравится купаться в моих лучах. Но мне хотелось бы, чтобы ты был подобрее к своей законной супруге. Твое небрежение ею постыдно. Если ты не способен быть хорошим мужем для одной женщины, вряд ли из тебя получится хороший муж и для другой.

Тут Роберт принялся рассыпаться в уверениях, превозносить мою небесную красоту и мой несравненный ум. Я очень любила слушать подобные речи.

На нас пялились со всех сторон, и я была вынуждена прекратить этот увлекательный разговор.

Весь день у меня было какое-то странное настроение. Я все думала, уж не выйти ли мне в самом деле за Роберта. Брачные узы по-прежнему вызывали у меня отвращение, но если есть на свете один-единственный мужчина, ради которого я пошла бы на эту жертву, то это Роберт Дадли.

К сожалению, все еще находясь во власти этого настроения, я вступила в беседу с испанским послом епископом де Куадрой.

Это был весьма серьезный господин, в основном занимавшийся шпионством — впрочем, как и любой нормальный посол. После того как Филипп Испанский обручился с Елизаветой Французской, наши отношения с Испанией заметно ухудшились. Правда, вместо себя испанский король теперь предлагал мне в мужья эрцгерцога Карла.

Когда де Куадра вновь затеял разговор на эту тему, я легкомысленно упомянула о Роберте — мне доставляло удовольствие смотреть, как перекашивается лицо у испанца, если речь заходит о моем фаворите. Обычно я соблюдала в шутках меру, но тут всегдашняя осторожность мне изменила.

Де Куадра заметил, что у лорда Роберта на охоте был какой-то невеселый вид.

— Очевидно, он боится потерять особое расположение вашего величества, если вы выйдете замуж.

— Нет, лорд Роберт беспокоится из-за жены. Она при смерти.

Испанец уставился на меня в изумлении, и я поняла, что перегнула палку, желая подразнить его.

— Ради Бога, милорд, не говорите об этом никому ни слова, — попросила я.

Де Куадра склонился в поклоне, но я знала, что он немедленно настрочит отчет своему государю.

В тот же день ко мне явился Сесил. Он хотел поговорить о слухах, ходивших в народе о Роберте и обо мне.

— Это становится опасным, ваше величество. К сожалению, я тоже оказался не на высоте и сболтнул лишнее.

— Вы? Не могу поверить.

— Понимаете, ваше величество, испанский посол при мне отпускал всякие недвусмысленности по поводу супруги лорда Роберта.

— То есть?

— Поговаривают, что лорд Роберт хотел бы избавиться от жены, дабы сочетаться браком с вами.

— Конечно, он этого хотел бы. Любой человек, обладающий честолюбием, охотно променял бы деревенскую девчонку на королеву.

— Но де Куадра сказал, что лорд Роберт собирается убить свою жену, а тем временем распускает слухи, будто она тяжело больна. Дернуло же меня за язык сказать ему, что супруга господина шталмейстера совершенно здорова и принимает меры предосторожности, чтобы ее не отравили.

— Вы так и сказали? Ну и что с того?

— Мне не следовало этого говорить. Ах, ваше высочество, если бы только вы вышли замуж. Родись у вас наследник, и сразу пересуды замолкнут.

— Я обдумаю ваше предложение, — пообещала я и утешила своего министра, сказав ему, что все мы иногда бываем невоздержанны в словах. О своем разговоре с испанским послом рассказывать я не стала.

А несколько дней спустя случилась большая беда.

Выяснилось, что в воскресенье, то есть на следующий день после того, как я разговаривала с испанским послом и сообщила ему, что леди Дадли находится при смерти, несчастная Эми и в самом деле умерла. Ее обнаружили в замке Камнор у подножия лестницы со сломанной шеей.

* * *

Когда весь смысл произошедшего дошел до моего сознания, я пришла в ужас. Как же я могла так поставить себя под удар! Где моя осмотрительность? Или Тауэр ничему не научил меня?! Натворить таких глупостей! Теперь на меня неминуемо падет тень подозрения, многие не поверят, что я не имею отношения к смерти нелюбимой жены Роберта.

Я немедленно вызвала к себе Дадли, решив, что увижусь с ним один-единственный раз, после чего сразу же отошлю его прочь. Нужно показать всем, что я не имею к этой истории ни малейшего отношения. Как бы не так! Матушка Дау и тысячи других кумушек сплетничают обо мне по всей стране. Зачем только я сказала испанскому послу, что Эми Дадли при смерти?

Я знала, что весть о смерти Эми моментально разлетится по всему свету.

Роберта нужно немедленно отослать прочь да еще заключить под домашний арест. Откреститься от него, установить дистанцию. Пусть люди знают: даже фавориту не уйти от расплаты, если он совершил преступление.

Я велела Кэт, чтобы она втайне привела ко мне Роберта. Войдя в комнату, он хотел обнять меня, но я отшатнулась, всем своим видом показывая, что перед ним — королева.

Но все же в тот миг я любила его больше, чем когда бы то ни было. Я знала, что даже если он виновен, я все равно найду для него оправдание, я все равно буду любить его. Ведь он пошел на это преступление ради меня.

Но мое королевское достоинство было еще дороже, чем любовь. Я должна была защитить свое будущее, свою корону, а мой возлюбленный Роберт превратился для королевы Елизаветы в угрозу.

— Что произошло в замке Камнор? — холодно осведомилась я.

— Она упала с лестницы и сломала шею. Несчастный случай.

— Надо же, какое удачное совпадение.

— Что поделаешь, судьба неподвластна человеку.

— И вы полагаете, милорд, что люди в это поверят?

— Неважно. Ты ведь королева. Народ обязан верить тому, что ты говоришь.

Я покачала головой.

— Нет, даже мне это не под силу. Люди верят в то, что считают истиной, а о нас с тобой, Роберт, слишком много болтали.

Он был явно обескуражен и даже обижен таким приемом. Должно быть, уже представлял себя королем. Ах, Роберт, подумала я, никогда не бывать тебе королем. Эта история лишь укрепила меня в уверенности, что муж мне не нужен. Но я не могла произнести это вслух. И потом, мне необходимо было выяснить, виновен он или нет.

— Роберт, это твоих рук дело?

— Меня там и близко не было! — ответил он.

Естественно. Человеку в его положении не обязательно марать руки самому — достаточно поручить грязное дело кому-нибудь из слуг. Однако доверяться слугам опасно — ведь они могут донести или проболтаться.

— Но люди никогда не поверят, что твоя жена пала жертвой несчастного случая.

— Да какая разница!

— Я не могу допустить, чтобы на меня пала тень подозрения. Моя репутация должна оставаться незапятнанной.

— Не бойся, я сумею тебя защитить.

— Тебе придется защищать самого себя! Готовься к судебному разбирательству.

— Что?!

— И я не знаю, чем оно закончится. Так что подготовься.

— Но ведь ты королева!

— Сейчас поднимется такая буря, что даже королеве придется туго.

— Твой отец казнил двух своих жен, а народ все равно любил его.

— Это совсем другое дело. Жен обвинили в государственной измене, их казнил палач. А сейчас речь идет о подлом убийстве женщины, которая, как полагают многие, стояла на пути к моему счастью.

Он снова хотел обнять меня, но я вновь отстранилась.

Роберт, кажется, так и не заметил произошедшую во мне перемену. А между тем она свершилась: я решила раз и навсегда, что не стану подвергать риску свой престол из-за мужчины. Отныне я буду в первую очередь королевой, а уже потом — женщиной.

— Лорд Роберт Дадли, — сказала я, — я помещаю вас под арест.

Он недоверчиво уставился на меня.

— Да, Роберт. Тебе придется отвечать на множество вопросов, и до тех пор, пока… не очистишься от подозрений, при дворе появляться нельзя. Сам должен понимать. Отправляйся к себе в Кью. Ты будешь находиться там под стражей.

Роберт кивнул.

— Да, конечно, ты права. Я отправляюсь в Кью и буду там ждать, пока все не уладится.

— Каков бы ни был приговор суда, тебе уже никогда не бывать королем. Я не могу допустить, чтобы на меня показывали пальцем и говорили, что я причастна к убийству жены своего любовника.

Он вышел, окруженный стражей, зато я знала, что поступила так, как подобает королеве.

Пусть люди знают, что лорд Дадли арестован.

* * *

В минуты опасности Уильям Сесил всегда сохранял спокойствие, хладнокровие и выдержку. Смерть леди Дадли встревожила моего советника не на шутку.

Мы обстоятельно обсудили с ним возникшую ситуацию, и Сесил одобрил мое решение о высылке и аресте Роберта.

Мы долго беседовали о нависшей над нами опасности.

— Придется устроить следствие, — говорил Сесил. — Слуг замка Камнор будут допрашивать. Как знать, будут ли их показания благоприятны для лорда Роберта? Впрочем, надеюсь, он примет необходимые предосторожности.

— Вы хотите сказать, он заставит слуг говорить то, что ему выгодно?

— Это его личное дело, и это его слуги. Ваше величество, на карту поставлена ваша корона. Необходимо, чтобы следствие подтвердило факт несчастного случая.

— Но поверит ли народ?

— Конечно, кто-то не поверит, но это, увы, неизбежно. Если суд объявит, что леди Дадли погибла в результате несчастного случая, то у нас, по крайней мере, будет официальная версия случившегося. Безусловно, останутся люди, которые по-прежнему будут считать, что лорд Роберт — убийца… И ваше величество тоже.

— Но это невозможно! Я ровным счетом ничего не знала об этой женщине!

— Люди считают, что вы хотите выйти замуж за лорда Роберта, а леди Эми стояла у вас на пути.

— Я ни в чем не виновата и не имею никакого касательства к ее гибели. В конце концов, неужели так уж важна смерть какой-то деревенской девчонки?

— Важна, и очень важна. Народ довольно спокойно относился к политическим убийствам — даже к казням, которые происходили во время царствования вашей сестры. Люди, во всяком случае большинство, готовы найти оправдания для подобных злодеяний. Но никто не потерпит, чтобы муж убивал законную жену, дабы сочетаться браком с любовницей. Нужно любой ценой отвести от лорда Роберта обвинение в убийстве. Что угодно, только не это. Если факт убийства будет установлен, вы окажетесь в роли соучастницы. Сегодня корона сидит на вашей голове не слишком прочно. До сих пор народ любил вас, но подобный скандал способен резко изменить настроения подданных. Не забывайте, что за Ла-Маншем дожидается своего часа Мария, королева Шотландская, которую французский король — очевидно, с помощью испанцев — мечтает возвести на ваш престол. Да и у нас здесь, в Англии, имеется леди Катарина Грей, чья родная сестра считалась королевой в течение девяти дней. Леди Катарина — правнучка вашего деда, Генриха VII. Необходима осторожность, ваше величество.

— Я хорошо это понимаю, славный мастер Сесил. И уверена, что могу положиться на вашу мудрость.

Сесил деловито кивнул:

— Очень хорошо, что вы отослали Роберта подальше. Любые разговоры о возможности преступления нужно со смехом отвергать. Вердикт суда подтвердит непреднамеренность происшедшей трагедии. Лорд Роберт должен находиться у себя в Кью, пока решение следствия не будет обнародовано. Я непременно навещу Роберта, чтобы показать всем, насколько нелепы обвинения в адрес этого достойного джентльмена. Пусть знают, что лорд Роберт помещен под домашний арест не по подозрению в убийстве, а исключительно из-за деликатности возникшей ситуации. Или еще лучше: он сам решил удалиться от двора и подождать, пока с него будет снято это нелепое обвинение.

— Благодарю вас, Сесил. Мы должны пережить эту бурю, а впредь я буду гораздо осторожнее.

* * *

Я все время находилась в состоянии крайнего напряжения, с тревогой дожидаясь приговора суда. Мне докладывали, что вся страна взбудоражена, люди подозревают не только Роберта, но и меня. Весьма оживились давние враги. Сэр Николас Трогмортон, которого я назначила послом во Франции, написал Сесилу про реакцию парижского двора. Когда королеве Шотландской рассказали о случившемся, она громко рассмеялась и заявила: «Значит, королева Английская собирается выйти замуж за своего конюшего, а тот уже освободил местечко, прикончив собственную женушку!»

Да как она смеет! Взбалмошная, глупая девчонка! Мария Шотландская вызывала у меня живейшую неприязнь — не только потому, что имела наглость претендовать на мою корону, но еще и из-за того, что я без конца слышала о несравненной красоте и элегантности сей особы. Поток лести и комплиментов в ее адрес еще более возрос, когда после внезапной смерти Генриха II муж Марии, юный Франциск, взошел на престол, и она стала королевой Франции.

Мои посланники из разных стран доносили, что повсюду распространяется мнение, будто Роберт убил свою жену, желая на мне жениться. Дипломаты настойчиво советовали воздержаться от такого брака.

Они зря беспокоились — для себя этот вопрос я уже решила.

Тем временем Роберт время даром не терял. Решив во что бы то ни стало добиться оправдательного приговора, он отправил в замок Камнор своего дальнего родственника, некоего Томаса Бланта, который должен был подготовить слуг к предстоящему следствию. Можно было не сомневаться, что Томас Блант не пожалеет усилий, ибо он жил исключительно на подачки своего могущественного родственника. Падение Роберта Дадли означало конец и для Бланта. Из таких людей получаются самые верные слуги.

Судя по всему, Блант исполнил свое задание добросовестно. Слуги показывали на следствии одно и то же. Выяснилось, что в день смерти леди Дадли в замке почти никого не было, поскольку в соседней деревне проходила ежегодная ярмарка и всю прислугу отпустили развлечься.

Дома осталась одна хозяйка. Я часто думала, каково ей было в эти последние часы. Мучили ли ее дурные предчувствия? Наверняка до нее доходили слухи обо мне и Роберте. Бедняжка, она знала, что муж влюблен в другую, а ей желает смерти…

Зачем она отпустила всех слуг на ярмарку? Почему осталась дома одна? Может быть, решила покончить с собой? Но разве самоубийцы бросаются с лестницы? Ведь можно не убиться, а всего лишь покалечиться. Впрочем, то же самое можно сказать и об убийстве: сталкивая жертву с лестницы, преступник не мог быть уверен, что его замысел удастся.

Должно быть какое-то объяснение, и я хотела его получить. Или только прикидывалась, что хотела? Может быть, я вовсе не желала знать, что произошло в пустом замке в тот день, когда все слуги ушли и Эми Робсарт осталась одна?

Я терпеливо ждала приговора суда. В исходе следствия можно было не сомневаться, но все же к какому выводу придут судьи — несчастный случай или самоубийство? Лучше, если несчастный случай.

Как я и предполагала, судьи не решились выдвинуть обвинение против могущественного лорда Дадли, воспротивиться воле королевы. Итак, версия несчастного случая была официально подтверждена.

Правда, горничная Эми, некая миссис Пинто, прожившая со своей хозяйкой много лет и преданная ей всей душой, намекала на душевные терзания своей госпожи. Но в то же время она утверждала, что леди Дадли последнее время страдала грудной болезнью. Возможно, она не вынесла мучительных болей и решила наложить на себя руки. Что ж, пусть будет не несчастный случай, а самоубийство — лишь бы не преступление.

После вынесения приговора суда Роберт возликовал, Сесил успокоился, одна лишь я продолжала тревожиться. Я знала, что эта скверная история еще не закончена.

* * *

Роберт вернулся ко двору. Никто не осмеливался упоминать о кончине леди Дадли в его присутствии. При мне тоже помалкивали, однако я знала, что придворные вовсю судачат об этом событии и многие сомневаются в правильности приговора. На Роберта все смотрели как бы новыми глазами. Он обрел репутацию человека, которому лучше не перебегать дорогу. Я же старалась вести себя так, словно ничего особенного не произошло. Мол, моя благосклонность к Роберту объясняется тем, что он мой верный слуга, обладающий многими замечательными качествами, но не более того.

Роберт постоянно находился рядом со мной, я обсуждала с ним государственные проблемы, и его советы явно шли на пользу стране. Однако по многим признакам я видела, что мой шталмейстер мысленно уже примеряет королевскую корону.

Мне было жаль Роберта, ведь ему пришлось столько перенести, и я была ласкова с ним в эти дни. А что, если он действительно невиновен? Тогда груз павшего на него подозрения должен быть особенно мучителен. Если же Роберт повинен в смерти жены… Что ж, он пошел на это злодеяние ради меня.

В присутствии Роберта я оживлялась, настроение мое поднималось. Когда же его не было, скучала и томилась. Мне нравилось его смуглое лицо, его надменность, его упрямство, исходившая от него жизненная сила, небрежность, с которой он отмахивался от опасности.

Следует признать, что теперь, после смерти Эми, я любила Роберта еще больше, чем раньше.

Он все время донимал меня разговорами о свадьбе.

— Это невозможно, — говорила я. — Страна все еще сплетничает о смерти твоей жены.

— Если ты не выйдешь за меня, люди решат, что ты действительно виновна.

— Еще больше они уверятся в моей виновности, если я за тебя выйду. Милый Роб, неужели ты не понимаешь, сколько зла наделала эта история?

— Глупости.

Роберт все чаще и чаще забывал, что разговаривает с королевой, а я не всегда ставила его на место. Мне даже нравилась его дерзость, она была неотъемлемой частью его мужского очарования.

— Все к лучшему. Смерть Эми расчистила нам путь.

Когда он так говорил, я не сомневалась в его виновности. Не знаю, каким образом, но Роберт подстроил злополучное падение с лестницы. И все же мое отношение к нему не менялось.

Сесила все больше и больше беспокоило мое безбрачие. Он говорил, что время идет, а наследника все нет. Не собираюсь же я ждать до той поры, когда минует возраст деторождения?

— Ничего, я еще молода, — обиженно возразила я.

— Ваше величество, народ ждет наследника, — не сдавался он.

Я отвечала уклончиво, но Сесила было трудно сбить со следа.

— Я даже согласился бы на то, чтобы вы вышли за Роберта Дадли, — заявил он. — Вы так его любите, что наследника долго ждать не придется.

Я утратила дар речи.

— А как же скандал?

— Возможно, для начала придется заключить тайный брак. Когда родится наследник, народ все вам простит.

— Ничего, мой народ снова будет любить меня, — твердо сказала я. — Дайте только время.

— Наилучший выход — брак. И если вы твердо решили, что это будет Роберт Дадли, быть посему.

Должно быть, Сесил думал, что я приду в восторг от его предложения, но он ошибся.

— Нет-нет, — ответила я. — Я должна подумать.

На самом деле решение уже было принято. Как бы я ни любила Роберта, в мужья он мне не годился. Он мечтал о том, чтобы самому стать монархом, и уже сейчас держался так самоуверенно, словно на его голове сияла корона. Я не могла допустить, чтобы со мной на троне сидел еще кто-то. Я одна буду владычицей этой державы!

Оглядываясь назад, могу сказать, что смерть жены Роберта стала чуть ли не самым главным уроком моей жизни. Если бы я не воспользовалась этой наукой, была бы недостойна носить корону.

 

ГРАФ ЛЕСТЕР

Среди дам королевской опочивальни было немало очаровательных, прехорошеньких особ. Я подбирала свою свиту из красивых придворных обоего пола, на лица которых приятно смотреть. Слава Богу, я была достаточно хороша собой, чтобы не ревновать к смазливым дворяночкам, а аура королевской власти придавала моим чертам поистине неземное сияние.

Больше всего я отличала трех фрейлин — Мэри Сидни, Джейн Сеймур и Леттис Ноуллз, причем каждая из них снискала мое расположение по разным причинам.

Мэри Сидни была милым, привязчивым созданием, а поскольку она приходилась Роберту родной сестрой, между нами существовала особая связь. Мэри обожала всех своих родственников, но Роберт был несомненным ее любимцем. Она все время рассказывала мне забавные истории из его детства, и мы вдвоем понимающе улыбались проделкам маленького Роберта. Мэри была предана мне всей душой, да и ее супруг, Генри Сидни, мне тоже нравился. Когда мой брат Эдуард вступил на престол, он сделал Генри Сидни членом своей Тайной Палаты. После того как герцог Нортумберленд выдал за Сидни свою дочь Мэри, все стали поговаривать, что счастливца ожидает великое будущее. Брак оказался удачным, Мэри отличалась ласковым, нежным нравом, с такой женой любой мужчина был бы счастлив.

Леди Джейн Сеймур тоже была весьма мила. Я приблизила ее к себе, потому что она была племянницей незабвенного Томаса Сеймура. Я очень жалела бедняжку, ибо ее отец и дядя сложили голову на плахе, а у меня всегда вызывали сочувствие дети казненных родителей, ведь и моя мать окончила дни на эшафоте. Джейн не отличалась крепким здоровьем, и я все время корила ее за то, что она совсем себя не бережет. Раздражало меня в ней только одно: она водила знакомство с Катариной Грей, а та слишком много о себе воображала, похоже, и впрямь считая, что обладает куда большими правами на английский престол, нежели я. Многочисленные доброжелатели давно уже донесли мне об этом, но не Джейн Сеймур. Мне говорили, что Катарина Грей хотела бы, чтобы я назначила ее своей наследницей. Вряд ли подобная идея получила бы поддержку при дворе. У меня была соперница посерьезней — Мария Шотландская, которая утверждала, что она и так является законной королевой Англии. Мне все время — и не без оснований — казалось, что на мою корону отовсюду устремлены завистливые взгляды. Наиболее дальновидные из придворных на всякий случай всячески обхаживали возможных наследников, и я взяла себе за правило держать претендентов на престол в строгости — иначе у кого-нибудь из их окружения могла возникнуть честолюбивая мысль ускорить или нарушить естественный порядок престолонаследия.

О, как же я не любила претендентов на мою корону! Конечно, если бы у меня родился ребенок, все было бы иначе, однако, судя по владевшему мной настроению, на детей рассчитывать не приходилось. Впрочем, в истории известны случаи, когда и сыновья свергали собственных отцов. Наследники — порода, которую надлежит держать в черном теле, и я все время приглядывала за Катариной Грей. Пожалуй, из-за этой неприятной для меня дружбы я не могла относиться к Джейн Сеймур с полным доверием.

Третью мою фаворитку звали Леттис Ноуллз, и она весьма отличалась от двух первых. В гордячке Леттис не было ничего кроткого и нежного. Ее отец, сэр Фрэнсис Ноуллз, в свое время женился на дочери Мэри Болейн, моей родной тетки, поэтому Леттис приходилась мне родственницей. Я всегда с особым благоволением относилась к своим родичам по линии Болейнов, ибо после казни матери им пришлось несладко. Таким образом, Леттис могла рассчитывать на мою милость, даже если бы ничем особенным не отличалась, однако при моем дворце она считалась одной из первых красавиц, причем блистала не только внешностью, но и умом. Я полюбила ее с первого взгляда, однако считала нужным время от времени ставить красотку на место, ибо она норовила затмить сиянием своей красоты саму королеву.

Кроме того, Леттис отлично танцевала, а я всегда очень гордилась своими достижениями в этой области. От танцев я никогда не уставала, мне нравилось скользить по полу, делая изящные па, и в эти минуты моя стройная фигура смотрелась как нельзя лучше. Роберт тоже был прекрасным танцором. Очень часто, когда мы с ним вступали в танец, все прочие придворные отходили к стене, давая понять, что с их стороны было бы кощунством соперничать с подобным совершенством. Когда кончалась музыка, раздавался гром аплодисментов. Я улыбалась придворным, отлично зная, что значительная часть расточаемых похвал адресована короне. И все же танцевала я действительно неплохо.

Однако Леттис Ноуллз имела наглость танцевать не хуже. Конечно, вслух никто этого не говорил, но я и сама не была слепа. Более того, девчонка осмеливалась привлекать в себе всеобщее внимание, когда танцевала сама королева!

Раздражало меня и то, что Леттис держалась чересчур фамильярно, очевидно, полагая, что отдаленное родство дает ей на это право. Мне частенько приходилось устраивать ей нагоняй, а иногда даже бить по рукам. Леттис виновато опускала голову, но, по-моему, прекрасно понимала, что я наказываю ее не за неуклюжесть, а за чересчур хорошенькое личико.

Порой я удивлялась на саму себя: почему бы не взять и не выгнать девчонку. Но жаль расставаться с такой красавицей, Леттис унаследовала от матери большие темные глаза и густые ресницы, характерные для женщин рода Болейн. У моей матери были точь-в-точь такие же. Правда, Анна Болейн была черноволосой, а у Леттис волосы были цвета меда, при этом густые и вьющиеся. Говорили, что Леттис очень похожа на свою бабушку Мэри Болейн, сестру моей матери. Мэри была любовницей Генриха VIII, прежде чем он отдал предпочтение моей матери. Я слышала, что Мэри Болейн вообще славилась легкомысленным нравом и не могла устоять ни перед одним из ухажеров. Таких женщин всегда окружает целая толпа воздыхателей — очевидно, мужчины чувствуют, как легка и достижима цель.

Наступило лето. Жена Роберта умерла еще в сентябре, но слухи до сих пор не утихали. Я всячески демонстрировала, что досужие пересуды безразличны королеве, и матушка Дау так и разгуливала на свободе, не понеся никакого наказания за злостную клевету. Мне хотелось показать подданным, что я не считаю нужным карать за безобидные сплетни. Точно так же поступил мой дед Генрих VII в истории с Перкином Уорбеком — вот когда мне пригодилось хорошее знание истории. Из прошлого можно извлечь множество полезных уроков.

Роберт все еще надеялся добиться моей руки, а я морочила ему голову, не давая окончательного отказа. Прочих претендентов в мужья я отвадила.

— Время идет, мы стареем, — умолял Роберт.

— Ничего, мы еще молоды, а из-за того, что случилось, торопиться с браком нельзя, — отвечала я.

Роберт дулся, ворчал, а я смеялась, говорила, чтобы он не забывался — ведь перед ним не обычная женщина, а королева. Смотреть на Роберта и в самом деле было смешно — уж больно ему хотелось добраться до короны.

Мэри Сидни всячески превозносила своего брата.

— Слабой женщине не под силу тащить такую ношу в одиночку, — повторяла она.

— Смотря какой женщине, — сурово ответствовала я, мой взгляд дал негодной понять, что продолжать разговор на эту тему небезопасно.

Тогда она повернула разговор иначе:

— Роберт готовит праздник на воде в честь Иванова дня.

— Мне об этом ничего не известно.

— Он хочет сделать вашему величеству сюрприз.

— Роберт вечно придумает что-нибудь необычное, — смягчилась я.

— Ваше величество, он мечтает только об одном — чтобы вы не скучали.

— Да, и ему это удается лучше всех.

Тут Мэри просияла от удовольствия.

— Знаете, я люблю всех своих братьев, но Роберт… Он был отрадой всей семьи чуть ли не с двухлетнего возраста.

— Ах, как бы я хотела посмотреть на него двухлетнего!

— Он уже тогда был ужасно самоуверен, в семье говорили, что ему следовало бы родиться старшим. Роберт всегда заботился об остальных членах семьи. Посте того, как погибли отец и брат…

— Помолчи. Мне и так известно, что Роберт не обделяет своих родичей вниманием.

— Но больше всех он любит ваше величество.

— Надеюсь. Я называю его Око Королевы, потому что Роберт все время высматривает, нет ли поблизости чего-нибудь, заслуживающего моего интереса.

— Как прекрасно, когда у женщины есть любящий мужчина… Особенно если она — королева.

Я как бы в шутку, но без раздражения, шлепнула ее про руке.

— Есть женщины, Мэри Сидни, которые могут справляться со своими обязанностями и без мужчин, даже если речь идет об управлении государством.

— Мне это хорошо известно. Ваше величество — исключение.

— Ну ладно, а теперь расскажите мне о празднестве в честь Иванова дня.

Праздник и в самом деле удался на славу. Погода выдалась ясная, в небе сияло солнце, и затеянный Робертом спектакль был разыгран как по нотам. Роберт был большим мастером по части устройства подобных представлений. Несколько лодок, разукрашенных летними цветами, скользили по водной глади. На берегу собрался весь двор. Играла музыка, детский хор, расположившись на одной из барж, пел гимны ангельскими голосами.

Я была в белом шелковом платье с зеленым узором, а зеленый цвет мне к лицу, он подчеркивает золотистый отлив волос. Пышные рукава с буфами были оснащены разрезами, чтобы выставить на обозрение тонкие запястья, украшенные драгоценными браслетами. Прическа с помощью шиньона была уложена так, что подчеркивала чистоту лба, к тому же я велела загримировать мое лицо, чтобы подчеркнуть сходство с отцом. Народ сохранил о нем добрую память, и я всякий раз не упускала случай подчеркнуть, чья я дочь.

Роберт, наряженный в голубой атлас, выглядел поистине великолепно. Рукава его камзола тоже были с разрезами, чтобы продемонстрировать узорчатую ткань дублета, украшенного золотым шитьем и жемчугом. Панталоны по последней французской моде расходились на бедрах широкими буфами, а к коленям сужались, самым выгодным образом облегая стройные ноги. Чулки Роберта были вытканы золотом и серебром, на берете покачивалось синее перо.

Я прислушалась к тому, как ликует народ. Мне показалось, что эти крики звучат не так громко, как до скандала с Эми Дадли, и все же я еще не вполне утратила народную любовь. Правда, когда возле меня появлялся Роберт, крики стихали, и из этого я сделала вывод, что меры предосторожности нужно усилить.

Леттис Ноуллз почти все время стояла рядом со мной. Ее наряд был менее пышен, чем у меня, но она все равно смотрелась потрясающе. Внезапно я заметила, что Роберт поглядывает в ее сторону, и сердце мое сжалось. Сама Леттис смотрела вроде бы вдаль, но на ее губах играла странная улыбка. Что бы все это значило?

Он пожирает ее глазами, подумала я. Как он смеет! Да еще в моем присутствии!

Потом я одернула себя: Роберт мужчина, иначе я бы его не полюбила. К себе я его не подпускаю, так стоит ли удивляться, что он пялится на других женщин? Нет, Роберт ни в чем не виноват, а это все она, негодная девчонка. Вздумала играть в игры с моим Робертом? Юной госпоже Ноуллз надо бы поостеречься. Да и за Робертом присмотреть не мешает.

На душе стало скверно. Мне ведь на самом деле не хотелось ничего менять. Выйти замуж за Роберта я не могла. Если я прямо ему об этом скажу, как он поступит? Он теперь человек свободный, супружескими узами не связанный…

Когда Роберт приблизился, я сухо осведомилась:

— Любовались пейзажем, милорд?

Я не знаю, понял ли он мой намек, однако со всем подобающим пылом воскликнул:

— Когда рядом ваше величество, я ничего больше не вижу.

— А мне кажется, вы нашли предмет, более достойный созерцания.

— Я просто задумался, — возмущенно ответил Роберт. — Хотел изобрести еще что-нибудь для удовольствия вашего величества.

Рядом с нами стоял испанский посол де Куадра и прислушивался к каждому слову.

— Надеюсь, милорд, — обратился к нему Роберт, — представление не показалось вам скучным.

— Напротив, — ответил де Куадра с характерным испанским акцентом. — По-моему, спектакль весьма интересен.

Он внимательно посмотрел на Роберта, перевел взгляд на меня.

— Вы слышите, как народ приветствует королеву? — спросил Роберт.

— Да, народ любит ее величество.

— Мы все любим королеву. Так предписывает нам долг, однако есть люди, которые думают о ней днем и ночью.

— Вы из числа этих людей, лорд Роберт? — поинтересовался испанец.

Роберт кинул на меня такой страстный взгляд, что я сразу же забыла о Леттис Ноуллз.

— Да, я обожаю королеву сильнее, чем все прочие ее подданные. Ведь вы, милорд, епископ, верно? Почему бы вам не обвенчать нас прямо здесь и сейчас?

Я взглянула на испанца и увидела, что он вовсе не удивлен подобной просьбой. Де Куадра смотрел на Роберта так, словно между ними существовал некий тайный сговор.

— Сомневаюсь, что епископ достаточно хорошо знает английский язык, чтобы провести столь непростую церемонию, — заметила я, желая перевести все в шутку.

Но де Куадра сохранял полнейшую серьезность, а его последующие слова привели меня в замешательство:

— Если ваше величество изгонит Уильяма Сесила и прочих еретиков, я почту за счастье совершить этот обряд.

Испанец поклонился и отошел.

— Что за речи? — набросилась я на Роберта. — Мне кажется, вы сговорились заранее.

— Ах, ваше величество, вы же знаете испанцев, — легкомысленно ответил Роберт. — Но, по-моему, идея неплоха. Представляете — бракосочетание на воде, неожиданно, в Иванов день…

Мне стало не по себе, и я сказала резче нужного:

— Королевы так замуж не выходят.

Я подозвала к себе Леттис, желая проверить, не примерещилась ли мне та подозрительная сцена. Девица приблизилась и встала рядом, смиренно потупив взор. Роберт на нее даже не взглянул. Бедняжка, должно быть, чувствовала себя не в своей тарелке, но скучать ей пришлось недолго, ибо к нам присоединился Уолтер Девере. Он носил титул виконта Хертфорда, был ровесником Леттис и мог бы считаться даже красивым, если бы рядом не стоял Роберт Дадли. Девере так и впился в Леттис глазами, а она бросила на него откровенно кокетливый взгляд. Я совершенно успокоилась, решив, что моя легкомысленная фрейлина заигрывает напропалую со всеми мужчинами подряд.

Куда больше меня беспокоила странная фраза, брошенная испанским посланником. Праздник продолжался, но ни о чем другом думать я уже не могла.

* * *

Мэри Сидни не относилась к разряду людей, которые умеют хранить секреты, и вскоре я заметила, что моя любимица ведет себя как-то странно — вид у нее тревожный, задумчивый, даже испуганный. Несколько раз я делала ей внушение за неуклюжесть, но она меня, казалось, не слышала. Это удивило меня еще больше, поскольку в обычное время Мэри старалась прислуживать как можно лучше, а если я выражала недовольство какой-нибудь малостью, она надолго расстраи- валась.

После окончания утреннего туалета я велела ей остаться со мной наедине и сказала:

— Ну, Мэри, рассказывай, в чем дело.

Она со страхом взглянула на меня, потом вдруг упала на колени и зарылась лицом в складки моего платья.

— Осторожней! — прикрикнула я. — Моя юбка вся в крючках, ты можешь оцарапаться.

Мэри подняла лицо, и я увидела, что оно искажено страданием.

— Бери табурет, садись. Выкладывай все как есть.

— Ваше величество, это произошло только из-за того, что мы вас любим…

— Знаю-знаю, — нетерпеливо оборвала ее я. — Так всегда начинают, когда хотят признаться в какой-нибудь пакости. Продолжай.

— Мы ничего плохого не делали, ваше величество. Честное слово! Любой из нас готов пожертвовать ради вас жизнью.

— К этому я тоже привыкла. Все с готовностью обещают пожертвовать ради меня жизнью, и по истечении некоторого времени подобные слова перестают производить впечатление. Не испытывай моего терпения, Мэри. Признавайся.

— Роберт любит вас всей душой. В вас смысл его жизни. Если бы вы видели, как он счастлив, когда вы называете его Королевским Оком… Он не может больше жить в неизвестности, ваше величество.

— И как же он намерен поступить?

— Он составил план.

— Ты хочешь сказать, заговор?

— Нет. Просто Генри, я и Роберт договорились… воспользоваться помощью испанцев, чтобы ваш брак состоялся.

— Каким же образом вы намерены добиться расположения испанцев?

— Ваше величество, Филипп больше не считается вашим женихом, однако Испания весьма заинтересована в том, чтобы Англия вернулась в лоно Рима.

— Что?! — возопила я, вскочив на ноги.

— Генри, Роберт и я подумали, что испанцы наверняка поддержат идею брака, если пообещать, что Англия вернется к католицизму…

— Вот это да! Стало быть, король Роберт пообещал, что после свадьбы сделает по-своему?

Мэри замолчала, а я крепко призадумалась. Лорд Роберт еще не стал королем, а уже раздает такие обещания!

О, как я была права! Роберт спит и видит себя королем. Как сказал де Куадра? «Изгоните Сесила». Моего самого умного, самого верного советника, единственная вина которого состоит в том, что он «еретик»!

Я рассмеялась.

Мэри удивленно воззрилась на меня.

— Вы не сердитесь, ваше величество? — умоляюще спросила она. — Все это произошло из-за того, что Роберт любит вас и сгорает от нетерпения.

— К тому же весьма честолюбив, верно? Сияние короны — вот что не дает ему покоя.

— Мне не следовало рассказывать вам все это.

— Ты только выполнила свой долг.

— Я не хотела, чтобы вокруг вас плелись интриги.

— Ты поступила правильно. Передай своим друзья, что любой заговор против меня обречен на неудачу. В этой стране будет только один монарх — я.

— Конечно, ваше величество.

— Принеси зеркало, — приказала я.

Мэри выполнила мой приказ, и я принялась разглядывать свое лицо. Что ж, я не так красива, как Леттис Ноуллз, но белая кожа, пышные волосы и большие карие глаза хороши — особенно мечтательный и в то же время проницательный взгляд. Правда, особую выразительность ему придает легкая близорукость, но это неважно. Я провела по волосам изящной маленькой рукой. Ни у кого нет таких рук, даже у Леттис Ноуллз.

— Принеси гребни, — приказала я. — Прическу нужно сделать повыше. Торопись, но будь аккуратна, чтобы волосы не казались растрепанными.

Пока Мэри занималась моей прической, я размышляла о несостоявшемся заговоре. Итак, мой дорогой Роберт был готов продать Англию Риму! Ах, милый, ты, конечно, красив и обаятелен, за тобой ухлестывают все придворные дамы, но королева здесь я, и решения принимать буду тоже я. Придется тебе смириться с этим.

* * *

К немалому моему горю, Джейн Сеймур умерла. Она долго болела, и ее хрупкое здоровье не выдержало этого испытания. Я очень привязалась к Джейн, а потому устроила ей пышные похороны в Вестминстерском аббатстве.

Мне очень ее не хватало. Она никогда ни на что не жаловалась, всегда охотно выполняла любую прихоть…

Я всегда считала, что королева должна как можно чаще показываться своим подданным, поэтому то и дело отправлялась в продолжительные поездки по стране, чтобы жители самых отдаленных графств имели возможность лицезреть свою правительницу.

После скандала со смертью Эми Дадли я нуждалась в любви и поддержке народа больше, чем когда бы то ни было. В сопровождении двора я совершала неспешные путешествия через всю страну. Мы останавливались в замках и усадьбах, где богатые помещики из провинциальной знати устраивали роскошные приемы в мою честь. Хотя стоило это огромных денег, принимать у себя королеву считалось большой удачей, и дворяне обижались, если путь моего кортежа пролегал мимо их владений.

Однажды во время очередной поездки мы остановились в Ипсвиче. Роберт в качестве шталмейстера, разумеется, постоянно находился рядом со мной. Это была одна из причин, по которой и он, и я особенно любили выезды в провинцию.

Я ни единым словом не упрекнула его за интригу с участием испанского посланника, однако держалась холодно, и это изрядно мучило моего любимчика. По-моему, такого наказания было вполне достаточно. Смотреть, как Роберт мучается и томится неизвестностью, доставляло мне удовольствие.

С нами путешествовала леди Катарина Грей, у которой последнее время был непонятно озабоченный вид. После признания Мэри Сидни я была готова ко всему и поглядывала на Катарину с подозрением. Она была бледна, под глазами появились круги, которых я раньше не замечала. Кажется, моя родственница страдала каким-то недугом. По правде говоря, это не слишком меня расстраивало, потому что Катарина была претенденткой на престол, а я всегда терпеть не могла соперниц.

Во время остановки в Ипсвиче ко мне в опочивальню внезапно вошел лорд Роберт.

В столь ранний час его появление было необычным, а выглядел он таким взволнованным, что я велела своим дамам удалиться. Мельком взглянув на себя в зеркало и убедившись, что смотрюсь совсем неплохо с распущенными волосами и в нижнем белье, набросила на плечи длинную шаль.

Первым делом Роберт схватил меня за руку и впился в нее поцелуем.

— Дорогая, я должен немедленно рассказать тебе все сам, пока сплетники не изложили события минувшей ночи превратно…

— Так рассказывай, — насупилась я. — Я вся внимание.

— Прошлой ночью ко мне в спальню явилась леди Катарина Грей.

Я вся затрепетала от ярости, а Роберт поспешно продолжил:

— Только не подумай, что я ее приглашал. Она явилась сама и умоляла меня о помощи. Я постарался побыстрее от нее избавиться, но не исключено, что кто-то видел, как она входит в мою спальню или выходит оттуда. Я боялся, что тебе об этом уже успели донести.

— Лучше расскажи всю правду.

— Она не пробыла у меня и пяти минут. Бедняжка сильно испугана и умоляла помочь ей.

— Что же случилось? Или она хочет, чтобы ты помог ей занять мой трон? Нет, должно быть, она предлагала вернуть Англию в лоно католического Рима.

Тут Роберт покраснел.

— Нет, дело в другом. Она беременна.

— Беременна! Но у нее нет мужа!

— У нее есть муж.

— Кто?

— Лорд Хертфорд.

— Но он во Франции.

— Да, и она давно не имеет от него никаких известий.

Леди Катарина клянется, что он ее законный супруг, однако доказать этого не может, пока Хертфорд не вернулся. Она не знает, как ей быть.

Я пришла в негодование. Негодная девчонка не имела права выходить замуж без моего разрешения — ведь она принадлежит к королевскому дому. А тут еще эта беременность, лишний раз подчеркивающая бесплодие королевы.

— Она просит о помощи?! Какая наглость! Как она смела выйти замуж без моего разрешения, без разрешения Совета! Это переходит все границы! Я отправлю ее в Тауэр! Как ты считаешь, она в самом деле замужем? Ведь Хертфорда в стране нет. Если брак законен, должны быть свидетели.

— Я не успел ее ни о чем расспросить, потому что мне хотелось побыстрее ее спровадить. Я считал своим долгом скорее тебе обо всем рассказать.

— Могу себе представить.

Роберт умоляюще взглянул на меня:

— Как ты восхитительна в этом простом наряде. Я и не подозревал, что он идет тебе больше, чем красивые платья. Тебе не нужны украшения, ты прекрасна в своем естестве, о, истинная королева среди женщин…

Он хотел обнять меня, но я отстранилась.

— Хватит с меня сплетен, не забывай, что за дверью мои фрейлины.

— Давай поженимся и положим конец всем этим пересудам.

Я вздохнула:

— Увы, тем самым мы лишь подольем масла в огонь.

— Дорогая, тебе нечего бояться. Я сумею тебя защитить.

— За меня не беспокойся. Я прекрасно умею защищать себя сама.

— Но…

— Тебе пора, милый Роберт. Позови дам, пусть закончат мой туалет. И немедленно пришли ко мне Катарину Грей.

* * *

И вот передо мной предстала эта перепуганная девчонка. Должна признаться, что мне ее было почти жалко.

— Расскажите-ка мне сказку, которую вы сочинили для лорда Роберта, — потребовала я.

Катарина Грей пала на колени, а я продолжила.

— Как вы смиренны сегодня, миледи. Довольно необычное поведение для вас. Рассказывайте всю правду.

— Ваше величество, я и лорд Хертфорд полюбили друг друга, когда я еще жила у Сеймуров. Моя сестра Джейн помогла нам заключить этот брак.

Я угрюмо кивнула:

— Значит, Хертфорда вынудили на вас жениться?

Она молчала.

— Итак, вы законная супруга. Есть ли у вас свидетели? Кто они? Где священник? Я наслышана о глупостях, которые выделывают развратные девицы, а потом сами удивляются последствиям.

— Мадам, — сказала на это Катарина с достоинством, очевидно, вспомнив, что и она тоже особа королевской крови. — Не забывайте, что лорд Хертфорд — мой муж.

— Если так, вам будет нетрудно это доказать. Где священник, который венчал вас… без моего позволения? Я хотела бы побеседовать с этим пастырем.

— Я не знаю его имени, ваше величество. И не знаю, где он сейчас. Церемония проводилась тайно, в доме милорда Хертфорда.

— Но свидетели были?

— Моя сестра Джейн.

— Джейн мертва. Значит, нет свидетеля, нет священника. Однако вы настаиваете, что имеется муж.

— Да, настаиваю, — быстро повторила она.

— Понимаете ли вы, сударыня, что совершили акт государственной измены? Известны ли вам законы нашего королевства?

— Известны, ваше величество.

— Сегодня же вас отвезут в Тауэр, и отныне вы будете содержаться там. Я пошлю за Хертфордом и послушаю, как эта история звучит в его устах.

— Так же, как в моих, ваше величество.

— Будем надеяться. Отправляйтесь к себе и готовьтесь к отъезду.

Она поклонилась и удалилась с явным облегчением. Должно быть, Катарина была готова на что угодно, даже на заточение в Тауэр, лишь бы найти какой-нибудь выход из затруднительного положения.

* * *

Отныне одна из моих соперниц сидела под арестом, но вся эта история мне не нравилась. Опять начнут говорить, что королева не замужем, что она бесплодна, а Катарина Грей продемонстрирует, что способна производить на свет потомство. Не дай Бог еще родит мальчика… Тревожила меня и вторая моя соперница, куда более опасная — Мария, королева Франции и Шотландии. Генрих II, король Французский, погиб на турнире — копье соперника угодило ему прямо в глаз; муж Марии, юный Франциск, взошел на престол, но занимал его недолго. Бедный мальчик слишком часто болел, а его мать, Екатерина Медичи, славившаяся по всей Европе любовью к интриганству, отдавала предпочтению следующему сыну, всецело находившемуся у нее под каблуком. Поговаривали, что Екатерина Медичи приложила руку к скоропостижной смерти Франциска. Дело в том, что юный король был настолько очарован своей красивой женой, что пренебрегал волей матери. Сразу же после смерти короля Марии Стюарт дали понять, что во Франции ей делать нечего, пусть возвращается в Шотландию.

Могу себе представить, каково было злополучной Марии возвращаться из Парижа к себе на родину. При французском дворе вокруг нее крутились изящные кавалеры и сладкоречивые поэты, изысканная публика, разительно отличавшаяся от мрачных шотландских лордов. Подобная метаморфоза, происшедшая с моей соперницей, не могла меня не забавлять, однако появление в непосредственной близости такой опасной соседки изрядно меня тревожило.

Больше всего возмущало то, что Мария имела наглость присовокупить к своему гербу герб английского королевского дома, да еще провозгласила себя королевой Англии.

Не следовало забывать, что, хотя в моем королевстве и преобладали антикатолические настроения, все же немалое количество подданных по-прежнему придерживались папизма. Начнись в Англии восстание против меня, и эта красотка, всеобщая любимица, немедленно окажется тут как тут — ей останется всего лишь перейти границу.

Сесил вполне разделял мою тревогу. Мы недавно заключили мир с французами, и по условиям Эдинбургского договора они должны были вывести из Шотландии свои войска. Кроме того, по условиям соглашения Мария Стюарт должна была выплатить мне штраф за то, что осмелилась украсить свой герб эмблемой английского королевского дома.

Однако договор еще не был ратифицирован, поэтому, когда ко мне явились посланцы Марии Стюарт и передали просьбу своей госпожи — она хотела, чтобы ей позволили проследовать через Англию в Шотландию, — я возмутилась. С какой стати она решила, что я буду рада ее визиту? Договор еще не утвержден, претензии на мой трон не аннулированы. Какая наглость!

Получив отрицательный ответ, Мария написала мне письмо, в котором всячески оправдывалась, утверждала, что действовала по наущению своего свекра, Генриха II, а также своего покойного мужа Франциска II. Это, мол, они заставили ее провозгласить себя королевой Англии. Я ответила, что позволю ей проследовать через мою страну лишь после того, как договор вступит в силу. Мария написала мне вновь — она не может подписать договор, пока не посоветуется со своими шотландцами, а посоветоваться с ними она может не ранее чем окажется в Эдинбурге.

Тут я поняла, что подписывать договор она не собирается, и потому строго-настрого запретила ей ступать на английскую землю.

Однако Марии повезло. Когда ее корабль вошел в английские территориальные воды, спустился туман и моим капитанам не удалось ее выловить. Мария Стюарт благополучно достигла шотландских берегов. Я расстроилась — уж очень мне хотелось задержать ее у себя в Англии в качестве вынужденной гостьи. В последнее время я много думала о Марии. Меня интересовали не только ее слова и поступки, но и внешность, характер, достоинства и недостатки. Я читала поэмы, которые сочинили в ее честь парижские рифмоплеты, и мне показалось, что дифирамбы чересчур уж цветисты.

Вскоре я получила письмо от ее дяди, принадлежавшего к знатному и могущественному семейству Гизов, которое возглавлял великий герцог де Гиз. Средним братом был кардинал Лотарингский, сыгравший такую большую роль в судьбе Марии Стюарт, а послание я получила от младшего из братьев, который представлялся мне из всей этой троицы наиболее многообещающим. Он был не только великим приором Франции, но еще и главным адмиралом французского флота. Этот вельможа просил, чтобы я удостоила его встречи. Я охотно согласилась, ибо мне любопытно было взглянуть на члена семейства, которое пользуется во Франции не меньшей властью, чем сам король.

И я не была разочарована. Великий приор оказался весьма обаятельным мужчиной, очень мало похожим на пастыря церкви. Красив, элегантен, безупречно воспитан и интригующе непохож на английских дворян. К мужчинам подобного склада я всегда испытывала слабость.

Я завела разговор о его племяннице, которую мой гость знал лучше, чем кто-либо другой. Мать Марии была его родной сестрой, и девочка воспитывалась в доме у Гизов. Великий приор мне сказал, что Мария хороша собой, обаятельна, однако из его слов можно было заключить, что я ни в чем Марии не уступаю.

Я решила устроить гостю поистине королевский прием, чтобы он видел, как у нас в Англии встречают друзей, даже если еще вчера эти друзья считались врагами.

Сначала состоялся пир, затем балет.

Я приказала, чтобы по стенам пиршественной залы развесили гобелены с изображениями притчи о непорочных девах, а во время пира объяснила своему гостю, что родилась под созвездием Девы, а мать моя разрешилась от бремени в Палате Непорочных Дев. На это француз галантно заметил, что вряд ли я долго смогу оставаться в этом блаженном состоянии. Я ответила, что право выбора принадлежит мне самой.

В его глазах вспыхнул огонек истинно галльской страсти, и приор с пылом заявил, что с удовольствием переубедил бы меня.

Я обожала подобные беседы. Мы много смеялись, а Роберт бросал на француза свирепые взгляды. Впрочем, он знал, что соперничества со стороны церковника ожидать не приходится. Просто Роберт в последнее время взял слишком много воли, ему не нравилось, когда я уделяла внимание кому-то другому. Я слишком щедро награждала его, слишком отличала, и он временами вел себя как ревнивый муж. Иногда меня это забавляло, иногда злило — в зависимости от настроения.

Балет удался на славу. Десять моих фрейлин изображали непорочных дев — пять умных и пять глупых. Они танцевали с серебряными светильниками в руках — причем у умных дев лампады горели, а у глупых нет.

Когда танец закончился, все восхищенно захлопали. Я искоса взглянула на красивого француза и поняла, что представление ему понравилось. Значит, мой двор не уступал французскому в изысканности и великолепии.

Потом фрейлины исполнили другой танец, уже без светильников. Они пригласили приора и его свиту участвовать в танце, и французы охотно согласились.

Далее по сценарию фрейлины должны были упрашивать меня, чтобы я почтила присутствующих танцем. Я сначала отнекивалась, потом — якобы ради высокого гостя — сменила гнев на милость.

Приор долго восхищался моим изяществом, моей красотой и великолепием двора.

Я обернулась к нему с улыбкой и сказала:

— Вы так галантны, сударь, что вас невозможно не любить. Но вашего старшего брата, герцога Гиза, я ненавижу, потому что он отнял у нас Кале.

— Увы, ваше величество, война есть война. Но давайте не будем говорить в эту чудесную ночь о неприятном. Я видел, как прекрасно вы танцуете, и буду глубоко несчастен, если вы не согласитесь исполнить еще один танец, но уже в паре со мной.

Я могла танцевать хоть всю ночь напролет, не чувствуя ни малейшей усталости. Просьба приора привела меня в восторг, мы вышли в центр зала, и весь двор наблюдал, как мы танцуем.

Потом я распрощалась с приятным гостем, и он отбыл восвояси. Мне показалось, что я сама и моя резиденция произвели на него должное впечатление. Ему будет что рассказать Екатерине Медичи.

Теперь мои мысли вновь занимала Мария Шотландская. Верный Сесил вполне разделял мою тревогу.

— Не очень-то приятно думать, что она теперь отделена от нас всего лишь сухопутной границей, — сказала я.

— Я знаю, что ваше величество более всего желает мира в своем королевстве. Однако, как известно, лучшее средство сохранить мир — готовиться к войне. Я давно уже хочу предложить вам приступить к созданию мощного флота. Нам нужно построить как можно больше кораблей — это даст работу подданным, что, в свою очередь, приводит к процветанию, а если возникнет необходимость защищаться, корабли нам пригодятся.

Я улыбнулась:

— Славный мастер Сесил, я не устаю благодарить Бога за то, что он послал мне вас.

Сесил был тронут моими словами, а я впервые с того дня, как Мария Стюарт перебралась в Шотландию, почувствовала полное спокойствие.

* * *

Я сидела и слушала, как молодой придворный играет на флейте. Музыкант был искусен, и его игра тронула меня до самого сердца. Внимания, пожалуй, заслуживал и сам молодой дворянин — высокий, стройный, красивый, с вьющимися волосами. Разве что линия рта слабовата. Юный лорд Данли на мой вкус был слишком женственным и этим невыгодно отличался от первого красавца двора Роберта Дадли.

Чем внимательнее я присматривалась к юному музыканту, тем больше мне казалось, что на его лице застыло выражение зависти и обиды. Неужто этот дурачок думает, что я занимаю его место? Поразительно, какие нелепые идеи приходят в голову человеку, в жилах которого течет хоть капля королевской крови.

Очевидно, лорд Данли считал, что принадлежность к мужскому полу ставит его неизмеримо выше любой женщины, даже законной наследницы престола. Всякий раз, когда я сталкивалась с мужским высокомерием, меня охватывало возмущение. Ничего, думала я, когда-нибудь я всем вам покажу, чего может достичь женщина, наделенная умом и властью.

Скорее всего честолюбие изнеженного флейтиста подогревала его мать. Она действительно была женщиной опасной. Не сомневаюсь, что с первого же дня моего восшествия на престол эта особа строила против меня козни.

Юноша был вторым и старшим из оставшихся в живых сыновей Мэтью Стюарта, графа Леннокса, и леди Маргарет Дуглас, родной племянницы моего отца, дочери его сестры Маргариты. Отец всегда не ладил со своей сестрой и был очень рад, когда она вышла замуж за шотландца. Однако Маргарита Тюдор унаследовала всю страстность и решительность своего рода, поэтому ее жизнь по ту сторону северной границы была полна самых разнообразных приключений. Нынешняя графиня Леннокс родилась от второго брака принцессы с Арчибальдом Дугласом, графом Ангусом. Эта женщина всегда была моим заклятым врагом. Она состояла в прекрасных отношениях с моей сестрой Мэри и, должно быть, надеялась, что займет престол после нее. Впоследствии выяснилось, что во время восстания Уайета графиня Леннокс изо всех сил старалась, чтобы на меня пало подозрение в соучастии.

Взойдя на престол, я протянула графине Леннокс, как и многим прочим своим недоброжелателям, руку дружбы, надеясь привлечь этих людей на свою сторону. Но есть натуры, путь к сердцу которых найти невозможно, и графиня сохранила в сердце неприязнь, чему немало способствовали ее католические верования и малая толика королевской крови, что текла в ее жилах. Эта женщина все время жадно поглядывала на мою корону.

В конце концов мне это надоело, я вызвала всю ее семью из графства Йорк, самого графа поместила в Тауэр, а графиню и ее сына поручила опеке сэра Ричарда Сэквилла, который должен был содержать их под домашним арестом, пока не закончится следствие.

Графиня засыпала меня жалобными письмами, в которых молила о милости. Мне пришло в голову, что будет лучше, если вся эта семейка окажется у меня под присмотром, а не будет интриговать где-нибудь в провинции.

Их освободили, в скором времени я позволила графу уехать к себе в Шотландию, однако его жена и сын остались при моем дворе. Я не слишком опасалась Ленноксов, зная, что они не отличаются большим умом и не пользуются любовью в народе. Можно было бы вообще забыть о графине, если бы не ее родство с королевским домом.

Когда выяснилось, что юный лорд Данли прекрасно играет на флейте, я стала к нему благоволить — у меня при дворе хорошие музыканты были в чести.

Итак, я сидела и слушала музыку, а рядом со мной стоял шотландский посол сэр Джеймс Мелвилл. Я видела, что он глубоко растроган сладостной мелодией. Когда Данли закончил играть, я захлопала в ладоши, и молодой человек с поклоном приблизился. Он отличался изящными манерами и вообще был прехорошенький.

Мельком взглянув на унылого шотландского посла, Данли вернулся в общество дам, которые души не чаяли в этом красавчике.

— Красивый мальчик, — сказала я Мелвиллу, — и на флейте хорошо играет.

— Просто великолепно, — согласился посол.

— Мне кажется, у его матушки есть на этого юношу виды.

— Что ж, всякая мать желает своему сыну добра.

— Графиня Леннокс хочет восстановить свои владения в Шотландии.

— Это вполне естественно.

Я поняла, что сэр Мелвилл неравнодушен к судьбе красавчика и его честолюбивой мамаши. Надо будет приглядывать за ними.

— Я очень рад, что ваше величество позволили графу Ленноксу посетить Эдинбург, — сказал Мелвилл.

— Да, он хочет подать шотландской королеве петицию, чтобы ему вернули его поместья. Будем надеяться, что миссия графа удастся.

— В этом случае, несомненно, графиня и лорд Данли присоединятся к отцу.

Я несколько насторожилась. Сэр Джеймс явно плел какую-то интригу, имевшую касательство к семейству Леннокс.

В тот же день я обсудила свои подозрения с Сесилом.

— Мне кажется, — сказал мой мудрый советник, — что графиня хочет женить своего сына на шотландской королеве.

— Но это невозможно!

— Почему? Королева — молодая, а стране наследник нужен. — Тут он бросил на меня многозначительный взгляд.

Поскольку я ничего не сказала, Сесил продолжил:

— Почему бы ей не выйти замуж за Генри Стюарта Данли? В его жилах течет королевская кровь, бабка была дочерью короля. Конечно, молодой человек не слишком честолюбив, зато его родители с лихвой возмещают этот недостаток. Графине Леннокс ужасно хочется раздобыть для сына корону — все равно какую. Не забывайте, что она в свое время поглядывала на вашу. Раз уж у них ничего не получилось с английской короной, они решили заполучить шотландскую.

— Данли — король Шотландский? Я никогда на это не соглашусь.

— Когда он окажется в Шотландии, ваше согласие будет ни к чему. Да и вообще, ваше величество, тут есть о чем подумать. Как вы оцениваете лорда Данли?

— Никак. Легкомысленный, испорченный, недалекий мальчишка.

— Я того же мнения. Не кажется ли вам, что будет лучше, если шотландская королева выйдет не за решительного мужчину, а за испорченного мальчишку?

Я внимательно взглянула на Сесила и в который раз возблагодарила Господа за то, что он послал мне такого советника.

— Понимаю, — протянула я.

— Давайте подождем и посмотрим, что из этого получится. Публично, разумеется, мы будем противиться этому браку, но между собой… Давайте считать, что для Англии подобный исход не так уж плох.

* * *

Двор пребывал в Хэмптон-корте. Был октябрь, погода стояла холодная и ненастная, уже несколько дней меня лихорадило. Одной из главных радостей моей жизни были горячие ванны, которые я принимала весьма часто. Многие из придворных дам считали, что погружаться в воду слишком часто опасно для здоровья, но мне нравилось подолгу лежать в горячей воде, а после ванн я чувствовала себя очищенной и освеженной. Должна сказать, что после моего воцарения английские придворные стали значительно чище — я не любила, когда от людей дурно пахло. Довольно скоро дворяне научились часто мыться и менять нижнее белье, чтобы не вызывать моего неудовольствия. В стране заметно возросло производство мыла. Когда я отправлялась в очередную поездку, моя любимая ванна следовала в обозе. Всякий раз, когда мне хотелось расслабиться, ванну немедленно наполняли водой.

Однако на сей раз Кэт решительно воспротивилась, чтобы я в своем ослабленном недугом состоянии принимала ванну. Я прикрикнула на нее, поступила по-своему, и зря: уже на следующий день жар усилился, и мне пришлось лечь в постель.

Мой двоюродный брат, сын Мэри Болейн, лорд Хансдон, узнав о моем нездоровье, попросил срочной аудиенции. До моего воцарения его звали просто Генри Кэри, я же произвела его сначала в рыцари, а потом наградила титулом барона Хансдона. Я всегда поддерживала и продвигала своих родственников по линии семейства Болейн, а таким кузеном, как лорд Хансдон, вполне можно было гордиться. Он блестяще выступал на всех рыцарских турнирах, совсем недавно они вдвоем с Робертом на ристалище в Гринвиче одолели всех претендентов.

Вот почему я позволила, чтобы лорда Хансдона пропустили ко мне в спальню.

Он опустился на колени возле моего ложа и прерывающимся от волнения голосом попросил позволения привести лекаря, большого мастера своего дела, который недавно вылечил его, Хансдона, от тяжелого недуга. Я разрешила, и ко мне явился некий доктор Буркот. Он взглянул на меня, дотронулся до пылающего лба и безапелляционно заявил:

— У вашего величества оспа.

Оспа! Ужасная болезнь, почти всегда заканчивающаяся могилой! Те же, кому удается выжить, на всю жизнь остаются обезображенными. Я представила, как моя белоснежная кожа покрывается ужасными язвами, и меня затрясло.

— Нет у меня никакой оспы! Это не оспа! Уведите отсюда этого шарлатана! Он ничего не понимает в медицине!

Доктор Буркот молча поклонился и вышел, а я откинулась на подушку, клокоча от ярости.

Каждое утро я просыпалась в страхе и первым делом осматривала свое тело — не появились ли зловещие язвы. Язв не было, но лучше не становилось, жар все усиливался. Многие поговаривали, что королева при смерти, и Тайный Совет созвал специальное совещание, дабы определить порядок наследования. Некоторые считали, что наследницей должна быть Катарина Грей, другие настаивали на Генри Хастингсе, графе Хантингдоне. Он по материнской линии происходил из Плантагенетов; его предок, герцог Кларенс, приходился родным братом Эдуарду IV. Генри Хастингс был убежденным протестантом, и поэтому мног