Среди дам королевской опочивальни было немало очаровательных, прехорошеньких особ. Я подбирала свою свиту из красивых придворных обоего пола, на лица которых приятно смотреть. Слава Богу, я была достаточно хороша собой, чтобы не ревновать к смазливым дворяночкам, а аура королевской власти придавала моим чертам поистине неземное сияние.

Больше всего я отличала трех фрейлин — Мэри Сидни, Джейн Сеймур и Леттис Ноуллз, причем каждая из них снискала мое расположение по разным причинам.

Мэри Сидни была милым, привязчивым созданием, а поскольку она приходилась Роберту родной сестрой, между нами существовала особая связь. Мэри обожала всех своих родственников, но Роберт был несомненным ее любимцем. Она все время рассказывала мне забавные истории из его детства, и мы вдвоем понимающе улыбались проделкам маленького Роберта. Мэри была предана мне всей душой, да и ее супруг, Генри Сидни, мне тоже нравился. Когда мой брат Эдуард вступил на престол, он сделал Генри Сидни членом своей Тайной Палаты. После того как герцог Нортумберленд выдал за Сидни свою дочь Мэри, все стали поговаривать, что счастливца ожидает великое будущее. Брак оказался удачным, Мэри отличалась ласковым, нежным нравом, с такой женой любой мужчина был бы счастлив.

Леди Джейн Сеймур тоже была весьма мила. Я приблизила ее к себе, потому что она была племянницей незабвенного Томаса Сеймура. Я очень жалела бедняжку, ибо ее отец и дядя сложили голову на плахе, а у меня всегда вызывали сочувствие дети казненных родителей, ведь и моя мать окончила дни на эшафоте. Джейн не отличалась крепким здоровьем, и я все время корила ее за то, что она совсем себя не бережет. Раздражало меня в ней только одно: она водила знакомство с Катариной Грей, а та слишком много о себе воображала, похоже, и впрямь считая, что обладает куда большими правами на английский престол, нежели я. Многочисленные доброжелатели давно уже донесли мне об этом, но не Джейн Сеймур. Мне говорили, что Катарина Грей хотела бы, чтобы я назначила ее своей наследницей. Вряд ли подобная идея получила бы поддержку при дворе. У меня была соперница посерьезней — Мария Шотландская, которая утверждала, что она и так является законной королевой Англии. Мне все время — и не без оснований — казалось, что на мою корону отовсюду устремлены завистливые взгляды. Наиболее дальновидные из придворных на всякий случай всячески обхаживали возможных наследников, и я взяла себе за правило держать претендентов на престол в строгости — иначе у кого-нибудь из их окружения могла возникнуть честолюбивая мысль ускорить или нарушить естественный порядок престолонаследия.

О, как же я не любила претендентов на мою корону! Конечно, если бы у меня родился ребенок, все было бы иначе, однако, судя по владевшему мной настроению, на детей рассчитывать не приходилось. Впрочем, в истории известны случаи, когда и сыновья свергали собственных отцов. Наследники — порода, которую надлежит держать в черном теле, и я все время приглядывала за Катариной Грей. Пожалуй, из-за этой неприятной для меня дружбы я не могла относиться к Джейн Сеймур с полным доверием.

Третью мою фаворитку звали Леттис Ноуллз, и она весьма отличалась от двух первых. В гордячке Леттис не было ничего кроткого и нежного. Ее отец, сэр Фрэнсис Ноуллз, в свое время женился на дочери Мэри Болейн, моей родной тетки, поэтому Леттис приходилась мне родственницей. Я всегда с особым благоволением относилась к своим родичам по линии Болейнов, ибо после казни матери им пришлось несладко. Таким образом, Леттис могла рассчитывать на мою милость, даже если бы ничем особенным не отличалась, однако при моем дворце она считалась одной из первых красавиц, причем блистала не только внешностью, но и умом. Я полюбила ее с первого взгляда, однако считала нужным время от времени ставить красотку на место, ибо она норовила затмить сиянием своей красоты саму королеву.

Кроме того, Леттис отлично танцевала, а я всегда очень гордилась своими достижениями в этой области. От танцев я никогда не уставала, мне нравилось скользить по полу, делая изящные па, и в эти минуты моя стройная фигура смотрелась как нельзя лучше. Роберт тоже был прекрасным танцором. Очень часто, когда мы с ним вступали в танец, все прочие придворные отходили к стене, давая понять, что с их стороны было бы кощунством соперничать с подобным совершенством. Когда кончалась музыка, раздавался гром аплодисментов. Я улыбалась придворным, отлично зная, что значительная часть расточаемых похвал адресована короне. И все же танцевала я действительно неплохо.

Однако Леттис Ноуллз имела наглость танцевать не хуже. Конечно, вслух никто этого не говорил, но я и сама не была слепа. Более того, девчонка осмеливалась привлекать в себе всеобщее внимание, когда танцевала сама королева!

Раздражало меня и то, что Леттис держалась чересчур фамильярно, очевидно, полагая, что отдаленное родство дает ей на это право. Мне частенько приходилось устраивать ей нагоняй, а иногда даже бить по рукам. Леттис виновато опускала голову, но, по-моему, прекрасно понимала, что я наказываю ее не за неуклюжесть, а за чересчур хорошенькое личико.

Порой я удивлялась на саму себя: почему бы не взять и не выгнать девчонку. Но жаль расставаться с такой красавицей, Леттис унаследовала от матери большие темные глаза и густые ресницы, характерные для женщин рода Болейн. У моей матери были точь-в-точь такие же. Правда, Анна Болейн была черноволосой, а у Леттис волосы были цвета меда, при этом густые и вьющиеся. Говорили, что Леттис очень похожа на свою бабушку Мэри Болейн, сестру моей матери. Мэри была любовницей Генриха VIII, прежде чем он отдал предпочтение моей матери. Я слышала, что Мэри Болейн вообще славилась легкомысленным нравом и не могла устоять ни перед одним из ухажеров. Таких женщин всегда окружает целая толпа воздыхателей — очевидно, мужчины чувствуют, как легка и достижима цель.

Наступило лето. Жена Роберта умерла еще в сентябре, но слухи до сих пор не утихали. Я всячески демонстрировала, что досужие пересуды безразличны королеве, и матушка Дау так и разгуливала на свободе, не понеся никакого наказания за злостную клевету. Мне хотелось показать подданным, что я не считаю нужным карать за безобидные сплетни. Точно так же поступил мой дед Генрих VII в истории с Перкином Уорбеком — вот когда мне пригодилось хорошее знание истории. Из прошлого можно извлечь множество полезных уроков.

Роберт все еще надеялся добиться моей руки, а я морочила ему голову, не давая окончательного отказа. Прочих претендентов в мужья я отвадила.

— Время идет, мы стареем, — умолял Роберт.

— Ничего, мы еще молоды, а из-за того, что случилось, торопиться с браком нельзя, — отвечала я.

Роберт дулся, ворчал, а я смеялась, говорила, чтобы он не забывался — ведь перед ним не обычная женщина, а королева. Смотреть на Роберта и в самом деле было смешно — уж больно ему хотелось добраться до короны.

Мэри Сидни всячески превозносила своего брата.

— Слабой женщине не под силу тащить такую ношу в одиночку, — повторяла она.

— Смотря какой женщине, — сурово ответствовала я, мой взгляд дал негодной понять, что продолжать разговор на эту тему небезопасно.

Тогда она повернула разговор иначе:

— Роберт готовит праздник на воде в честь Иванова дня.

— Мне об этом ничего не известно.

— Он хочет сделать вашему величеству сюрприз.

— Роберт вечно придумает что-нибудь необычное, — смягчилась я.

— Ваше величество, он мечтает только об одном — чтобы вы не скучали.

— Да, и ему это удается лучше всех.

Тут Мэри просияла от удовольствия.

— Знаете, я люблю всех своих братьев, но Роберт… Он был отрадой всей семьи чуть ли не с двухлетнего возраста.

— Ах, как бы я хотела посмотреть на него двухлетнего!

— Он уже тогда был ужасно самоуверен, в семье говорили, что ему следовало бы родиться старшим. Роберт всегда заботился об остальных членах семьи. Посте того, как погибли отец и брат…

— Помолчи. Мне и так известно, что Роберт не обделяет своих родичей вниманием.

— Но больше всех он любит ваше величество.

— Надеюсь. Я называю его Око Королевы, потому что Роберт все время высматривает, нет ли поблизости чего-нибудь, заслуживающего моего интереса.

— Как прекрасно, когда у женщины есть любящий мужчина… Особенно если она — королева.

Я как бы в шутку, но без раздражения, шлепнула ее про руке.

— Есть женщины, Мэри Сидни, которые могут справляться со своими обязанностями и без мужчин, даже если речь идет об управлении государством.

— Мне это хорошо известно. Ваше величество — исключение.

— Ну ладно, а теперь расскажите мне о празднестве в честь Иванова дня.

Праздник и в самом деле удался на славу. Погода выдалась ясная, в небе сияло солнце, и затеянный Робертом спектакль был разыгран как по нотам. Роберт был большим мастером по части устройства подобных представлений. Несколько лодок, разукрашенных летними цветами, скользили по водной глади. На берегу собрался весь двор. Играла музыка, детский хор, расположившись на одной из барж, пел гимны ангельскими голосами.

Я была в белом шелковом платье с зеленым узором, а зеленый цвет мне к лицу, он подчеркивает золотистый отлив волос. Пышные рукава с буфами были оснащены разрезами, чтобы выставить на обозрение тонкие запястья, украшенные драгоценными браслетами. Прическа с помощью шиньона была уложена так, что подчеркивала чистоту лба, к тому же я велела загримировать мое лицо, чтобы подчеркнуть сходство с отцом. Народ сохранил о нем добрую память, и я всякий раз не упускала случай подчеркнуть, чья я дочь.

Роберт, наряженный в голубой атлас, выглядел поистине великолепно. Рукава его камзола тоже были с разрезами, чтобы продемонстрировать узорчатую ткань дублета, украшенного золотым шитьем и жемчугом. Панталоны по последней французской моде расходились на бедрах широкими буфами, а к коленям сужались, самым выгодным образом облегая стройные ноги. Чулки Роберта были вытканы золотом и серебром, на берете покачивалось синее перо.

Я прислушалась к тому, как ликует народ. Мне показалось, что эти крики звучат не так громко, как до скандала с Эми Дадли, и все же я еще не вполне утратила народную любовь. Правда, когда возле меня появлялся Роберт, крики стихали, и из этого я сделала вывод, что меры предосторожности нужно усилить.

Леттис Ноуллз почти все время стояла рядом со мной. Ее наряд был менее пышен, чем у меня, но она все равно смотрелась потрясающе. Внезапно я заметила, что Роберт поглядывает в ее сторону, и сердце мое сжалось. Сама Леттис смотрела вроде бы вдаль, но на ее губах играла странная улыбка. Что бы все это значило?

Он пожирает ее глазами, подумала я. Как он смеет! Да еще в моем присутствии!

Потом я одернула себя: Роберт мужчина, иначе я бы его не полюбила. К себе я его не подпускаю, так стоит ли удивляться, что он пялится на других женщин? Нет, Роберт ни в чем не виноват, а это все она, негодная девчонка. Вздумала играть в игры с моим Робертом? Юной госпоже Ноуллз надо бы поостеречься. Да и за Робертом присмотреть не мешает.

На душе стало скверно. Мне ведь на самом деле не хотелось ничего менять. Выйти замуж за Роберта я не могла. Если я прямо ему об этом скажу, как он поступит? Он теперь человек свободный, супружескими узами не связанный…

Когда Роберт приблизился, я сухо осведомилась:

— Любовались пейзажем, милорд?

Я не знаю, понял ли он мой намек, однако со всем подобающим пылом воскликнул:

— Когда рядом ваше величество, я ничего больше не вижу.

— А мне кажется, вы нашли предмет, более достойный созерцания.

— Я просто задумался, — возмущенно ответил Роберт. — Хотел изобрести еще что-нибудь для удовольствия вашего величества.

Рядом с нами стоял испанский посол де Куадра и прислушивался к каждому слову.

— Надеюсь, милорд, — обратился к нему Роберт, — представление не показалось вам скучным.

— Напротив, — ответил де Куадра с характерным испанским акцентом. — По-моему, спектакль весьма интересен.

Он внимательно посмотрел на Роберта, перевел взгляд на меня.

— Вы слышите, как народ приветствует королеву? — спросил Роберт.

— Да, народ любит ее величество.

— Мы все любим королеву. Так предписывает нам долг, однако есть люди, которые думают о ней днем и ночью.

— Вы из числа этих людей, лорд Роберт? — поинтересовался испанец.

Роберт кинул на меня такой страстный взгляд, что я сразу же забыла о Леттис Ноуллз.

— Да, я обожаю королеву сильнее, чем все прочие ее подданные. Ведь вы, милорд, епископ, верно? Почему бы вам не обвенчать нас прямо здесь и сейчас?

Я взглянула на испанца и увидела, что он вовсе не удивлен подобной просьбой. Де Куадра смотрел на Роберта так, словно между ними существовал некий тайный сговор.

— Сомневаюсь, что епископ достаточно хорошо знает английский язык, чтобы провести столь непростую церемонию, — заметила я, желая перевести все в шутку.

Но де Куадра сохранял полнейшую серьезность, а его последующие слова привели меня в замешательство:

— Если ваше величество изгонит Уильяма Сесила и прочих еретиков, я почту за счастье совершить этот обряд.

Испанец поклонился и отошел.

— Что за речи? — набросилась я на Роберта. — Мне кажется, вы сговорились заранее.

— Ах, ваше величество, вы же знаете испанцев, — легкомысленно ответил Роберт. — Но, по-моему, идея неплоха. Представляете — бракосочетание на воде, неожиданно, в Иванов день…

Мне стало не по себе, и я сказала резче нужного:

— Королевы так замуж не выходят.

Я подозвала к себе Леттис, желая проверить, не примерещилась ли мне та подозрительная сцена. Девица приблизилась и встала рядом, смиренно потупив взор. Роберт на нее даже не взглянул. Бедняжка, должно быть, чувствовала себя не в своей тарелке, но скучать ей пришлось недолго, ибо к нам присоединился Уолтер Девере. Он носил титул виконта Хертфорда, был ровесником Леттис и мог бы считаться даже красивым, если бы рядом не стоял Роберт Дадли. Девере так и впился в Леттис глазами, а она бросила на него откровенно кокетливый взгляд. Я совершенно успокоилась, решив, что моя легкомысленная фрейлина заигрывает напропалую со всеми мужчинами подряд.

Куда больше меня беспокоила странная фраза, брошенная испанским посланником. Праздник продолжался, но ни о чем другом думать я уже не могла.

* * *

Мэри Сидни не относилась к разряду людей, которые умеют хранить секреты, и вскоре я заметила, что моя любимица ведет себя как-то странно — вид у нее тревожный, задумчивый, даже испуганный. Несколько раз я делала ей внушение за неуклюжесть, но она меня, казалось, не слышала. Это удивило меня еще больше, поскольку в обычное время Мэри старалась прислуживать как можно лучше, а если я выражала недовольство какой-нибудь малостью, она надолго расстраи- валась.

После окончания утреннего туалета я велела ей остаться со мной наедине и сказала:

— Ну, Мэри, рассказывай, в чем дело.

Она со страхом взглянула на меня, потом вдруг упала на колени и зарылась лицом в складки моего платья.

— Осторожней! — прикрикнула я. — Моя юбка вся в крючках, ты можешь оцарапаться.

Мэри подняла лицо, и я увидела, что оно искажено страданием.

— Бери табурет, садись. Выкладывай все как есть.

— Ваше величество, это произошло только из-за того, что мы вас любим…

— Знаю-знаю, — нетерпеливо оборвала ее я. — Так всегда начинают, когда хотят признаться в какой-нибудь пакости. Продолжай.

— Мы ничего плохого не делали, ваше величество. Честное слово! Любой из нас готов пожертвовать ради вас жизнью.

— К этому я тоже привыкла. Все с готовностью обещают пожертвовать ради меня жизнью, и по истечении некоторого времени подобные слова перестают производить впечатление. Не испытывай моего терпения, Мэри. Признавайся.

— Роберт любит вас всей душой. В вас смысл его жизни. Если бы вы видели, как он счастлив, когда вы называете его Королевским Оком… Он не может больше жить в неизвестности, ваше величество.

— И как же он намерен поступить?

— Он составил план.

— Ты хочешь сказать, заговор?

— Нет. Просто Генри, я и Роберт договорились… воспользоваться помощью испанцев, чтобы ваш брак состоялся.

— Каким же образом вы намерены добиться расположения испанцев?

— Ваше величество, Филипп больше не считается вашим женихом, однако Испания весьма заинтересована в том, чтобы Англия вернулась в лоно Рима.

— Что?! — возопила я, вскочив на ноги.

— Генри, Роберт и я подумали, что испанцы наверняка поддержат идею брака, если пообещать, что Англия вернется к католицизму…

— Вот это да! Стало быть, король Роберт пообещал, что после свадьбы сделает по-своему?

Мэри замолчала, а я крепко призадумалась. Лорд Роберт еще не стал королем, а уже раздает такие обещания!

О, как я была права! Роберт спит и видит себя королем. Как сказал де Куадра? «Изгоните Сесила». Моего самого умного, самого верного советника, единственная вина которого состоит в том, что он «еретик»!

Я рассмеялась.

Мэри удивленно воззрилась на меня.

— Вы не сердитесь, ваше величество? — умоляюще спросила она. — Все это произошло из-за того, что Роберт любит вас и сгорает от нетерпения.

— К тому же весьма честолюбив, верно? Сияние короны — вот что не дает ему покоя.

— Мне не следовало рассказывать вам все это.

— Ты только выполнила свой долг.

— Я не хотела, чтобы вокруг вас плелись интриги.

— Ты поступила правильно. Передай своим друзья, что любой заговор против меня обречен на неудачу. В этой стране будет только один монарх — я.

— Конечно, ваше величество.

— Принеси зеркало, — приказала я.

Мэри выполнила мой приказ, и я принялась разглядывать свое лицо. Что ж, я не так красива, как Леттис Ноуллз, но белая кожа, пышные волосы и большие карие глаза хороши — особенно мечтательный и в то же время проницательный взгляд. Правда, особую выразительность ему придает легкая близорукость, но это неважно. Я провела по волосам изящной маленькой рукой. Ни у кого нет таких рук, даже у Леттис Ноуллз.

— Принеси гребни, — приказала я. — Прическу нужно сделать повыше. Торопись, но будь аккуратна, чтобы волосы не казались растрепанными.

Пока Мэри занималась моей прической, я размышляла о несостоявшемся заговоре. Итак, мой дорогой Роберт был готов продать Англию Риму! Ах, милый, ты, конечно, красив и обаятелен, за тобой ухлестывают все придворные дамы, но королева здесь я, и решения принимать буду тоже я. Придется тебе смириться с этим.

* * *

К немалому моему горю, Джейн Сеймур умерла. Она долго болела, и ее хрупкое здоровье не выдержало этого испытания. Я очень привязалась к Джейн, а потому устроила ей пышные похороны в Вестминстерском аббатстве.

Мне очень ее не хватало. Она никогда ни на что не жаловалась, всегда охотно выполняла любую прихоть…

Я всегда считала, что королева должна как можно чаще показываться своим подданным, поэтому то и дело отправлялась в продолжительные поездки по стране, чтобы жители самых отдаленных графств имели возможность лицезреть свою правительницу.

После скандала со смертью Эми Дадли я нуждалась в любви и поддержке народа больше, чем когда бы то ни было. В сопровождении двора я совершала неспешные путешествия через всю страну. Мы останавливались в замках и усадьбах, где богатые помещики из провинциальной знати устраивали роскошные приемы в мою честь. Хотя стоило это огромных денег, принимать у себя королеву считалось большой удачей, и дворяне обижались, если путь моего кортежа пролегал мимо их владений.

Однажды во время очередной поездки мы остановились в Ипсвиче. Роберт в качестве шталмейстера, разумеется, постоянно находился рядом со мной. Это была одна из причин, по которой и он, и я особенно любили выезды в провинцию.

Я ни единым словом не упрекнула его за интригу с участием испанского посланника, однако держалась холодно, и это изрядно мучило моего любимчика. По-моему, такого наказания было вполне достаточно. Смотреть, как Роберт мучается и томится неизвестностью, доставляло мне удовольствие.

С нами путешествовала леди Катарина Грей, у которой последнее время был непонятно озабоченный вид. После признания Мэри Сидни я была готова ко всему и поглядывала на Катарину с подозрением. Она была бледна, под глазами появились круги, которых я раньше не замечала. Кажется, моя родственница страдала каким-то недугом. По правде говоря, это не слишком меня расстраивало, потому что Катарина была претенденткой на престол, а я всегда терпеть не могла соперниц.

Во время остановки в Ипсвиче ко мне в опочивальню внезапно вошел лорд Роберт.

В столь ранний час его появление было необычным, а выглядел он таким взволнованным, что я велела своим дамам удалиться. Мельком взглянув на себя в зеркало и убедившись, что смотрюсь совсем неплохо с распущенными волосами и в нижнем белье, набросила на плечи длинную шаль.

Первым делом Роберт схватил меня за руку и впился в нее поцелуем.

— Дорогая, я должен немедленно рассказать тебе все сам, пока сплетники не изложили события минувшей ночи превратно…

— Так рассказывай, — насупилась я. — Я вся внимание.

— Прошлой ночью ко мне в спальню явилась леди Катарина Грей.

Я вся затрепетала от ярости, а Роберт поспешно продолжил:

— Только не подумай, что я ее приглашал. Она явилась сама и умоляла меня о помощи. Я постарался побыстрее от нее избавиться, но не исключено, что кто-то видел, как она входит в мою спальню или выходит оттуда. Я боялся, что тебе об этом уже успели донести.

— Лучше расскажи всю правду.

— Она не пробыла у меня и пяти минут. Бедняжка сильно испугана и умоляла помочь ей.

— Что же случилось? Или она хочет, чтобы ты помог ей занять мой трон? Нет, должно быть, она предлагала вернуть Англию в лоно католического Рима.

Тут Роберт покраснел.

— Нет, дело в другом. Она беременна.

— Беременна! Но у нее нет мужа!

— У нее есть муж.

— Кто?

— Лорд Хертфорд.

— Но он во Франции.

— Да, и она давно не имеет от него никаких известий.

Леди Катарина клянется, что он ее законный супруг, однако доказать этого не может, пока Хертфорд не вернулся. Она не знает, как ей быть.

Я пришла в негодование. Негодная девчонка не имела права выходить замуж без моего разрешения — ведь она принадлежит к королевскому дому. А тут еще эта беременность, лишний раз подчеркивающая бесплодие королевы.

— Она просит о помощи?! Какая наглость! Как она смела выйти замуж без моего разрешения, без разрешения Совета! Это переходит все границы! Я отправлю ее в Тауэр! Как ты считаешь, она в самом деле замужем? Ведь Хертфорда в стране нет. Если брак законен, должны быть свидетели.

— Я не успел ее ни о чем расспросить, потому что мне хотелось побыстрее ее спровадить. Я считал своим долгом скорее тебе обо всем рассказать.

— Могу себе представить.

Роберт умоляюще взглянул на меня:

— Как ты восхитительна в этом простом наряде. Я и не подозревал, что он идет тебе больше, чем красивые платья. Тебе не нужны украшения, ты прекрасна в своем естестве, о, истинная королева среди женщин…

Он хотел обнять меня, но я отстранилась.

— Хватит с меня сплетен, не забывай, что за дверью мои фрейлины.

— Давай поженимся и положим конец всем этим пересудам.

Я вздохнула:

— Увы, тем самым мы лишь подольем масла в огонь.

— Дорогая, тебе нечего бояться. Я сумею тебя защитить.

— За меня не беспокойся. Я прекрасно умею защищать себя сама.

— Но…

— Тебе пора, милый Роберт. Позови дам, пусть закончат мой туалет. И немедленно пришли ко мне Катарину Грей.

* * *

И вот передо мной предстала эта перепуганная девчонка. Должна признаться, что мне ее было почти жалко.

— Расскажите-ка мне сказку, которую вы сочинили для лорда Роберта, — потребовала я.

Катарина Грей пала на колени, а я продолжила.

— Как вы смиренны сегодня, миледи. Довольно необычное поведение для вас. Рассказывайте всю правду.

— Ваше величество, я и лорд Хертфорд полюбили друг друга, когда я еще жила у Сеймуров. Моя сестра Джейн помогла нам заключить этот брак.

Я угрюмо кивнула:

— Значит, Хертфорда вынудили на вас жениться?

Она молчала.

— Итак, вы законная супруга. Есть ли у вас свидетели? Кто они? Где священник? Я наслышана о глупостях, которые выделывают развратные девицы, а потом сами удивляются последствиям.

— Мадам, — сказала на это Катарина с достоинством, очевидно, вспомнив, что и она тоже особа королевской крови. — Не забывайте, что лорд Хертфорд — мой муж.

— Если так, вам будет нетрудно это доказать. Где священник, который венчал вас… без моего позволения? Я хотела бы побеседовать с этим пастырем.

— Я не знаю его имени, ваше величество. И не знаю, где он сейчас. Церемония проводилась тайно, в доме милорда Хертфорда.

— Но свидетели были?

— Моя сестра Джейн.

— Джейн мертва. Значит, нет свидетеля, нет священника. Однако вы настаиваете, что имеется муж.

— Да, настаиваю, — быстро повторила она.

— Понимаете ли вы, сударыня, что совершили акт государственной измены? Известны ли вам законы нашего королевства?

— Известны, ваше величество.

— Сегодня же вас отвезут в Тауэр, и отныне вы будете содержаться там. Я пошлю за Хертфордом и послушаю, как эта история звучит в его устах.

— Так же, как в моих, ваше величество.

— Будем надеяться. Отправляйтесь к себе и готовьтесь к отъезду.

Она поклонилась и удалилась с явным облегчением. Должно быть, Катарина была готова на что угодно, даже на заточение в Тауэр, лишь бы найти какой-нибудь выход из затруднительного положения.

* * *

Отныне одна из моих соперниц сидела под арестом, но вся эта история мне не нравилась. Опять начнут говорить, что королева не замужем, что она бесплодна, а Катарина Грей продемонстрирует, что способна производить на свет потомство. Не дай Бог еще родит мальчика… Тревожила меня и вторая моя соперница, куда более опасная — Мария, королева Франции и Шотландии. Генрих II, король Французский, погиб на турнире — копье соперника угодило ему прямо в глаз; муж Марии, юный Франциск, взошел на престол, но занимал его недолго. Бедный мальчик слишком часто болел, а его мать, Екатерина Медичи, славившаяся по всей Европе любовью к интриганству, отдавала предпочтению следующему сыну, всецело находившемуся у нее под каблуком. Поговаривали, что Екатерина Медичи приложила руку к скоропостижной смерти Франциска. Дело в том, что юный король был настолько очарован своей красивой женой, что пренебрегал волей матери. Сразу же после смерти короля Марии Стюарт дали понять, что во Франции ей делать нечего, пусть возвращается в Шотландию.

Могу себе представить, каково было злополучной Марии возвращаться из Парижа к себе на родину. При французском дворе вокруг нее крутились изящные кавалеры и сладкоречивые поэты, изысканная публика, разительно отличавшаяся от мрачных шотландских лордов. Подобная метаморфоза, происшедшая с моей соперницей, не могла меня не забавлять, однако появление в непосредственной близости такой опасной соседки изрядно меня тревожило.

Больше всего возмущало то, что Мария имела наглость присовокупить к своему гербу герб английского королевского дома, да еще провозгласила себя королевой Англии.

Не следовало забывать, что, хотя в моем королевстве и преобладали антикатолические настроения, все же немалое количество подданных по-прежнему придерживались папизма. Начнись в Англии восстание против меня, и эта красотка, всеобщая любимица, немедленно окажется тут как тут — ей останется всего лишь перейти границу.

Сесил вполне разделял мою тревогу. Мы недавно заключили мир с французами, и по условиям Эдинбургского договора они должны были вывести из Шотландии свои войска. Кроме того, по условиям соглашения Мария Стюарт должна была выплатить мне штраф за то, что осмелилась украсить свой герб эмблемой английского королевского дома.

Однако договор еще не был ратифицирован, поэтому, когда ко мне явились посланцы Марии Стюарт и передали просьбу своей госпожи — она хотела, чтобы ей позволили проследовать через Англию в Шотландию, — я возмутилась. С какой стати она решила, что я буду рада ее визиту? Договор еще не утвержден, претензии на мой трон не аннулированы. Какая наглость!

Получив отрицательный ответ, Мария написала мне письмо, в котором всячески оправдывалась, утверждала, что действовала по наущению своего свекра, Генриха II, а также своего покойного мужа Франциска II. Это, мол, они заставили ее провозгласить себя королевой Англии. Я ответила, что позволю ей проследовать через мою страну лишь после того, как договор вступит в силу. Мария написала мне вновь — она не может подписать договор, пока не посоветуется со своими шотландцами, а посоветоваться с ними она может не ранее чем окажется в Эдинбурге.

Тут я поняла, что подписывать договор она не собирается, и потому строго-настрого запретила ей ступать на английскую землю.

Однако Марии повезло. Когда ее корабль вошел в английские территориальные воды, спустился туман и моим капитанам не удалось ее выловить. Мария Стюарт благополучно достигла шотландских берегов. Я расстроилась — уж очень мне хотелось задержать ее у себя в Англии в качестве вынужденной гостьи. В последнее время я много думала о Марии. Меня интересовали не только ее слова и поступки, но и внешность, характер, достоинства и недостатки. Я читала поэмы, которые сочинили в ее честь парижские рифмоплеты, и мне показалось, что дифирамбы чересчур уж цветисты.

Вскоре я получила письмо от ее дяди, принадлежавшего к знатному и могущественному семейству Гизов, которое возглавлял великий герцог де Гиз. Средним братом был кардинал Лотарингский, сыгравший такую большую роль в судьбе Марии Стюарт, а послание я получила от младшего из братьев, который представлялся мне из всей этой троицы наиболее многообещающим. Он был не только великим приором Франции, но еще и главным адмиралом французского флота. Этот вельможа просил, чтобы я удостоила его встречи. Я охотно согласилась, ибо мне любопытно было взглянуть на члена семейства, которое пользуется во Франции не меньшей властью, чем сам король.

И я не была разочарована. Великий приор оказался весьма обаятельным мужчиной, очень мало похожим на пастыря церкви. Красив, элегантен, безупречно воспитан и интригующе непохож на английских дворян. К мужчинам подобного склада я всегда испытывала слабость.

Я завела разговор о его племяннице, которую мой гость знал лучше, чем кто-либо другой. Мать Марии была его родной сестрой, и девочка воспитывалась в доме у Гизов. Великий приор мне сказал, что Мария хороша собой, обаятельна, однако из его слов можно было заключить, что я ни в чем Марии не уступаю.

Я решила устроить гостю поистине королевский прием, чтобы он видел, как у нас в Англии встречают друзей, даже если еще вчера эти друзья считались врагами.

Сначала состоялся пир, затем балет.

Я приказала, чтобы по стенам пиршественной залы развесили гобелены с изображениями притчи о непорочных девах, а во время пира объяснила своему гостю, что родилась под созвездием Девы, а мать моя разрешилась от бремени в Палате Непорочных Дев. На это француз галантно заметил, что вряд ли я долго смогу оставаться в этом блаженном состоянии. Я ответила, что право выбора принадлежит мне самой.

В его глазах вспыхнул огонек истинно галльской страсти, и приор с пылом заявил, что с удовольствием переубедил бы меня.

Я обожала подобные беседы. Мы много смеялись, а Роберт бросал на француза свирепые взгляды. Впрочем, он знал, что соперничества со стороны церковника ожидать не приходится. Просто Роберт в последнее время взял слишком много воли, ему не нравилось, когда я уделяла внимание кому-то другому. Я слишком щедро награждала его, слишком отличала, и он временами вел себя как ревнивый муж. Иногда меня это забавляло, иногда злило — в зависимости от настроения.

Балет удался на славу. Десять моих фрейлин изображали непорочных дев — пять умных и пять глупых. Они танцевали с серебряными светильниками в руках — причем у умных дев лампады горели, а у глупых нет.

Когда танец закончился, все восхищенно захлопали. Я искоса взглянула на красивого француза и поняла, что представление ему понравилось. Значит, мой двор не уступал французскому в изысканности и великолепии.

Потом фрейлины исполнили другой танец, уже без светильников. Они пригласили приора и его свиту участвовать в танце, и французы охотно согласились.

Далее по сценарию фрейлины должны были упрашивать меня, чтобы я почтила присутствующих танцем. Я сначала отнекивалась, потом — якобы ради высокого гостя — сменила гнев на милость.

Приор долго восхищался моим изяществом, моей красотой и великолепием двора.

Я обернулась к нему с улыбкой и сказала:

— Вы так галантны, сударь, что вас невозможно не любить. Но вашего старшего брата, герцога Гиза, я ненавижу, потому что он отнял у нас Кале.

— Увы, ваше величество, война есть война. Но давайте не будем говорить в эту чудесную ночь о неприятном. Я видел, как прекрасно вы танцуете, и буду глубоко несчастен, если вы не согласитесь исполнить еще один танец, но уже в паре со мной.

Я могла танцевать хоть всю ночь напролет, не чувствуя ни малейшей усталости. Просьба приора привела меня в восторг, мы вышли в центр зала, и весь двор наблюдал, как мы танцуем.

Потом я распрощалась с приятным гостем, и он отбыл восвояси. Мне показалось, что я сама и моя резиденция произвели на него должное впечатление. Ему будет что рассказать Екатерине Медичи.

Теперь мои мысли вновь занимала Мария Шотландская. Верный Сесил вполне разделял мою тревогу.

— Не очень-то приятно думать, что она теперь отделена от нас всего лишь сухопутной границей, — сказала я.

— Я знаю, что ваше величество более всего желает мира в своем королевстве. Однако, как известно, лучшее средство сохранить мир — готовиться к войне. Я давно уже хочу предложить вам приступить к созданию мощного флота. Нам нужно построить как можно больше кораблей — это даст работу подданным, что, в свою очередь, приводит к процветанию, а если возникнет необходимость защищаться, корабли нам пригодятся.

Я улыбнулась:

— Славный мастер Сесил, я не устаю благодарить Бога за то, что он послал мне вас.

Сесил был тронут моими словами, а я впервые с того дня, как Мария Стюарт перебралась в Шотландию, почувствовала полное спокойствие.

* * *

Я сидела и слушала, как молодой придворный играет на флейте. Музыкант был искусен, и его игра тронула меня до самого сердца. Внимания, пожалуй, заслуживал и сам молодой дворянин — высокий, стройный, красивый, с вьющимися волосами. Разве что линия рта слабовата. Юный лорд Данли на мой вкус был слишком женственным и этим невыгодно отличался от первого красавца двора Роберта Дадли.

Чем внимательнее я присматривалась к юному музыканту, тем больше мне казалось, что на его лице застыло выражение зависти и обиды. Неужто этот дурачок думает, что я занимаю его место? Поразительно, какие нелепые идеи приходят в голову человеку, в жилах которого течет хоть капля королевской крови.

Очевидно, лорд Данли считал, что принадлежность к мужскому полу ставит его неизмеримо выше любой женщины, даже законной наследницы престола. Всякий раз, когда я сталкивалась с мужским высокомерием, меня охватывало возмущение. Ничего, думала я, когда-нибудь я всем вам покажу, чего может достичь женщина, наделенная умом и властью.

Скорее всего честолюбие изнеженного флейтиста подогревала его мать. Она действительно была женщиной опасной. Не сомневаюсь, что с первого же дня моего восшествия на престол эта особа строила против меня козни.

Юноша был вторым и старшим из оставшихся в живых сыновей Мэтью Стюарта, графа Леннокса, и леди Маргарет Дуглас, родной племянницы моего отца, дочери его сестры Маргариты. Отец всегда не ладил со своей сестрой и был очень рад, когда она вышла замуж за шотландца. Однако Маргарита Тюдор унаследовала всю страстность и решительность своего рода, поэтому ее жизнь по ту сторону северной границы была полна самых разнообразных приключений. Нынешняя графиня Леннокс родилась от второго брака принцессы с Арчибальдом Дугласом, графом Ангусом. Эта женщина всегда была моим заклятым врагом. Она состояла в прекрасных отношениях с моей сестрой Мэри и, должно быть, надеялась, что займет престол после нее. Впоследствии выяснилось, что во время восстания Уайета графиня Леннокс изо всех сил старалась, чтобы на меня пало подозрение в соучастии.

Взойдя на престол, я протянула графине Леннокс, как и многим прочим своим недоброжелателям, руку дружбы, надеясь привлечь этих людей на свою сторону. Но есть натуры, путь к сердцу которых найти невозможно, и графиня сохранила в сердце неприязнь, чему немало способствовали ее католические верования и малая толика королевской крови, что текла в ее жилах. Эта женщина все время жадно поглядывала на мою корону.

В конце концов мне это надоело, я вызвала всю ее семью из графства Йорк, самого графа поместила в Тауэр, а графиню и ее сына поручила опеке сэра Ричарда Сэквилла, который должен был содержать их под домашним арестом, пока не закончится следствие.

Графиня засыпала меня жалобными письмами, в которых молила о милости. Мне пришло в голову, что будет лучше, если вся эта семейка окажется у меня под присмотром, а не будет интриговать где-нибудь в провинции.

Их освободили, в скором времени я позволила графу уехать к себе в Шотландию, однако его жена и сын остались при моем дворе. Я не слишком опасалась Ленноксов, зная, что они не отличаются большим умом и не пользуются любовью в народе. Можно было бы вообще забыть о графине, если бы не ее родство с королевским домом.

Когда выяснилось, что юный лорд Данли прекрасно играет на флейте, я стала к нему благоволить — у меня при дворе хорошие музыканты были в чести.

Итак, я сидела и слушала музыку, а рядом со мной стоял шотландский посол сэр Джеймс Мелвилл. Я видела, что он глубоко растроган сладостной мелодией. Когда Данли закончил играть, я захлопала в ладоши, и молодой человек с поклоном приблизился. Он отличался изящными манерами и вообще был прехорошенький.

Мельком взглянув на унылого шотландского посла, Данли вернулся в общество дам, которые души не чаяли в этом красавчике.

— Красивый мальчик, — сказала я Мелвиллу, — и на флейте хорошо играет.

— Просто великолепно, — согласился посол.

— Мне кажется, у его матушки есть на этого юношу виды.

— Что ж, всякая мать желает своему сыну добра.

— Графиня Леннокс хочет восстановить свои владения в Шотландии.

— Это вполне естественно.

Я поняла, что сэр Мелвилл неравнодушен к судьбе красавчика и его честолюбивой мамаши. Надо будет приглядывать за ними.

— Я очень рад, что ваше величество позволили графу Ленноксу посетить Эдинбург, — сказал Мелвилл.

— Да, он хочет подать шотландской королеве петицию, чтобы ему вернули его поместья. Будем надеяться, что миссия графа удастся.

— В этом случае, несомненно, графиня и лорд Данли присоединятся к отцу.

Я несколько насторожилась. Сэр Джеймс явно плел какую-то интригу, имевшую касательство к семейству Леннокс.

В тот же день я обсудила свои подозрения с Сесилом.

— Мне кажется, — сказал мой мудрый советник, — что графиня хочет женить своего сына на шотландской королеве.

— Но это невозможно!

— Почему? Королева — молодая, а стране наследник нужен. — Тут он бросил на меня многозначительный взгляд.

Поскольку я ничего не сказала, Сесил продолжил:

— Почему бы ей не выйти замуж за Генри Стюарта Данли? В его жилах течет королевская кровь, бабка была дочерью короля. Конечно, молодой человек не слишком честолюбив, зато его родители с лихвой возмещают этот недостаток. Графине Леннокс ужасно хочется раздобыть для сына корону — все равно какую. Не забывайте, что она в свое время поглядывала на вашу. Раз уж у них ничего не получилось с английской короной, они решили заполучить шотландскую.

— Данли — король Шотландский? Я никогда на это не соглашусь.

— Когда он окажется в Шотландии, ваше согласие будет ни к чему. Да и вообще, ваше величество, тут есть о чем подумать. Как вы оцениваете лорда Данли?

— Никак. Легкомысленный, испорченный, недалекий мальчишка.

— Я того же мнения. Не кажется ли вам, что будет лучше, если шотландская королева выйдет не за решительного мужчину, а за испорченного мальчишку?

Я внимательно взглянула на Сесила и в который раз возблагодарила Господа за то, что он послал мне такого советника.

— Понимаю, — протянула я.

— Давайте подождем и посмотрим, что из этого получится. Публично, разумеется, мы будем противиться этому браку, но между собой… Давайте считать, что для Англии подобный исход не так уж плох.

* * *

Двор пребывал в Хэмптон-корте. Был октябрь, погода стояла холодная и ненастная, уже несколько дней меня лихорадило. Одной из главных радостей моей жизни были горячие ванны, которые я принимала весьма часто. Многие из придворных дам считали, что погружаться в воду слишком часто опасно для здоровья, но мне нравилось подолгу лежать в горячей воде, а после ванн я чувствовала себя очищенной и освеженной. Должна сказать, что после моего воцарения английские придворные стали значительно чище — я не любила, когда от людей дурно пахло. Довольно скоро дворяне научились часто мыться и менять нижнее белье, чтобы не вызывать моего неудовольствия. В стране заметно возросло производство мыла. Когда я отправлялась в очередную поездку, моя любимая ванна следовала в обозе. Всякий раз, когда мне хотелось расслабиться, ванну немедленно наполняли водой.

Однако на сей раз Кэт решительно воспротивилась, чтобы я в своем ослабленном недугом состоянии принимала ванну. Я прикрикнула на нее, поступила по-своему, и зря: уже на следующий день жар усилился, и мне пришлось лечь в постель.

Мой двоюродный брат, сын Мэри Болейн, лорд Хансдон, узнав о моем нездоровье, попросил срочной аудиенции. До моего воцарения его звали просто Генри Кэри, я же произвела его сначала в рыцари, а потом наградила титулом барона Хансдона. Я всегда поддерживала и продвигала своих родственников по линии семейства Болейн, а таким кузеном, как лорд Хансдон, вполне можно было гордиться. Он блестяще выступал на всех рыцарских турнирах, совсем недавно они вдвоем с Робертом на ристалище в Гринвиче одолели всех претендентов.

Вот почему я позволила, чтобы лорда Хансдона пропустили ко мне в спальню.

Он опустился на колени возле моего ложа и прерывающимся от волнения голосом попросил позволения привести лекаря, большого мастера своего дела, который недавно вылечил его, Хансдона, от тяжелого недуга. Я разрешила, и ко мне явился некий доктор Буркот. Он взглянул на меня, дотронулся до пылающего лба и безапелляционно заявил:

— У вашего величества оспа.

Оспа! Ужасная болезнь, почти всегда заканчивающаяся могилой! Те же, кому удается выжить, на всю жизнь остаются обезображенными. Я представила, как моя белоснежная кожа покрывается ужасными язвами, и меня затрясло.

— Нет у меня никакой оспы! Это не оспа! Уведите отсюда этого шарлатана! Он ничего не понимает в медицине!

Доктор Буркот молча поклонился и вышел, а я откинулась на подушку, клокоча от ярости.

Каждое утро я просыпалась в страхе и первым делом осматривала свое тело — не появились ли зловещие язвы. Язв не было, но лучше не становилось, жар все усиливался. Многие поговаривали, что королева при смерти, и Тайный Совет созвал специальное совещание, дабы определить порядок наследования. Некоторые считали, что наследницей должна быть Катарина Грей, другие настаивали на Генри Хастингсе, графе Хантингдоне. Он по материнской линии происходил из Плантагенетов; его предок, герцог Кларенс, приходился родным братом Эдуарду IV. Генри Хастингс был убежденным протестантом, и поэтому многие из членов Совета отдавали ему предпочтение. Все боялись, что Испания попытается посадить на английский трон Марию Стюарт.

С трудом открыв глаза, я немало удивилась — вокруг моего ложа собрался весь Тайный Совет. Неужели настал мой последний час?

В первый миг я подумала о Роберте Дадли. Что станется с ним теперь? Больше всего на свете он хотел править страной, и, надо сказать, он обладал для этого всеми необходимыми качествами.

— Милорды, — сказала я, — час моей кончины близок. Поэтому, очевидно, вы и собрались здесь.

Они молчали, и я поняла, что не ошиблась.

— Прошу вас назначить лорда Роберта Дадли протектором королевства. Такова моя воля… Обойдитесь милостиво с моим кузеном лордом Хансдоном, который служил мне верой и правдой… Я знаю, обо мне распускали слухи, но клянусь перед Господом: я люблю и всегда любила лорда Роберта Дадли, и все же меж нами никогда не было греха…

Мои слова растрогали членов Совета, и они пообещали, что выполнят все мои желания.

Я поблагодарила их и смежила веки.

Но лорд Хансдон по-прежнему верил в своего лекаря, которого я изгнала с таким позором. Мой кузен снова послал за этим эскулапом, чтобы он вернулся и спас меня.

Буркот, уроженец Германии, ответил, что и близко не подойдет к королевскому дворцу.

— Она оскорбила меня! — кричал доктор. — Назвала шарлатаном! Если бы ее величество прислушалась к моему совету, я мог бы ее спасти, а теперь пускай обходится без меня!

Посланец лорда Хансдона, влекомый то ли любовью ко мне, то ли страхом перед своим господином (последнее более вероятно), вытащил шпагу и велел доктору Буркоту надевать сапоги, плащ и отправляться в путь — иначе лекарю несдобровать.

На доктора Буркота эти решительные слова произвели глубокое впечатление. Он послушно надел сапоги, плащ и поспешил во дворец.

Должно быть, к этому времени я уже приближалась к порогу смерти. Буркот пробурчал, что его позвали слишком поздно, но, возможно, шанс еще есть.

— Нужно выгнать язвы наружу, — сказал он.

Его метода была поистине уникальной. Лекарь велел, чтобы возле камина расстелили матрас, меня обернули в ярко-алую материю и положили на это жесткое ложе. Лекарь дал мне выпить какой-то сладкий напиток — столько, сколько в меня влезет. Почти сразу же на руках и ногах появились красные пятна.

— Что это? — в ужасе воскликнула я.

— Я же говорил вашему величеству, что у вас оспа. Вы назвали меня шарлатаном, а теперь можете убедиться сами.

— Оспа! Лучше уж умереть.

— Какая чушь! — пожал плечами доктор, видимо, не испытывавший ни малейшего почтения к моей короне. — Лучше выгнать ее наружу, чем держать внутри — это верная смерть.

Я была сама не своя от горя и думала только о том, что теперь мое лицо будет навеки обезображено. Что поделаешь — я была земной, суетной женщиной, мне хотелось слыть не только великой монархиней, но и просто красивой женщиной.

В тот же день мне стало лучше. Жар спал, бред прекратился, но зато все тело покрылось воспаленными язвами.

Мэри Сидней объявила, что будет находиться возле моего ложа днем и ночью, будет следить, чтобы я не расчесывала зудящие раны. Если проявить терпение, следов на коже остаться не должно.

Я всегда сохраню в душе признательность этой женщине, хотя, конечно, был у нее и свой расчет — Мэри надеялась укрепить положение своей семьи, помочь брату. Моя Кэт дежурить возле моей постели уже не могла — она заметно сдала, постарела. Общество Мэри было мне особенно приятно, потому что она своим присутствием все время напоминала о Роберте. Мэри кормила меня, мыла, не спускала глаз, и за дни болезни я успела полюбить ее всей душой. Вскоре язвы начали понемногу сходить, но я решила, что не покажусь придворным, пока следы болезни окончательно не исчезнут.

Однажды утром я проснулась и увидела, что Мэри рядом нет. Произошло то, чего и следовало ожидать — Мэри заразилась оспой.

Кожа моя заживала быстро — должно быть, помогло крепкое здоровье. В отличие от многих придворных, включая и Роберта, я никогда не переедала, всегда содержала тело в чистоте, очевидно, это меня спасло. Несколько дней я провела перед зеркалом, не веря своему счастью. На коже ни единой язвочки, ни пятнышка! Гладкость и белизна полностью восстановились.

Всем этим я была обязана непривлекательному доктору Буркоту. Если бы не прогнала его в самом начале, моя болезнь не была бы такой тяжелой. В знак благодарности я подарила лекарю земельные угодья, а также золотые шпоры, принадлежавшие моему деду Генриху VII. Врач пробурчал слова признательности, но, по-моему, самой большой наградой для него было то, что я благополучно поправилась.

Душа моя преисполнилась радости и любви, я хотела всех награждать и миловать, но той, кому я была особенно благодарна, мои награды были уже ни к чему.

Никогда не забуду день, когда Мэри Сидни, едва вставшая с ложа болезни, пришла меня навестить. Лицо ее было закрыто темной вуалью. Она опустилась на колени, и сердце мое сжалось от страха.

— Ах, Мэри… — прошептала я.

Она откинула вуаль, и я увидела изрытое оспой лицо. От потрясения слова застряли у меня в горле. Мэри пожертвовала ради меня своим хорошеньким личиком.

— О, Мэри, Мэри! — всхлипнула я, и мы обе расплакались.

— Я сделаю для тебя все, что в моих силах, — пообещала я.

— Мне теперь ничего не нужно, — горько ответила она.

— А что говорит твой муж Генри?

— Он говорит, что между нами все останется по-прежнему… Но я видела выражение его лица. Ему страшно даже смотреть в мою сторону.

— Мэри, милая Мэри, ты всегда будешь рядом со мной.

Она снова покачала головой:

— Нет, я хочу только одного: чтобы меня никто не видел.

— Хорошо. Я отведу тебе апартаменты прямо здесь, во дворце. Будешь принимать лишь тех, кого пожелаешь. А я стану навещать тебя ежедневно. Мы будем разговаривать обо всем на свете… Мэри, дорогая, я никогда не забуду, что ты для меня сделала.

Мы крепко обнялись, но я знала, что утешить Мэри невозможно. Она пожертвовала всем ради меня. И еще я с ужасом думала, что со мной едва не случилось то же самое.

* * *

После моего выздоровления ко двору вернулась Леттис Ноуллз, недавно разрешившаяся от бремени. Я не забыла то, как она флиртовала с Робертом, но все же была рада возвращению своей любимицы. Леттис всегда отличалась живым, острым умом, а после родов ее яркая красота расцвела еще краше.

Мы частенько болтали с ней о том о сем, и хотя иногда она раздражала меня каким-нибудь чересчур дерзким замечанием, я всегда могла ущипнуть ее или влепить пощечину, тем самым напомнив, кто здесь госпожа.

Мне очень не хватало общества бедной Мэри. Я поселила ее в роскошных апартаментах, но она оттуда почти никогда не выходила. Всякий раз, оказываясь неподалеку, я заглядывала к ней, сообщала последние новости, и мы с приятностью проводили время.

Потом пришла весть, что мой незадачливый жених, эрцгерцог Карл, предложил руку Марии Стюарт. Я разозлилась, проявила известную несдержанность в выражениях, и Сесил справедливо упрекнул меня в непоследовательности: мало того, что я отказала жениху, так еще и желаю, чтобы он не доставался никому другому.

Непонятно было, как Мария отнесется в этому предложению. Ленноксы уже вовсю обхаживали ее, предлагая в мужья юного Данли.

Затем женился еще один из претендентов на мою руку — Эрик Шведский. Происшедшая с ним история настолько романтична, что я даже была тронута. Принц влюбился в простую девушку, продававшую орехи у дворцовых ворот. Влюбленность переросла в неистовую страсть, и Эрик женился на простолюдинке.

— Ах, как романтично! — вздохнула я. — Должно быть, из Эрика получился бы замечательный муж. Куда лучше, чем из этого австрийского повесы, предлагающего руку и сердце всем подряд.

Мария Стюарт занимала мои мысли все больше и больше. Кому она отдаст предпочтение — эрцгерцогу Карлу? Или, быть может, дону Карлосу, сыну Филиппа Испанского? Правда, говорят, что инфант полубезумен, но какое это имеет значение, если речь идет об испанском престоле?

Эта женщина не давала мне покоя. Неужели она действительно так хороша собой, как рассказывают? Каково ей в суровых шотландских дворцах — в Холируде, в Эдинбургском замке? Должно быть, бедняжка скучает по Франции, по галантным придворным и поэтам. В Шотландии ни галантности, ни поэзии не сыскать.

Я часто расспрашивала шотландского посла о его госпоже. Бывало, усажу Мелвилла рядом с собой и начну допытываться:

— Я наслышана о красоте вашей королевы. А вы находите ее прекрасной?

— Да.

— Еще говорят, что все мужчины поголовно в нее влюблены. А вы, мистер Мелвилл?

— Она — моя покровительница. Естественно, я ее люблю.

— Ну, это еще ни о чем не говорит. Столь верноподданный дворянин, как вы, любил бы и уродину.

— Королева Шотландии не уродина.

— Ладно. Расскажите-ка мне, как она одевается. Я слышала, что наряды ее сшиты по французской моде и что она вообще поощряет при дворе французские веяния.

— Я плохо разбираюсь в моде, ваше величество.

— А какая у нее прическа? Про мои волосы говорят, что они весьма необычного цвета. А у королевы Марии? Как вы считаете, чьи волосы красивее?

Забавно было видеть, как этот кислый молодой человек потеет и пыжится, пытаясь ответить на мои вопросы.

— Ваше величество, спросите лучше кого-нибудь другого. Я ничего в подобных вещах не смыслю.

— Понятно. Если бы цвет волос вашей госпожи был каким-нибудь необычным, вы бы, несомненно, обратили на это внимание. Скажите прямо: кто красивее, королева Англии или королева Шотландии?

— Королева Англии — самая красивая дама в Англии, а королева Шотландии — самая красивая дама в Шотландии.

— Это не ответ!

— Ваше величество, зачем вы издеваетесь над несчастным послом?

— Но ведь моя кожа белее, чем у нее? И волосы светлее, верно?

— Это так, ваше величество, однако…

— Что «однако»?

— Королева Шотландии все равно очень красивая.

— О королевах всегда так говорят. Сильно ли преувеличены похвалы в ее адрес?

— Как обычно в таких случаях, мадам.

Бедняжка, эти разговоры были для него сущим мучением. И все же я не оставляла Мелвилла в покое, желая выведать как можно больше.

— Кто выше ростом, я или она?

— Она.

— Значит, чересчур долговяза. Ибо мне говорят, что я идеального роста — не слишком высока и не слишком мала. Любит ли охотиться? Читает ли книги? Занимается ли музыкой?

— И охотится, и читает, и музицирует.

— На каких инструментах?

— На флейте и клавесине.

— И хорошо играет?

— Для королевы совсем неплохо.

Я не стала развивать эту тему, но мысленно решила: погоди, голубчик, скоро я тебе покажу, в чем я наверняка превосхожу твою госпожу.

В один из последующих дней я устроила небольшой концерт. За портьерой поставили клавесин, а в зале, среди моих фрейлин, сидел Джеймс Мелвилл. Таким образом, он слышал музыку, но не видел музыканта.

Мне рассказывали, что шотландец был совершенно очарован игрой. Когда затих последний аккорд, он воскликнул, что мелодия исполнена просто великолепно. Фрейлины спросили, знает ли он имя музыканта. Нет, ответствовал посол, но это большой мастер.

— Так знайте же, что на клавесине играла королева, — объявили они и отдернули портьеру.

— Ну вот, сэр Джеймс, — сказала я. — Вы слышали, как я играю. Кто лучше владеет клавесином — я или ваша госпожа?

И шотландец был вынужден признать, что на свете сыщется мало музыкантов, которые могут сравниться со мной.

— Даже высокоодаренная королева Шотландии? — недоверчиво спросила я.

— Никто, мадам. Вы играете великолепно.

Это признание несколько смягчило мое сердце.

Потом я специально танцевала для посла, и он признал, что королева Шотландии не может прыгать так высоко и крутиться так быстро.

Как-то раз я сказала:

— Ваша королева так прекрасна, обладает столькими добродетелями, что я знаю лишь одного мужчину, способного составить ей пару. Отправляйтесь к вашей госпоже, сэр Джеймс, и сообщите ей, что я предлагаю ей в мужья лучшего мужчину моего королевства.

Мелвилл уставился на меня, подозревая какой-то подвох.

— Я говорю совершенно серьезно, — продолжила я. — Я согласна лишить свой двор самого яркого бриллианта, дабы королева Шотландская могла украсить им свою корону. Предлагаю ей в мужья Роберта Дадли.

* * *

Новость распространилась со скоростью лесного пожара. Я знала, что она не оставит Роберта равнодушным, и меня совсем не удивило, когда он ворвался в мои покои с перекошенным от ярости лицом.

— По-моему, сэр Роберт опять забыл, что находится в присутствии королевы, — заметила я своим фрейлинам. — Оставьте нас, пожалуйста, ибо я намерена сделать ему внушение.

Дамы поспешно ретировались, однако можно было не сомневаться, что они будут подслушивать — еще бы, такой превосходный предмет для сплетен!

— Итак, милорд, чем объяснить ваше более чем странное поведение? — поинтересовалась я.

— До меня дошел чудовищный слух! — возопил Роберт. — Я в это не верю! Я требую немедленных объяснений!

— Робин, — вздохнула я. — Бывают моменты, когда ты испытываешь мое терпение. Относясь к тебе с искренней симпатией, я прощаю тебе кое-какие вольности, но ты заходишь слишком далеко.

— Нет, ты скажи, известно ли тебе, какие ходят слухи!

— Не забывайся. Здесь вопросы задаю я.

Роберт топнул ногой. Его лицо побагровело от гнева.

— Мне сказали, что я буду отправлен в Шотландию!

— Да, и там ты женишься на самой красивой из королев — во всяком случае, таковой ее считает шотландский посол. Я тебя не понимаю, Роберт. По-моему, ты должен радоваться такой удаче.

— Ах, так тебе все известно! Это твоих рук дело!

Я опустила голову, чтобы он не увидел моей улыбки. Роберт бросился ко мне, схватил за плечи. Тут я напомнила ему, что могу позвать стражу и его немедленно арестуют.

Не слушая, Роберт тряхнул меня что было силы.

— Ой, кажется Робин разозлился, — насмешливо бросила я.

— Как ты можешь быть такой бессердечной?

— Значит, тебе не хочется надеть на голову корону?

— Только не шотландскую!

— А как же прекрасная королева?

— Для меня существует только одна королева. Ты меня дурачишь!

— Нет, я говорю серьезно.

У Роберта была такое растерянное выражение лица, что продолжать розыгрыш было бы слишком жестоко, но я все же не удержалась от искушения.

— Ты заставила меня поверить, что мы… — начал он.

— Я? Я заставила? Нет, милорд, вы сами морочили себе голову. Сколько раз я тебе говорила, что не выйду замуж, что навсегда останусь девственницей. Говорила или нет?

— Говорила, но не всерьез.

— Робин, я знаю, тебе нужна королева. В Шотландии ты ее получишь.

— Нет!

— И наденет ее на тебя красивейшая из королев.

— Красивейшая из королев сейчас передо мной.

— А вот мастер Мелвилл с тобой не согласится.

— Он варвар из варварской страны!

— Возможно, ты и прав. Жалко было бы отправлять моего изящного шталмейстера в эту дикую страну. Оставлю-ка я тебя лучше здесь. Честно говоря, без тебя при дворе станет смертельно скучно.

Роберт схватил мою руку и поцеловал.

— Мне надоело слушать про красоту и таланты этой особы, — жалобно сказала я. — Вдруг она пойдет на меня войной? Как ты думаешь, многие ли из моих подданных встанут на ее сторону?

— Я всех их сотру в порошок, — хвастливо заявил Роберт. — В этой стране есть только одна законная королева. И если будет на то милость Божья, она будет править нами многие годы.

Я видела, что былая самоуверенность к нему уже вернулась. В глубине души Роберт знал, что я не отпущу его от себя.

Он вновь принялся целовать мои руки. Думаю, на этом Роберт не остановился бы, но я положила конец вольностям, и мой фаворит стушевался.

— Мария Стюарт разозлится, когда узнает о моем предложении, — улыбнулась я. — Ведь она говорит о тебе всякие ужасные вещи, называет конюхом, который прикончил свою жену, чтобы жениться на королеве. Обо мне, кажется, она отзывается тоже не слишком лестно. А ведь я перед ней ни в чем не виновата — всего лишь взошла на престол, который принадлежит мне по праву. Но что делать, Роберт, если шотландская королева даст свое согласие на этот брак? Ты ведь откажешься, да? Пусть мастер Мелвилл и все шотландцы знают, что для тебя важнее быть рядом со мной, чем возложить на голову их корону.

— Мне все это не нравится, — буркнул Роберт.

— А мне нравится.

— Ты мучаешь меня!

— Вот как? Так, может быть, при шотландском дворе с тобой обойдутся лучше?

— Не говори об этом! Я хочу быть только здесь, рядом с тобой. Елизавета, моя королева, давай покончим с этими глупостями. Давай поженимся. Все этого хотят, даже Сесил согласен.

— Нет, еще рано. И потом, я не договорила. Я не могу предлагать королеве Шотландской в мужья какого-то лорда Роберта. Претендент на ее руку должен быть по меньшей мере графом. В общем, я решила воспользоваться этим случаем, чтобы даровать тебе титулы графа Лестера и барона Денби. Учти, что в прежние годы эти титулы носили лишь члены королевского дома. В довесок к титулам ты получишь поместья — замок Кенилворт и замок Астел-Гроув…

Роберт захлопал глазами. О, как хорошо изучила я своего любимца. Он и так считался одним из богатейших людей в королевстве, но ему все было мало.

— Ну вот видишь. На колени, пес неблагодарный. Как ты мог подумать, что я хочу тебя изгнать? Я всего лишь придумала способ тебя наградить.

* * *

Церемония возведения Роберта в графское достоинство проходила весьма торжественно. Мое платье, все усыпанное драгоценными каменьями, сверкало и переливалось в лучах солнца. Я проследовала в зал для приемов, сопровождаемая пышной свитой, за мной шествовал юный лорд Данли, первый принц королевской крови, неся на подушке королевский меч. Следом шли знатнейшие вельможи, в том числе шотландский посол и лорд Хансдон, в обязанности которого входило набросить на плечи Роберта зеленый графский плащ, отороченный горностаем.

Последним выступал Роберт в камзоле и берете. Он приблизился к трону, опустился на колени, и лорд Уильям Ховард передал мне титульную грамоту. Я отдала ее своему первому министру, сэру Уильяму Сесилу, и тот громко прочитал этот документ. Затем лорд Хенсдон передал мне пэрский плащ, и я собственноручно накинула его на плечи новоиспеченного графа. Наклонившись над коленопреклоненным Робертом, я увидела его шею, завитки темных волос и, не удержавшись, провела пальцами по смуглой коже. Пусть знает, как я люблю его, пусть не думает, что я хоть на миг всерьез допускала мысль, что он может достаться Марии Шотландской.

Джеймс Мелвилл заметил этот жест и уставился на меня с отвисшей челюстью, чем немало позабавил. Я немедленно подозвала к себе шотландского посла и спросила, что он думает о его милости графе Лестере, бароне Денби.

— Это верный слуга вашего величества, — ответил Мелвилл. — Этому дворянину повезло с государыней, которая щедро награждает за заслуги.

— И все же, мне кажется, вам больше по вкусу вон тот юноша, — показала я на лорда Данли.

Мелвилл понял, на что я намекаю.

— Ну что вы, ваше величество! Кто же захочет брать в мужья безусого юношу, похожего на девицу?

Ах, коварный шотландец! Он не догадывался, что мне известно про интригу, которую он затевает с матерью Данли.

Да, этот Мелвилл был не так-то прост. И все же я испытывала к нему симпатию. Мне нравилось, как отчаянно защищает он достоинства своей госпожи, как старается ни в чем не уронить ее честь.

Началась вторая часть церемонии. Я смотрела на Роберта с гордостью. В пэрском одеянии он выглядел поистине великолепно. Я возложила ему на правое плечо белую перевязь, опоясала мечом, возложила на голову графскую корону. Отныне Роберт будет именоваться громким титулом граф Лестер.

Его глаза сияли таким счастьем, что мое сердце сжалось от любви. Бедненький, он думал, что его графский титул — лишь первая ступень на пути к браку со мной. В тот миг я чуть не дрогнула. И все же устояла.

Запели трубы, и весь двор отправился в пиршественную залу.

Затем я отправилась к себе в опочивальню и удостоила аудиенции несколько самых почетных гостей. Нечасто доводилось мне видеть Роберта таким счастливым. Его новый взлет означал, что все окружающие отныне будут относиться к нему с еще большей почтительностью. Прошло четыре года с тех пор, как у подножия лестницы нашли несчастную Эми. Неужели люди успели все забыть? Нет, я знала, что такие истории не забываются. Но, по крайней мере, мне удалось снять с себя подозрение в соучастии. Ведь если бы Эми убили с моего согласия, я давно уже вышла бы замуж за Роберта, а этого не произошло. Мой брак с Робертом стал невозможен, поскольку тень Эми витала бы над нами, сколько бы лет ни прошло.

Меня порадовало, что Уильям Сесил и Роберт разговаривают между собой по-дружески. Они издавна относились друг к другу с подозрением, однако в последнее время Сесил, убежденный, что я во что бы то ни стало должна дать стране наследника, переменил отношение к Роберту.

Иногда мне хотелось, чтобы мой рассудок работал менее ясно, ибо чересчур проницательный ум — основа нерешительности. Я знала, что нет на свете человека, который был бы мне приятнее, чем Роберт. Я чувствовала себя счастливой, когда он находился рядом, а когда отсутствовал, у меня портилось настроение. Но можно ли назвать это настоящей любовью? Я слишком хорошо понимала своего фаворита, чтобы испытывать какие-нибудь иллюзии на его счет. Корыстный, высокомерный, властный, безжалостный, готовый даже на убийство, если оно сулит выгоду. Да, я сознавала все это и все же любила его. Должно быть, мне никогда уже не узнать, как умерла Эми Робсарт. Был ли это несчастный случай, самоубийство или убийство? Если ее все же погубил Роберт, то не следует ли мне опасаться человека, способного умертвить женщину, которую он когда-то любил? А может быть, я потому и любила Роберта, что никогда не могла быть уверенной в нем до конца? Мне было бы скучно с добропорядочным надежным человеком вроде Уолтера Девере, мужа моей кузины Леттис. Вот уж на кого можно было положиться без оглядки — такой добросовестно выполнит свой долг и перед страной, и перед семьей. Но что поделаешь — общество высоконравственных мужчин меня утомляет. Я не могла понять, как Леттис уживается с таким супругом. Правда, вид у нее был вполне довольный, но это еще ничего не значило — Леттис Ноуллз всегда отличалась скрытностью и коварством. Меня не удивило бы, если бы выяснилось, что она наставляет бедному Уолтеру рога.

Ко мне явился шотландский посол, чтобы узнать, как я отнеслась к письму его королевы относительно ее предполагаемого брака с графом Лестером.

— Увы, ваша госпожа с возмущением отказалась, — сказала ему я. — А жаль — ведь я как раз поручила своим юристам определить, кто станет наследником английского престола. Мне хотелось бы, сэр Джеймс, чтобы выбор пал на вашу королеву. Отец мечтал, чтобы Англия и Шотландия объединились. Он даже собирался назначить следующим наследником после Мэри Якова V, сына моей тетки Маргариты. Однако это было еще до того, как родились я и мой брат Эдуард. Видите, не исключено, что после моей смерти ваша королева взойдет на английский престол.

— У вас еще могут быть дети, ваше величество.

— Нет, сэр Джеймс, маловероятно. Я всегда относилась к замужеству отрицательно, хоть моя сестра всячески подталкивала меня к этому шагу. Как вам известно, я проявила твердость, в результате чего и стала королевой. С тех пор я поклялась, что навсегда останусь девственницей. — Вы могли бы мне этого и не объяснять, мадам, — с грубоватой прямотой заявил шотландец. — Я давно изучаю вас. Если бы у вас был муж, вы сделались бы всего лишь королевой, а в нынешнем положении вы король и королева в одном лице. Вы не потерпите, чтобы вами кто-то командовал.

Я улыбнулась, признавая, что Мелвилл и в самом деле хорошо меня понимает.

— Пойдемте, я покажу вам сокровища, которыми дорожу больше всего на свете.

Я подвела Мелвилла к своему письменному столу и достала из выдвижного ящика миниатюрные портреты своих самых близких друзей. Каждый портрет был обернут тканью, сверху вышито имя. Развернув медальон, на котором было написано «Портрет милорда», я показала Мелвиллу превосходное изображение Роберта Дадли.

— Если бы шотландская королева увидела этот портрет, она вряд ли отказалась бы от брака с графом Лестером. Как вы думаете, сэр Джеймс?

— Позвольте, я отвезу ей миниатюру.

Я поспешно выдернула у него портрет.

— Нет-нет! Это единственный экземпляр. Если бы королева согласилась на этот брак, ей достался бы не портрет, а оригинал.

Я не собиралась отправлять Марии портрет Роберта. Вдруг она увидит, как он хорош собой, и переменит решение?

Таким образом, портрет Роберта в Шотландию не поехал.

Вечером, когда дамы готовили меня ко сну — расшнуровывали корсет, снимали громоздкую юбку, распускали прическу, стирали косметику, я чувствовала себя вполне удовлетворенной.

Дела шли именно так, как надо.

* * *

Семейство Грей всегда доставляло мне одни неприятности. Говорили, что покойная леди Джейн блистала умом. Вполне возможно, но это не спасло ее от смерти на эшафоте в нежном шестнадцатилетнем возрасте. Женщины этого семейства были лишены инстинкта выживания.

И все же я постоянно чувствовала исходящую от них угрозу. Катарина, все еще находясь под арестом, умудрилась однако родить сначала одного, а затем и второго сына. Как появился на свет первый, я еще могла понять, но рождение второго застало меня врасплох. Дело в том, что ее мужа, вернувшегося из Франции, я тоже посадила в Тауэр. Очевидно, эта парочка умудрилась каким-то образом встречаться, и в результате появился второй наследник. Итак, претендентка на престол имела двух здоровых сыновей, а я, королева, громогласно заявляла о намерении сохранить девственность. При этом мне пошел уже четвертый десяток… Чума бы забрала эту Катарину Грей, думала я — и накликала беду. В Лондоне началась эпидемия чумы, и узников Тауэра пришлось разослать кого куда: Катарина с младшим сыном отправились к своему дяде в Эссекс, а лорд Хетфорд со старшим переехал к матери.

Из трех сестер Грей Бог наделил здравомыслием одну только Джейн — правда, она сложила голову на эшафоте, но в том не было ее вины. Зато Катарина и Мэри отличались крайним безрассудством. От Мэри я поначалу никаких неприятностей не ожидала. Она была нехороша собой и крошечного росточка, почти карлица. Мне казалось, что мужчины вряд ли заинтересуются столь непрезентабельной особой, пусть даже в ее жилах течет королевская кровь. Однако мне доложили, что Мэри Грей вступила в связь с одним из служителей Вестминстерского дворца. Этот человек состоял в очень дальнем родстве с семейством Ноуллз и поэтому-то и получил должность старшего привратника. Романтическая парочка недолго думая вступила в тайный брак.

Этот союз был вопиющим нарушением законов и приличий. Карлица Мэри принадлежала к королевскому дому, а стало быть, не имела права выходить замуж без согласия королевы и Тайного Совета. Должно быть, дурочка решила, что до нее никому нет дела. Смехотворность положения еще усугубилась тем, что пресловутый привратник, Томас Киз, отличался необычайно высоким ростом, поэтому молодожены смотрелись в высшей степени нелепо.

Но как быть, если в результате этого брака на свет появится младенец? Не исключено, что он окажется самого что ни на есть среднего роста, а через мать вполне сможет стать еще одним претендентом на престол.

Как я могла поступить в этой ситуации? Томас Киз угодил в тюрьму Флит, а крошка Мэри была вверена попечению своей бабушки, герцогини Суффолк. Если она, на мое счастье, еще не успела забеременеть, больше такой возможности у нее не будет.

По этому поводу мы с Сесилом имели продолжительную беседу наедине.

— Итак, обе сестрицы Грей сидят под замком. Теперь я могу спать спокойно, — сказала я.

Сесил кинул на меня скептический взгляд.

— Больше всего я опасаюсь Марии Шотландской, — продолжила я, — но теперь она увлеклась лордом Данли, и это меня успокаивает.

— Она твердо намерена выйти за него замуж. Это усилит ее претензии на престолонаследие, поскольку Данли тоже принадлежит к королевскому дому.

— А как вы оцениваете Данли?

— Слаб, нерешителен.

— Много ли будет пользы королеве Шотландии от такого мужа?

Сесил покачал головой.

— Итак, она объявила, что намерена выйти за него замуж, — сказала я. — Мальчик раздулся от важности, уже воображает себя королем. — Я выдержала паузу и не без ехидства добавила: — Вот что происходит, когда королевы берут себе в мужья честолюбцев.

Сесил улыбнулся. Он уже свыкся с мыслью, что я не стану ни с кем делить трон.

— Итак, мастер Сесил, девицы семейства Грей находятся под присмотром, их теперь опасаться нечего, даже если в этих пустых головах возникнут какие-нибудь амбициозные планы. Естественно, сами сестры ни на что не способны, но ими могут воспользоваться заговорщики вроде тех, что погубили бедную Джейн. Мне спокойнее, когда мои родственницы сидят под запором. Мария Шотландская выходит замуж за Данли. Желаю ей счастья, ибо продлится оно недолго.

Сесил кивнул, а я спросила:

— Вам не кажется, что в связи со всем этим у меня тоже есть основания радоваться?

— Вы совершенно правы, ваше величество. Все идет хорошо.

Вскоре до нас дошла весть, что Мэри вышла замуж за Данли и провозгласила его королем.

— Теперь я засажу в Тауэр графиню Леннокс, устроившую этот брак, — сказала я Сесилу. — Еще одну беспокойную особу за решетку. Публично, мастер Сесил, мы будем всячески осуждать этот брак, а между нами давайте поздравим друг друга.

— Ничего хорошего для Шотландии из этого брака не выйдет, — согласился Сесил. — А что плохо для Шотландии, хорошо для Англии.

* * *

Именно в эти дни произошла страшная трагедия.

Моя Кэт уже давно болела. Я настояла, чтобы она лежала в постели и передала свои обязанности другим дамам. Кэт ворчала, но в конце концов была вынуждена смириться, ибо у нее совсем не осталось сил.

Когда мне сообщили, что надежд на выздоровление нет, я пришла в отчаяние и каждую свободную минуту старалась проводить у постели умирающей. Кэт держала меня за руку, говорила о прошлом. Иногда мысли ее путались, ей казалось, будто она вновь находится во дворце Дауэр в Челси, и Томас Сеймур донимает меня своими ухаживаниями.

— Ты была такая легкомысленная, — шептала Кэт. — Кокетничала с ним напропалую. Ах, это было так опасно… и так волнующе. Помнишь, как он разрезал на куски твое платье? А как он явился к тебе в спальню в одной ночной рубашке?

Я ответила, что помню.

— Самое страшное началось, когда меня и Парри арестовали. Помнишь? Тауэр… Я так испугалась… И я предала тебя, предала мою душеньку…

Я опустилась на колени, стала утешать ее. Сказала, что она меня не предала — всего лишь сказала правду, да и то под принуждением. Я напомнила ей, какие счастливые дни настали, когда ее освободили из тюрьмы.

Мы разговаривали часы напролет, но с каждым днем Кэт делалась все слабее, голос ее уже звучал едва слышно, она все чаще путала даты, имена. Томас Сеймур и Роберт Дадли сливались у нее в одного мужчину.

— Такой мужчина, — лепетала она, — самый красивый в мире… Они оба были очень хороши. Мы ведь любили их, и ты, и я.

Я тайком утирала слезы, а потом, удалившись к себе, плакала навзрыд.

Наконец наступил печальный день. Моя верная подруга умерла. Я заперлась в опочивальне и никого не хотела видеть. Горе мое было беспредельно.

* * *

Придворные все еще не отказались от надежды выдать меня замуж. Лишь Сесил, кажется, понял, что я и в самом деле не намерена вступать в брак. Тем не менее его, как министра, интересовали политические перспективы, которые возникали при каждом новом проекте сватовства.

Екатерина Медичи предлагала мне в женихи своего сына Карла IX. Мальчику было шестнадцать, мне — за тридцать, поэтому пара из нас получилась бы довольно странная. Кроме того, про французского короля поговаривали, что он слегка помешанный. С другой стороны, как указывал Сесил, французской короной разбрасываться не следовало. Я ответила, что королеве Англии надлежит жить у себя в стране, а королю Французскому — во Франции; напомнила ему также о неудачном браке Филиппа Испанского и моей сестры Мэри. Подобные обсуждения обычно тянутся очень долго. Я всегда любила переговоры, связанные с возможным браком. Слишком уж заманчивые открывались перспективы, отмахиваться от них не хотелось, хоть на самом деле замуж я и не собиралась. В конце концов, получив отказ, Екатерина Медичи предложила мне в мужья своего следующего сына, герцога Анжуйского. Я ответила, что в этом случае разница в возрасте будет еще более разительной, но переговоры между тем шли своим чередом.

Затем я сделала открытие, которое привело меня в ярость. Я давно уже подозревала, что моя кузина Леттис Ноуллз заигрывает с Робертом, да и он к ней неравнодушен. Когда Леттис вышла замуж за Уолтера Девере, я успокоилась. Конечно, для столь легкомысленной особы замужество не могло служить препятствием, но Роберт, как мне казалось, не осмелился бы ставить под угрозу свое будущее, вступив в связь с замужней женщиной прямо у меня на глазах. Я сквозь пальцы смотрела на то, что в жизни Роберта есть другие женщины, ведь он был нормальным, здоровым мужчиной — иначе я бы его не полюбила. Я рассуждала так: пусть Роберт предается утехам плоти, с тоской и вожделением думая о том, что главный предмет его страсти остается недоступным.

За Леттис я приглядывала очень внимательно. Уолтер Девер в качестве мужа явно не мог удовлетворить эту красавицу, тем более что большую часть года проводил в Ирландии. Этот дворянин отличался прекрасными административными способностями и проявил себя как весьма толковый чиновник, но скучнее его я не встречала никого.

Мне нужно было отослать Леттис подальше еще в самом начале. Мой инстинкт безошибочно подсказывал, что Леттис слеплена из того же теста, что и я — вырвать у нее добычу совсем не просто.

Несколько раз я перехватывала взгляды, показавшиеся мне подозрительными. Затем заметила, что некоторые мои фрейлины краснеют и смущаются, если речь заходит о Роберте и Леттис.

У меня возникло сильное искушение вызвать их к себе обоих, крепко взять за шиворот и стукнуть лбами, а потом навсегда прогнать. Но нет! Нельзя допустить, чтобы они соединились. Лучше посадить обоих в Тауэр.

Я отлично понимала, что все это глупости, и старалась держать себя в руках. Достаточно было бы намекнуть Роберту, что я согласна выйти за него замуж, и он тут же забыл бы о Леттис. Однако на такую жертву я не пошла бы даже ради любви.

Я стала расспрашивать Леттис о муже — как он поживает, не скучает ли она по своему благоверному, Леттис отвечала как-то неопределенно. Я все чаще и чаще придиралась к ней, ругала за неуклюжесть, с наслаждением щипала, стараясь сделать побольнее. Однако, даже если Леттис получала от меня увесистую затрещину, улыбка по-прежнему играла на ее губах, и в этой улыбке читался вызов. Судя по всему, Леттис знала, что я ее подозреваю…

Что же касается Роберта, то он, казалось, не замечал во мне никаких перемен. Мужчины вообще не отличаются чувствительностью, и Роберт не исключение.

Предпочитаю, чтобы меня окружали красивые придворные, особенно мужчины, но вместе с тем нужно, чтобы мои фавориты были не просто красавчиками, но еще и полезными людьми. Единственный из советников, которому дозволялось не бросать на меня восхищенных взглядов, был Сесил. От этого человека я хотела не комплиментов, а работы. Впрочем, невозможно себе и представить, чтобы Сесил восхищался чьей-либо красотой.

Одни любимчики появлялись, другие исчезали, но Роберт оставался рядом всегда. Я знала, что не могу долго быть с ним в ссоре, моя любовь к нему горела ровным негасимым пламенем.

В ту пору я всячески отличала двух красивых молодых придворных — Кристофера Хаттона и Томаса Хениджа. Это были весьма изысканные, элегантные кавалеры, настоящие великосветские щеголи. Хаттон был одним из лучших танцоров, когда мы с ним кружились в танце, все смотрели на нас как зачарованные. И еще этот молодой человек был весьма умен.

Томас Хенидж не уступал ему в достоинствах. Вскоре после воцарения я назначила его дворянином королевской опочивальни, а кроме того, он представлял в Парламенте графство Стамфорд.

Роберт очень ревниво относился ко всем моим фаворитам и потому сразу невзлюбил эту парочку. Он считал, что всегда должен занимать главное место в моем сердце.

Однако, рассердившись на Роберта из-за Леттис, я решила продемонстрировать ему, что его место в моем сердце вполне может занять кто-нибудь другой.

Удобный случай представился в Двенадцатую ночь, старинный праздник, главным событием которого была игра в Короля Боба. Король Боб назначался властелином празднества на всю ночь, и все участники игры должны были беспрекословно ему подчиняться.

Все собрались в круг, и паж с торжественным видом приблизился в моему трону, держа в руках серебряный поднос, на котором лежал боб. Я должна была взять боб и вручить его одному из мужчин, который отныне становился Королем Бобом. По традиции вначале Король Боб требовал, чтобы королева давала ему поцеловать руку.

Обычно я делал вид, что долго не могу решиться, кому отдать предпочтение, но в конечном итоге боб всегда доставался Роберту.

На сей раз вокруг меня собралась целая компания блестящих молодых людей, среди которых были и Роберт, и Хенидж, и Хаттон.

Роберт торжествующе улыбался, уверенный, что боб, как обычно, достанется ему.

Он уже приготовился опуститься перед троном на одно колено, но тут я звонко выкрикнула:

— Королем Бобом назначается сэр Томас Хенидж!

У Роберта так исказилось лицо, что мне на миг даже стало его жалка. Он побледнел, стиснул зубы, выпучил глаза, словно не веря собственным ушам. Мне хотелось как следует наказать его за неверность, но тут мое сердце дрогнуло, и я твердо решила про себя, что во всем виновата это несносная Леттис Ноуллз, а не мой Роберт.

Зато сэр Томас просиял от счастья. Он опустился передо мной на колено и уставился на свою королеву с неописуемым восхищением. Трудно устоять, когда на тебя так смотрит красивый мужчина.

— Ну что ж, Томас, — сказала я, — ждем ваших приказаний.

Все еще не оправившись от изумления, Хенидж впился губами в мою руку, а я искоса поглядывала на багрового от злости Роберта.

Праздник шел своим чередом. Вскоре я заметила, что Роберт и Леттис не сговариваясь выходят из зала. Я не знала, куда они отправлялись, и от этого сделалась мрачнее тучи. Мне неудержимо хотелось послать за ними кого-нибудь из слуг, но подобный поступок королеве не к лицу.

Я много танцевала — сначала с Хениджем, потом с Хатоном. Придворные стояли вдоль стен и шумно аплодировали. Король Боб строго-настрого запретил все остальным участвовать в танце, ибо, по его словам, никто не должен был мешать ему насладиться грациозными движениями королевы. В зал вернулся Роберт. Он был один, но это меня не успокоило. Я не сомневалась, что он отлучался куда-то вместе с Леттис. Я заметила, что гости с любопытством поглядывают на графа Лестера, и он, конечно же, тоже обратил на это внимание. Придворные перешептывались, теряясь в догадках. Может быть, фавор Роберта окончен? Не собираюсь ли я заменить его на Хениджа или Хаттона? Для Роберта, должно быть, время тянулось мучительно медленно. Я с трудом сдерживалась, чтобы не подозвать его к себе — пусть придворные лизоблюды видят, как я к нему отношусь на самом деле. Я знала, что перестану сердиться на Роберта, как только он прекратит ухлестывать за моей кузиной. Однако, не желая проявлять слабость, я выдерживала характер, хотела наказать неблагодарного как следует.

Сэр Томас объявил, что начинается игра в вопросы и ответы — излюбленное развлечение придворных. Хенидж сказал, что правила игры на эту ночь установит он сам. Придумает вопрос и определит, кто и кому его задает. Я сразу догадалась, что мишенью станет Роберт, ибо Хенидж ревновал его ко мне. Очевидно, сэру Томасу было мало того унижения, которое Роберт перенес в начале вечера.

— Приказываю милорду Лестеру задать вопрос королеве, — объявил Король Боб.

Роберт спокойно обернулся к нему, а Хенидж отчетливо произнес:

— Вопрос такой: «Что легче стереть из памяти — ревность или злой оговор?»

Я улыбнулась, а Роберт, взглянув на меня, бесстрастно повторил вопрос.

Ты и в самом деле ревнуешь, милый Роберт, подумала я. Ревнуешь, как и я. Глупо причинять друг другу такие страдания.

Вслух же я ответила:

— Милорд Лестер, трудно забыть и о том, и о другом, но ревность мучает больше.

Все зааплодировали, словно я сказала нечто необычайно мудрое, а Роберт вспыхнул и отвел глаза.

Праздник получился не слишком удачным. Вскоре Роберт исчез, и мне не хватало его общества. Я видела, что он разобижен не на шутку. С одной стороны, мне было его жалко, с другой — я не могла позволить, чтобы он за моей спиной заводил интрижки с фрейлинами.

* * *

Каково же было мое негодование, когда я узнала, что Роберт собирается драться на дуэли. Конечно, какой женщине неприятно, если мужчины готовы из-за нее вступить в смертельный поединок, но мысль о том, что моего Роберта могут ранить или, того хуже, убить, привела меня в трепет.

Выяснилось, что наутро после игры в Короля Боба Роберт послал сэру Томасу записку, в которой извещал, что скоро лично нанесет визит своему обидчику и захватит с собой увесистую палку, дабы преподать хороший урок. Ответить на подобное послание можно было только вызовом, и Хенидж велел передать графу Лестеру, что ждет с нетерпением его визита со шпагой в руке.

История получилась весьма нелепая.

Я немедленно послала за Хениджем. Во дворце все притихли, ожидая бури. Фрейлины перешептывались по углам, пугливо поглядывая в мою сторону. Эти дуры были уверены, что Роберт вышел у меня из фавора. Я же не допустила бы, чтобы с его головы упал хотя бы волос. Да и красавчика Хениджа мне тоже было жаль.

Неподалеку крутилась Леттис Ноуллз. Я подумала, что вполне можно было бы отправить ее в Ирландию, к мужу, но это означало бы, что я признала свое поражение.

Пока же следовало положить конец дурацкой дуэли.

Хенидж преклонил передо мной колено, предвкушая, что сейчас на него обрушится поток милостей. Кажется, этот болван и в самом деле рассчитывал на мою благосклонность. Должно быть, собирался прикончить Роберта и принести мне его голову на подносе или что-нибудь в этом роде.

— Итак, мастер Хенидж, — ядовито начала я, — вы решили затеять дуэль, хотя вам известно, что я строго-настрого запретила эту преступную забаву.

— Ваше величество, — стушевался сэр Томас. — Я… я всего лишь хотел преподать урок…

— Ага, так вы еще и учитель! Хотели научить графа Лестера хорошим манерам, да? Указы вашей государыни для вас — пустой звук. Вам бы только шпажонкой помахать!

— Ваше величество, но граф Лестер первый стал угрожать мне…

Я поджала губы, всячески изображая презрение. Подняться с колена Хениджу не позволила — пусть все придворные знают, что в моем королевстве дуэлям не место.

— Если вы надеялись подобным разбойничьим образом заслужить мое расположение, то вы ошиблись. Я не потерплю ни драк, ни ссор. Если вам так уж нужно выяснять отношения с кем-то, делайте это при помощи слов.

— Но ваше величество… — жалобно протянул Хенидж.

А я представила, как мой Роберт лежит на траве, истекая кровью, а над ним торжествующе заносит шпагу Хенидж. Невыносимая картина! Я размахнулась и со всей силы влепила сэру Томасу пощечину.

По его расцарапанной щеке потекла струйка крови, и мне сразу стало жалко этого бедолагу. В конце концов им двигала любовь. Пусть даже не любовь, а честолюбие — кто стал бы его за это винить?

— Ладно, мастер Хенидж, вы можете идти. Но учтите, что я не позволю никому бросаться с мечом на моих подданных… Да и себя тоже поберегите.

Он вышел такой сконфуженный, что я крикнула ему вслед:

— Мне не хотелось бы, чтобы мой двор вас лишился, мистер Хенидж! Помните об этом!

Его лицо просияло улыбкой, он с довольным видом поклонился и ретировался. Никогда больше этот человек не осмелится задирать моего Роберта.

Затем я послала за графом Лестером.

Если бы он явился ко мне, пристыженный и виноватый, я наверняка простила бы его. Я спросила бы его напрямую, чем он там занимался с Леттис, возможно, на время запретила бы ему появляться при дворе, а вскоре, конечно же, вернула бы обратно. Однако Роберт был настроен непримиримо. В глубине души я не ждала иного. Безусловно, мне хотелось, чтобы Роберт стал просить прощения, но именно таким, непреклонным и упрямым, я его и любила. Роберт никогда не скупился на комплименты, его страстные речи всегда казались мне несколько преувеличенными, но я всегда знала: этот человек влюблен не только в корону, но и в меня.

На сей раз он был мрачен, высокомерен и несговорчив. Всем своим видом граф Лестер показывал, что ему и сама королева нипочем, а я с подобным отношением смириться никак не могла.

— Итак, вы считаете, милорд, что королевские законы не для вас писаны? — начала я. — Как объяснить вашу ссору с сэром Томасом?

— Я не потерплю, чтобы меня оскорбляли всякие ничтожества.

— О каких это ничтожествах вы говорите? Мастер Хенидж — один из лучших моих придворных.

— Ну, если таково мнение вашего величества…

— Да, таково! И зарубите себе это на носу.

Роберт презрительно передернул плечами, а я подумала: вот что происходит, когда отдаешь одному мужчине столь явное предпочтение. Роберт зарвался, следовало преподать ему урок.

— Я всегда желала вам добра, милорд! — воскликнула я. — Но вы не единственный, кто может претендовать на мою милость. У меня есть и другие слуги. Запомните раз и навсегда, мастер Дадли, в этой стране есть только одна госпожа, а господина здесь нет. Люди, которых я возвысила, могут так же легко оказаться внизу. Моя благосклонность еще недостаточное основание, чтобы вы вели себя так дерзко и вызывающе.

Роберт был явно ошеломлен такой отповедью. Честно говоря, я и сама не ожидала от себя такой резкости. Что поделаешь — я была рассержена и уязвлена. Он стоял передо мной, такой красивый и такой бесконечно далекий. Никогда еще мне не хотелось так сильно обнять его за плечи и пообещать, что стану его женой.

Но суровая половина моей натуры твердо сказала: нет. Разве ты не видела, что происходит, когда передаешь в руки мужчины даже малую толику своей власти? Прав был шотландский посол, когда сказал, что ты не потерпишь с собой другого господина. Это сущая правда.

Воцарилась мертвая тишина. Мы с Лестером холодно смотрели друг на друга.

Потом он тихо и спокойно сказал:

— Ваше величество, прошу вашего позволения удалиться от двора.

— Считайте, что его получили, — тут же ответила я. — Чем скорее вы уедете, тем лучше.

Он немедленно повернулся и вышел, а я чувствовала себя глубоко оскорбленной, возмущенной и бесконечно несчастной.

* * *

Как же скучно стало при дворе без Роберта! Все меня злило, все раздражало. Вечером, когда фрейлины приводили в порядок мою прическу, грим и наряд, я все время кричала на них, и от страха они делались еще более неуклюжими, что, в свою очередь, распаляло меня еще больше. Без Роберта бессмысленными казались все эти приготовления: затягивание корсета из китового уса, шнуровка лифа, накладывание бедер, все эти многочисленные юбки, надеваемые одна поверх другой, море кружев, парча и бархат, жемчуг и позолота… Единственным утешением было то, что Леттис Ноуллз по-прежнему находилась при мне, а стало быть, вдали от Роберта. Мне доложили, что граф Лестер удалился в замок Кенилворт, доставшийся ему одновременно с титулом. Роберт занялся обустройством своего нового владения, очевидно, желая превратить его в великолепный дворец.

Я часто думала, скучает ли Роберт по мне и по моему двору.

Придворные были уверены, что фавору Лестера настал конец, величие Роберта осталось в прошлом. Все судачили, кто займет освободившееся место.

Несчастные идиоты, неужели они и в самом деле думали, что среди них есть достойная замена Роберту!

Главным врагом Лестера был Томас Ховард, герцог Норфолк. В начале своего правления я отнеслась к этому вельможе с особой милостью, поскольку он приходился мне родней по линии матери. К тому же в ту пору я нуждалась в поддержке могущественных лордов, однако в глубине души я всегда недолюбливала этого человека, считала его надменным тупицей.

Норфолк относился к успехам Роберта с нескрываемой завистью. Это чувство переросло в открытую вражду после скандала на корте для игры в мяч. Эпизод этот был столь незначителен, что я о нем забыла, но не забыл Норфолк.

Они с Робертом играли в мяч, а я и мои придворные наблюдали за состязанием. Мой отец очень любил эту игру, неплохо в нее играл и всегда выигрывал (тем более что соперникам строго-настрого запрещалось выигрывать у короля). Отцу нравилось красоваться перед публикой, среди которой находилось немало прекрасных женщин.

Норфолку с Робертом было не совладать — граф Лестер отличался необычайной ловкостью и всегда брал верх в любых состязаниях. Кроме того, подобно моему отцу, он был тщеславен и терпеть не мог проигрывать.

Видя, что игра складывается не в его пользу, Норфолк злился все больше и больше, а особенно бесило его то, что после каждого удачного удара графа Лестера я хлопала в ладоши, а мои фрейлины, разумеется, следовали моему примеру.

Во время перерыва Роберт приблизился ко мне, и я любовно ему улыбнулась.

— Ты так разгорячился, Робин, — озабоченно сказала я. — Смотри не простудись.

Тут он неожиданно протянул руку, выдернул у меня из-за пояса шелковый платок и вытер им лоб. Меня несколько смутила фамильярность его жеста, но в то же время сердце забилось чаще. Вот из-за таких сцен, происходивших на глазах у всех, придворные были уверены, что мы состоим в любовной связи.

Норфолк, и без того разозленный проигрышем, с криком бросился к Роберту:

— Ах ты, наглый пес! Как ты смеешь оскорблять королеву!

Он замахнулся на Роберта ракеткой, и я испугалась, что сейчас прямо в моем присутствии начнется драка. Прежде чем я успела вмешаться, Роберт схватил Норфолка за руку, вырвал ракетку и швырнул ее на землю, а герцог скривился от боли.

Вина Норфолка была налицо — он посмел затеять ссору в присутствии королевы.

— Как вы смеете, Норфолк! — прикрикнула я на него. — Вы что, забыли, где находитесь?! Возьмите себя в руки, иначе распрощаетесь с головой!

Герцог моментально присмирел. Он хотел оправдаться, но я жестом велела ему замолчать. Тогда он попросил разрешения удалиться.

— Даю вам это разрешение, и весьма охотно! — крикнула я. — И не смейте возвращаться, пока за вами не пришлют. — Обернувшись к Роберту, я сказала: — Мне кажется, милорд Норфолк не умеет проигрывать, он совершенно потерял лицо. А вы, милый Лестер, чересчур разгорячены. Присядьте рядом со мной, остудитесь.

Роберт сел подле меня, а я взяла свой платок и засунула обратно за пояс.

Норфолк не забыл Роберту эту обиду. Теперь, когда граф Лестер попал в опалу, герцог столкнулся с Суссексом и Арунделом, чтобы окончательно погубить своего врага.

Внезапно при дворе вновь стали поговаривать, что с гибелью Эми Робсарт не все чисто. Я сразу поняла, кто стоит за этими кознями.

Некий Джон Эпплард, сводный брат покойной Эми, заявил, что получил от Роберта крупную сумму денег за то, чтобы скрыть некоторые обстоятельства гибели леди Дадли, а теперь якобы не в силах совладать с угрызениями совести и хочет рассказать суду всю правду.

Я забеспокоилась. Одно дело — удалить Роберта от двора, другое — если его сочтут виноватым в убийстве.

Старые скандалы забываются не так-то просто. Плоть истлевает, но остается скелет. Однако враги Роберта забыли, что, обвиняя графа Лестера, они тем самым бросают тень и на королеву.

Я часто думала о Роберте. Как ему живется там, в его роскошном Кенилворте? Чувствует ли он себя таким же одиноким и несчастным, как я?

Решение пришло само собой. Я вызову Роберта в Лондон, осыплю его милостями, пусть знает, что он всегда может рассчитывать на меня в час опасности.

Так я и поступила.

Роберт не заставил себя ждать. Никогда не забуду той минуты, когда он вошел в комнату и опустился на колени, я провела рукой по его темным кудрям.

— Роб, — сказала я, — без тебя при дворе было так скучно.

— Елизавета, моя прекрасная Елизавета.

Он стал целовать мне руки, и я почувствовала, что вот-вот расплачусь.

— Негодяй, ты так меня расстроил! — всхлипнула я. — Никогда… никогда больше так не делай.

Он вскочил и вознамерился меня обнять, но я сделала шаг назад. Нельзя давать волю чувствам — иначе потом можно и пожалеть.

— Я хочу узнать, что затевает против тебя этот мерзавец Эпплард, — сказал я.

И мы перешли к делу. Потом Роберт рассказал мне, как одиноко ему было в Кенилворте, как его существование сразу утратило всякий смысл. Узнав о чудовищных обвинениях Эппларда, он не слишком расстроился — все равно его жизнь окончена.

— Ничего, я заставлю этого клеветника подавиться своими показаниями, — пообещала я. — Теперь, когда ты вернулся, Норфолк и его дружки в два счета поутихнут.

— Да благословит Бог ваше величество.

— Ах, Робин, — прошептала я, — как приятно видеть тебя вновь.

* * *

По моему приказу Джона Эппларда арестовали, сначала его допросил Сесил, потом Тайный Совет в полном составе. Норфолк и Суссекс тоже были членами Совета, но я их уже не боялась. Возвращение Лестера выбило у заговорщиков почву из-под ног. Можно было не сомневаться, что Сесил отлично справится со своей задачей — он должен был выставить Эппларда лжецом, иначе под ударом оказалась бы сама королева.

Я поступила совершенно правильно. Во время допроса было установлено, что Эпплард и в самом деле получил от Роберта деньги, однако это еще ничего не доказывало, поскольку Дадли вправе оказывать помощь своему родственнику. Далее Эпплард признался, что некоторое время спустя вновь потребовал у Роберта денег, однако граф Лестер счет его домогательства шантажом и прервал с ним всякие отношения. Вскоре после этого к Эппларду явились двое неизвестных и предложили ему хороший куш за новые показания по делу о смерти Эми Дадли. Не устояв перед искушением, Эпплард согласился.

Теперь лжесвидетель трясся от страха. Сесил неопровержимо доказал, что дело против графа Лестера было возобновлено лишь в связи с тем, что лорд попал в опалу. Выяснить личность двух неизвестных, явившихся к Эппларду, так и не удалось, но я не сомневаюсь, что они были посланы Норфолком.

Эпплард был готов искупить свою вину любой ценой. Он заявил, что его сестру, конечно же, никто не убивал. Далее он утверждал, что, даже получив взятку, и не подумал бы обвинить графа Лестера в преступлении. Просто ему казалось, что первое следствие проведено недостаточно тщательно, и все.

Тогда незадачливому свидетелю предъявили материалы следствия, но тут выяснилось, что он не знает грамоты, и судейские чиновники должны были прочитать ему все дело вслух.

Таким образом, неграмотный сутяга, в свое время воспользовавшийся щедростью Роберта, осмелился замахнуться на своего благодетеля, подкупленный неизвестными злоумышленниками. Дело было предельно ясным.

Немного посовещавшись, мы с Сесилом решили не привлекать Эппларда к ответственности, ни к чему делать из него жертву. Единственное, чего мы хотели, — чтобы скандал побыстрее забылся. В результате Эппларда отпустили, строго-настрого предупредив, чтобы в будущем он вел себя более разумно.

Роберт был еще в большем фаворе, чем прежде. Я знала, что теперь он десять раз подумает, прежде чем поведет себя столь вызывающе.

Все же пришлось принять кое-какие меры предосторожности. Я вызвала отца Леттис, служившего хранителем королевской сокровищницы, и сказала, что место жены — подле мужа, поэтому будет лучше, если Леттис отправится к месту службы супруга. Но ее супруг в Ирландии, ответил мне удивленный отец. Я нахмурилась и сказала, что так или иначе разлучать семью жестоко, от этого страдают дети.

Тут до тугодума дошло, чего я хочу, и Леттис покинула Лондон.

Я решила, что на этом в интрижке Роберта с Леттис можно поставить точку и больше по сему поводу не беспокоиться.