К завершающему этапу боевой подготовки полковник решил приступить только тогда, когда большинству членов группы исполнилось семнадцать. Он посчитал, что этого достаточно для окончательного превращения молодых волчат в матерых хищников. Ребята к тому времени уже начали входить в тот возраст, когда постепенно встает на место и начинает работать в нужном направлении мозг, оставляя в стороне всю шелуху и максимализм юношеских лет, многие из них уже регулярно ходили в рейды на поверхность, могли похвастаться хорошей добычей и не одним мутантом на собственном счету.

В один прекрасный день Родионыч, вышагивая перед строем своих подопечных, произнес такую речь:

– Настало время, друзья мои, перейти к завершающему этапу обучения. Теперь я буду учить вас не драться – я буду учить вас убивать. Убивать и выживать. Запомните самое основное правило: или – ты, или – тебя, третьего не дано. С этого дня условия наших тренировок станут максимально приближены к боевым. Никаких макетов – оружие будет настоящим. Никаких послаблений – выкладка до предела и сверх предела возможного. Никакого условного противника и условной опасности – мы будем работать на местности, нашим противником будет обитающее там зверье и выродки, и не дай бог вам оплошать, забыть или не успеть применить то, что я вложил в вас за эти десять лет. Все то, чему я учил до сих пор, – был только спорт, не более. Теперь же все будет гораздо серьезнее.

И начался ад.

Первое, что сделал полковник, – устроил своим воспитанникам тотальный террор. Одного его, конечно, на всех не хватило, и он привлек к этому не только своих прямых помощников – Германа, Айболита и деда Миху – но и большую часть мужчин Убежища. Это был самый настоящий кошмар! То удавку сзади на шею накинут и придушат слегка, то растяжку слабенькую при входе в родной отсек поставят – безвредную, чтоб только напугала, а то пинка отвесят тогда, когда этого меньше всего ожидаешь. Или идешь ты, к примеру, по коридору, а из двери отсека что-нибудь увесистое вылетает – и прямо в голову… И уж о таких невинных шутках, как ледяной душ в постель поутру или нежданно прилетевший со стороны подзатыльник вообще говорить не приходилось. Это раздражало, выводило из себя, бесило, но и… концентрировало. Это повышало внимание, заставляло предчувствовать опасность, предугадывать ее, находиться все время, все двадцать четыре часа в сутки в предельном напряжении, в боевой готовности. Спустя несколько месяцев этого круглосуточного террора воспитанники, казалось, чувствовали угрозу уже тогда, когда мысль еще только зарождалась в изворотливых умах их воспитателей. Они даже во сне ожидали любой подлянки, и сон стал теперь настолько чуток, что Данил порой вскакивал даже от взгляда, который бросал на своего любимого внука проснувшийся среди ночи дед.

Кстати о сне. Данил вдруг обнаружил, как это прекрасно – высыпаться! Только сейчас он понял, как бодро и энергично себя чувствуешь, если ночью спокойно поспал хотя бы часа четыре… Первые месяцы спать практически не приходилось. Подъем в шесть, отбой в два. Остальные двадцать часов они работали. Пахали, как ломовые кони. То Родионыч решит день посвятить физподготовке и под вечер воспитанники уже не то чтобы ходить – говорить не могут, только мычат от усталости и боли. То пробежку устроит по пересеченной местности в ОЗК и с полной выкладкой – а это не шутки, килограмм тридцать на себе. И при этом нужно успевать смотреть по сторонам и отбиваться от мутантов, а когда на горизонте чисто – от полковника разнообразные вводные сыплются: засада справа в лесочке, пулеметный огонь слева, прорыв из окружения, а то и двое «раненых», которых километров десять на себе тащить приходится. Да и маршруты выбирались не прогулочные, по ровной дороге, а по густому лесу, оврагам, рекам да болотам с постоянной отработкой заданий на выживание: ночлег в открытом поле, в лесу и на болоте, передвижение с маскировкой, длительное нахождение без движения в одном положении под палящим солнцем, под дождем, на холоде… Кроме того, неподалеку от Убежища силами воспитанников была построена «тропа разведчика» – длинный отрезок пути, оборудованный самыми разнообразными препятствиями и заграждениями, наиболее часто встречающимися в боевой обстановке. Сил на возведение «тропы» было положено немного. Заборы, проломы в стенах, полуразрушенные здания, целые участки канализации – сама местность, сам город стал теперь такой тропой. Оставалось лишь добавить в некоторые места колючку, снятую с заборов промзоны, да отрыть с десяток траншей и заполнить их водой по грудь. И «тропа» стала – загляденье. Хоть сейчас на смотр-конкурс выставляй. Ее оградили егозой, в которой гостеприимный полковник специально распорядился оставить несколько проходов, и с тех пор не проходило и дня, чтоб в эти разрывы не проникало мутировавшее зверье, – прохождение тропы теперь стало по-настоящему опасным занятием. Варианты тренировок на ней были самыми разнообразными. То полковник заставит проходить ее группами по два-три человека на время, а то – по одному, но без учета времени; то делается акцент на бесшумное преодоление препятствий, то в полном боевом и с полтинником за плечами; то взрывпакеты, мины-ловушки и прочие сюрпризы на пути разложит, а то и в боевых условиях, под реальным огнем стрелкового оружия. И вот это было по-настоящему страшно… Заслышав грохот очередей и свист пуль над головой, ребята поначалу падали носом в землю, и никакие силы не могли заставить их двигаться дальше. Хотелось залезть в какое-нибудь укрытие, забиться в любую щель, втиснуться в самую мелкую дырку, залезть под себя, а лучше всего – вообще провалиться сквозь землю! Все что угодно, лишь бы оказаться как можно дальше от этого несущего смерть звука.

Изменения коснулись и рукопашного боя. Во-первых, Родионыч в один прекрасный день запретил драться без оружия.

– Голыми руками работают только идиоты, – заявил он. – Рукопашный бой должен сводиться лишь к одному – гарантированному уничтожению противника. У нас не спорт – война, выживание в любых условиях и при любых обстоятельствах. Потому учитесь использовать различные подручные предметы. Есть с собой нож – хорошо. Есть лопатка – еще лучше! А нет – хватай, что под руку попадется, и вперед! Оружием может стать все что угодно, даже обычный носок. Стянул с ноги, сыпанул в него песка – вот и кистень готов. Шарахнешь по голове – мало не покажется!

– А если нет поблизости песка? – спросил Сашка.

Родионыч поглядел на него, как на дурачка.

– Тогда мокрой землицы. Или кирпич засунь. Неужели ты не сможешь найти на поверхности обломок кирпича? Какой же ты после этого сталкер? Ну а даже если и нет – так просто намочи его, да хлестом по глазам… Уж вода у тебя всяко найдется, – усмехается Родионыч. – Не во фляжке – так в твоем мочевом пузыре. Если и не выбьешь глаз, так ослепишь на некоторое время. А уж с ослепленным противником, надеюсь, справиться сумеешь…

Во-вторых, полковник, прекрасно понимавший, что необходимо уметь гарантированно выводить противника из строя даже и безо всякого оружия в руках, засадил своих воспитанников за подробнейшее изучение уязвимых зон человеческого тела.

– Фридрих Ницше говорил: «Я люблю храбрых; но недостаточно быть отчаянным рубакой, надо также знать, кого и куда рубить!» – твердил он. – Для того чтобы стать по-настоящему опасным бойцом, нужно иметь не только смелость, силу и скорость – но и знания! Нужно знать, куда бить!

Китайские мастера выделяли около двухсот точек на теле человека, которые из-за сплетения в них нервных узлов и окончаний обладают повышенной чувствительностью к ударам и нажатиям. В Древнем Китае существовало даже такое искусство, как Дим-Мак, секретное искусство отсроченной смерти, мастера которого могли одним единственным прикосновением убить человека или заставить его умереть в строго заданное время. Однако для наших целей все эти точки знать не обязательно, мы изучим лишь основные из них, самые доступные. Кроме того, целями для ударов могут служить не только нервные точки и окончания, но также и целые зоны на поверхности тела. Их поражение не требует большой силы, но неизбежно влечет за собой существенные последствия – перелом, болевой шок, потерю сознания и смерть.

И он рисовал на стене фигуру человека, угрожающе расставившего руки и сжимающего в руке нож, и штриховал эти зоны, заставляя своих воспитанников не только зубрить наизусть их расположение, но и знать последствия ударов по ним. И Данил, понимая, что эти знания существенно расширяют его боевой потенциал, даже нарисовал точно такую же фигуру с отметками над своей кроватью, чем очень напугал деда.

– Захожу я, значит, к себе, – рассказывал тот как-то вечером в «Та-вэрне». – Устал как черт! Это в тот день было, когда еще, помните, два аккумулятора вылетело? Весь вечер поломку устраняли, и я только к полуночи вернулся. Знаю, что один ночевать буду, Даньки нет – опять их Родионыч на поверхность угнал. Ну – зашел… Включил ночник, волочу ноги к кровати, сажусь… Начинаю сапоги стаскивать – и тут вдруг краем глаза замечаю, что не один я в комнате. Глядь – а напротив, на Данькиной кровати, человек с ножом стоит! Перепугался я! Вскочил – и башкой об полку! И тут же соображаю, что не человек это, а просто на стене нарисовано… Но в полутьме, да краем глаза – эх и захолонуло меня…

В-третьих, к обычным тренировкам с железом добавились еще две – тренировки с кувалдой и статичные тренировки с ремнем. Для них в Большом зале даже оборудовали специальный уголок – вкопали несколько автомобильных шин, поставили целый ряд цельнометаллических кувалд, а на стену повесили три крепких солдатских ремня. Работа с этими снарядами была элементарна. Очередной воспитанник брал в руки кувалду и начинал что есть силы лупить по автомобильным покрышкам. Справа, слева, сверху, снизу… Такие тренировки очень хорошо развивали мощь удара, делали его по-настоящему нокаутирующим, ведь в них задействовались все те мышцы, которые работают при любом типе удара – боковом, апперкоте, ударе сверху… А тренировки с ремнем – когда тренирующийся замирал на несколько секунд в разных положениях, в немыслимом напряжении пытаясь разорвать его на две части, – давали просто-таки чудовищный прирост силы.

И, наконец, в-четвертых – с того же дня Родионыч, обычно такой внимательный к воспитанником во время рукопашных тренировок, стал вдруг до предела груб и жесток. Порой за всю тренировку ребята не слыхали от него ни единого доброго слова – только трехэтажный мат и язвительные издевки. У каждого из них полковник нашел самое слабое место, куда и бил периодически. Не руками – словами. На каждой тренировке он добивался максимальной злобности, максимальной агрессии и какого-то даже бешенства, осатанения. Казалось – еще секунда, и воспитанник бросится на своего воспитателя, вцепится зубами ему в глотку, раздерет трахею, выгрызет кадык… но тут, словно удар кнута, следовал суровый окрик, и боец, ворча, словно побитый пес, расслаблялся и отходил в сторону. Да и сами тренировки стали куда жестче, чем раньше. Спарринги один на один исчезли. Теперь человека одевали в толстую фуфайку, на голову напяливали шлем, ставили против двух-трех противников заведомо более сильных, чем он, – и били. Естественно, отмахиваться не запрещалось, наоборот, активные действия приветствовались. Если же человек замыкался и работал только на оборону, полковник останавливал бой и вставал в пару сам. И работал в полную силу, по-настоящему, до крови. После первого же такого спарринга зажиматься и уходить в глухую оборону больше не хотелось. Лучше получить от своих же товарищей, чем от здорового матерого мужика, обученного бить резко, жестко и очень больно.

– Я постоянно стараюсь доводить вас до предела, когда, кажется, еще секунда – и вы сорветесь с цепи, еще мгновение – и вы в своей ненависти готовы будете разорвать меня голыми руками. В состоянии беспрерывного жесткого давления, агрессии, прессинга все чувства человека обостряются, работают на полную мощность, – объяснил как-то Родионыч на занятиях по психологии свое поведение. – Это аксиома. Через голову доходит гораздо меньше, чем через задницу Все, что я вкладываю в вас в таком состоянии, останется с вами навсегда и не исчезнет даже через десятки лет…

Занятия по психологии, требовавшие максимального сосредоточения и концентрации, были, пожалуй, единственными, где ребята могли не бояться многочисленных подлянок со стороны полковника, его мата и издевок. На этих занятиях он вновь становился самим собой – спокойным, рассудительным, внимательным. Хотя – кто ж знает, каким он был на самом деле… ведь кое-что из того, чему учил полковник, Данил не мог понять и принять ни под каким предлогом. Помнится, разговор тогда зашел о средствах и методах ухода от преследования, «обрыва хвоста»…

– Раненый – это всегда обуза, – говорил Родионыч. – Конечно, бросать его нежелательно, но имея на руках даже одного человека, не способного к самостоятельному передвижению, вы становитесь легкой мишенью. И вот тут перед вами встает выбор – оставить его и выполнить задание, выжить самому, либо тащить на себе и подохнуть вместе. В боевой обстановке такого бойца стараются доставить в базовый лагерь. Но иногда случается так, что на хвосте висит погоня, уходить нужно очень быстро, а раненый отягощает вас, связывает вам ноги. Выходов тут несколько, и они, увы, не самые приятные. В моей практике нередко бывало так, что человека приходилось оставлять. Ситуации бывают разные. Можно спрятать его в хорошо замаскированном укрытии, окруженном минами и ловушками… Или боец может вызваться сам, остаться на тропе и отстреливаться до последнего, а последнюю пулю пустить себе в голову… И все же, как показывает практика, самый верный выход в такой ситуации – добить. Это зачастую бывает гораздо милосерднее, чем бросить человека на издевательства и пытки, которым может подвергнуть его противник. К тому же – и это главное – захваченный в плен боец с большой вероятностью выдаст противнику всю информацию, которая ему известна: и задание, и маршруты группы, и численность, и координаты временных баз… да все что угодно! Потому скажу вам один из основных законов диверсанта: «Хочешь выжить – избавься от слабого».

Этой аксиомы при всем уважении к своему воспитателю Данил принять так и не смог. До поры до времени, пока собственной шкурой не прочувствовал… Как же это так – бросить раненного товарища! Бросить – а тем более добить! – к примеру, Арийца? Или – Сашку, который даже не друг, а брат?! С которым вместе с самого детства! С которым и радость, и грусть, и детские шалости, и наказания за них – все вместе, все пополам! На которого надеешься, как на самого себя, на свою правую руку! И как-то раз, когда Родионыч в очередной раз вдалбливал эту истину в головы своих воспитанников, Данил с негодованием высказался против, не зная тогда еще, что ему предстоит:

– Уж лучше под пыткой подохнуть, товарищ полковник, чем друга бросить!

Родионыч посмотрел на него и криво как-то, печально улыбнулся:

– Надеюсь, ты никогда не испытаешь, что такое настоящая пытка. Поверь мне – порой гораздо милосерднее убить, чем отдать дознавателям. Форсированные методы допроса входят в наш курс, но заниматься ими мы будем только теоретически и много позже. Сейчас скажу лишь вот что…

Не думайте, что вы сможете вытерпеть все и погибнуть достойно, с улыбкой на устах и проклятиями в адрес своих палачей. Выкиньте из головы эту вредную романтическую дурь. Нет такого человека, которого нельзя расколоть. И если этого не случилось, – это означает не особую стойкость, а недостаточную квалификацию дознавателя в форсированных методах допроса. Конечно, ситуация у нас немного другая – я готовлю из вас не диверсантов, а сталкеров, способных чувствовать себя на поверхности, как у себя дома в гостиной перед камином, и в таком случае боевое братство поощряется… Но кто знает, как повернется жизнь?.. Информация не бывает лишней, и возможно, когда-нибудь вам пригодится все, что я тут рассказываю, все до последней крупинки…

Помимо всего прочего, на занятиях по психологии полковник неустанно вбивал в головы своих воспитанников одну простую истину: вы – непобедимы. Это был один из важнейших элементов обучения – заставить человека поверить в свои силы.

– На каждого мужика найдется мужик еще круче, но эта поговорка не про вас. Вы – самые крутые. Кто-то, возможно, будет иметь и другое мнение, но вас эти сведения должны интересовать лишь только в одном ракурсе: кто этот человек и как бы поскорее вдолбить ему обратное. Я не говорю о том, что вы должны постоянно стремиться доказать это всему миру, вовсе нет. Вы это знаете и этого достаточно. Но уж если кто-то имеет противоположное мнение и готов оспорить ваше – действуйте!..

Отличительная эмблема войск спецназа – летучая мышь. С одной стороны – это правильно, ведь спецназ обычно действует скрытно, под покровом ночи… Но если вы спросите меня – я скажу, что спецназу больше подходит другая эмблема – волк. Волк – это очень сильное и выносливое животное. Я не говорю о плюгавом волчишке-замухрышке, обитающем в лесах Европы или степях Азии, или о тех заморышах, что жили в неволе в зоопарках до Начала. Я говорю о матером хищнике, среднерусском степном волке, длина тела которого превышает полтора метра, а вес вплотную подходит к восьмидесяти килограммам. Такому зверю под силу в одиночку завалить лося, а уж сила и выносливость его просто феноменальны. Не зря говорят – «волка ноги кормят». Волк способен часами и днями бежать, преследуя добычу, а потом, приблизившись на достаточно близкое расстояние, сделать молниеносный рывок – и вонзить клыки в горло своей жертве. Волк – это ум, хитрость, сила и выносливость. Такими же должны стать и вы – и вы такими станете. Вы должны понять и почувствовать, что вы – матерые волки, вы – сильнее всех, выносливее всех, умнее всех.

Эта мысль вкладывалась в головы воспитанников бережно, деликатно, но очень настойчиво и различными способами. Сначала это были беседы, а затем и реальные примеры. И именно уничтоженный караван, торгующий невольниками, был первым реальным делом, шагом к достижению этой неколебимой уверенности – ребята постепенно начинали верить, что каждый из них обладает реальной силой, каждый из них стоит по меньшей мере роты бойцов и каждому из них по плечу самые сложные задачи.

* * *

После того, как в Убежище появилось стрелковое оружие и достаточное количество боеприпасов, практическим стрельбам стала отводиться масса времени. И это были не стрельбы с бухты-барахты – пришел, улегся на землю и стреляй, жги патроны. Родионыч учил ребят основательно, по всей стрелковой науке.

Сначала под его чутким руководством упорными тренировками нарабатывалась база для меткого выстрела. Воспитанник взводил курок и производил холостой выстрел, прицелившись при этом так, будто в стволе находился боевой патрон. Следом за ним – еще один. И еще. И еще. И так – до ста холостых выстрелов за одну тренировку. Это было необходимо, чтобы стрелок запомнил, куда на мишени смотрела мушка во время спуска курка. По этой отметке и он, и его воспитатель могли отметить, какова ошибка или погрешность при выстреле, учесть ее и исправить на следующих тренировках. При боевом же выстреле заметить эту погрешность было невозможно – прицельная картинка смазывалась грохотом выстрела и отдачей. Конечно, время от времени воспитанник стрелял и боевым патроном – для закрепления достигнутых результатов.

Со временем в тренировки вносились изменения. Как только стрелковая устойчивость, стрелковый базис нарабатывался, холостые выстрелы уменьшались до минимума и задачи усложнялись. Добавлялась стрельба в движении, в перекатах, по статичным мишеням и по движущимся, по трем-четырем сразу, из различных положений, да таких, которым позавидовал бы и автор Камасутры. Кроме того, полковник учил ребят правильно целиться – ведь даже это, как оказалось, было целой наукой!

– Если стрелок долго целится, от этого в первую очередь страдает глаз, – рассказывал он. – На момент прицеливания вам отводится пять-шесть секунд. Дальше наступает прогрессирующее утомление глаза, снижается его острота, картинка иногда даже начинает двоиться. Чтобы этого избежать, необходимо приучить себя стрелять в темпе – делать выстрел в определенный промежуток времени, ни больше, ни меньше. В этот определенный момент должна начинаться мобилизация организма, задержка дыхания, прицеливание – и выстрел. И вот когда, как у собаки Павлова, все эти составляющие срабатывают в одно и то же время, – тогда выстрел происходит автоматически. Приучайтесь делать выстрел за две секунды, отсчитывая в уме «двадцать два – двадцать два».

Кроме того, всем стрелкам, в том числе и снайперам, целиться необходимо с открытым вторым глазом. Прищуривать левый глаз я вам категорически запрещаю – мышцы его напрягаются, и это передается правому, который и без того постоянно в работе. Из-за этого глаза устают еще быстрее, и острота зрения мгновенно падает. А это, как вы понимаете, тут же сказывается на результатах. Кроме того, открытый неприцельный глаз дает вам преимущество – вы видите лежащее перед вами пространство и можете вовремя заметить любую другую угрозу. Если же вы все-таки не можете целиться со вторым открытым глазом, выход прост – прикрывайте его повязкой. При этом неприцельный глаз хоть и отключается, но остается незажмуренным, что в свою очередь сохраняет бинокулярность, и светопроницаемость обоих глаз остается одинаковой.

Кроме обучения стрельбе из обычных видов оружия, полковник сделал попытку обучить нескольких человек снайперскому делу. После того, как в Убежище появилось высокоточное оружие, таким занятиям стало уделяться особое внимание. В число бойцов, проходящих специализированную подготовку, попали Данил со своей ВСС, Счетчик и Славка Локатор, имеющие СВД. Попытка эта, однако, не сказать, чтоб увенчалась большим успехом: Данил и Славка постигали науку с трудом, и основной виной тому были баллистические таблицы, которые нужно было знать наизусть, но учить которые было откровенно лень. Однако не таков был китаец. Ван смог не только зазубрить их в самое кратчайшее время, но и весь его организм, казалось, был приспособлен, заточен под снайперскую науку Он с поистине азиатским терпением мог часами находиться на одном месте, сидя или лежа без движения. А потом стоило лишь цели появиться – следовал один-единственный выстрел, и цель оказывалась поражена. И это было едва ли не важнее поражения цели вообще. Ведь грамотная цель после промаха ни за что не появится на том же месте второй раз, а постарается уйти или, пользуясь укрытиями и неровностями рельефа, подойти – и атаковать.

Полковник не мог нахвалиться на своего низкорослого и узкоглазого ученика:

– Будь ты хоть трижды уникум, имей ты какой угодно талант к стрельбе – ты никогда не научишься стрелять метко и, что самое главное, – поражать цель с первого выстрела, если не изучишь самый важный раздел снайперского искусства – практическую баллистику, баллистические таблицы! – не единожды повторял он. – Ли вызубрил их наизусть, успешно применяет – и вот вам результат!

– Ван у нас вообще уникум, – ворчал в ответ Ариец. – Всего три года в Убежище – а русский язык уже как родной…

Однако вскоре Ван рассказал, чем объясняется его феноменальная меткость. Именно после его объяснений за ним и закрепился его позывной – Счетчик.

– Понимаешь, Добрыня, – поделился он, когда, возвращаясь как-то со стрельбища, Данил принялся выспрашивать у китайца его профессиональные секреты, – у меня в голове словно счетчик стоит… Когда я вижу цель, я могу сказать не только точное расстояние до нее, но и скорость, с которой она передвигается. Я словно вижу самые вероятные траектории этой цели и каким-то образом уже знаю время, через которое она будет в нужной мне точке до сотой доли секунды, а значит, и знаю, куда послать пулю. Это все происходит спонтанно, автоматически. Я просто чувствую это – и все.

Сказать, что Данил был поражен – значит, ничего не сказать.

– Слушай, так ведь это же куча факторов! Воздух, гравитация, деривация, угол места цели, Кориолисова сила, патрон-оружие… Это что-то невероятное… Ты, может, робот? Зачем же тогда таблицы учил?

Ли пожал плечами:

– Для меня это нормально… Мне более невероятными кажутся способности Локатора или твои. А таблицы мне легко дались. К тому же они здорово стрельбу облегчают – я просто опираюсь на готовые значения и только лишь слегка их корректирую под определенные обстоятельства.

Единственной проблемой в обучении китайца было лишь то, что он боялся выстрела – во время нажатия на спуск жмурился и, естественно, переставал целиться. Из-за этого ствол винтовки смотрел куда угодно, но только не в цель. Да еще при этом Ли, нервничая в ожидании громкого выстрела и удара приклада в плечо, резко дергал спусковой крючок, окончательно сбивая наводку. Полковник посмеивался, говоря, что среди новичков эта болезнь довольно распространена, но успешно лечится. И он подтвердил свои слова, избавив китайца от боязни выстрела всего за несколько тренировочных выходов на полигон.

– Тут ведь в чем секрет, – рассказывал он как-то спустя несколько месяцев на занятиях по психологии. – Подкладываем такому моргуну вместо боевых патронов с порохом – тренировочные, с песком. Отличия никакого – и вес тот же и шелест внутри гильзы слышен. Человек заряжает патрон, целится, жмурится, рвет спусковой крючок – а выстрела нет… Открывает глаза – и видит, что ствол смотрит черт те куда, только не туда, куда нужно. Начинает понимать: «Чё-то я не то делаю…». Но это еще не все. Потом все происходит с точностью до наоборот. Начинаем работать тренировочными патронами с песком, человек приучается, что после нажатия на курок выстрела не произойдет – и потому не моргает, а выжимает спуск плавно. Я же тем временем незаметно подкладываю боевой патрон. Выстрел, грохот – и цель поражена. И так раз за разом. Так и знаменитые финские «кукушки» тренировались, и немецкие снайпера времен Великой Отечественной, и наши снайперы-спецназовцы. Очень эффективный метод, скажу я вам, и еще более эффективного я просто не знаю.

Однако, пожалуй, более всего поверить в себя ребятам помогали не беседы и психологические тренинги, не стрелковая подготовка, а игры.

Их было две.

Самой любимой Родионычем и самой ненавистной для его воспитанников была игра под названием «Убей животную». В роли «животной» обычно выступали две зверушки – собака или крыса. Их ловили в самодельные ловушки, причем полковник отбирал всегда только самые крупные и агрессивные экземпляры. Пойманного зверя некоторое время держали в клетке в подвале вокзала, голодом доводя до кондиции, а потом в один прекрасный день, когда у мутантов начинался сезонный гон, выпускали в отсек с человеком, причем обязательным условием являлась полная его обнаженность. Если это была собака, то разрешалось взять с собой нож или саперную лопатку, и это было еще терпимо. Но вот если в отсек выпускалась крыса, то боец обязан был убить ее голыми руками. И это была настоящая жесть… Крыса – быстрая, вертлявая, агрессивная – не находя выхода из замкнутого пространства отсека, мгновенно зверела и в бешенстве бросалась на врага. Поймать и придушить ее было чрезвычайно трудно – она изворачивалась, выскальзывала из рук, бросалась прямо в лицо, атакуя глаза, рвала длинными острыми зубами руки, пыталась добраться до горла… После боя на теле можно было насчитать не один десяток укусов, а уж о ломке от яда, попавшего в организм с зубов, и говорить не стоило. В дни таких игрищ количество пациентов у Айболита резко прибавлялось, и нередко на койках больничного отсека поголовно валялись все родионычевы воспитанники.

Кроме игры в «Убей животную» полковник так же практиковал веселую игру, которую сам он называл «Карнавал вурдалаков». Проводилась она в подвале вокзального здания регулярно, и Родионыч придавал ей исключительное значение – игра эта, пусть и жестоко, но крайне эффективно приучала его воспитанников к виду крови.

Игра заключалась в следующем.

За день до «карнавала» на поверхности проводилась настоящая охота на мутантов. Преимущественно это были собаки и выродки, но иногда попадался и куропат, и это значило, что праздник удастся на славу.

Убитые мутанты стаскивались в подвал и тут же свежевались силами трех-пяти бойцов. Кишки и прочую требуху раскидывали по полу, содранные шкуры бросали тут же, тушки подвешивали на крюки к потолку и оставляли на ночь, давая стечь крови. Единственный, кто не обдирался – это куропат. Ему распарывали брюхо, изымая содержимое, а тушу оставляли в дальнем углу. После этого рано утром тушки снимались с крюков, рубились на части и разбрасывались тут же, на полу. Все это обильно поливалось водой, включалось тусклое освещение – и подвал становился преисподней… Мерзкой, отвратительной и кровавой. И по этой преисподней, круг за кругом, по лужам крови, между длинных сизых веревок кишок, кусков мяса, шкур, гроздьев внутренних органов и прочей требухи ползали воспитанники. Гвоздь программы – куропат – оставался на последок. Бойцы, полуживые от перенесенных испытаний, давящиеся рвотными спазмами и закатывающие глаза, становились перед куропатом и полковник начинал по одному погружать их в его кровавое чрево. Продержав с минуту внутри, он распахивал шкуру и извлекал человека наружу. Некоторых в полубессознательном состоянии со свободно плавающим взглядом, а некоторых и вовсе в глубоком ступоре. Никаких реанимационных процедур не оказывалось – бойца в обмороке сгружали куда-нибудь в угол и продолжали тренировку, предоставляя ему полное право приходить в себя самостоятельно. В этом тоже был практический смысл – на поверхности мамок-нянек не будет, и справляться со своим организмом придется самому.

Сразу после куропата предстояло обыскивать чучело, и это было финальным этапом занятия. Чучело изготавливалось из тела выродка. Мертвого мутанта одевали в обычный, изрядно поношенный комок, а в один из его карманов пряталась какая-нибудь мелкая вещица, зачастую – патрон от ПМ. После этого тело обильно поливалось кровью, а затем полковник лично вспарывал выродку брюхо, вытаскивая наружу липкие внутренности, и живописно раскладывал все это на теле монстра. Очередному испытуемому требовалось обыскать труп и найти патрон, который полковник мог засунуть, куда буйная фантазия подскажет.

В эти игры всегда играли на голодный желудок – так их легче было перенести. Меньше бунтовал желудок, да и спазмы его были не столь мучительны. После проведенных процедур обеззараживания в подвале практически не фонило, и за полчаса игры сколь-нибудь сильного вреда здоровью радиация принести не могла. И полковник этим пользовался – его воспитанники ползали без защиты, в одних только комках, в противном случае пропадал весь воспитательный эффект.

По-первости, конечно же, эмоций было выше крыши. Сашку, например, регулярно выворачивало наизнанку, Данила постоянно били адреналиновые удары, а Миха Порох до дрожи в коленях и трясущихся рук боялся лезть в брюхо куропата. Но со временем, спустя несколько месяцев, вся эта кровавая атрибутика стала восприниматься гораздо спокойнее. Мозг устал бояться, привык к этим глянцево блестящим в полутьме подвала лужам крови на полу и брызгам ее на стенах, кускам мяса и частям тел, в беспорядке валяющемся вокруг. Полковник добился своего – кровь стала восприниматься совершено спокойно, будто это была не кровь, а так… водичка. Родионыч исполнял свое обещание. Ребята постепенно становились теми, кто на поверхности чувствует себя так же свободно и спокойно, как обычный человек у себя дома за бронированной гермодверью, – матерыми сталкерами.

Волками.