Апельсины у кромки прибоя

Шак Владимир

 

Владимир Шак

Апельсины у кромки прибоя  Истории из жизни репортёра

 

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Владимир Шак, 2017

В книгу с несколько необычным названием историй из жизни репортера из Запорожья Владимира Шака вошли его репортажи и очерки, которые сам автор условно объединяет в подборку «Дороги и люди».

Они разными были — встречи с людьми на дорогах жизни. Самые яркие впечатления от них как раз и отображены в историях из жизни репортера.

18+

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

 

Оглавление

Апельсины у кромки прибоя

ОТ АВТОРА

История 1-я. Поле Яна Френкеля

История 2-я. Позор последнего атамана Запорожской Сечи Петра Калнышевского

История 3-я. «Мой отец изобрел акваланг на семь лет раньше Кусто»

История 4-я. Мой мэр

История 5-я. Кто пилил деревья в эпоху динозавров?

История 6-я. Звезда Полынь академика Доллежаля

История 7-я. Хозяин группы «Битлз» и английский рыцарь с украинским акцентом

История 8-я. Мыс Дзендзик: единственное место в мире, где целуются волны

История 9-я. В подземельях города Приморска

История 10-я. «Песню „Сиреневый туман“ я написал по дороге из зоны домой!»

История 11-я. В Темировке петухи поют сразу на три области

История 12-я. Висячий мост через Днепр соединяет две области

История 13-я. Мавринский майдан: ухо, вслушивающееся в Космос

История 14-я. Белая звезда, растаявшая в белой заре

История 15-я. В храме Семи врат

История 16-я. Восставшая Врадиевка

История 17-я. Вацлав Дворжецкий в Запорожье

История 18-я. Каратель из Мелитополя

История 19-я. Как полковник из Токмака сорвал план мировой революции

История 20-я. Виктор Арнаутов: судьба художника

История 21-я. Еврейский Шолохов из Гуляйпольского района

История 22-я. В гости к «Запорожцу за Дунаем»

История 23-я. Как Владимир Маяковский бердянского поэта обидел

История 24-я. В родном селе главы Украинской республики

История 25-я. Двойник киноактера Николая Рыбникова

История 26-я. Как на беглого проффесора засаду устраивали

История 27-я. Идол над степью

История 28-я. У Ворот солнца, расположенных возле самой древней пирамиды Земли

История 29-я. Как мы отправились за яблоками любви, а вернулись… с помидорами из балагана

История 30-я. Садовод Эдвард Лонский: «По пониманию европейцев, мы — пещерные люди»

История 31-я. Ореховый город хранит тайну императорского дома Романовых

История 32-я. Все богатства Брежнева помещались… у него на груди

История 33-я. Апельсины у кромки прибоя

История 34-я. Семья Федора Шаляпина могла бы владеть частью Украины

История 35-я. Мое открытие Лукоморья [часть 1-я]

История 36-я. Мое открытие Лукоморья [часть 2-я]

История 37-я. Мое открытие Лукоморья [часть 3-я]

История 38-я. По Донецку бьют, а в Запорожье слышно

История 39-я. Так кому таки на Руси жить хорошо?

 

ОТ АВТОРА

В КНИГУ с несколько необычным названием историй из жизни репортера Владимира Шака — члена Международной федерации журналистов, четырехкратного лауреата конкурса Запорожской областной организации Национального Союза журналистов Украины «Журналист года», редактора службы новостей издающейся в Запорожье газеты «МИГ», вошли его репортажи и очерки разных лет, которые сам автор условно объединяет в большую подборку «Дороги и люди».

Они разными были — встречи с людьми на дорогах жизни. Самые яркие впечатления от этих встреч как раз и отображены в историях из жизни репортера.

Запорожье, ноябрь 2017

 

История 1-я. Поле Яна Френкеля

ПО ВОСПОМИНАНИЯМ дочери композитора, песни и музыка которого известны, пожалуй, каждому, однажды Яна Френкеля принимала семья Юрия Гагарина. И в какой-то момент застолья отец первого космонавта поинтересовался у гостя — намекая на его еврейское происхождение: не сложно ли было вам, уважаемый Ян, написать песню о русском поле? Усмехнувшись, Ян Абрамович, не задумываясь, ответил: «Не сложно. Ведь я писал о своей родине, которую очень люблю».

Не знаю, что при этом нарисовалось в воображении Гагарина-старшего. Может быть, занимавшая тогда одну шестую часть суши планеты страна советов, над которой в стремительном полете к светлому будущему проносится его сын Юрий. Мне же думается, что композитор говорил о крохотной — и единственной, частице той одной шестой части суши, самой-самой дорогой ему, откуда он был родом. И где, добавлю от себя, почти тождественны слова «родина» и «семья». По крайней мере, звучат они почти одинаково. В первую очередь, это касается людей, для которых украинский и русский — одинаково родные языки. Языки родной семьи [родной родини]. Как для меня, например.

Вот туда, на родину композитора Яна Френкеля, мы и отправимся. Благо, очень уж долго к месту назначения добираться не придется.

Сын парикмахера из Полог

Поклонники творчества Яна Абрамовича давно обратили внимание, как записана биография композитора на его официальном сайте. Цитирую: «Ян Френкель родился 21 ноября 1920 года в маленьком украинском городке Пологи Запорожской области. Его отец был парикмахером, но всю жизнь увлекался музыкой. Сам он не смог получить профессионального образования и решил сына научить игре на скрипке».

А вот что о первых годах жизни будущего композитора поведал мне Глобальный еврейский онлайн центр Jewish.Ru: «Самым священным предметом в их доме была скрипка. Абрам Френкель сам выучился играть очень поздно, профессиональным музыкантом ему уже было не стать. Поэтому, едва сыну исполнилось четыре, он вложил инструмент в детские руки. Говорят, правда, что не только из любви к искусству. Мальчик рос очень слабым, часто болел, врачи нашли у него туберкулез. А значит, любой сквозняк мог оказаться для него смертельным. Отец страшно испугался: как убережешь мальчишку от сквозняков? И он нашел повод не пускать сына на улицу: по нескольку часов кряду заставлял Яна играть на скрипке. Казалось бы, такое заточение должно было вызвать в мальчике ненависть к музыке. Но надо отдать должное парикмахеру Абраму Френкелю: он не просто научил Яна играть, но и передал ему свое благоговение перед инструментом. А заодно и клиентов своих развлекал: стриг их, когда мальчик занимался, наигрывая трогательные мелодии. Позже композитор вспоминал, что, если фальшивил, отец извинялся перед клиентом, медленно подходил к сыну, строго дергал за ухо и возвращался к работе».

Регулярное дергание за уши дало свой результат: к шестнадцати годам Ян вымахал под два метра, став широкоплечим, несколько, правда, сутулым, юношей.

И на развитие музыкальных способностей воспитание через уши тоже повлияло: когда восьмилетнего Яна показали педагогу киевского музыкального училища Якову Магазинеру, тот пришел в восторг от того, как чисто и с каким глубоким чувством играет сын парикмахера из Полог. И Яна зачислили в училище сразу в третий класс. Судьба будущего композитора была предопределена: после училища он без труда поступил в Киевскую консерваторию, которую закончил в 1941 году.

Теперь мне осталось уточнить, почему местом рождения композитора почти всегда называют город Киев, а не Пологи.

Потому, что, будучи не бедным человеком, его отец Абрам Натанович мог оплатить лучшую столичную клинику, где и родила его супруга троих детей — за исключением младшей дочери. В Киев семья Френкелей переехала много позже — когда проявившего незаурядные музыкальные способности Яна пришла пора отдавать в музучилище.

Вместе с Яном в столицу перебралась и его няня Оксана Илларионовна Лозицкая, которая была родом, как и мать будущего композитора, из пологовского села Басань. В Пологах, к слову, воспитывать будущего композитора Оксане помогала ее младшая сестра Надежда.

Два дня рождения и два имени

Где конкретно в Пологах жила семья парикмахера Абрама Френкеля, точных данных нет. Коммунистическую власть автор музыки и песен к десяткам полюбившихся миллионами зрителей кинофильмов не интересовал. Он ведь не написал ни одной песни, в которой бы восхвалялась эта коммунистическая власть. А вот в создании песни, очень напоминающей молитву, участие принял. Имею в виду знаменитых «Журавлей». Припомните слова ее: «Мне кажется порою, что солдаты…». И сравните их со словами известной молитвы: «Отче наш, сущий на небесах…». Очень похоже. Стилем, ритмом. И потрясающей энергетикой.

Говорят, лично генсеку — «дорогому товарищу Леониду Ильичу» Брежневу стали поступать жалобы на песню от бдительный партийцев, углядевших в ней мистико-религиозный подтекст. Однако у Леонида Ильича хватило ума наложить категорическую резолюцию на их жалобах: «Исполнять песню можно». Но не часто, добавил он тут же, чтобы хоть как-то угодить бдительным партийцам.

И «Журавли» поплыли по стране, вызывая слезы у слушателей.

Сегодня, когда канули в Лету коммунистические времена, расспросить о прошлом Полог, чтобы узнать хоть что-то о детстве Яна Френкеля, почти некого. Точнее, вообще некого.

Правда, как нам рассказала старший научных сотрудник Пологовского районного краеведческого музея Ирина Кособок, с которой мы вместе искали Пологи времен парикмахера Абрама Френкеля [и отыскали кое что интересное для будущего туристического маршрута под условным названием «Пологи Яна Френкеля»], имеются сведения о проживая в Пологах после Великой Отечественной войны матери Яна Абрамовича и его сестры. Вроде бы, жили они в здании, где теперь пребывает пологовская мэрия — в каких-то комнатах нижнего этажа.

А вот как сложилась дальнейшая судьба жиличек — куда и когда они съехали из Полог, неизвестно.

Вообще, в биографии музыканта композитора [и киноактера, к слову: Френкель ведь снялся в четырех кинолентах] много белых пятен, много загадок.

Некоторые источники, например, уверяют, что родился он в 1925 году, а с началом войны с немцами, чтобы попасть в военное училище, приписал себе пять лет. И двухметровому, плечистому юноше поверили: выпускник консерватории Ян Френкель был зачислен курсантом в Оренбургское артиллерийское училище.

И с именем у него закавыка имеется. В метриках, оказывается, он был записан как Ян-Томпа Абрамович. Так его отец назвал — в честь никому не ведомого сегодня эстонского революционера Яна Томпа, ставшего после прихода к власти большевиков председателем центрального совета профсоюзов Эстонии и депутатом тамошнего парламента [расстрелян в 1924 году].

Между первой и второй…

Оказывается, первую песню Френкеля — «Шел пилот по переулку» [на слова Мориса Слободского и Александра Раскина], написанную в военном училище, от песни следующей, называвшейся весьма бесхитростно — «Дальняя песенка» [слова Марка Лисянского] отделяли… долгих 16 лет. Ушедших на зарабатывание денег для семьи будущего великого и подлинно народного композитора.

Поселившись после войны в Москве, семья Френкеля ютилась в коммуналке, Ян устроился в гастрольную труппу, выступавшую на эстрадных площадках. И его заметили: высокий, сутулый, с чапаевскими усами, он сразу привлекал внимание публики. «Всеобщее восхищение вызывал Ян Френкель, — приводит рассказ композитора Юрия Саульского уже упоминавшийся мной еврейский онлайн центр Jewish.Ru. — На своей скрипке он воспроизводил манеру лучших джазовых саксофонистов 30-х годов — Хокинза, Уэбстера, Вентуры. Звук его скрипки был очень теплым, задушевным, интонации исключительно точными. Френкель также был талантливым импровизатором. Привлекала его музыкальность, какая-то истовая влюбленность в джаз. Как сейчас вижу: большого роста, слегка сутулый, он подходил к микрофону и играл на скрипке так, что все останавливалось, замирало. Скрипка была как бы его продолжением. Это был не просто виртуоз, это был настоящий артист джаза».

Вскоре в Москве стали «ходить» персонально «на Френкеля». Столичные кинотеатры приглашали его давать концерты, он стал дирижером эстрадного оркестра, который выступал в фойе кинотеатров перед показами фильмов. Френкеля звали всюду. И он не отказывался ни от какой работы — играл в ресторанах, переписывал партитуры для именитых членов Союза композиторов, писал оркестровки. Музыканту надо было кормить семью, которая была для него всем на свете.

А для души он не писал долгих 16 лет. А потом, словно спохватившись, выдал серию песенных шедевров.

Но я, однако, забежал вперед. Мне так много хочется сказать о композиторе из Полог, что я не управляться с чувствами, которые опережают мысли.

Великая сила искусства

Из военного училища Ян попал на фронт, где получил тяжелое ранение, госпиталь. После госпиталя и освобождения от строевой службы была работа во фронтовом театре, организованном при Московском городском управлении искусств. Одаренный музыкант из Украины быстро стал своим, почти не заменимым. Занимаясь музыкальным сопровождением спектаклей, он ведь сам придумывал, что играть. Сам и играл: на рояле, аккордеоне, скрипке. «Концерты наши, — вспоминал спустя годы Френкель, — проходили в блиндажах, чаще всего в ближайшем соседстве с передовой. Тогда впервые я понял, какая это великая жизнеутверждающая сила — искусство, и как оно необходимо людям при любых обстоятельствах, в любой обстановке».

Силой искусства Ян Абрамович до конца своих дней щедро делился с людьми, выступая как с большой, так и с малой сцены — и в крупном городе, и крохотном селении. «Помню, — вспоминал его друг и поэт Игорь Шаферан, — мы оказались в одном новом поселке. Все уже сидели в зале, и тут только до нас дошло, что клубе нет рояля. Кто-то подсказал, что в доме у одного из рабочих есть пианино, но, чтобы его вытащить, нужно разобрать стену. И пока мы с Яном Абрамовичем беседовали, часть дома люди разобрали и притащили пианино в зал».

А когда в середине шестидесятых Ян Абрамович, уже будучи достаточно известным композитором, не создавшим пока, правда, своих главных музыкальных композиций — песен «Журавли» и «Поле, русское поле», приехал в Пологи и как-то вечером заиграл на пианино, возле дома тут же стали собираться люди. Заметив это, Френкель, попросил хозяев помочь ему пододвинуть пианино к окнам и устроил таким образом импровизированный концерт для земляков.

О Пологах композитор всегда вспоминал с особой теплотой, какая может быть только… ну, скажем, у сына к матери. Чем, фактически, и была для Яна Абрамовича пологовская земля — матерью.

Ей он и посвятил свою самую любимую песню «Поле» [«Русское поле»]. Не берите во внимание ее слова [их автором, кстати, была харьковчанка Инна Гофф — жена известного поэта Константина Ваншенкина]. Мелодию «Поля» композитор создал до того, как были написаны стихи. Музыка, таким образом, стала первоосновой запомнившейся многим по кинофильму «Новые приключения неуловимых» песни, в котором ее неподражаемо исполнил киноактер Владимир Ивашов. Лучше, мне кажется, «Поле» исполнял только сам автор.

Совершенно не случайно, я думаю, слова «поле» и «Пологи» не только по звучанию близки — они и происхождением родственны. Оба связаны с определенной местностью, которую невозможно спутать ни с какой другой. «Не сравнятся с тобой ни леса, ни моря, Ты со мной мое поле, студит ветер висок». Именно так уловила настроение композитора Инна Гофф, добавившая к его проникновенной музыке свои, проникновенные слова, озвученные в «Новых приключениях неуловимых» белогвардейским офицером в исполнении Владимира Ивашова.

И, благодаря ставшему невероятно популярным фильму, популярным стала и песня «Поле». Как и «Погоня» из этого же фильма — тоже с музыкой Яна Френкеля.

Я напомню, если кто забыл, что бескрайние пологие просторы, среди которых затерялся под синими, только у горизонта подернутыми дымкой, небесами городок Пологи, так и назывались раньше: поле. Дикое поле, если точнее.

О нем и песня, написанная композитором из Полог. Уберите из песни слова, превратив ее в так называемую минусовку, что несложно сегодня сделать при современном развитии компьютерной техники, и вы, как и я однажды, окажетесь… в поле Яна Френкеля. Где-то за околицей Полог, если ехать по направлению к Конским Раздорам.

Все передала музыка. И звенящий солнечный полдень, разлившийся над бескрайним полем, и радость от встречи с родиной, и даже обрывок песни чумаков, которую запомнили птицы, донесла до уха мелодия чуткого композитора. Такова сила искусства, о которой говорил Ян Френкель, вспоминая свои выступления на фронте.

«Я поплыву в такой же сизой мгле»

Как у любого талантливого человека, у Яна Абрамовича, конечно же, была много завистников и врагов. Однажды его даже собирались исключить из Союза композиторов СССР: мол, не то и не так пишет и вообще он бесперспективный. Неожиданно для многих за Френкеля вступился Дмитрий Шостакович и вопрос об исключении был, как говорится, снят с повестки дня — он стал не актуальным.

Тем не менее, недоброжелатели исподтишка продолжали свое черное дело. Формальное звание Народного артиста СССР, например, Ян Абрамович, будучи поистине народным артистом, получил буквально за несколько месяцев до смерти, последовавшей 25 августа 1989 года в Риге.

«Почему он так рано ушел из жизни? — рассуждала спустя годы дочь композитора Нина.- Трудно сказать, но я уверена, во многом это связано с тем, что его внук Ян Френкель-младший, только что с отличием окончивший Центральную музыкальную школу, не был принят в Московскую консерваторию. Почему-то его педагог Алексей Наседкин был отстранен от работы в приемной комиссии. А накануне того злополучного экзамена, где провалили юного пианиста, отец признался в разговоре по телефону с Родионом Щедриным: „Для меня поступление Яника — вопрос жизни!“ К великому сожалению, это его предвидение оказалось верным. А мой сын Яник сразу же успешно сдал экзамены в Горьковской консерватории, успешно ее окончил и с большим успехом выступает в США».

…Хоронили Яна Абрамовича — в Москве, на Новодевичьем кладбище, под песню «Журавли». И теперь душа его, оказываясь над давно ставшим не диким Диким полем, окликает негромким голосом оставшихся на земле. Чтобы мы, вслушиваясь в небеса, помнили всегда о тех, кто однажды уплыл в сизой мгле вместе с журавлиной стаей.

В тему

Пологи Яна Френкеля

В Пологах в первозданным виде сохранилось не очень много мест, зданий и сооружений которые, условно говоря, могли бы помнить семью парикмахера Абрама Френкеля. Темнее не менее, они есть.

Районный краеведческий музей. Здание построено на рубеже 19-го и 20-го столетий. По одной из версий, это был жилой дом купца Сандамирского, владельца небольшого кустарного стекольного завода в Пологах, подавшегося после революции в бега. Позже тут находился райотдел милиции, потом банк, а с 1970 году открыл двери краеведческий музей. Его основателем и первым директором был краевед Олег Чудновський.

Железнодорожный вокзал. Пологи являются крупным железнодорожным узлом со дня основания города. Станция Пологи относится к Запорожскому отделению Приднепровской железной дороги. Сооружение железной дороги Екатеринослав — Бердянск [со следование поездов через Пологи] началось в 1887 году. В декабре 1898-го через Пологи прошел первый поезд в направлении Чаплино — Бердянск. В 1904 году Пологи пересекла вторая железная дорога — Волноваха — Александровск. В 1910 году построен железнодорожный вокзал. Сегодня он — памятник архитектуры начала двадцатого века.

Синагога. Главной достопримечательностью центра Полог долгое время оставалось двухэтажное кирпичное здание с двумя колоннами и балконом — еврейская синагога. В она сгорела, от нее остались одни стены. Восстановили синагогу после освобождения Полог работники конторы связи. Позже это ухоженное здание с красивой аллеей было передано Дому пионеров. Впоследствии хозяева менялись, сегодня в нем действует несколько городских организаций. Необычной архитектуры здание самым старым сооружением в Пологах, первым двухэтажным.

*

Личная жизнь

Со своей будущей женой, Натальей, урожденной графиней Лорис-Меликовой, Ян Френкель познакомился на фронте. Несмотря на то что она была старше его на четырнадцать лет, впоследствии Наталья стала его законной женой. После окончания войны Ян с женой остались в Москве. Первое время им пришлось жить в обычной коммунальной квартире. Там и родилась дочь, которую назвали Ниной. Это был их единственный ребенок. Жили довольно скромно и без шика. В комнате главными атрибутами были шкаф с нотами и пианино. Однако это обстоятельство никак не повлияло на их чувства и не было поводом для серьезных ссор. Несмотря на то, что Наталья была старше Яна, она умерла после него, в середине 90-х. Нина, их дочь, с 1980 года живет в Италии. У нее родился сын, которого назвали Яном — в честь дедушки. Внук стал известным музыкантом. Как и дед, Ян-младший — отличный аранжировщик и пианист.

*

Избранные песни Яна Френкеля

«Годы» (слова М. Лисянского), 1960

«Текстильный городок» (слова М. Танича), 1961

«Как тебе служится» (М. Танича), 1962

«Калина красная» (слова народные), 1963

«Я спешу, извините меня» (слова К. Ваншенкина), 1964

«Человек с теодолитом» (слова М. Танича), 1964

«Ну что тебе сказать про Сахалин» (слова М Танича), 1965

«Сколько видано» (слова И. Шаферана), 1965

«Вальс расставания» (слова К. Ваншенкина), 1965

«Август» (слова И. Гофф), 1966

«Нейлоновое сердце» (слова И. Шаферана), 1968

«Погоня» (слова Р. Рождественского), 1968

«Русское поле» (слова И. Гофф), 1968

«Журавли» (слова Р. Гамзатова, перевод на русский язык Н. Гребнева), 1968

«Баллада о гитаре и трубе» (слова Ю. Левитанского), 1970

«Для тебя» (слова И. Шаферана), 1970

«Обучаю игре на гитаре» (слова К. Ваншенкина), 1978

«Мои болгарские друзья» (слова К. Ваншенкина), 1979

*

Кинофильмы, к которым написал музыку Ян Френкель

«Короткие истории», 1963

«Женщины», 1965

«Черт с портфелем», 1966

«Бегущая по волнам», 1967

«Мужской разговор», 1968

«Новенькая», 1968

«Новые приключения неуловимых», 1968

«Ищите — и найдете», 1969

«Про Клаву Иванову», 1969

«Мистер-Твистер» (короткометражный), 1969

«В Москве проездом…», 1970

«Впереди день», 1970

«Двадцать седьмой неполный» (телеспектакль), 1970

«Корона Российской империи, или Снова неуловимые», 1970

«Приключения желтого чемоданчика», 1970

«Кавказец родом из Цада» (документальный), 1970

«Путина», 1971

«Четвертый», 1972

«Чудак из пятого «Б», 1972

«Дача», 1973

«Двое в пути», 1973

«Неисправимый лгун», 1973

«По собственному желанию», 1973

«Анискин и Фантомас», 1974

«Вылет задерживается» (также сам исполняет свою песню), 1974

«Кыш и Двапортфеля», 1974

«Потому что люблю», 1974

«Братушка», 1975

«Когда наступает сентябрь», 1975

«Это мы не проходили», 1975

«Мое дело», 1976

«Отклонение — ноль», 1977

«Хомут для Маркиза», 1977

«Вас ожидает гражданка Никанорова», 1978

«Мужчина и женщины» (телеспектакль), 1978

«Незваный друг», 1980

«Депутатский час», 1981

«Всего дороже» (документальный), 1981

«Где-то плачет иволга…», 1982

«День рождения», 1982

«Белые росы», 1983

«Город невест», 1985

«Подвиг Одессы», 1985

«С неба на землю», 1986

«Вознесение», 1988

«Дорогое удовольствие», 1988

«Тоталитарный роман», 1998

*

Роли в кино Яна Френкеля

«Новые приключения неуловимых», 1968 — скрипач.

«Корона Российской империи, или Снова неуловимые», 1970 — официант Луи Леонид [озвучивание — Артем Карапетян].

«Приключения желтого чемоданчика», 1970 — гражданин у телефона-автомата.

*

Награды и звания композитора

Государственная премия СССР (1982) — за песни последних лет

Народный артист Дагестанской АССР

Заслуженный деятель искусств РСФСР (1973)

Народный артист РСФСР (1978)

Народный артист СССР (1989)

Орден Дружбы народов

Медаль «100 лет освобождения Болгарии от Османского рабства» (1978)

[Фото Сергея Томко]

Поле Яна Френкеля выглядит так

Ян Френкель, официальный сайт

 

История 2-я. Позор последнего атамана Запорожской Сечи Петра Калнышевского

13 ноября 2015 года Украинская православная церковь Московского патриархата причислила в Запорожье к лику святых последнего кошевого атамана Запорожской Сечи Петра Калнышевского

ДАТА канонизации атамана выбрана была не случайно: днем памяти пятнадцатого запорожского [местночтимого] святого, многолетнего узника Соловецкого монастыря, учрежден ведь день его успения [смерти] — 13 ноября 1803 года.

Соловецкая часть жизни атамана, превышающая четверть века, отражена как на иконе праведного Петра Калнышевского, так и в тропаре [молитвенном обращении] к святому: «Церкви верный сын явился еси,/ Петре-козаче праведный,/ во страданиих терпелив быв,/ от земли отцев твоих отлучен,/ Небеснаго Отечества достигл еси,/ и гонения терпеливодушно претерпев,/ дерзновение имаши молитися к Подвигоположнику Христу// спастися душам нашим».

Чтобы составить представление, за какие заслуги «Петре-козаче праведный» удостоился святости, я обратился как к его многочисленным [и во многом придуманным] жизнеописаниям, так и к документам, которые находятся в Украинском институте национальной памяти и в Спасо-Преображенском Соловецком ставропигальном монастыре.

И вот, что у меня получилось.

Как выглядел атаман

Кроме свежей иконы, на которой Петр Калнышевский изображен древним старцем [написана по рассказам богомольцев, посещавших Соловки и припомнивших, что атаман будто бы «был среднего роста, носил седые осекшиеся волосы, короткую седую бороду, одет был в китайский синий сюртук»], известен также портрет кошевого с булавой и медалью на груди на голубой ленте. Как можно предположить, эта медаль подтверждала атаманский чин ее обладателя [введена Екатериной Второй].

А еще особой медалью были отмечены успехи атамана Калнышевского в русско-турецкой войне. В частности, когда он с запорожцами взял [в 1770 году] турецкую крепость Хаджибей [существовала на территории современной Одессы], императрица наградила его золотой медалью со своим портретом, усыпанным бриллиантами. Кроме того, в газете «Санкт-Петербургские ведомости» вспоминается бой за Хаджибей и сам Петр Калнышевский и особо отмечаются заслуги Запорожского войска. Любопытно, что в этом бою погибли всего десять казаков [из них один куренной атаман], еще 27 казаков были ранены.

Главной же наградой атаману за победоносную войну с турками стал орден Андрея Первозванного, с которым Калнышевский изображен на старинной иконе «Козацкая Покрова».

Одна из копий этой иконы [в Украине их несколько] создана в 1905 году по личной просьбе историка Дмитрия Яворницкого, о чем он и оставил соответствующую пометку на обратной стороне этой невероятно важной, точно отображающей дух казацкой эпохи, иконы. Не так давно, к слову, она была реставрирована и сегодня находится в экспозиции Днепропетровского национального исторического музея им. Дм. Яворницкого. Там мы с коллегой Сергеем Томко и отыскали ее, заручившись предварительно разрешением директора музея на фотосъемку.

Представляет икона из себя, как говорят в таких случаях, двухярусное изображение. На верхнем — небесном, ярусе пребывает Богородица, по сторонам от которой находятся святитель Николай и архистратиг Михаил. Под ними, на нижнем ярусе, символизирующем бренную землю нашу, изображены две группы казаков. В правой выделяется торжественно одетый кошевой атаман Петр Калнышевский, в левой — войсковой писарь Иван Глоба. При этом из уст кошевого исходят — обращенные к Богородице, слова [прописанные прямо по иконе]: «Покрой нас честным твоим покровом и избави нас от всякого зла».

Над Богородицей, как нам объяснила старший научный сотрудник отдела фондов музея Маргарита Тихонова, имеется ответ: «Покрою и избавлю». Таким образом, иконописец передал непосредственное общение запорожцев с Божией Матерью, весьма почитавшейся на Сечи.

Я не случайно столь детально описал икону Дмитрия Яворницкого, назвав ее важной: на ней ведь имеется единственное дошедшее до наших дней изображение последнего кошевого атамана Запорожской Сечи Петра Калнышевского. Не исключено даже, что сделано оно было при его жизни: в 1774 году — по поручению атамана, на Сечи работал художник-иконописец, создававший копии всех важных казацких икон. Мог он и «Козацкую Покрову» с обращающимся к ней с просьбой о заступничестве написать? Вполне.

А теперь главный вопрос: если принять дату написания портрета атамана за 1774 год, сколько лет в таком случае отвести придется ему самому?

Судя по его изображению — не больше шестидесяти. На иконе мы видим лихого, крепко сложенного, широколобого холеного козака с усами и оселедцем, свисающим к уху — козака-победителя, наконец, разгромившего турок, за что он и был удостоен ордена Андрея Первозванного. Согласно же исторической традиции, в 1774 году Петру Калнышевскому было… 83 года.

Получается, историческая традиция подгуляла, мягко говоря? Уверен, что это именно так: традиция уже много лет вводит мир в заблуждение, уверяя, что Петр Калнышевский жил в… трех столетиях: родившись в 1691 году, отдал Богу душу в 1803 году.

«Сам не пожелал оставить обитель»

Оказывается, место погребения славного атамана запорожского было обозначено могильной плитой только в 1856 году, когда по распоряжению соловецкого архимандрита Александра на могиле Петра Калнышевского была установлена плита с эпитафией следующего содержания: «Здесь погребено тело в Бозе почившего Кошевого бывшей некогда запорожской грозной сечи козаков, Атамана Петра Калнышевского, сосланного в сию обитель по Высочайшему повелению в 1776 году на смирение. Он в 1801 году снова был освобожден, но уже сам не пожелал оставить обитель в коей обрел душевное спокойствие смиренного христианина, искренне познавшего свои вины. Скончался 1803 года октября 31 дня [по старому стилю]. 112 лет от роду, смертию благочестивою доброю».

До установления плиты были известны, насколько я выяснил, только два факта из досечевой биографии атамана:

что родился он 29 июня [в этот день в 1678 году с тезоименством кошевого поздравлял иеромонах Самарского монастыря Феодорит] и что родным селом его является сумская Пустовитовка, где кошевой «за свои деньги деревянную церковь в честь Пресвятой Троицы построил».

В литературе, конечно же, описаны некоторые подробности пребывания атамана Калнышевского на Соловках.

Я не страшилки имею в виду. Типа широко распространенной глупости, что атаман будто бы чуть ли не весь срок узничества отбыл то ли в яме зловонной, то ли в каменном мешке. Историк Дмитрий Яворницкий, пользуясь документами, найденными в Соловецком монастыре, обозначил и конкретные места пребывания Калнышевского в заключении и дал расклад его расходов. Общий вывод был таким:

Калнышевский сидел [если выражаться привычными нам терминами] не в остроге и не в яме, где некогда содержались самые тяжкие преступники, а «в монастырской келье, где жила и вся братия монастырская, начиная с архимандрита и кончая простыми трудниками». Яворницкий отдельно отмечает, что последнего кошевого не могли держать в земляных ямах, хотя бы потому, что они были замурованы еще в 1742;

находясь в заключении, Калнышевский имел вполне приличное содержание: «я увидел, что он содержался много иначе, чем другие арестанты и колодники, сидевшие в Соловецком заключении», получая по 1 рублю в день или 365 — 366 рублей в год».

Что, между прочим, в 40 раз больше, чем другим заключенным полагалось. Например, годовое содержание монаха составляло девять рублей, простого заключенного — от 10 до 30 рублей.

Наличие приличных денег позволило атаману даже нанять работников для ремонта своего каземата [келии], располагавшегося в Архангельской башне, где сначала и разместили запорожского узника.

И еще одна немаловажная, на мой взгляд, деталь, касающаяся обеденного стола соловецких обитателей. Традиционные блюда в монастыре, как я вычитал в документах сохранившихся, состояли из холодной или варенной трески с квасом, хреном, луком и перцем, щей с капустой, палтусом, овсяной и ячменной крупой и подболткой; были также суп из сухой трески с картофелем, подболткой и молотыми костями палтуса «для вкуса», каша — по воскресным и праздничным дням пшенная, гречневая — по понедельникам, средам и пятницам, в другие дни — ячменная, в скоромные дни — со сливочным, в постные — с постным маслом; в воскресенье употреблялась… водка. Все дни в году разделялись по характеру принятия пищи: в скоромные дни употреблялись молокопродукты, скоромная рыба; постные дни делились на постные рыбные и постные безрыбные.

Пища была вполне здоровой [и сытной чертовски!], среди соловецких обитателей не было заболеваний цингою.

О том, что Калнышевский в Соловецкой ссылке далеко не бедствовал, свидетельствуют и его богатые подарки монастырю: в 1794 году он пожертвовал Спасо-Преображенскому собору серебряный напрестольный крест весом более 30 фунтов. Ну а в конце своей жизни преподнес в дар монастырю Евангелие на александрийской бумаге в большой лист, оправа которого, по описанию архимандрита Мелетия, была обложена «серебром золоченым; на верхней доске девять образов финифтянных, украшенных стразами; на корешке следующая надпись: „Во славу Божию устроися сие Св [ятое] Евангелие, во обитель Св [ятого] Преображения и Преподобных отец Засимы и Савватия Соловецких чудотворцев, что на море окиане, при архимандрите Ионе, а радением и коштом бывшаго Запорожской Сечи кошеваго Петра Ивановича Кольнишевскаго 1801 г.“, а всего весу 34 фун [та] 25 золот [ника] и всей суммы 2435 руб [лей]».

Вел себя атаман-изгнанник смиренно и набожно, чем вызывал уважение у монашества, и до конца жизни сохранил ясный ум и память.

Указом императора Александра Павловича от 2 апреля 1801 года, как я уже цитировал эпитафию, Калнышевский был помилован по общей амнистии и получил право на свободный выбор места проживания. В ответ на подаренную ему свободу кошевой ответил, что и «здесь оной [свободой] наслаждаюсь в полной мере» и что «расположился остатки дней моих посвятить в служение Единому Богу в сем блаженном уединении, к коему чрез дватцатипятилетнее время моего здесь пребывания привык я совершенно, в обители сей ожидать с спокойным духом приближающагося конца моей жизни».

Это была не приходить старика-атамана. Он просто поступил согласно давней традиции, существовавшей на Сечи: доживать своей век в монастыре каком-нибудь тихом. Такой монастырь, между прочим, Калнышевский для себя присмотрел еще во время своего атаманства. Это был… Межигорский монастырь, где атаман Калнышевский построил за собственные деньги один из храмов.

На сечи

В документах Запорожской Сечи будущий атаман впервые упоминается 23 февраля 1754 года как войсковой есаул Петр Калныш. В 1755 году в реестре Кущевского куреня [из 460 казаков] Петр Калныш значится десятым. Через три года есаул становится войсковым судьей, а в 1762 году — кошевым.

Находясь при должности войскового есаула, обязанностью которого было поддержание общественного порядка на Сечи, Калныш разъезжал по запорожским степям, занимаясь, как следует из документов той поры, то расследованиями злоупотреблений атамана местечка Новый Кодак, то собирая налоги с жителей Старой Самары [территория современного Днепропетровска]. Но главным его занятием было преследование гайдамаков. Часто ими, кстати, становились запорожцы, по старинке промышлявшие «здобычництвом», которое во времена Новой Сечи уже считалось преступлением. Администрация Сечи [Кош] начала борьбу с этим явлением, мешающим развитию торговли и мирным занятиям. Борьба с гайдамаками все больше ужесточалась. Отряд есаула Калныша без устали преследовал и ловил гайдамаков. Кош наделил войскового есаула чрезвычайными полномочиями, предоставив ему право применять оружие при любом сопротивлении и арестовывать всех подозрительных.

В 1754–1755 годах есаул Калныш занимается созданием комиссии по урегулированию запорожско-татарских пограничных отношений в местечке Никитино [ныне город Никополь]. В 1755 и 1757 годах он входит в состав депутации запорожцев к императорскому двору, что дало ему прекрасную возможность ознакомиться с нравом российской аристократии, завязать полезные знакомства. Постепенно в его руках сосредоточилась значительная власть. К началу следующего лесятилетия на Сечи уже никто не мог тягаться со старшиной Петром Калнышем. Престарелый кошевой атаман Григорий Федоров-Лантух отошел как бы на второй план — Калныш стал даже вместо кошевого атамана подписывать документы, а в 1762 году атаманская булава, наконец, попадает в руки Калнышевского.

В чине кошевого атамана 12 сентября 1762 года Калнышевский вместе с войсковым писарем Иваном Глобой побывал в Москве на коронации Екатерины Второй. Он произносит блестящую речь, которая очень понравилась царице, что, однако, не помогло Петру Ивановичу после возвращения удержать булаву. Он пробыл кошевым год, затем казаки во второй раз выбирают Григория Лантуха [в российских официальных бумагах он подписывался как «Григорий Федоров»]. Существует версия, что устранение Калнышевского от власти произошло по наущению царского правительства, которому не нравилось слишком уж активное отстаивание кошевым земельных интересов Запорожской Сечи.

В январе 1765 года Калнышевский, вопреки царской воле, опять становится кошевым атаманом и на Сечи… более месяца работает специальная следственная комиссия из Петербурга, расследовавшая проявление «дерзкого неповиновения и своеволия» запорожцев. Было заведено даже «Дело о самовольном избрании казаками атамана Коша Запорожской Сечи Калнышевского», но, в связи с перспективой будущей войны с Турцией, в запорожскому казачеству отводилась едва ли не решающая роль, императрице Екатерине Второй пришлось примириться с самовольным избранием Петра Калнышевского кошевым. Все последующие выборы, по запорожскому обычаю проходившие ежегодно, напоминали разыгранный спектакль: Петр Иванович, обладая значительной властью, неизменно оставался кошевым до разрушения Сечи, то есть, десять лет подряд.

***

По воспоминаниям современникам, Сечь при Калнышевском процветала. Наступил даже момент, когда она отказалась от провианта из России — обходилась своим продовольствием. Поэтому не верьте тем, кто утверждает:

будто до немцев-колонистов, заселивших при Екатерине Второй таврические земли, они пребывали в запустении. Результатом усилий кошевого Калнышевского стало появление в пределах козацких вольностей, как отмечают исследователи, 45 новых сел, более четырех тысяч хуторов-зимовников, в которых к 1775 году проживало около 50 тысяч [!] хлеборобов. Деятельность кошевого даже в поговорку вошла: «Як був кошовим Лантух, то не було хліба й для мух, а як став кошовим Калниш, то лежав на столі цілий книш». То есть, если бы не разгром Сечи, территории, занятые ей, не подверглись бы никакой немецко-меннонитской, как это случилось, колонизации, а оставались бы сугубо украинскими.

Историки также подчеркивают, что дальновидный атаман, стараясь поскорее заселить большие безлюдные пространства Сечи, способствовал переселению крестьян из Украины на вольные земли, чтобы тем самым закрепить их в юрисдикции Запорожского коша. Как грибы после дождя, вырастали хутора, села и разрастались прежние поселения: Романково, например, Тритузное, Лоцманская Каменка, Половица, Таромское, Диевка, Перещепино, а также Новый Кодак, Старая Самарь, Никитино. Иными словами, пустовавшее веками Дикое поле постепенно обживалось, очеловечивалось, позволю себе такое слово, переставало быть диким.

Борьба же за землю все более обострялась. Доходило до прямых вооруженных столкновений казаков с российскими военными командами, которые без надлежащих санкций входили в Запорожье. Калнышевский был осторожен с русским правительством и отрицал свою причастность к подобным происшествиям. Хотя фигурировавшие в них запорожские полковники Гараджа, Роменский, Кулик и другие действовали, безусловно, по указке кошевого.

Правительство тщетно требовало от Калнышевского ареста дерзких полковников. Однако кошевой атаман знал одну пикантную особенность российской бюрократии [присущую ей по сию пору, к слову]: на нее волшебным образом действовали взятки и… оказание личных услуг, скажем так.

Виднейшие военачальники Российской империи граф Петр Панин, князь Прозоровский и фаворит Екатерины Второй Григорий Потемкин, в знак своего особого уважения к Войску Запорожскому, просили записать их в любой из его куреней… простыми казаками. Заявления эти особенно тщательно хранились в архиве. Кошевое начальство не рассчитывало на то, что эти «казаки» будут разделять все трудности похода вместе с сиромахами, но в столице они могли очень пригодиться.

«Милостивый батьку, Петр Иванович», — запросто называл Калнишевского будущий светлейший князь Потемкин-Tаврический, обращаясь с просьбой записать его рядовым товарищем — «братчиком» в казачий реестр. Зачисление было произведено по всем правилам, даже с соблюдением установившегося обычая — давать записавшимся в казаки новые прозвища. Клички эти выбирались чаще всего по внешним признакам: повредившего нос в драке называли, например, Перебий-нос; ходившего в рваном кафтане, через который просвечивало нагое тело, — Голопуп. Иногда в насмешку долговязому давали кличку Малюта, а низкорослому — Махина. Генерал Григорий Потемкин, носивший взбитый парик с буклями и поэтому, по мнению запорожцев, никогда не причесывавшийся, был записан под именем Грицька Нечесы в Кущевский курень — в тот самый, в котором состоял и Калнышевский.

А в это же самое время на Сечи, как бы мы сейчас сказали, зрел заговор против атамана. Вот, к примеру, что сообщал полковой старшина Павло Савицкий в своем доносе на кошевого — будто он говорил своему писарю: «Вижу, нечего надеяться на русских, а нужно написать турецкому императору и, отобрав в Войске 20 добрых казаков, отправить с прошением принять Войско Запорожское в турецкую протекцию, а в Войско напишем, чтобы все готовились к походу; напишем, что когда российская регулярная армия или гусарская какая-нибудь команда до запорожских владений войдет, то чтоб ни одного человека не впустили в границы, а если бы стали силою входить, то поступали с ними как неприятелями».

Позже Екатерина Вторая, наславшая на запорожцев свою орду, напишет: «Внедряя собственное земледелие, разрушали они тем саму основу зависимости их от престола Нашего и мыслили, конечно, образовать из себя посреди отчизны область, полностью независимую, под собственным своим неистовым управлением». И вот что еще значилось в императорском манифесте от 14 августа 1775 года [согласно оригиналу]: «Мы восхотѣли чрезъ сіе объявить во всей Нашей Имперіи къ общему извѣстію Нашимъ всѣмъ вѣрноподданнымъ, что Сѣчь Запорожская въ конецъ уже разрушена, со истребленіемъ на будущее время и самаго названія Запорожскихъ Козаковъ… сочли Мы себя нынѣ обязянными предъ Богомъ, предъ Имперіею Нашею и предъ самымъ вообще человѣчествомъ разрушить Сѣчу Запорожскую и имя Козаковъ, отъ оной заимствованное. Въ слѣдствіе того 4 Іюня Нашимъ Генералъ-Порутчикомъ Текелліемъ со ввѣренными ему отъ насъ войсками занята Сѣчь Запорожская въ совершенномъ порядкъ и полной тишинѣ, безъ всякаго отъ Козаковъ сопротивленія… нѣтъ теперь болѣе Сѣчи Запорожской въ политическомъ ея уродствѣ, слѣдовательно же и Козаковъ сего имени».

…Когда в праздник Троицы 1775 года стотысячное российское войско подступило к Сечи [вот с каких пор московиты для подлостей и провокаций выбирают праздничные дни], кошевой Петр Калнышевский собрал казаков на совет. Рядовые казаки, казацкая голота, как говорили тогда, решили, несмотря на десятикратное превосходство оккупантов, бороться с ними, не отдавать Сечь врагу. Hо кошевая старшина и, между прочим, запорожский архимандрит Владимир убедили казаков подчиниться воле оккупантов и «не проливать зря христианскую кровь».

Сечь была занята российскими восками, казаки разоружены. 5 июня 1775 года, по приказу приведшего московскую орду на Сечь генерала Текели, из сечевых хранилищ забрали и вывезли в поле казацкие клейноды, прапоры, боеприпасы, материальные ценности и архив запорожской военной канцелярии. Клейноды, военное имущество, пушки и часть архива позднее отправили в Петербург. Все дома на Сечи разрушили, пушкарню засыпали. Багатую Сечевую церковь ограбили донские казаки. Часть ее сокровищ и ризницу отвезли Потемкину-Нечесе в Петербург.

Только нескольким тысячам запорожцев удалось выйти из окружения и переселиться в устье Дуная [на территории Османской империи], где они со временем создали Задунайскую Сечь.

Ну а богатые запорожские земли, сама территория бывших запорожских вольностей, которые занимали огромное пространство — в границах современных Запорожской, Днепропетровской, Донецкой, Кировоградской, Луганской, Херсонской и Hиколаевской областей, стали в конечном счете обычной российской провинцией. Значительную часть их позднее поделили между российскими вельможами и колонистами.

***

Итак, что у нас получается в итоге? А вот что:

оказавшись перед историческим выбором, кошевой Калнышевский выбрал не войну, а… позор. Помните хрестоматийное: выбирая вместо войны позор, получишь и войну, и позор.

Так и с последним атаманом Запорожской Сечи вышло: и Сечь потерял, которая была полностью уничтожена, и свободу — аж на четверть века.

А что приобрел некогда лихой степной рыцарь, как называли в народе запорожцев? «Душевное спокойствие смиренного христианина, — напомню слова из эпитафии на могиле кошевого, — искренне познавшего свои вины».

Сопоставимая цена?

Лично у меня нет твердого ответа на этот вопрос.

Вернее, ответ я оставляю при себе. Хотя…

Да, кошевой атаман Петр Калнышевский жестоко пострадал от произвола московского двора: четверть века, что ни говори, провел в заточении на Соловках. И держался там достойно.

Но это все таки был его личный подвиг, не затмевающий предательства, если хотите, Сечи и вольного Запорожья.

[Фото Сергея Томко]

Икона «Козацкая Покрова» в Днепропетровском национальном историческом музее им. Дм. Яворницкого