Адмирал Нельсон

Шигин Владимир

Горацио Нельсон с двенадцати лет посвятил себя морю, стал самым молодым капитаном британского флота и самым прославленным флотоводцем в мировой истории. Не меньшую известность, чем его блистательные победы при Абукире и Трафальгаре, принесла Нельсону романтическая история любви к прекрасной леди Гамильтон. Богатая приключениями и скандальная жизнь красавицы Эммы увековечена в многочисленных романах и театральных пьесах. Но как ее смог завоевать человек маленького роста, болезненной худобы и с невзрачным вечно "кислым" лицом; человек, у которого, к тому же, из-за постоянных болезней недоставало доброй половины зубов? Военные победы Нельсона хорошо известны, но какой силой он привлекал к себе женщин?

 

Глава первая

ЮНОСТЬ НА ПАЛУБЕ

29 сентября 1758 года в семье приходского священника забытого богом и людьми местечка Бернем-Торп, что в графстве Норфолк на крайнем северо-востоке Англии, родился мальчик, которому судьба уготовила самые невероятные подвиги и всемирную славу. Родившегося мальчика нарекли Горацио, и был он шестым ребенком в семье.

Отец ребенка, преподобный Эдмунд Нельсон, служил священником в соседнем городишке Хилборо. Род Нельсонов издревле был богословским. Священниками служили уже три поколения мужчин этой семьи. Что касается преподобного Эдмунда, то он искренне верил в Бога, любил порядок во всем, отличался суровостью и рассудительностью. Детей, а их у священника было одиннадцать, он воспитывал предельно строго. Суровый родитель запрещал детям сидеть, облокотившись на спинку стула, носить очки, считая это баловством.

— В моем доме никогда не будет прибежища непостоянству, этому божеству для многих! — говорил он в назидание домочадцам. — Свежий воздух, физические упражнения и образование — вот противоядие от коварного эгоизма, которым отравлены все и вся!

Окончивший в свое время Киз-колледж Кембриджского университета, Эдмунд Нельсон считал себя не только священником, но и истинным джентльменом и даже отчасти ученым. В отличие от большинства священников того времени Нельсон не обладал состоянием, а унаследовал от отца лишь небольшой, в тридцать акров, кусок земли, с которого и кормился.

Медлительный и чудаковатый, высокий и сгорбленный, с непропорционально длинными руками и седыми волосами до плеч, он заметно выделялся среди остальных обитателей Бернем-Торпа.

Супруга преподобного Нельсона Кэтрин была дочерью Мориса Саклинга, каноника Вестминстерского аббатства. Кроме этого, как выяснили историки, она приходилась внучатой племянницей сэру Роберту Уолполу, многолетнему премьер-министру королевской династии ганноверских Георгов. Трудно сказать, почему, имея столь благородное происхождение, ее семья остановила свой выбор на бедном сельском священнике. Возможно, Кэтрин Саклинг покорили личные качества Нельсона, возможно, тому были какие-то иные причины. Так или иначе, но она вступила в брак с Эдмундом Нельсоном, и этот брак оказался весьма прочным. Следует заметить, что супруг весьма гордился благородным происхождением своей жены. Когда, к примеру, умер старший представитель клана Саклингов, граф Ордфорд, Нельсон заставил всю семью надолго облачиться в траурные одежды. Да и своего шестого ребенка преподобный Эдмунд назвал Горацио в честь его крестного отца — второго барона Уолпола. Упрекать Эдмунда в столь чрезмерно учтивом отношении к родне свой жены вряд ли стоит. Умный священник понимал, что в жизни его детям придется нелегко без поддержки родственников. В роду самого Нельсона влиятельных людей не было, зато таковые имелись в роду жены, а потому он, отец многочисленного семейства, стремился всеми силами заручиться дружбой влиятельных Саклингов, чтобы те в будущем не оставили его детей. Как показало время, расчет дальновидного Эдмунда Нельсона оказался на редкость верен.

И сам преподобный, и его супруга были людьми весьма слабого здоровья. Не способствовал здоровью и промозглый климат Бернем-Торпа, а потому и дети их рождались слабыми и больными. Трое из них умерли уже в самом раннем детстве. Что касается маленького Горацио, то он родился столь слабым, что отец с матерью поспешили его крестить уже на десятый день, на тот случай, если жить ему суждено недолго.

Горацио выжил, однако рос на редкость хилым и болезненным. Остаток здоровья забирала местная болотная лихорадка. Однако родина всегда остается родиной, места, которые посторонним кажутся безобразными и унылыми, вызывают у тех, кто здесь родился, самое искреннее умиление и восторг.

Английский биограф нашего героя Г. Эджингтон пишет: «Бернем-Торп — сонная, захолустная, старинная деревушка в графстве Норфолк — приютилась на краю огромных соленых болот вокруг залива Уош. Здесь чувствуется та особая атмосфера, которую сохранили медвежьи углы, далекие от современной жизни и до сих пор похожие на картины Констебля. Трудно представить себе место, более контрастное шумным и грязным морским портам Англии восемнадцатого века… Тишину и покой Бернем-Торпа нарушали только голоса сельских жителей да поскрипывание крыльев ветряной мельницы. Всю свою последующую жизнь Горацио вспоминал эти мирные звуки и скучал по ним.

Местность представляла собой плоскую равнину, насквозь продуваемую пронзительными ветрами с Северного моря. Маленький Горацио любил бродить по тропинкам, причудливая вязь которых приводила его к морю, шумевшему всего в двух милях от дома. Там, сидя на гребне песчаной дюны, он следил за крохотными суденышками, деловито бороздившими море и снабжавшими прибрежные города всем необходимым. Ближайший к деревне порт, Овери Стейз, расширял его представления о море: там он видел пассажирские суда из Лондона, Ньюкасла и Гулля… Усадьба священника, в которой рос Горацио, представляла собой два стоящих под углом друг к другу дома, очень простых, крытых красной черепицей, расположенных на тридцати акрах фамильной земли, по которой протекал речей. „Прелестные поля и луга, открывающиеся взору“, — так описывал ее преподобный Эдмунд».

По воспоминаниям современников, Горацио Нельсон был весьма мал ростом и очень тщедушен, однако эти внешние недостатки возмещались живостью характера. Односельчане даже много лет спустя помнили его, маленького и непоседливого, в зеленом сюртучке, пускающего с мальчишками в придорожной луже бумажные кораблики. Друзьями будущего флотоводца были большей частью мальчики-подпаски с ближайших ферм, а потому понимание простого люда, к которому отчасти принадлежал и он сам, было присуще Нельсону с раннего детства. Из братьев и сестер более всего Горацио дружил с братом Уильямом, который был на год старше его.

Семейная хроника Нельсонов сохранила сентиментальное воспоминание о том, как однажды маленький Горацио стал причиной невероятного переполоха: он без спроса ушел с приятелем собирать птичьи яйца и не вернулся к ужину. Дело в том, что как раз в то время неподалеку расположился цыганский табор и домашние не без основания боялись, как бы те не украли ребенка, что в те времена было делом весьма не редким. Уже в сумерках пустились на поиски. Бабушка Горацио нашла его на берегу ручья, через который малыш не мог переправиться. Обрадованная, она спросила не менее обрадованного внука:

— Горацио, неужели даже страх и голод не заставили тебя идти домой?

— Страх? — будто бы переспросил ее маленький Нельсон. — А кто это такой? Я никогда его не видел!

Бабушка начала было объяснять, но Нельсон никак не мог понять и все спрашивал:

— Какого он цвета? А он большой?

Остался в семейных преданиях и такой случай. Когда подросший Горацио был определен в частную школу Пастон в Норт-Уолше, то сумел отличиться храбростью и там. Дело в том, что у директора школы был сад с грушевыми деревьями. Сад окружала высокая стена, а сочные плоды являлись заветной мечтой всех учеников. Лезть в сад мальчики, однако, боялись: их могли поймать и наказать. Не побоялся лишь маленький Нельсон. Перебравшись через стену, он оборвал практически все деревья и выложил перед друзьями целый мешок спелых груш. Сам он от груш отказался, сами по себе они его не интересовали. Впоследствии Нельсон рассказывал, что совершил свой дерзкий рейд в директорский сад только потому, что остальные струсили. Разумеется, директор, увидев утром свой сад обчищенным, пришел в ярость. Но все его дознания завершились ничем: Нельсона никто не выдал.

В другой раз, после зимних каникул, Горацио с братом Уильямом отправились в школу на лошадях. Но отъехать далеко от дома не смогли: начался сильный снегопад и они вернулись. Осторожный Уильям посчитал, что лучше остаться дома и переждать непогоду Выслушав детей, Эдмунд Нельсон заподозрил, что причиной возвращения стало просто нежелание ехать в школу, и назидательно сказал:

— Если дело обстоит именно так, то мне нечего вам возразить. Однако попытайтесь доехать еще раз. Я надеюсь, что чувство чести не позволит вам снова вернуться без крайней на то необходимости.

Вторая попытка была не менее трудной, чем первая. Уильям несколько раз убеждал младшего брата вернуться, но тот был упрям.

— Помни, что сказал нам отец: доехать до школы для нас — дело чести! — ободрял он Уильяма.

На этот раз мальчики успешно доехали до пункта назначения.

* * *

Любопытно, что в подростковом возрасте Нельсон почему-то стеснялся своего достаточно помпезного имени и однажды, присутствуя на свадьбе в качестве свидетеля, расписался в церковной книге как Хорас Нельсон. Отец, заметив это, тут же исправил подпись, но в семье после этого Нельсона-младшего еще долго звали Хорасом.

Увы, детство нашего героя не было безоблачным. В канун Рождества 1767 года после долгой болезни в возрасте сорока двух лет умерла мать Горацио Кэтрин Нельсон, а спустя неделю, не пережив смерти своей любимой дочери, скончалась и ее мать. Безутешному Эдмунду Нельсону пришлось отпевать сразу двух близких ему женщин: жену и тещу. Горацио тогда только исполнилось девять лет, но любовь к матери он пронес через всю свою жизнь. Многие годы спустя он всегда вспоминал о ней с любовью и даже свою ненависть к французам объяснял тем, что его «матушка терпеть не могла французов».

Смерть хозяйки дома резко изменила уклад жизни семейства Нельсонов. Восемь детей, младшая из которых, Кэтти, была еще грудным ребенком, требовали больших забот, да и прокормить такое семейство тоже было делом далеко не простым. Во многом помогали соседи, уважавшие своего священника, но основные заботы все же легли на плечи самого Эдмунда Нельсона. Вероятно, выходом из создавшейся ситуации была бы новая женитьба. Но Эдмунд Нельсон так и не женился. Возможно, потому, что слишком любил свою жену, возможно, потому, что, обремененный детьми и не имевший состояния, не был завидным женихом для местных дам. Позднее в своих воспоминаниях об этом времени Эдмунд Нельсон скажет:

— У меня было только единственное желание — сделать так, чтобы детям было уютно рядом со мной и чтобы они не забывали обо мне на расстоянии, а уж если мне выпало на долю проявлять любовь и заботу за двоих родителей, то пусть дети в будущем простят меня за то, что я не совсем оправдал их надежды, ибо задача оказалась для меня слишком трудной!

Однако надо было думать, как устраивать детей в жизни. И здесь не обошлось без самой активной поддержки братьев Кэтрин Нельсон — Мориса и Уильяма Саклингов, имевших достаточно обширные знакомства в Лондоне. И если первый был к тому времени одним из известных своими победами флотских капитанов, то второй занимал видную должность на столичной таможне.

Первым определили «в люди» старшего из сыновей Эдмунда Нельсона — Мориса. Его пристроил клерком в свою таможню дядюшка Уильям. Старшая дочь, Сузанна, по его же протекции поступила работать продавщицей в известный частный магазин и вскоре стала женой его хозяина, предприимчивого и процветающего торговца. Следующий из сыновей (чьего имени биографы Нельсона почему-то упорно не называют) поступил было учиться на священнослужителя, но вскоре умер после буйного пиршества у одного из знакомых фермеров. Сын Уильям, также по протекции дядюшек, нашел себе место клерка в одном из столичных учреждений.

Что касается Горацио, то он отучился в двух школах: в начальной Даунем-Маркет и Пастон и в средней школе в Норвиче. К моменту окончания школы Нельсон уже изучил Шекспира и знал основы латыни, но никакой склонности к наукам не проявил. Это значило, что путь к уважаемым профессиям ему заказан. Не проявлял усердия Гораций и в изучении Закона Божьего. У Эдмунда Нельсона не было средств, чтобы купить сыну патент на офицерский чин, что было тогда в Англии делом весьма распространенным. Оставалось последнее — военно-морской флот. Однако слабое здоровье Горацио вызывало у отца понятные опасения. Но делать было нечего. Тем более что в один из своих приездов в Бернем-Торп капитан Морис Саклинг обещал помочь устроить на флот того из своих племянников, кто выразит к этому желание.

Капитан Морис Саклинг был фигурой весьма заметной в тогдашнем британском флоте. Английские историки отмечают его высокий профессионализм, чувство такта, юмор и большую предприимчивость. Отличившись в сражениях Семилетней войны, Саклинг сумел обзавестись столь обширными знакомствами, что ему мог бы позавидовать не один адмирал. В семье Нельсонов, как один из самых значительных праздников, отмечалась ежегодная годовщина победы дядюшки Мориса в Вест-Индии. Тогда, в 1757 году, капитан Саклинг во главе отряда из трех фрегатов вступил в сражение с семью французскими судами у мыса Франсуа и обратил их в бегство. Поэтому нет ничего удивительного в том, что храбрый дядюшка Морис был идеалом для маленького Горацио. Но в рассказах дяди прельщало юного Нельсона и еще кое-что. Дело в том, что офицеры флота во время частых в то время войн имели право на немалые деньги от захваченных ими неприятельских судов. Многие за несколько лет становились настоящими богачами. Немало стоило и конвоирование торговых судов, хозяева которых также не скупились на оплату военным, охранявшим их груз.

Весной 1770 года Горацио Нельсон прочитал в газете, что Морис Саклинг только что назначен капитаном 64-пушечного линейного корабля «Резонабль», недавно захваченного у французов, и теперь активно готовит его к предстоящим боям с испанцами. Это был шанс, и Горацио решил его не упускать! Отец в это время лечил застарелые болезни в не столь отдаленном курортном городишке Бат. Гораций тут же побежал к старшему брату Уильяму и попросил его написать отцу, что он хочет служить у дядюшки Мориса.

Известие о желании Горацио податься в моряки немало удивило преподобного Эдмунда, однако он все же написал письмо своему шурину. Не менее Эдмунда был удивлен решением хилого Горацио и сам дядюшка Морис. Помня о своем обещании, он сразу же согласился взять племянника к себе на корабль, но не удержался от того, чтобы не написать Эдмунду достаточно мрачные строки: «Чем провинился бедный Горацио, что именно ему, самому хрупкому из всех, придется нести морскую службу? Но пусть приезжает. Может, в первом же бою пушечное ядро снесет ему голову и избавит от всех забот!»

* * *

Итак, судьба Горацио Нельсона была решена. И вот однажды в частной школе в Норт-Уолшеме появился старый слуга Нельсонов. Он передал директору, что получено письмо, в котором дядя мальчика пишет, что готов принять Горацио к себе, и поэтому Нельсону следует немедленно отбыть в порт Чатем, что в устье реки Мидуэй, — там корабль Саклинга вскоре должен встать на якорь.

Стояла ранняя весна 1771 года, и Горацио Нельсону исполнилось всего лишь полных двенадцать лет.

Как вспоминал впоследствии Уильям Нельсон, расставание с братом было грустным для обоих. Мальчики плакали и долго стояли обнявшись. Эдмунд Нельсон проводил сына до Лондона, усадил Горацио в дилижанс, следующий в Чатем, и благословил на дорогу. Отныне ребенок был уже предоставлен сам себе.

В портовом Чатеме маленького Нельсона, разумеется, никто не ждал. Он долго бродил по порту, стесняясь спросить, где находится линейный корабль «Резонабль», пока окончательно не замерз. Наконец на несчастного ребенка обратил внимание один из проходивших мимо офицеров. Расспросив Нельсона, кто он, откуда и что делает здесь, офицер сказал, что хорошо знаком с его дядей, и повел к себе домой. Накормив и обогрев мальчишку, он затем отвел его на «Резонабль».

На корабле выяснилось, что капитан в отъезде и никто ничего не знает о приезде его племянника. Предоставленный и там самому себе, Нельсон целый день мерил шагами палубу, пока его не взял под свою опеку до возвращения капитана один из офицеров. Наконец капитан Саклинг прибыл и племянник-юнга был обустроен. Морская наука началась с изучения корабельного жаргона. Запомнить пришлось немало, ведь это был, по существу, свой язык, малопонятный сухопутным людям. И дело было даже не в морских терминах, а, казалось бы, в самых простых понятиях. Камбуз, к примеру, именовался не иначе как адский ящик, океан — рассолом, корабельный лекарь — костью, камень, чтобы драить палубу, — библией, а линейный корабль — боевой повозкой. Пришлось и «сбегать к боцману за якорными часами». Это была старая корабельная шутка, аналогичные ей существовали и в российском флоте, например: сгонять «поточить якорь» или «попить чай на клотике».

В те дни «Резонабль» готовился выступить под парусами в составе Атлантической эскадры, идущей отвоевывать для британской короны захваченные испанцами Фолклендские острова. Вообще-то, честно говоря, англичане имели на этот отдаленный южноатлантический архипелаг прав куда меньше, чем те же испанцы, но это никого в Лондоне не смущало. Архипелаг был нужен англичанам как морская база на пути в Южную Африку и в Индию. Для судов там был построен небольшой порт Эгмон. Испанцы посчитали это агрессией. В 1767 году на архипелаг был высажен десант, порт Эгмон захвачен, а англичане изгнаны. Губернатор Буэнос-Айреса (в чьем ведении оказались острова) получил указание решительно пресекать все попытки англичан вернуться на архипелаг. Лондон возмутился, но мадридские бурбоны немедленно получили поддержку из Парижа. Начались приготовления флотов, в Европе назревала новая война.

(Упорство Англии в отстаивании своих весьма сомнительных претензий на Фолклендский архипелаг продолжалось и до нашего времени. В 1982 году это привело к конфликту между Англией и Аргентиной, которая попыталась установить свое господство над архипелагом. В ходе начавшихся боевых действий решающую роль сыграли военно-морские флоты враждующих государств. Несмотря на большие потери в корабельном составе победа осталась за Англией, которая ныне и владеет Фолклендами.)

Непрочный мир 1763 года, казалось, висел на волоске. Первыми опомнились испанцы, посчитавшие, что Фолкленды не стоят большой драки. В конце концов за дело взялись дипломаты и конфликт между державами был предотвращен. С точки зрения политики фолклендский конфликт имел для Англии большое значение, так как впервые после Семилетней войны (1756–1763) явился демонстрацией военной мощи первой из морских держав мира.

Во второй половине XVIII века экономическая и морская мощь Англии была в зените. Промышленная революция и огромные колонии приносили прибыль и толкали на новые захваты. Сокрушив в XVI веке морскую мощь Испании, а в XVII — Голландии, к XVIII веку Англия оказалась лицом к лицу с первой континентальной европейской державой — Францией. Семилетняя война явилась первой пробой сил, так и не выявившей победителя. Теперь обеим державам нужен был лишь подходящий повод. На сей раз мир спасло благоразумие испанцев, которому как в Лондоне, так и в Париже были не слишком рады. А потому было очевидно, что рано или поздно, но столкновение двух могучих недругов все же обязательно произойдет.

Пока же поход британского флота в Южную Атлантику был отменен. Часть кораблей, и в том числе «Резонабль», сразу же была поставлена на консервацию. Без работы оказался и капитан Морис Саклинг, и его маленький племянник.

Впрочем, связи Саклинга сделали свое дело, и вскоре в отличие от многих таких же, как и он, капитанов дядюшка Морис получил под свою команду 74-пушечный линейный корабль «Триумф», определенный для несения дозора в устье Темзы. Разумеется, для предприимчивого Саклинга это было прозябанием, но приходилось радоваться и такому назначению. Впрочем, более, чем о себе, Саклинг волновался о племяннике. Никчемное и утомительное времяпрепровождение в устье Темзы не могло ничего дать юному моряку, кроме как навсегда внушить отвращение к морской службе. Поэтому капитан Саклинг подыскивает племяннику более подходящее и интересное место. Он определяет его юнгой к своему старому товарищу Джону Ратборну, не так давно уволившемуся с военной службы и капитанствующему на частных торговых судах. За несколькими стаканами доброго рома дальнейшая перспектива службы Горацио была решена.

— Ты верно поступил, решив сразу же сделать из мальчишки моряка синей воды, а не береговую крысу! — одобрил решение Саклинга его товарищ.

«Моряками синей воды» в Англии издревле называли тех, кто ходил в далекие океаны, а не отирался в каботажных рейсах.

Капитан Ратборн собирался идти в Вест-Индию, и такое плавание могло стать прекрасной школой для начинающего моряка.

Все систематическое образование Нельсона ограничилось начальной школой и годом обучения в частной школе, а потому до конца своих дней он будет писать с чудовищным количеством ошибок, не соблюдая элементарных правил грамматики. Отныне все свои знания Нельсон будет приобретать только сам. Такова была воспитательная система британского флота того времени. Она не могла дать сколько-нибудь образованных и развитых моряков, однако приобщение с детских лет к морской службе делала из молодых людей прекрасных профессионалов.

(Впоследствии Нельсон весьма обоснованно считал, что брать на флот будущих офицеров все же следует в более старшем возрасте. Уже будучи адмиралом, Нельсон как-то заметил одному из своих мичманов, что тот, видимо, начал свою службу довольно молодым. «В одиннадцать лет, милорд!» — гордо ответил тот. «Слишком рано!» — ответил Нельсон.)

Именно в этом годичном рейсе на торговом бриге получил свои первые практические знания в морском деле и юный Нельсон. При этом Ратборн всегда держал мальчика при себе, уделяя его воспитанию и обучению самое пристальное внимание. Однако делал он это с учетом своего собственного жизненного опыта. Впоследствии Нельсон вспоминал о своем первом плавании в Вест-Индию: «Если я и не преуспел в своем образовании, то, во всяком случае, приобрел много практических навыков, отвращение к Королевскому флоту и усвоил девиз, популярный среди матросов: „В борьбе за награды и славу вперед, отважный моряк!“ Прошло много времени, прежде чем я смог хоть как-то привыкнуть к боевому кораблю, настолько глубоко укоренилось предубеждение. Да ведь и усилия, предпринятые, чтобы отравить молодой ум, были немалыми!»

Прощаясь со своим маленьким воспитанником, капитан Ратборн ласково потрепал его по голове и пробурчал, не вынимая изо рта трубки:

— Желаю тебе, малыш, как можно скорее попасть на ют! На английском морском жаргоне это означало: как можно скорее стать офицером.

— Спасибо, сэр! — пролепетал маленький Нельсон. — Уверяю вас, что вы никогда не разочаруетесь во мне!

* * *

По окончании рейса в Вест-Индию дядя снова забрал Горацио в военно-морской флот, устроив вестовым на один из кораблей. Однако на нем Нельсон пробыл недолго. Обязанности вестового не слишком привлекательны даже для столь юного моряка, и Саклинг забирает племянника к себе на «Триумф», но теперь уже в качестве мичмана.

— Теперь ты стал настоящим «херувимом»! Так у нас в шутку именуют самых молодых офицеров! — дружески подмигнул он растерянному племяннику.

Здесь необходимо некоторое отступление. Дело в том, что в российском и английском флотах во второй половине XVIII века системы подготовки офицерских кадров сильно различались между собой.

В России еще со времен Петра Великого корабельных офицеров готовили в специальных учебных заведениях, главным из которых был Морской корпус в Санкт-Петербурге. Там кадеты, набираемые из дворян, изучали как общеобразовательные, так и морские науки. Ежегодно летом кадетов вывозили в море для занятий по морской практике. После основного теоретического курса, который в разное время составлял от трех до пяти лет, следовала годичная и более практика на кораблях в предофицерском чине гардемарина. Не сдавший выпускных экзаменов вообще не мог получить офицерского чина, а потому некоторые кадеты учились в корпусе чуть ли не по десятку лет, а то и вовсе исключались за неспособностью к наукам.

Производству в первый офицерский мичманский чин предшествовал весьма серьезный экзамен, по итогам которого (от этого зависело старшинство в чине) происходило распределение по кораблям и судам российского флота. Система подготовки офицеров в российском флоте оказалась столь продуманной и удачной, что практически без изменений (за исключением учета старшинства) существует и по настоящее время.

В Англии в XVIII веке, несмотря на наличие сильного флота и достаточно древних традиций, система подготовки офицеров была самая архаичная. При этом, невзирая на огромное значение флота для островного государства, отношение к нему по сравнению с армией было не слишком государственным. Целенаправленно и централизованно морских офицеров в Англии никто и нигде не готовил. Мальчики из дворянских семей просто-напросто отдавались родителями на корабли. Если у семьи были какие-то знакомства или родственные связи, то детей старались направить к знакомым или родственникам, если не было ни тех ни других, направляли куда придется. Мальчики получали мичманский чин, который не считался офицерским. На иных кораблях порой скапливалось до нескольких десятков таких малолетних мичманов, с которыми капитаны не знали что делать. Живя в кошмарных условиях скученности, драк и пьянства, мальчики должны были не только нести корабельную службу, но и заниматься самообразованием, чтобы по достижении двадцати лет сдать экзамен на лейтенантский чин. Рассчитывать они при этом могли только на себя. Судьба будущих офицеров во многом зависела от того, к какому капитану они попали. Если капитану было наплевать на мальчишек, то судьба их была не слишком завидной. Если же попадался капитан, интересующийся завтрашним днем флота, уделяющий внимание своим мичманам и даже проводящий с ними занятия, то только в этом случае мальчики могли рассчитывать на офицерский чин. При этом по старой традиции одновременно с лейтенантством присваивали и звание… магистра искусств.

Что касается Нельсона, то ему, разумеется, повезло. О такой поддержке, какая была у него, мог в то время мечтать каждый из поступающих на флот. Традиционно в английской литературе, посвященной Нельсону, о роли капитана Саклинга в его судьбе упоминается вскользь, упор всегда делается на выдающиеся личные качества Горацио, которые проявились у него в самом юном возрасте и обеспечили ему столь стремительную карьеру. Будем справедливы: талантливых моряков в британском флоте всегда было немало, однако мало кто из них имел такого влиятельного покровителя, какого имел Нельсон.

(Стоит вспомнить российского адмирала С. К. Грейга, шотландца по происхождению, так и не сумевшего продвинуться в английском флоте дальше лейтенанта. Только переход в российский флот обеспечил полное раскрытие его талантов. Не лучше складывалась и судьба знаменитого английского мореплавателя Д. Кука, который к сорока годам едва дослужился до лейтенанта. Подобные примеры можно продолжить.)

Несмотря на то что «Триумф», как и год назад, нес дозорную службу у берегов метрополии, капитан Саклинг настойчиво занимался морским образованием племянника. Изучением навигации он заинтересовал Нельсона, пообещав, что в этом случае разрешит ему самостоятельное управление корабельным баркасом. Под руководством дядюшки и некоторых офицеров Горацио вскоре овладел основами навигации и морской астрономии, научился читать карту и исполнять обязанности канонира. Помимо этого дядюшка приставил Нельсона к корабельному ревизору, и тот посвятил юношу во все тонкости корабельного снабжения и хранения припасов.

Вскоре Горацио уже получил в свое распоряжение обещанный баркас и смог вдоволь ходить на нем в устьях Темзы и Мидуэя. Впоследствии ему пригодилось как умение управлять малыми парусно-гребными судами, так и знание прибрежных вод Темзы.

Изо дня в день, из месяца в месяц мудрый Морис Саклинг готовил из племянника будущего офицера. Надо сказать, что зерна знаний, столь умело бросаемые дядей, падали на самую благодатную почву. Нельсону все больше и больше нравилась морская служба, он старался постичь все ее тонкости, не жалея для этого ни сил, ни времени.

Однако нельзя стать настоящим моряком, не побывав в дальних плаваниях, а потому капитан Саклинг начал присматривать для Нельсона поход, который смог бы его многому научить. И такой случай вскоре представился.

* * *

Еще с осени 1772 года среди моряков британского флота поползли слухи о планируемой Королевским обществом (так именовалась в восемнадцатом веке Британская академия наук) полярной экспедиции. Помимо некоторых научных исследований цели экспедиции были сугубо практичными: изучить возможность плавания в летнее время за полярным кругом и возможность проникновения северным путем мимо северной оконечности Америки в Тихий океан. Для участия в экспедиции в Портсмуте снаряжались два больших брига «Рейсхорс» и «Каркас». Однако когда капитан Саклинг обратился с просьбой об устройстве племянника к своему другу капитану Лютвиджу, назначенному командовать «Каркасом», тот сообщил, что Адмиралтейством принято решение не брать подростков в полярную экспедицию ввиду ее трудности.

Впоследствии Нельсон вспоминал: «Ничто не могло остановить меня; я использовал все средства, чтобы заинтересовать капитана Лютвиджа, и просил его взять меня рулевым, поскольку считал, что могу заменить любого матроса».

В конечном счете всё решили обширные связи дяди Мориса. Саклинг съездил в Лондон, переговорил там с кем надо, и в виде исключения разрешение на участие Нельсона в экспедиции было дано.

Летом 1773 года полярная экспедиция под командованием капитана Константина Фиппса покинула берега Англии. В составе экипажа брига «Каркас» был и четырнадцатилетний Горацио.

Увы, но парусным бригам оказались не по силам возложенные на них задачи. Время покорения Арктики еще не пришло, как не настала еще эпоха пара и электричества, с помощью которых стало возможным идти к Северному полюсу.

Суда английской экспедиции смогли продвинуться лишь на десять градусов севернее полярного круга, когда путь им преградил непреодолимый ледовый барьер. Начали нервничать даже видавшие виды гренландские лоцманы, которые еще никогда не забирались так далеко на север. При очередной подвижке льда оба брига оказались окруженными со всех сторон огромными ледовыми полями. Теперь впору было думать не о покорении северных широт, а о спасении судов и людей. Дни шли за днями, лето было уже на исходе, а суда по-прежнему находились в ледовых тисках, которые с каждым днем сжимались все крепче. Когда закрылся последний проход, матросам было велено рубить во льду канал шириной в двенадцать футов. Работа эта была изнурительная: вначале часть команды прорубала канал, затем остальные за якорный канат подтягивали корабль на несколько десятков метров, затем операция повторялась. Работали все. Помогал тащить судно и тщедушный Нельсон. По ночам лед грохотал и скрежетал, а наутро взору мореплавателей представали все те же огромные, нависающие над палубой торосы.

Понимая, что в любой момент может произойти непоправимое, капитаны велели грузить судовые баркасы всем необходимым, а командам быть готовым в любой момент покинуть суда. Усилены были и ночные вахты.

В одну из таких вахт Нельсон и «отличился». Стоя впередсмотрящим в туманную погоду, Горацио внезапно увидел почти рядом с бортом большого белого медведя. Не раздумывая долго, Нельсон схватил мушкет и помчался вдогонку за медведем. Вместе с ним увязался еще один молодой матрос. Поступок, прямо скажем, отчаянный до безрассудства. Во-первых, мальчишки могли просто заблудиться в тумане и не найти дороги обратно к судну, во-вторых, могли провалиться в полынью, в-третьих, наконец, легко могли стать жертвой того самого медведя, за которым погнались.

При смене вахты пропажа вахтенных обнаружилась. О случившемся было немедленно доложено капитану. Посылать людей на поиск в тумане было бесполезно, а потому решили ждать. Час проходил за часом, но ушедшие всё не возвращались. Лютвидж нервничал: что скажет он Саклингу, если Нельсон не вернется?

Наконец около четырех часов утра туман внезапно рассеялся и с обоих судов отчетливо увидели вдалеке две маленькие фигурки, во всю прыть догонявшие огромного медведя. Прогремел выстрел, но медведь не замедлил своего движения, даже не обернулся на преследователей. Как оказалось, произошла осечка, только порох вспыхнул на ложе. Теперь, казалось бы, можно было прекратить погоню, но не тут-то было! Собравшимся у бортов морякам было хорошо видно, что Нельсон размахивает мушкетом, держа его за приклад, он хотел во что бы то ни стало догнать хозяина Арктики. Это было настоящим безумием. При этом, подбадривая себя и товарища, Горацио выкрикивал что есть мочи:

— Сейчас шарахну его по башке — и он будет наш!

К счастью, на пути храбрецов попалась большая полынья. Медведь пустился вплавь, а преследователям оставалось только стоять на кромке льда и выкрикивать ему вслед обидные ругательства.

Лютвидж распорядился выстрелить из пушки. Выстрел окончательно напугал медведя, и он скрылся из виду. А горе-охотники повернули обратно.

Едва Нельсон с товарищем вступили на палубу «Каркаса», на них обрушился весь гнев капитана. К чести Нельсона, он взял всю вину на себя. Как говорил впоследствии капитан Лютвидж, ругая Нельсона, в душе он восхищался смелостью подростка. Но в тот момент Горацио пришлось выслушать много не слишком приятных слов и вполне справедливых упреков. На вопрос: для чего ему вообще нужен был этот медведь — Нельсон честно ответил:

— Сэр! Я хотел подарить его шкуру своему отцу и порадовать его!

— Главной радостью для твоего отца будет известие, что ты остался живым после этой охоты! — уже без всякой злости буркнул Лютвидж и ушел в свою каюту.

Вечером за ужином в кают-компании, где офицеры судна живо обсуждали утреннее происшествие, Лютвидж сказал во всеуслышание:

— Помяните мое слово, господа, но этот мальчишка обязательно прославится на весь мир!

После медвежьей охоты Нельсона определили в командиры шестивесельного яла. Теперь в подчинении у юного моряка была своя собственная команда в двенадцать взрослых моряков. По этому поводу Горацио хвастался в письме домой: «Я с гордостью сознаю, что могу командовать лодкой лучше, чем кто-либо другой».

Тем временем руководители экспедиции решали сложный вопрос: пробиваться ли к чистой воде или готовиться к зимовке во льдах. И то и другое было сопряжено с большими трудностями и риском. Голосованием решено было пробиваться на чистую воду, так как англичане опыта полярных зимовок еще не имели и до этого в английском флоте все попытки пережить полярную зиму неизменно кончались трагически.

Константин Фиппс разработал детальный план спасения обеих команд при возможной гибели судов от сжатия льдами. Наряду с этим продолжалась безостановочная упорная работа по продвижению судов в прорубленных каналах. И упорство всех членов экспедиции было вознаграждено! В один из дней посланные на разведку матросы принесли радостное известие, что за ближайшей грядой торосов видна чистая вода. Теперь суда и груженные припасами баркасы тащили с удвоенной силой. Минуло еще три тяжелейших дня, пока оба судна были выведены из ледового плена. Затем последовало не менее опасное плавание среди ледовых полей, и вот, наконец, впереди до самого горизонта простиралось долгожданное чистое море. В бухте Смиренберг суда экспедиции бросили якорь и команды несколько дней отсыпались и отъедались. Только после этого был продолжен путь к берегам Англии.

Научные и практические итоги английской полярной экспедиции 1773 года ничтожны, она практически не упоминается как заслуживающая внимания исследователей Арктики ни в одном солидном географическом издании. Наибольшую пользу из этого полярного плавания извлек, пожалуй, только ее руководитель капитан Константин Фиппс, чья карьера сразу резко пошла вверх: за руководство экспедицией капитан Фиппс вскоре получил титул лорда Малгрейва.

Что до британской военно-морской литературы, то она почти официально извещает читателей, что главное значение для Британии полярная экспедиция 1773 года имела как школа возмужания ее национального героя Нельсона. Возможно, что так оно и оказалось впоследствии, однако думается, это был далеко не самый дешевый способ организовать практические учения для будущего флотоводца.

Что касается Горацио, то полярные приключения закалили его и он теперь жаждал новых плаваний и новых подвигов. Теперь он стал, как и его товарищи по плаванию, обладателем шутливого, но весьма почетного титула «Синий нос» — так в британском флоте величали участников полярных походов. Едва отдышавшись, он прослышал о готовящемся плавании к берегам Индии отряда английских кораблей и решил любой ценой попасть на один из них. Об этих днях он впоследствии напишет: «Ничто менее значительное не могло меня хоть как-то удовлетворить. Дальнее плавание было для меня морской наукой».

* * *

Устроить племянника на хорошее судно и к хорошему капитану снова взялся безотказный дядюшка Морис. Авторитет и знакомства капитана Саклинга сделали свое дело, и вскоре мичман Нельсон уже был внесен в судовые списки 20-пушечного брига «Сихорс». Во главе уходящей эскадры был поставлен опять же старый друг капитана Саклинга сэр Эдвард Хьюз, один из самых хитрых и предприимчивых адмиралов за всю историю британского флота. За время своей морской службы на трофеях и призах Хьюз сколотил фантастическое состояние. Своему пасынку он оставил невероятное по тем временам наследство — более четырехсот тысяч фунтов стерлингов! Хьюз был признанным счастливчиком, и плавать с ним любили все — от офицеров до последнего матроса. Рядом с обогащавшимся начальником неплохо себя чувствовали в материальном отношении и подчиненные.

В ноябре 1773 года бриг «Сихорс» покинул Спитхедский рейд вместе с фрегатом «Солсбери», на котором развевался контр-адмиральский флаг Хьюза.

Плавание складывалось успешно. Когда суда проходили мыс Доброй Надежды, Нельсон уже сдал экзамен на матроса 1-го класса. Теперь он учился веста вахтенный и навигационный журналы. Во время похода «Сихорс» столкнулся с пиратским судном, обменялся с ним пушечными залпами, и оба судна благополучно продолжили свой путь. При всей своей незначительности именно этот эпизод стал первым боевым крещением молодого Нельсона.

Капитан «Сихорса» Фармер отличался весьма крутым нравом. Именно на борту его брига Горацио стал свидетелем избиения матросов. Провинившихся привязывали и хлестали кожаными плетьми-кошками со свинчаткой на конце.

В январе 1775 года отряд Хьюза прибыл в Мадрас. Там суда взяли на борт восемьдесят девять ящиков местных драгоценных камней, их надлежало переправить в Англию под охраной пушек «Солсбери». Фрахт еще больше обогатил и так сказочно богатого контр-адмирала.

Почти год Нельсон провел в плавании по Индийскому океану. За это время тщедушный мичман возмужал, вытянулся и окреп. Однако климат оказался вреден для Горацио, и в конце 1775 года его свалил приступ лихорадки. С каждым днем состояние молодого мичмана ухудшалось. Консилиум врачей, осмотревший Нельсона, вынес решение о его немедленной отправке в метрополию. Больного мичмана доставили на судно «Дельфин», уходившее с грузом в Англию. При этом Нельсон был настолько слаб, что врачи сообщили капитану «Дельфина» Джеймсу Пиготу:

— Юноша очень слаб, потому будьте готовы, что он недотянет до берегов Англии!

К счастью для Нельсона, капитан Пигот в свое время плавал вместе с его дядей Саклингом, а потому окружил полумертвого юношу своей заботой. Если тогда Нельсон и выжил, то только благодаря капитану Пиготу.

Обратное плавание длилось более полугода. Приступы лихорадки сменялись у Нельсона долгими периодами депрессии. Но болезнь понемногу начала отступать, и к концу плавания Нельсон выглядел уже вполне здоровым. Годы спустя он вспоминал, как состояние безысходности сменялось у него тогда периодами восторженного подъема: «Сначала меня донимало чувство, что я ничего не добьюсь в своей профессии. Голова шла кругом от тех трудностей, которые мне придется преодолевать, интерес к службе почти пропал. Я не видел способа достижения своей цели. После долгих мрачных раздумий и даже желания выброситься за борт во мне вдруг зажглось пламя патриотизма: я представил себе, что мне покровительствует сам король и вся страна. „Ну что ж, — воскликнул я, — я стану героем, и Провидение поможет мне преодолеть любые опасности!“»

Уже будучи адмиралом, в разговоре со своим любимцем капитаном Харди Нельсон не раз вспоминал о некоем видении, которое предстало перед ним на пути из Индии. Это был, по словам Нельсона, «некий свет, нисходивший с неба, сверкающее светило», появившееся перед ним и зовущее к славе и триумфу.

Трудно сказать, повезло Нельсону или нет, но он убыл из Ост-Индии за три года до того, как в ее водах началась знаменитая кампания французского адмирала Сюфрена, одержавшего подряд несколько блестящих побед над англичанами, в том числе при Пондишери, Прайя, Садрасе и Тринкомале. Возможно, останься Нельсон в Индии, он уже тогда приобрел бы прекрасный боевой опыт.

* * *

По прибытии на родину Нельсона ждало приятное известие: его любимый дядя Морис Саклинг стал главным ревизором Королевского флота, а следовательно — одним из первых лиц в нем. В руках главного ревизора были все флотские финансы, а что это значило, объяснять, думается, излишне. Что касается Нельсона, то для него новая дядюшкина должность могла обернуться новыми выгодными назначениями и стремительной карьерой.

Надо оговориться, что в период мирных передышек английский флот сразу же значительно сокращался из соображений экономии государственных средств. Многие офицеры сразу же оказывались не у дел и влачили нищенское существование на половинное жалованье в томительном ожидании новой войны, которая вновь призовет их под военно-морской флаг, поможет продвинуться по службе, отличиться и разбогатеть. А поэтому, честно говоря, у прибывшего из Англии мичмана никаких шансов на назначение не было вообще. Незадолго до возвращения Нельсона произошло восстание Северо-Американских штатов, потребовавших независимости от Лондона. Ходили слухи, что на стороне восставших штатов выступит Франция, но Версаль пока отмалчивался.

Пока толпы претендентов на корабельные должности осаждали Адмиралтейство, все вопросы за племянника решил дядя Морис. Уже через два дня после возвращения мичману Нельсону было предложено явиться на 64-пушечный линейный корабль «Вустер», который готовился конвоировать торговые суда от Англии до Гибралтара и обратно. Назначен же Нельсон был уже четвертым лейтенантом, то есть становился полноправным вахтенным начальником, хотя все еще не имел офицерского чина. О таком назначении можно было только мечтать, ведь помимо превосходной практики члены экипажа еще и неплохо зарабатывали на отчислениях хозяев торговых судов за охрану.

Всю осень и зиму Нельсон провел в море на «Вустере», который нес патрульную службу и сопровождал бесконечные торговые караваны. Как и во всех предыдущих случаях капитан «Вустера» Марк Робинсон оказался старым другом дяди Мориса и поэтому относился к Нельсону гораздо внимательнее, чем ко всем другим мичманам. Впрочем, и Нельсон служил, как всегда, истово, стараясь быть во всем впереди остальных. Вскоре капитан Робинсон доверил молодому мичману самостоятельное несение ходовой вахты. Это было огромным доверием, так как даже на небольших судах самостоятельную вахту несли только лейтенанты, а здесь под полное подчинение Нельсону отдавался целый линейный корабль! Но Робинсон был не только опытным капитаном, но и не менее опытным воспитателем. Он знал, что делал, и был уверен, что молодой и смышленый мичман с его служебным рвением полностью оправдает оказанное доверие.

Об этом весьма знаменательном факте своей биографии Нельсон написал впоследствии следующее: «Из-за моего возраста мне могли не разрешить вахтенную службу, но капитан Робинсон неоднократно говорил, что он так же спокоен, когда я на палубе, как при любом другом вахтенном офицере».

* * *

Весной 1777 года Горацио Нельсон прибыл в Лондон для сдачи экзаменов на чин лейтенанта. Согласно установленным правилам баллотировки в чины экзаменационная комиссия должна была состоять из трех опытных капитанов. Комиссию совета Адмиралтейства, которой предстояло принимать экзамены у Нельсона, возглавлял… его любимый дядюшка Морис.

О сдаче Нельсоном экзамена в Англии написано много. При этом в ходу весьма трогательная история о том, что ни племянник, ни его дядя знать не знали, что один из них будет сдавать, а другой принимать экзамен. И это при том, что от итогов данного экзамена зависела вся последующая карьера Нельсона.

Вот как описывает этот факт биографии Нельсона его соотечественник и биограф Г. Эджингтон: «Морис Саклинг… скрыл, что состоит в родстве с экзаменующимся. Сначала речь Горацио была слегка сбивчива, но, когда волнение прошло, он стал говорить быстро и четко, показав незаурядные способности.

Нельсон блестяще сдал экзамен, и только тогда дядя признался коллегам, что это его племянник. Почему же он не сообщил об этом раньше? — удивились они. „Я не хотел для него никаких поблажек, — объяснил Саклинг. — Был уверен, что он выдержит экзамен и без моей помощи. И как вы убедились, джентльмены, он меня не разочаровал“».

Зная, как опекал капитан Саклинг своего племянника, в случайность встречи на экзаменах, как и в его равнодушно-пассивное поведение во время экзамена не слишком-то верится. И вот почему.

Во-первых, курсируя между Англией и Гибралтаром, Нельсон вполне мог сдавать экзамены на чин не самой придирчивой комиссии совета Адмиралтейства в Портсмуте, а куда более снисходительной капитанской комиссии в Гибралтаре. Однако он этого не сделал, и скорее всего потому, что время и место сдачи экзамена были заранее оговорены с дядей, а в Гибралтаре дяди не было и местные капитаны вполне могли провалить никому не известного мичмана. Помимо всего прочего, капитан Саклинг вообще мог войти в состав приемной комиссии с одной лишь целью — помочь своему любимцу. Во-вторых, как известно, экзаменатор знает множество способов помочь экзаменуемому: это наводящие и дополнительные вопросы, это и доброжелательный тон, и масса других весьма важных мелочей. В-третьих, само присутствие в приемной комиссии дяди устраняло излишнюю нервозность, делало обстановку для Нельсона почти домашней.

Кроме того, будучи председателем комиссии, капитан Саклинг все равно имел право решающего голоса, к которому, разумеется, прислушались и остальные члены комиссии, для которых сидение на экзаменах было не таким уж привлекательным делом.

Любопытен и следующий факт: согласно правилам британского Адмиралтейства возрастной ценз на производство из мичманов в лейтенанты был установлен в двадцать лет. Нельсону же на момент сдачи экзамена было всего восемнадцать, и никаких выдающихся подвигов к этому моменту он еще не совершил. Кто же и каким образом смог обойти обязательные для всех правила? Ответ на этот вопрос, думается, совершенно ясен. Для того чтобы решить весьма непростую задачу досрочного производства Нельсона в офицеры и обеспечить тем самым ему значительную фору в продвижении по службе перед сверстниками, дядя Саклинг, безусловно, подключил все свои связи. С молчаливого согласия дяди Нельсон переделывает свои документы и прибавляет себе более полутора лет. Так что историю о случайной встрече дяди и племянника на экзаменах можно считать не более чем легендой.

После экзамена Нельсон уже не возвращается на порядком надоевший ему «Вустер», а сразу же получает назначение на фрегат «Ловестов» под командованием капитана Вильяма Локера. И здесь, разумеется, вновь не обошлось без заботливого дядюшки. Французский биограф Нельсона Ж. Гравьер пишет об этом так: «С этим патентом (имеется в виду патент на лейтенантский чин. — В. Ш.) он мог еще долго прождать лейтенантского чина, но, к счастью, дядя его, капитан Саклинг, был назначен контролером флота и легко выхлопотал племяннику своему чин, о котором многие мичманы английского флота вздыхают напрасно целую жизнь».

Назначение на «Ловестов» было весьма выгодным, так как фрегат должен был отплыть в Вест-Индию, где ему предстояло перехватывать американские коммерческие суда и мешать судоходству Североамериканских штатов. А это сулило богатые призы и хорошие деньги. Помимо этого, там можно было быстро продвинуться и по службе.

Дело в том, что к этому времени североамериканские колонии Англии решили сообща отделиться от метрополии. Возглавивший восстание фермер Вашингтон объявил об образовании независимых Северо-Американских штатов. Англия перебросила на Американский континент дополнительные войска, и с 1774 года там началась настоящая война. Американцев немедленно поддержала Франция, искавшая любую возможность навредить своей соседке. Французов немедленно поддержала и Испания. Регулярного военно-морского флота у американцев не было, зато в достатке было предприимчивых купцов, торговавших с Европой. Чтобы подорвать экономику восставших, следовало блокировать их порты. Именно для этого в Вест-Индию и перебрасывались новые эскадры.

Однако и англичанам пришлось несладко. Воспользовавшись мятежом в Америке, против Англии выступили Франция и Испания. Война из колониальной быстро переросла в войну европейского масштаба.

Попасть на боевые суда, готовящиеся к отплытию в Вест-Индию, было в те дни заветной мечтой каждого английского моряка. Предстоящая кампания обязательно должна была сопровождаться многочисленными захватами американских торговых судов и, как следствие этого, большими призовыми деньгами. Воображение всех моряков от капитанов до простых матросов волновал захват испанского золотого галеона «Гермион», случившийся в 1762 году. Тогда золота в трюмах испанца оказалось столь много, что его едва смогли сосчитать. Каждый матрос из участвовавших в захвате судов получил почти по пятьсот фунтов стерлингов (и это при обычном ежемесячном заработке в 25 шиллингов!). Что касается адмирала, то его куш составил целое состояние — шесть с половиной тысяч фунтов стерлингов. Весьма состоятельными людьми стали также все капитаны и офицеры. Рассказы о счастливчиках «Гермиона» действовали возбуждающе, все горели желанием попытать счастья на Карибах, но назначение на уходящие суда получали только те, у кого были немалые связи во флотских кругах.

Перед отплытием «Ловестова» офицеры в кают-компании дружно поднимали традиционный тост: «За кровопролитную войну и сезон, несущий болезни!» Смерти и болезни одних облегчали восхождение по служебной лестнице другим. Таковы были тогдашние правила игры…

В самом радостном настроении Горацио пишет письмо своему другу и брату Уильяму, который, решив пойти по стопам отца, в то время учился на богослова в Крайстс-колледже Кембриджского университета: «Девятого числа сего месяца я сдал экзамен на звание Магистра искусств и на следующий день получил назначение на отличный фрегат, оснащенный тридцатью двумя орудиями. Итак, я брошен в жизнь, где буду сам пробивать себе дорогу. Надеюсь преуспеть в этом, а значит — заслужить уважение для себя и своих друзей».

Сразу же после сдачи экзамена Нельсон заказал художнику свой портрет. Этот первый из портретов будущего флотоводца сохранился до наших дней. На нем Нельсон запечатлен без всех своих будущих увечий, его лицо выражает твердость и уверенность в правильности избранной им стези. Он твердо знает, чего хочет, и верит, что добьется своего.

Так для Горацио Нельсона закончилась юность и наступила пора возмужания.

 

Глава вторая

ОТ ЛЕЙТЕНАНТА ДО КАПИТАНА

Вест-индский театр военных действий, на который попал лейтенант Нельсон, был весьма сложен в политическом отношении. Дело в том, что, поднимая восстание против Англии, Северо-Американские штаты рассчитывали прежде всего на военную помощь ее давней соперницы Франции, которая не собиралась оставаться в стороне и желала извлечь собственную выгоду из английских трудностей. Не осталась в стороне от конфликта метрополии со своими колониями и Испания. Против 130 британских линейных кораблей союзники были готовы выставить 170 судов. И хотя война еще не была объявлена, французские и испанские эскадры уже вовсю бороздили карибские воды. Помимо них там было полным-полно всевозможных пиратов, каперов и просто хорошо вооруженных частных судов, которые только и ждали случая, чтобы ввязаться в драку. А потому любая встреча в море могла обернуться боем, а любой заход в малознакомый порт — захватом судна. Красота Карибов была вызывающа и обманчива, ибо опасность поджидала мореплавателя на каждом шагу.

Фрегат «Ловестов» оставил берега Англии, чтобы усилить британский флот в американских водах. Началась беспокойная служба по блокаде восставших колонистов. Вскоре Нельсону выпал случай отличиться. При задержании очередного вооруженного торгового судна капитан Локер приказал одному из лейтенантов отправиться на него с досмотром. Однако тот замешкался, ибо погода была штормовая.

— Неужели на всем судне нет офицера, кто решился бы добраться до купца? Или мне самому брать этот приз? — гневно вскричал Локер.

Тотчас вперед шагнул Нельсон:

— Сейчас моя очередь, а если я струшу и вернусь, то наступит ваша!

С этими словами он спрыгнул в шлюпку и, несмотря на огромные волны, вскоре был уже возле чужого судна.

Храбрость юного лейтенанта пришлась по душе Локеру, и когда некоторое время спустя он подыскивал кандидатуру на должность капитана небольшой шхуны, то отдал предпочтение перед всеми остальными Нельсону. Командуя «Маленькой Люси» (так называлась шхуна), Нельсон вскоре уже свободно ориентировался среди бесчисленных островов Карибского моря.

Спустя месяц после прибытия «Ловестова» в Вест-Индию до Нельсона дошло печальное известие о смерти Мориса Саклинга. Это было ударом для Нельсона, и не только потому, что он лишился любимого дяди, но и потому, что отныне он мог рассчитывать только на себя.

Однако друзья дяди не оставили Нельсона без поддержки. Капитан Локер представил лейтенанта главнокомандующему британским флотом в американских водах адмиралу Питеру Паркеру. Так Нельсон стал третьим (младшим) лейтенантом на флагманском корабле Паркера «Бристоль». Свою должность на «Ловестове» он передал одногодку и товарищу лейтенанту Катберту Коллингвуду, который отныне и до самой кончины Нельсона будет буквально идти по его следам.

Команда «Ловестова» относилась к молодому лейтенанту с уважением, а поэтому, когда Нельсон покидал фрегат, матросы преподнесли ему на память шкатулку из слоновой кости для хранения домино, выполненную в виде их фрегата. Такого знака внимания со стороны команды удостаивались в те времена далеко не многие из офицеров.

Адмирал Питер Паркер, как и большинство капитанов, под началом которых до этого служил Нельсон, также состоял в свое время в самых дружеских отношениях с покойным Саклингом, а потому Нельсон был принят в его доме на Ямайке как родной. Шефство над юным офицером взяла супруга адмирала леди Паркер.

Неудивительно, что вскоре Нельсон был уже первым (старшим) лейтенантом на «Бристоле». Однако вполне возможно, что вскоре Нельсон пожалел, что поторопился уйти с «Ловестова». Дело в том, что фрегат принял участие в исключительно удачном рейде на испанский порт Омоа в Гондурасском заливе, где захватил целый караван испанских судов, груженных золотом и серебром, который готовился к переходу на Кубу. Капитан Локер оправдал свое прозвище удачливого капитана! Доля призовых денег была столь велика, что богачами стали даже матросы, не говоря уже об офицерах. Для весьма стесненного в средствах Нельсона участие в рейде могло бы стать настоящим подарком судьбы, но, увы, в этот раз он остался без денег. Надо думать, что Нельсон весьма переживал такую гримасу судьбы.

Автор исторического труда о войне Англии с Северо-Американскими штатами Том Покок так характеризует мечты британских офицеров того времени: «…Разговоры об испанских материковых владениях и о гватемальском золоте повернули мысли в сторону создания состояний. Для флотских и армейских офицеров, большинство из которых избрали свою профессию в надежде укрепить свое финансовое положение и сделать служебную карьеру, Ямайка была тем местом, которое стимулировало подобные мечты».

Что касается Нельсона, то уже в декабре следующего, 1778 года он становится коммандером и получает назначение капитаном на бриг «Бэджер», который был назначен охранять обосновавшихся на восточном берегу Латинской Америки переселенцев от нападения американских пиратов. Коммандеру нет и полных двадцати лет, и он полон надежд на блестящее будущее.

«Пьем за здоровье новой медной иконы!» — таким был первый тост во время дружеской вечеринки по случаю получения Нельсоном нового чина. Медными иконами в британском флоте шутливо именовали коммандеров за их золотые позументы.

«И пусть эта медная икона никогда не заржавеет!» — сразу же последовал и второй традиционный тост, означающий, что новоиспеченному коммандеру все желают не погибнуть в бою и не умереть от болезней.

Коммандер — это еще не реестровый капитан, но уже далеко не рядовой лейтенант. В военное время коммандеры пользуются всеми капитанскими правами. В случае же гибели, ранения или болезни кого-либо из капитанов именно из коммандеров подбирается замена.

Служба по охране побережья была достаточно беспокойной. То и дело приходилось гоняться за судами контрабандистов, которых было вокруг видимо-невидимо. При этом их капитаны шли на все, чтобы спрятать судовые документы. Однажды Нельсону пришлось в течение трех суток искать бумаги, пока в конце концов они не были обнаружены в чьем-то старом башмаке.

Случались дела и поопаснее. В один из дней стоянки «Бэджера» в заливе Монтего внезапно загорелся стоявший там же бриг «Глазго». На бриге началась паника, матросы стали выпрыгивать за борт. Увидев это, Нельсон действовал быстро и решительно. Он прибыл в шлюпке на горящий бриг, где велел немедленно выбросить за борт все запасы пороха (чтобы уменьшить риск взрыва) и поднять стволы пушек вверх (чтобы в случае самопроизвольных выстрелов никого не покалечило).

Как было признано впоследствии, эти меры спасли немало жизней, так как рядом с «Глазго» стояло на якорях много судов. Сам же Нельсон писал об этом так: «Капитан „Глазго“ Томас Ллойд подтвердит, что благодаря нашим усилиям вся команда была спасена от огня».

В должности коммандера, впрочем, Нельсон не задержался. Когда в июне 1779 года случайным выстрелом был убит капитан фрегата «Хинчинбрук» и требовалось срочно найти ему замену, адмирал Паркер сразу же определил на открывшуюся вакансию своего любимца. На должность же Нельсона был определен уже знакомый нам лейтенант Коллингвуд.

* * *

Так, имея всего двадцать лет от роду, Нельсон стал капитаном. Отныне карьера ему была уже обеспечена. Дело в том, что по существовавшим в то время в английском флоте законам офицеры могли получить следующий чин независимо от того, когда получили этот же чин другие офицеры, то есть вне очереди, но только до капитана включительно. Далее вступало в силу правило, изменить которое не мог уже никто: капитаны получали следующий чин — вплоть до адмирала — исключительно в порядке очереди. Никто не в силах был помочь самому талантливому капитану стать адмиралом вне общей очереди, однако никто не мог и помешать ему стать адмиралом, когда наступит его очередь. А потому с получением капитанского чина Нельсон встал в общую капитанскую очередь, которая рано или поздно (если только хватит здоровья) должна была привести его к адмиральским высотам, ибо никто из молодых офицеров не мог уже никогда его обогнать. Отныне он начинал неуклонное движение к адмиральскому чину, и остановить его могла только смерть.

(Нельсон будет дожидаться своего первого адмиральского чина целых восемнадцать лет. Однако в силу того, что он стал капитаном значительно раньше своих сверстников, он все же станет контр-адмиралом в тридцать восемь лет, в то время как его не менее известные современники Джервис и Коллингвуд только к пятидесяти годам.)

Такой же принцип продвижения по службе существовал в ту пору в подавляющем большинстве европейских флотов, включая и российский. Для своего времени такой порядок был достаточно прогрессивным, ибо в отличие от армии, где чины весьма часто давались исключительно по протекции, способствовал тому, что адмиралами становились достаточно опытные и дельные капитаны. Помимо этого принцип старшинства способствовал упрочению товарищеских уз и обеспечивал уверенность капитанов в завтрашнем дне. Любопытно, что если все же возникала необходимость присвоить адмиральский чин капитану вне очереди, то, чтобы не нарушать правила, в Англии адмиральский чин присваивали всем тем капитанам, кто должен был получить его в порядке старшинства. В британском флоте предельного штата адмиральских должностей не было, а потому чин зачастую вовсе не был связан с какой-то конкретной должностью. В России, к примеру, наоборот: количество адмиральских должностей, а следовательно, и чинов было строго регламентировано, а потому выход нашли, присваивая капитанам, имеющим право на адмиральское звание при отсутствии штатной вакансии, весьма хитрый чин — капитана бригадирского, а затем и генерал-майорского ранга.

Небезынтересно, что, несмотря на свои прекрасные морские качества, Нельсон до производства в капитаны не участвовал ни в одном бою. И это при том, что английский флот вел в ту пору достаточно активные боевые действия. Однако все это нисколько не помешало ему получить капитанский чин, которого многие достойные боевые офицеры добивались не один десяток лет. Английские биографы Нельсона объясняют этот факт исключительно его высокими личными качествами. Все это, безусловно, присутствовало. Но не только это. Даже после смерти дядюшка Саклинг по-прежнему продолжал помогать своему племяннику: только теперь за него это делали друзья, которых, судя по всему, у главного ревизора британского флота было немало. Именно один из них, адмирал Паркер, и сделал все от него зависящее, чтобы обеспечить быструю карьеру племяннику своего умершего друга.

Получив вожделенное капитанство, Нельсон написал отцу: «Мы все продвигаемся вверх только с помощью смерти. Выстрел, убивший капитана, предоставил мне эту должность. Весьма искренне надеюсь, что и я покину этот мир таким же путем».

Чего больше в данной фразе — искренности или мальчишеской бравады, сказать трудно. Как знать, может, уже тогда Нельсон предчувствовал, какой будет его смерть…

* * *

Между тем боевые действия уже шли почти по всему миру. В Ла-Манше в июле 1778 года сошлись эскадры адмирала Кеппеля и генерал-лейтенанта д'Орвилье. При равенстве сил англичане вынуждены были оставить поле боя и искать спасения в Портсмуте. Эта первая проба сил вошла в историю как битва при Уэссане. В 1779 году французы и испанцы планировали высадку десанта на английские берега. Но из этого ничего не получилось: союзники так и не смогли договориться между собой, а английская эскадра адмирала Харди, настигнутая было французским флотом, опять спряталась в Портсмуте. В январе же следующего, 1780 года адмирал Родней разгромил испанского адмирала дон Жуана де Лангара, взорвав один и захватив шесть линейных кораблей. В ответ испанцы перехватили и пленили огромный английский торговый конвой. Вскоре после этого к союзникам примкнула Голландия. Голландская эскадра адмирала Зутмана также померилась силами с английским адмиралом Паркером. Более трех часов противники шли параллельными курсами и что было силы молотили друг друга из пушек. Маневрировать никто из них даже не пытался. Результатом сражения при Доггер-банке были горы трупов и боевая ничья. Вскоре после этого союзники все же отбили у англичан остров Минорку. Однако при Гибралтаре, несмотря на применение новоизобретенных плавбатарей, были разбиты. В целом в европейских водах ни одна из сторон так и не смогла добиться полного превосходства над противником.

Тем временем Нельсон продолжал службу в Вест-Индии. Вскоре после назначения на «Хинчинбрук» ему наконец-то крупно повезло. В первое же самостоятельное плавание у берегов Америки он захватил несколько груженых судов. Призовая сумма, доставшаяся капитану, составила около восьмисот фунтов. По тем временам весьма неплохие деньги. Часть этой суммы Нельсон отослал отцу, что позволило последнему привести в порядок свое весьма запущенное хозяйство. Однако Нельсон все же считает себя обойденным и мечтает заработать на призах еще не менее тысячи фунтов.

А обстановка в Карибском бассейне к этому времени значительно усложнилась. Беспрепятственному захвату англичанами американских транспортов пришел конец. В водах Вест-Индии появилась французская эскадра. Для этого были не только политические причины, помимо всего прочего, торговля с североамериканскими колониями приносила немалый доход, а английская блокада грозила огромными финансовыми потерями. Расклад был явно не в пользу Англии. Если до этого момента британский флот лишь блокировал североамериканское побережье и перехватывал контрабанду, то теперь ему предстояло в самое ближайшее время столкнуться сразу с тремя лучшими флотами Европы. Первые же столкновения на море показали, что с союзниками шутки плохи, — англичане терпели одно поражение за другим. Виной тому были догматические правила линейной тактики, сковывавшие действия командующих и не позволявшие им проявлять инициативу. Позор первых морских столкновений вынудил никому не известного портового чиновника Джона Клерка написать и издать книгу «Опыт морской тактики». В своей книге Клерк подверг критическому анализу все устоявшиеся тактические догмы и обосновал, что для решительной победы надо рисковать, добиваясь решающего перевеса на одном из флангов боевой линии. Предложения Клерка обсуждались в корабельных кают-компаниях, вызывая жаркие споры. Принимал участие в этих обсуждениях и Нельсон. Нам не известна его точка зрения, но думается, что он был сторонником самых решительных и активных действий.

Между тем свои споры шли и на лондонском политическом Олимпе. Там всё никак не могли решить, на каком направлении сосредоточить главные силы флота.

— Надо бросить ко всем чертям треклятую Северную Америку, от которой только морока и никакой пользы, послать флот и забрать вместо нее у испанцев Южную! — строил планы министр колоний Георг Жермен. — Там необозримые богатейшие страны, и именно там мы сможем создать для себя вторую Индию, а назовем ее Новой Испанией!

Однако прежде чем начать строительство новой южноамериканской империи, следовало нанести поражение франко-испано-голландскому союзу и прежде всего союзному флоту, а сделать это было нелегко. И все же после ряда поражений на североамериканской части материка от повстанческой армии Вашингтона было решено произвести ряд ударов по южным районам. Первый из них надлежало нанести по так называемому Москитному берегу в центральной части Америки, затем по побережью Мексиканского залива в районе французской колонии Новый Орлеан, а потом уже изгнать испанцев из Мексики. Руководить этими операциями было поручено губернатору Ямайки Джону Даллингу, энергичному, но слишком эмоциональному и тщеславному генералу. Карибское море становилось театром самых активных боевых действий.

Но и противник не дремал. Версаль направил к американским берегам мощную эскадру адмирала графа д'Эстена. Начали подтягивать туда свои силы и испанцы. Предполагалось, сосредоточив все силы на Испаньоле (нынешняя Гаити), нанести удар по Ямайке, чтобы лишить англичан их главной базы в этом регионе.

Предприятие графа д'Эстена имело все шансы на успех. Собранный флот насчитывал 125 боевых и транспортных судов, а экспедиционный корпус — 25 тысяч человек. Этим силам англичане могли противопоставить всего 7 тысяч солдат. Понимая, что защищать Ямайку с такими мизерными силами будет чрезвычайно трудно, адмирал Паркер вынужден был привлечь к обороне и морских офицеров. Так еще не успевший толком принять дела на своем фрегате Нельсон был определен командовать батареями форта Чарльз, прикрывавшими столицу Ямайки Порт-Ройал.

Не надеясь выстоять в схватке с французами, английские офицеры готовили себя к неизбежному плену, а потому в свободное время учили французский язык. Учил французский и Нельсон. Однако английским джентльменам так и не довелось побывать во французском плену. У адмирала д'Эстена безобразно работала разведка, и он не догадывался о слабости противника, а потому так и не решился на нападение. Снова Нельсону не удалось побывать в бою.

Однако боевые действия на этом не прекратились. Получив передышку, англичане решили перехватить инициативу. Генерал-губернатор Ямайки Джон Даллинг решил перейти к наступательным действиям и осуществить давно задуманную экспедицию на Москитный берег. Помимо всего прочего, генерал рассчитывал на помощь со стороны издавна живущих в тех местах английских поселенцев и настрадавшихся от испанцев местных индейцев, а еще на английскую удачу, ведь именно в этих местах добыл себе славу и золото знаменитый пират Морган!

— Мы отыграемся на испанцах, действуя в их глубоких тылах! — заявил генерал собравшимся у него старшим офицерам. — Готовьте патенты на чины и кошели для золота!

— Одному Богу известно, что из всего этого получится! — заметил Нельсон, покинув совещание у губернатора.

С целью завоевания плацдарма в Центральной Америке Даллинг решил направить отряд в полтысячи человек. Высадка планировалась в районе нынешней Никарагуа. Поднимаясь по течению реки Сан-Хуан и захватив одноименный испанский форт на реке, англичане должны были дойти до тихоокеанского побережья, перерезав важные коммуникации, связывающие испанские колонии в Центральной и Южной Америке.

План Даллинга был превосходен по замыслу, однако трудновыполним на практике: генерал-губернатор высчитывал все по карте, не принимая во внимание местные условия: трудность продвижения по джунглям, лихорадку и ядовитых змей.

В начале 1780 года Нельсон получает приказание адмирала Паркера перевезти отряд в устье реки Сан-Хуан.

Из воспоминаний командира отряда подполковника Полсона:

«Светловолосый мальчик явился ко мне на небольшом фрегате… В течение двух-трех дней он проявил себя и после этого руководил всеми операциями».

Во главе небольшого отряда транспортов «Хинчинбрук», которым командовал Нельсон, покинул Ямайку. Переход к месту высадки прошел на редкость спокойно. Единственными событиями за время плавания стали смерть от застарелой болезни армейского сержанта, которого тут же и погребли по морскому обычаю, а также публичная порка матроса и морского пехотинца за нерадивость.

Высадив десант, Нельсон должен был вернуться на Ямайку. Но молодой капитан нарушает адмиральский приказ. Факт сам по себе удивительный! Едва став капитаном, в первом же самостоятельном предприятии проигнорировать приказ главнокомандующего! Впоследствии Нельсон оправдывал это своеволие тем, что, высадив десант, узнал: солдаты и армейские офицеры не имеют ни малейшего представления, как плыть по реке. Поэтому Нельсон решает им помочь и самовольно остается при отряде, оставив «Хинчинбрук» без капитана и нескольких десятков матросов, которых взял с собой.

В то, что солдаты и армейские офицеры не умели передвигаться на гребных лодках по реке, не слишком верится. Дело это не столь хитрое для взрослых и опытных мужчин. Это скорее всего надуманный повод. На самом деле Нельсон просто хотел поучаствовать в настоящих боях и отличиться. При этом он был твердо уверен в благожелательном отношении к себе главнокомандующего, которое не могло поколебать даже столь демонстративное неповиновение.

А вот мнение на сей счет русского биографа Нельсона В. Трухановского: «Строго говоря, Нельсон допустил самоуправство. Ведь его командование явно исходило из того, что, выполнив поставленную перед ним задачу, то есть доставив суда экспедиции к реке Сан-Хуан, Нельсон вернется на Ямайку на вверенном ему фрегате. Даже в те времена, когда инициатива командиров кораблей из-за отсутствия быстрой связи с начальниками была очень широкой, решение Нельсона, хотя и направленное на пользу делу, выглядело странно. Правда, командование впоследствии не ставило эту акцию в вину Нельсону, но через два столетия историки пытаются разобраться, почему Нельсон поступил таким образом.

Они приходят к выводу, что Нельсон считал речную экспедицию обреченной на провал без его участия. За время похода у него сложились хорошие отношения с подполковником Полсоном и другими офицерами, включая лейтенанта Деспарда. Нельсон, вероятно, рассчитывал, что если это предприятие увенчается успехом, то благоприятные последствия его и слава его участников будут огромны. Его, по-видимому, прельщала мысль, что он, рядовой капитан с Ямайки, будет командовать эскадрой на озере Никарагуа, которую, конечно, придется строить при благоприятном обороте событий. Он скорее всего даже мечтал войти в историю как офицер, который отрезал Северную Америку от Южной и сделал возможным захват Англией Новой Испании. Соблазнительны были еще и вполне возможные призовые деньги: ведь удача обещала огромную добычу».

Вместе с собой Нельсон захватил с фрегата два десятка матросов. Однако высадившихся на Москитном берегу участников экспедиции ждала первая неприятность: индейцы, посчитав, что англичане приплыли, чтобы обратить их в рабство, разбежались. Отказались от участия в предприятии и местные английские поселенцы во главе со своим старшиной Лури. Помимо всего прочего, они так и не обеспечили десантников, как было обговорено ранее, лодками и припасами. Пришлось брать таковые с фрегата.

Английский историк Том Покок пишет об этом так: «Постепенно Полсона осеняло, что прибытие регулярных войск на Москитный берег, политически выгодное для Лури, было совсем не желательным для поселенцев, ибо они опасались, что военные станут вмешиваться в их оживленную и доходную контрабандную торговлю с испанцами. Более того, поселенцы всячески запугивали и настраивали индейцев против экспедиции, уверяя, что ее цель — не разграбить испанские поселения, а захватить побольше индейцев, отвезти их на Ямайку и продать там как рабов».

Кроме этого, на редкость неудачно было выбрано и время начала экспедиции. Десант высадился в устье Сан-Хуана в самом конце сухого сезона, в апреле, когда река была еще настолько мелкой, что солдатам пришлось до изнеможения тащить лодки на себе. Как могли на этом этапе экспедиции проявиться морские познания Нельсона, совершенно непонятно.

До глубокой воды добрались только у острова Сан-Бартоломео. И сразу же наткнулись на испанское укрепление. Не дав испанцам опомниться, Нельсон повел своих матросов в атаку. Внезапность обескуражила испанцев, и они сдались без всякого сопротивления. Несмотря на то что со стороны противника не было сделано ни одного выстрела, именно атаку Сан-Бартоломео английские историки считают боевым крещением Нельсона и его первым военным успехом. Не страдая излишней скромностью, герой нашего повествования написал об этом бое в письме отцу так: «Я высадился на вражеской заставе… и обеспечил нашу победу».

Справедливости ради необходимо отметить, что о главной роли в захвате испанского редута потомкам известно исключительно от самого Нельсона. Трагическое развитие дальнейших событий привело к тому, что свидетелей того боя, кроме самого Нельсона, в живых не осталось. К тому же вполне вероятно, что немногочисленные испанцы вообще не помышляли о сопротивлении. Именно поэтому они и сдались, едва увидев сотни приближающихся к ним англичан.

Однако главная цель экспедиции — форт Сан-Хуан находился на шестнадцать миль выше по реке. Взять форт следовало любой ценой, ибо он прикрывал дорогу к озеру Никарагуа и городам Гренада и Леон. Не доходя двух миль до форта, нападающие выгрузили с лодок свои припасы и дальше тащили их уже на себе через джунгли. Во время этого тяжелого перехода Нельсон едва не погиб. В гамак, в котором он отдыхал, заползла одна из самых ядовитых местных змей. Она проползла по лицу безмятежно спавшего капитана и свернулась кольцом в его ногах. На счастье Нельсона, змею вовремя заметили индейцы-проводники, которые осторожно разбудили капитана, а потом убили нарушительницу спокойствия.

Когда англичане подошли к форту, в котором и не догадывались о нависшей опасности, Нельсон предложил командиру отряда атаковать испанцев, используя фактор внезапности. Но тот отказался, побоявшись больших потерь, и начал методично готовиться к штурму. Так были потеряны десять бесценных дней. В это время начался сезон дождей. Люди десятками заболевали малярией.

Что касается Нельсона, то он оказался совершенно лишним: его знания военно-морского дела здесь нужны не были. Биографы пишут, что он помогал расставлять пушки. Однако и в этом роль Нельсона не могла быть значительной, ибо он обладал куда меньшими познаниями в деле осады сухопутных крепостей, чем армейские офицеры.

И снова Нельсон был рядом со смертью, когда напился воды из озерца, где плавали ветви ядовитого дерева манцинеллы. Отравление было чрезвычайно сильным, но выручили индейцы, знавшие противоядие. Когда же Нельсон немного оправился от отравления, его свалила сильнейшая дизентерия.

В это время в лагерь доставили приказ адмирала Паркера, чтобы Нельсон немедленно возвращался на Ямайку и принял под свое командование фрегат «Янус», капитан которого умер.

Нельсон покидал лагерь в самый канун штурма. Думается, что ему очень хотелось принять в нем участие, однако второй раз проигнорировать приказ адмирала он уже не решился. Здоровье Нельсона тоже оставляло желать лучшего: с почтового шлюпа на Ямайке его уже сносили на руках.

О том, как далее развивались события возле форта Сан-Хуан, пишет английский историк Г. Эджингтон: «Крепость сдалась после сражения, длившегося несколько дней, на что ушли последние силы осаждавших. Взяв город, они стали его пленниками: большая часть людей заболела смертельной желтой лихорадкой, но в форте не было никакой медицинской помощи. Вокруг была неописуемая грязь, всюду валялись трупы людей и животных. Когда наконец среди руин организовали госпиталь, не нашлось людей, способных в нем работать, и, кроме того, большая часть лекарств и медицинских принадлежностей оказалась потерянной во время перехода через джунгли. А потом даже захоронение мертвых превратилось в непосильную задачу, тела просто сбрасывали в воду или оттаскивали в джунгли, где они лежали до тех пор, пока за них не брались звери и птицы… Если схватка с испанцами продолжалась всего несколько дней, то на борьбу со страшными тропическими болезнями ушло целых пять месяцев, после чего немногие оставшиеся в живых покорились судьбе. Те пять человек, у которых каким-то образом выработался иммунитет против смертельных тропических хворей, остались в Сан-Хуане в роли символического гарнизона. Они решили охранять форт, пока испанцам не придет охота отбить его в конце сезона дождей. Итак, вся эта операция вылилась в бессмысленную потерю несчастных людей, заброшенных во враждебную страну. В джунглях погибли сотни солдат, доставленных Нельсоном на „Хинчинбруке“. Только десяток избежали смерти от „желтого Джека“ и других тропических болезней. Если бы Нельсон остался с ними, его слабый, уязвимый организм скорее всего не выдержал бы испытаний, и вовремя присланный с Ямайки приказ спас ему жизнь».

Здесь необходимо отметить следующее. В английском, да и во всех других флотах того времени степень старшинства капитана определялась количеством орудий на его судне. Самые младшие получали под свое начало, как правило, самые слабые суда. На «Хинчинбруке» было установлено 32 орудия. Фрегат этот был не слишком сильный, но ведь и его капитан был, согласно капитанской Табели о рангах, самым молодым не только по возрасту, но и по заслугам. Однако не успел Нельсон даже как следует вступить в командование 32-пушечным «Хинчинбруком», как его уже переводят капитаном на 44-пушечный «Янус». Это было явное повышение в должности. Для такого повышения надо было иметь хоть какие-то заслуги. Увы, таковых у Нельсона пока не наблюдалось. Не считать же заслугами неподчинение адмиральскому приказу, захват редута, который и не думал сопротивляться, и заболевание дизентерией. А вот повод для недовольства вполне мог быть, ведь в джунглях бесполезно погибли почти все 200 взятых в экспедицию по прихоти Нельсона матросов. Однако ничего подобного не происходит. Нельсона, наоборот, значительно повышают в должности.

На «Янусе» Нельсон так и не появился, лишь формально принял дела. Больной капитан лечился в доме своего благодетеля адмирала Паркера, а леди Паркер лично исполняла при больном роль сиделки. Думается, что госпожа адмиральша занималась выхаживанием далеко не всех подчиненных своего мужа. Чета Паркеров искренне любила Нельсона и считала его едва ли не своим сыном.

Несмотря на всю заботу главнокомандующего и его жены, Нельсон так до конца и не поправился. И без того не слишком сильный организм был очень сильно ослаблен тяжелой болезнью. Кроме этого, в данном районе никаких активных боевых действий уже не планируется. Гораздо меньше стало и возможности обогатиться за счет призов. Американцы и испанцы стали куда осторожнее, и теперь захват даже маленькой шхуны рассматривался как несомненная удача, тогда как годом ранее на нее никто бы и не взглянул. А потому вскоре Нельсон подает прошение об отпуске по болезни.

— Сэр, — просит он адмирала Паркера, — будучи последние месяцы очень нездоров, я прошу вас любезно разрешить мне отправиться в Англию!

Паркер не возражает и подписывает прошение своего капитана.

С первым попутным судном его отправляют в Англию. В своих воспоминаниях Нельсон писал: «Со здоровьем у меня было так плохо, что пришлось отплыть в Англию на „Лайоне“ с капитаном Уильямом Корнуоллисом; его внимание и забота спасли мне жизнь».

Капитанский дебют Нельсона оказался, таким образом, достаточно неудачным.

* * *

Добравшись до Англии, Нельсон сразу же отправляется в курортный городок Бат, столь любимый его отцом. Состояние молодого капитана было ужасное: у него на некоторое время даже отнимаются ноги и приходится нанимать носильщиков. Нельсон мучительно переживает свою беспомощность. Лечащий врач, проникнувшийся уважением к молодому капитану, отказался даже от части своего гонорара.

Своему бывшему начальнику, а теперь и другу капитану Локеру Нельсон писал в те тяжелые для себя дни: «Приехав сюда, я был так болен, что не мог сам подниматься с постели и испытывал невыносимую боль при малейшем движении. Однако, благодаря Богу, сейчас я на пути к выздоровлению. Трижды в день принимаю лекарство, столько же раз пью целебную воду, принимаю ванны через день — я уж не говорю о том, что совсем не пью вина, что, по-моему, хуже всего».

Еще одно письмо: «Я отдал бы все, чтобы снова быть в Порт-Ройале. Здесь нет леди Паркер, а слуги не обращают на меня никакого внимания, и я валяюсь как бревно».

Выздоровление шло крайне медленно. Однако Нельсон не терял оптимизма. Зимой 1781 года, едва начав ходить, он уже пишет: «Здоровье мое почти полностью восстановилось, я превосходно владею конечностями, не считая левой руки, — затрудняюсь сказать, что с ней такое. От плеча до кончиков пальцев она как полумертвая, но врачи уверяют, что это ненадолго».

Нельсону нравится в курортном Бате, и он совсем не хочет возвращаться в дождливый Лондон. Брат Уильям зовет его погостить к себе в Норфолк. Дело в том, что перед смертью дядя Морис Саклинг завещал все свое немалое состояние детям покойной сестры. А потому и Уильям, и сестры Нельсона получили весьма приличное наследство и стали достаточно обеспеченными людьми.

Нельсон отказывается от приглашения брата. Понять его можно. Он по-прежнему самый младший из всех реестровых капитанов флота и к тому же не успел ничем себя проявить. Как знать, может, вот-вот закончится война, а он так и не сможет отличиться. Однако болезнь все еще дает о себе знать.

Кроме этого, Нельсона ждет и новая большая проблема, с которой он никогда раньше не сталкивался. На его просьбу в Адмиралтейство о предоставлении соответствующей должности следует ответ, что для Нельсона нет вакансии. При жизни дяди Мориса такого никогда не могло быть. Ответ из Адмиралтейства — первый звонок, что теперь у Нельсона более нет связей в высших флотских сферах. Теперь он такой же, как и все. В письме Уильяму Нельсон жалуется: «Я говорил вчера с лордом Сэнуиджем, и он не смог сказать, когда меня возьмут на службу. Ты на это скажешь: „Так почему бы тебе не приехать в Норфолк?“ Отвечаю: у меня совсем не действует левая рука, почти в таком же состоянии левая нога. Лечащий меня доктор Адейр, знаменитый лондонский хирург, подает надежду, что через несколько недель это пройдет; тогда я обязательно приеду в Норфолк и поживу до тех пор, пока не получу работу. Когда будешь писать отцу, не передавай ему моих сетований; я знаю, что они его расстроят, и это никому не поможет».

Спустя некоторое время Нельсон все же переезжает к брату. В одной из бесед Уильям доверительно сообщает ему, что решил стать судовым священником. Это приводит Горацио в ужас. Он прекрасно знает, насколько тяжела и неблагодарна служба священником на английском флоте. Это совсем иное, чем сельский приход с почтительной паствой. На судне священник находится в окружении не слишком-то почитающей Бога публики, которая на полном серьезе верит в то, что присутствие священника на борту обязательно приведет всех к несчастью. Помимо этого, судьба судового священника полностью в руках капитана. Попадется умный и богобоязненный — значит, повезло, попадется жестокий и богохульствующий — не возрадуешься. Да и оклад судовых священников был намного ниже, чем у их береговых коллег. Но сколько ни приводил младший брат аргументов, старший оставался непреклонным и твердо желал пробудить доброе начало в черствых матросских душах. Братья так и не пришли в этом вопросе к согласию. Каждый остался при своем мнении.

Наконец Нельсону предложили должность. Это был 28-пушечный фрегат «Албемарль», старое французское торговое судно, год назад захваченное англичанами и наскоро переоборудованное в крейсер. Разумеется, старик «Албемарль» не шел ни в какое сравнение с «Хинчинбруком» и «Янусом», но выбирать не приходилось. Нельсон был рад и этому. Разумеется, он чувствовал себя обиженным, разумеется, он мечтал вновь вернуться на Ямайку под крыло адмирала Паркера, однако Адмиралтейство рассудило иначе, и «Албемарль» был оставлен в северных водах.

К этому моменту обострились отношения между Англией и Данией. Войны еще не было, но оба государства находились в состоянии вооруженного нейтралитета.

Пока старое судно заканчивали переоборудовать в боевой фрегат, здоровье Нельсона вновь ухудшилось. Несколько недель он провалялся в своей каюте, пока понемногу не пошел на поправку.

«Албемарль» был направлен к датским берегам и едва достиг их, как на фрегат прибыл офицер от датского адмирала. На вопрос офицера, что это за судно и с какими целями прибыло, Нельсон гордо заявил:

— Это корабль его величества короля Британии. Вы вольны пересчитать орудия на его борту, и хотя их не слишком много, однако передайте своему адмиралу, что в случае необходимости все они могут отлично стрелять!

С большим трудом Нельсону разрешили сойти на берег. Не теряя времени, он собирал сведения, которые могли пригодиться в случае начала войны между державами. Вскоре «Албемарль» был отозван в Англию.

Плавание по штормовому Северному морю показало низкие мореходные качества старого судна. Из-за явной ошибки в проекте мачты «Албемарля» оказались чересчур длинными, и фрегат был очень неустойчив. Чтобы устранить этот серьезный недостаток, снова пришлось становиться в ремонт. Но даже после него «Албемарль» Нельсону не нравился.

— Строившие судно французы сумели научить его только одному — быстро удирать от врага! — частенько говорил он своим друзьям относительно боевых качеств своего неудачного судна.

Однажды бедняга «Албемарль» едва не погиб. Когда Нельсона не было на судне, внезапно начался сильный шторм. Вдобавок ко всему на «Албемарль» налетело сорвавшееся с якоря ост-индское торговое судно, «Албемарль» тоже сорвался с якоря, и его понесло прямо к коварной мели Гудвин-сэндз. В это время Нельсон метался по берегу и сулил любые мыслимые деньги рыбакам, чтобы те доставили его на борт судна. Однако желающих рисковать жизнью в штормовом море не находилось. Наконец один из лодочников согласился доставить капитана за пятнадцать золотых гиней (сумма по тем временам огромная). Добравшись до «Албемарля» и вступив в командование судном, Нельсон успел его спасти от почти неминуемой гибели.

Тем временем французы перебросили к берегам Вест-Индии крупные силы. Во главе их был поставлен толковый и решительный вице-адмирал д'Эстен. В июне 1779 года он нападает на Гренаду и захватывает ее, а затем отбивает нападение британской эскадры адмирала Байрона (деда знаменитого поэта). Однако вскоре при совместном с американскими повстанцами штурме Саванны д'Эстен был тяжело ранен. В декабре 1779 года храбрый французский контр-адмирал Ля Мот-Пике на рейде Порт-Ройала блестяще отбивает нападение адмирала Паркера на конвой. Затем храбрый Ля Мот-Пике дает еще одно удачное сражение у Сан-Доминго. Не менее удачно действовала против англичан и эскадра контр-адмирала де Гюишена. В помощь французам перебросили в Вест-Индию большую эскадру адмирала Солано и испанцы.

А англичан у американских берегов продолжали преследовать неудачи. Положение дел не смог изменить даже прибывший из метрополии знаменитый адмирал Родней. Первая же его попытка овладеть островом Сент-Винсент закончилась полным провалом.

А Нельсон продолжал нести нелегкую конвойную службу. Зимой 1781 года «Албемарль» вместе с парой других фрегатов вел огромный — в 260 вымпелов — конвой из Дании в Грейт-Ярмут. Переход проходил в условиях непрерывного шторма, и к месту назначения дошли всего 110 судов. Остальные отстали, часть из них погибла. Адмиралтейство выразило военным капитанам свое неудовольствие.

Служба на Северном море Нельсону не нравилась.

— После тропиков меня пытаются испытать холодом! Но я плохо переношу как первое, так и второе! — не раз жалуется он в это время своим товарищам.

Однажды удача вроде бы улыбнулась Нельсону, он получил приказ принять на борт восьмимесячный запас продовольствия. Это могло означать только предстоящее дальнее плавание. По всем признакам предстоял поход к берегам Индии, где французская и голландская морская торговля еще процветала. Нельсон ликовал. В предвкушении будущих призов приободрились офицеры и команда. Но надежды не сбылись. В одну из штормовых ночей сорвался с якоря стоявший рядом с «Албемарлем» торговый транспорт и налетел на фрегат. На починку повреждений ушло три месяца. За это время Адмиралтейство заменило «Албемарль» другим фрегатом, и тот убыл в индийские воды ловить богатых торговцев.

К большому неудовольствию. Нельсона, его судно хоть и находилось не слишком далеко от основного театра военных действий, однако к настоящим боевым делам не привлекалось. А тем временем совсем недалеко гремели пушки линейных флотов, там решался вопрос об окончательном господстве в американских водах.

* * *

Когда в 1782 году Джон Клерк проанализировал все морские сражения за последние столетия и дал свои рекомендации для достижения победы, это было воспринято как дерзкое вторжение чужака в святая святых английского адмиралитета, но именно оно оказало самое большое влияние на английский флот за многие столетия и предопределило многие победы недалекого будущего. Дело в том, что в семнадцатом столетии тактика парусных флотов получила свою завершенность. Адмиралы Рюйтер, Турвиль, Дюнкен и герцог Йоркский создали так называемую классическую тактику, что являлось для их времени большим прогрессом. Был определен боевой порядок кораблей, позволяющий наилучшим образом использовать бортовую артиллерию и уклоняться от брандеров. Отныне все искусство командующего сводилось к тому, чтобы «выиграть ветер» — занять наветренное положение, и, держа свои корабли на траверзе кораблей противника, сближаться с ними. Однако шло время, и наступил момент, когда старые догмы стали обузой. Все дело было в том, что слабость носового огня и ограниченность угла стрельбы орудий ставили обороняющегося в чрезвычайно выгодные условия, так как позволяли во время сближения поражать атакующего всем бортом, тогда как тот мог отвечать только частью орудий. Именно поэтому большинство генеральных столкновений стали носить крайне нерешительный характер и не приводили к полному разгрому противника. Чиновник Клерк, изучив все предыдущие сражения, сделал ошеломляющий вывод: необходимо самым решительным образом отказаться от установившихся догм! Надо не бояться ломать строй, давать инициативу капитанам, и пусть даже сражение обратится в одну большую свалку, успех все равно будет на стороне атакующего. Главный принцип Клерка — не равномерное распределение всех сил в соответствии с силами противника, а сосредоточение их на направлении главного удара. Особое внимание при этом Клерк уделял внезапности и инициативе. Своими идеями он поделился с несколькими друзьями, среди которых, к счастью, оказался и капитан Дуглас, только что назначенный флаг-капитаном к адмиралу Роднёю в Вест-Индию. Для Дугласа идеи Клерка стали откровением. До этого он уже участвовал в нескольких сражениях с французами, которые именно в силу слепого следования старым догмам так и не увенчались успехом. Теперь Дуглас понял, что нашел ответы на все мучившие его ранее вопросы!

В апреле 1782 года неподалеку от Доминики произошло генеральное столкновение английского и французского флотов, вошедшее в мировую историю как Доминиканское сражение.

Пытаясь усилить свое превосходство в борьбе за Вест-Индию, французы решили захватить Ямайку. Для штурма острова были посланы транспорты с десантом, прикрытие которых осуществлял адмирал де Грасс с тридцатью тремя линейными кораблями. На перехват конвоя и неприятельского флота устремился адмирал Родней с тремя десятками линейных кораблей. 9 апреля имела место непродолжительная вялая перестрелка, за тем флоты разошлись и еще три дня маневрировали, стремясь занять наветренное положение. Утром 12 апреля французский флот без определенного строя при слабом зюйд-остовом ветре левым галсом двигался в южном направлении. Юго-западнее французов маневрировали англичане, следовавшие на северо-восток. Чтобы заставить де Грасса спуститься под ветер, Родней послал четыре корабля в погоню за поврежденным французским кораблем, который буксировал фрегат. Стремясь защитить свой корабль, де Грасс начал сближение с английским флотом, выстроившись в боевую линию. Родней, полагая, что теперь он получил возможность выйти на ветер, также начал выстраивать свой флот в линию баталии, а заодно отозвал посланные в погоню корабли. Однако в это время изменился ветер и французы смогли пересечь курс английского флота перед самым носом головного корабля и вновь заняли наветренное положение. Но Родней уже решил принять бой и не желал отступать. В запасе у него был и очень неприятный для французов сюрприз — только что изобретенные каронады, позволявшие с небольшого расстояния буквально сметать огнем матросов с палубы. Подойдя к линии французских кораблей, английский авангард завязал оживленную перестрелку. Двигаясь контркурсами, противники осыпали друг друга ядрами. В это время флаг-капитан Дуглас почти на коленях умолял своего командующего Роднея решиться прорезать линию неприятельских кораблей именно так, как рекомендовал в своей брошюре Джон Клерк.

— Это весьма опасно и противоречит всем правилам! — отнекивался Родней. — К тому же если в этом случае нас постигнет неудача, то лорды Адмиралтейства снесут мне голову за самоуправство!

— Но если вы одержите победу, то ваше имя останется в веках! — не унимался Дуглас.

И тогда Родней решился применить на практике теоретическую разработку никому не известного портового чиновника. Так был впервые использован тактический прием Джона Клерка!

Когда флагманский корабль Роднея поравнялся с четвертым французским кораблем в линии, следовавшим сразу же за флагманом де Грасса, Родней развернул свой корабль круто к ветру и прорезал линию французских кораблей. За Роднеем последовали пять ближайших к нему кораблей. Шестой прорезал французскую линию в другом месте, причем за ним последовали все остальные английские линкоры. Манёвр дал совершенно неожиданные даже для самих англичан результаты. Корабли французского арьергарда сбились в кучу и сразу же подверглись огню впервые примененных каронад, огонь которых на малых дистанциях был особенно губительным. Обстреливаемые со всех сторон, французы начали беспорядочно отступать. Вскоре весь французский флот пришел в полное замешательство и обратился в бегство. Родней начал преследование. Призами победителю стали пять линейных кораблей. Только наступившая ночь спасла французов от полного разгрома.

Ямайка была сохранена в неприкосновенности, а французы посрамлены.

К чести Роднея, он сразу же заявил, что истинным вдохновителем победы был его флаг-капитан. Что же касается Дугласа, то он, в свою очередь, отметил:

— Я лишь рекомендовал своему командующему применить на практике советы Джона Клерка!

— Это еще кто такой? — удивились британские моряки и взялись листать скромную брошюру скромного чиновника, чтобы учиться воевать по совершенно иным правилам.

Англия ликовала, узнав о победе при Доминике. Родней в одно мгновение стал национальным героем. Имена участников Доминиканского сражения были у всех на устах. На участников боя пролился настоящий дождь наград. Можно только представлять, как кусал локти Нельсон, когда узнал, что удача обошла его стороной и вместо того, чтобы пожинать победные лавры, он вынужден прозябать где-то вдали от главных событий. Думается, что в это время со скромным трудом Джона Клерка познакомился и Нельсон. Порукой тому вся его последующая боевая деятельность и как капитана, и как флотоводца.

Весной 1782 года «Албемарль» был назначен в состав блокадной эскадры в Квебек. Врачи отговаривали Нельсона от этого плавания, считая, что долгое пребывание в холодном климате может вызвать рецидив болезни. Друзья советовали Нельсону обратиться к только что назначенному лордом Адмиралтейства адмиралу Кеппелю. Однако Нельсон никого и ни о чем просить не стал. Возможно, потому, что побоялся вообще остаться без капитанской должности. Он мечтает о подвиге и славе.

Из письма Нельсона: «Вы знаете, что на родине меня почти ничто не интересует, имя Нельсона там едва ли известно. Но в один прекрасный день все может измениться, нужно лишь дождаться случая».

С отплытием «Албемарля» к канадским берегам начинается новая страница жизни капитана Нельсона.

* * *

Прибыв в Квебек, «Албемарль» включился в несение блокадной службы. Здесь впервые проявилось достаточно либеральное отношение Нельсона к контрабандистам. Сострадание лишило Нельсона достаточно большой суммы призовых денег. Такое поведение капитана особого понимания у команды не вызывало, однако в целом матросы Нельсона уважали, а потому особого ропота не было.

Вот лишь один достаточно типичный для этого периода жизни Нельсона случай. Крейсируя у канадского берега, Нельсон остановил американскую рыболовную шхуну. Задержанное судно считалось вполне законной добычей, и Нельсон, высадив на него призовую партию и забрав на свой корабль шкипера Натаниела Карвера, который был одновременно и хозяином шхуны, направился в Квебек. Однако, увлекшись, Нельсон впервые забрался далеко на север и теперь опасался, как бы не сесть на какую-нибудь не нанесенную на карты мель. Поэтому он обратился с просьбой к хозяину шхуны послужить ему лоцманом. Тот согласился и прекрасно справился со своими обязанностями. Общее дело, как известно, быстро сближает людей. За время совместного плавания Нельсон и Карвер успели о многом переговорить, и шкипер поведал капитану, что старенькая шхуна — единственное достояние его семьи, лишившись которого, она пойдет по миру. Расчувствовавшись, Нельсон вернул шкиперу его шхуну и написал письмо ко всем капитанам-соотечественникам, чтобы они не задерживали шкипера, оказавшего английскому флоту весьма важную услугу.

Несколько месяцев спустя и Нельсон, и его команда, патрулируя берега возле Бостона, заболели цингой. Узнав об этом, Карвер прислал на «Албемарль» нескольких овец, корзины с битой домашней птицей и свежую зелень. Этот щедрый дар буквально поднял людей на ноги. Но и на этот раз Нельсон не остался в долгу. Несмотря на возражения шкипера, он настоял, чтобы тот получил все причитающиеся за продукты деньги.

Впоследствии благодарный шкипер Карвер повесил охранное письмо Нельсона на стене в своей квартире, а когда бывший капитан «Албемарля» стал знаменитым, охотно рассказывал всем желающим о своем знакомстве с ним.

Случались встречи и не столь приятные, как с благородным Карвером. Однажды у берегов Бостона «Албемарль» напоролся на французскую эскадру из четырех линейных кораблей и фрегата. Французы попытались захватить, как им казалось, достаточно легкую добычу. Нельсону было совершенно ясно, что в открытом море от погони ему не уйти, и решил воспользоваться близлежащей отмелью Сент-Джордж, памятуя о малой осадке своего легкого судна. Расчет оказался верным. Линейные корабли отстали, но фрегат достаточно долго преследовал «Албемарля», пока Нельсон все же не сумел оторваться.

Всю осень 1782 года Нельсон провел в Квебеке, где приходил в себя от перенесенной цинги. Вопреки предостережениям врачей климат Канады пошел ему на пользу. Из письма Нельсона отцу: «Здоровье — это величайшее благо, которым мне не удавалось насладиться, пока я не попал в прекрасную Канаду. Она произвела во мне поистине удивительную перемену».

В Квебеке Нельсон встретил свою первую любовь. Ею стала 16-летняя дочь начальника военной полиции города Мэри Симпсон, очень спокойная и уравновешенная девушка. Они познакомились во время отдыха Нельсона в Квебеке.

Английский историк Г. Эджингтон пишет о первом романе Нельсона: «Он был просто ошеломлен, увидев ее: повсюду ходил за ней, как осиротевший щенок, а находясь рядом, не спускал с нее глаз. Он пользовался любым предлогом, чтобы побыть в ее обществе. Мэри казалось, что симпатичный капитан подстерегает ее на каждом шагу. Она понимала, что заполнила всю его жизнь, и получала от этого удовольствие. Правда, ее смущали пылкость чувств и избыток внимания, которые он на нее обрушил.

Из дошедших до нас за тот период писем ясно, что он никогда еще не испытывал подобных чувств. И как это ни странно для тех беспутных времен, когда замужние женщины не считали проступком свидание с мужьями своих подруг, Нельсон не имел никакого опыта в амурных делах. Воспитание в семье священника сделало его пуританином. Кроме всего прочего, бездумные интимные отношения между его друзьями и их подругами, отъявленная распущенность портовых проституток Чатема и Портсмута — все это внушило ему отвращение к физической близости. Его пока что дремлющая сексуальность угасла, когда он думал о тех грязных шлюхах, к которым бежали матросы и офицеры, едва получив увольнение на берег. Однако такое восприятие жизни не замутило образов совсем иных женщин — тех небесных созданий, чей духовный мир выше мужского разумения, которым можно поклоняться. Из них получались достойные жены и матери.

Мэри Симпсон была для него такой женщиной. Смятенные чувства новичка — настолько же неопытного в жизни, насколько он был опытен в мореплавании, — завлекли молодого Нельсона в ловушку, которая часто подстерегает моряков. Он привык месяцами болтаться на волнах, не видя ничего, кроме загрубевших лиц матросов. Сойдя на берег, такой человек встречает изящное существо, все в оборочках, и бросается, как в омут, в эту внезапную, придуманную любовь — удел всех одиноких и обездоленных.

Он мечтал, что увезет Мэри в Бернем-Торп и она станет его мадонной в мирном сельском Норфолке. Воображение рисовало картину венчания, которое совершит его отец в сельской церкви, и толпу родственников, умиляющихся по поводу этой красивой пары, их идиллическую жизнь. В присутствии же Мэри, очарованный ее красотой, Нельсон был скован и застенчив и никогда не говорил ни о своей любви, ни о дальнейших планах на жизнь».

Спустя месяц после знакомства с Мэри Нельсон объявляет своему новому другу, преуспевающему купцу и судовладельцу Александру Дэвисону, что решил оставить военно-морскую службу и просить руки мисс Симпсон. Александр Дэвисон был почти ровесником Нельсона, но куда более опытным в делах житейских и любовных. Для начала он пытался образумить своего друга Горацио, говоря, что любовь к женщине не стоит любви к флоту. Затем, когда это не помогло, деликатно предложил Нельсону проверить силу своих чувств в разлуке. Однако Нельсон был почти невменяем.

— Что мне теперь флот и что мне теперь карьера, когда я нашел настоящую любовь! — в восторге говорил он Дэвисону. — Я брошу к ногам моей прекрасной Мэри все, что у меня есть!

— Ну а любит ли тебя Мэри? — поинтересовался Дэвисон.

— Вообще-то я не спрашивал! — признался Нельсон. — Но ведь зато я люблю ее!

После долгих уговоров Дэвисону все же удалось уговорить друга отправиться в новый порт приписки «Албемарля» — в Нью-Йорк, а заодно испытать истинность своих чувств.

Расставшись с Дэвисоном, Нельсон нанес прощальный визит Мэри и отправился к себе на фрегат. Там им снова овладело сомнение, и он провел бессонную ночь, вышагивая из угла в угол по своей каюте.

Когда же утром Дэвисон приехал в порт, чтобы проводить друга, отплывавшего на «Албемарле» в Нью-Йорк, то был поражен: от фрегата к берегу спешила шлюпка, в ней при всем параде восседал Нельсон, который ехал делать предложение Мэри. По счастью, Дэвисону удалось перехватить влюбленного и после долгой вразумительной беседы заставить его отказаться от своего опрометчивого решения. В конце концов Нельсон согласился вернуться на «Албемарль» и в самом мрачном состоянии отплыл в Нью-Йорк.

Зимняя Атлантика непрерывно штормила, и вскоре тосковать Нельсону уже просто не было времени. Об этом плавании он впоследствии писал: «Ничего не скажешь — приятная работенка в это время года, когда паруса промерзают до самых рей».

В ноябре 1782 года фрегат бросил якорь в двадцати милях южнее Манхэттена. Познакомившись с нравами нью-йоркской английской общины, Нельсон испытал настоящий шок.

— Их ничего не заботит, кроме денег! Они ничем не интересуются, кроме денег! Они даже не могут говорить ни о чем более, как о деньгах! — с возмущением говорил он своим офицерам. — Боже мой, что это за страна! Дай им волю, они, вероятно, скупили бы весь мир!

В Нью-Йорке «Албемарль» поступил в распоряжение адмирала Дигби, также известного на весь английский флот своей патологической любовью к деньгам. При первой же встрече между новоприбывшим капитаном и командующим произошел следующий диалог.

Дигби:

— Нью-Йорк весьма подходящее место для тех, кто любит трофеи. Если вы не станете терять время попусту, то у вас будет прекрасная возможность разбогатеть!

Нельсон:

— Возможно, что все обстоит именно так, сэр. Зато Вест-Индия больше подходит для тех, кто думает о чести!

Было очевидно, что служить вместе таким разным людям будет трудно. И вновь Нельсон использует старые связи своего покойного дядюшки. На его счастье, как раз в это время в Нью-Йорке приводил в порядок свои корабли лорд Худ. Узнав, что эскадра Худа назначена действовать в Вест-Индии, Нельсон отправляется с визитом к ее командующему, помня, что некогда Худ был очень дружен с Морисом Саклингом. Напомнив адмиралу о былой дружбе, Нельсон попросил его взять «Албемарль» под свое командование. Худ навел справки о профессиональных качествах Нельсона и согласился. Толковые капитаны ему были нужны. Затем командующие договорились между собой, и фрегат Нельсона перешел в подчинение к Худу. Так Нельсон уже самостоятельно нашел себе нового покровителя.

Вскоре Худ преподнес Нельсону весьма необычный сюрприз. Вызвав однажды его к себе на флагманский линкор «Барфлер», он представил ему молодого худощавого мичмана:

— Знакомьтесь, Горацио! Это принц Уильям! Я хочу, чтобы он послужил на вашем фрегате и вы стали хорошими друзьями!

Принц Уильям был не кем иным, как вторым сыном английского короля Георга III и будущим королем Англии Вильгельмом IV, вошедшим в британскую историю как «король-моряк».

Много лет спустя, уже после смерти Нельсона, принц Уильям напишет воспоминания о своей дружбе с ним, где отметит, что тогда, во время их первой встречи, его поразила мальчишеская внешность капитана.

Из воспоминаний будущего короля Вильгельма IV: «Когда Нельсон, капитан „Албемарля“, прибыл в своем баркасе, он показался мне мальчиком в форме капитана. Его одежда заслуживает подробного описания: на нем была парадная форма, отделанная галуном, прямые и длинные, не напудренные волосы собраны в жесткий гессенский хвост, полы старомодного камзола подчеркивали субтильность его фигуры и создавали тот самый эффект, который привлек мое внимание. Я никогда не видел ничего подобного и представления не имел, кто он и для чего прибыл. Однако, когда лорд Худ познакомил нас, мое недоумение рассеялось. Манеры и речь капитана Нельсона таили в себе великое обаяние; горячность, с которой он говорил о своей профессии, выдавала в нем человека необыкновенного. Я обнаружил, что он питает теплую привязанность к моему отцу и что он исключительно добр.

Честь служения королю и величие Британского флота волновали его до глубины души — волновали, когда он был простым капитаном „Албемарля“, и позже, когда его украшали вполне заслуженные награды».

Трудно переоценить ту услугу, которую Худ оказал Нельсону, сведя его с наследным принцем. По существу, он предоставил племяннику своего покойного друга возможность обеспечить себе отличную карьеру. Теперь Нельсону оставалось только подружиться с Уильямом.

Впоследствии английские историки будут высказывать достаточно различные мнения относительно этой дружбы. Однако факт остается фактом: что только было в его силах, адмирал Худ для Нельсона сделал.

Разумеется, Нельсон и принц Уильям подружились. Прошло совсем немного времени, и Нельсон как бы между прочим сказал своему новому другу, что хотел бы командовать линейным кораблем в эскадре лорда Худа. Об этом разговоре впоследствии вспоминал и сам принц. Уже знакомый нам Г. Эджингтон пишет об этом так: «Принц Уильям моментально попал под влияние Нельсона, умевшего тихим голосом убедить собеседника в своей правоте, и они стали друзьями. Нельсон признался, что ему хотелось бы командовать боевым кораблем в эскадре лорда Худа. Это желание, безусловно, было бы удовлетворено, если бы „перебранка“ с Францией не кончилась так быстро».

Что ж, Нельсон стремится максимально использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу. Перейти с 28-пушечного фрегата на линейный корабль — это невиданно даже для самых больших счастливчиков, ибо для этого надо перешагнуть через старшинство нескольких десятков заслуженных капитанов, ждущих своей очереди для столь престижного назначения. При этом Г. Эджингтон сообщает, что все бы именно так и случилось, однако Нельсону помешал «не вовремя» наступивший мир. Дело в том, что во время войны, на отдаленном театре военных действий можно было назначить Нельсона капитаном линкора в силу сложившихся особых обстоятельств и властью командующего отдельной эскадрой. В мирное же время такое назначение было просто невозможно, ибо должно было в обязательном порядке рассматриваться Адмиралтейством, а там всегда нашлось бы немало куда более старших по выслуге фрегатских капитанов.

 

Глава третья

В ВОДАХ ВЕСТ-ИНДИИ

Версальский мир не стал радостным для Англии. Несмотря на Доминиканскую победу Роднея, многочисленные поражения сухопутных войск в Америке от местных повстанцев заставили Лондон пойти на попятную. Англия была вынуждена признать независимость Соединенных Штатов Америки, отдать Испании Менорку и Флориду, а Франции — несколько островов Вест-Индии и часть своих владений в Индии и Африке.

Теперь Нельсон уже и не вспоминает о своем недавнем увлечении дочерью квебекского полицейского. Он всеми силами стремится как можно скорее проскочить как можно больше ступеней на длинной и трудной капитанской лестнице. Первая попытка, однако, не удалась.

Однако до окончательного подписания мирного договора с Францией Нельсон сумел все-таки отличиться. «Албемарль» продолжал нести службу в вест-индской эскадре, и его капитану наконец-то улыбается удача: он захватывает богатый приз — французское торговое судно с грузом, стоимостью в двадцать тысяч фунтов. Однако, к большому неудовольствию команды, добычей приходится делиться. Закон британского флота однозначен: если во время захвата приза в пределах видимости находились другие английские суда, то добыча делится на всех. В пределах же видимости «Албемарля» находились сразу несколько английских судов.

И все же лорд Худ предоставил своему любимому капитану возможность отличиться в настоящей боевой операции. Нельсон был поставлен во главе флотилии, которой было велено отбить захваченный французами остров Терке в Багамском архипелаге. Вначале англичане предложили французам сдаться. Те, естественно, отказались. Тогда последовала довольно сумбурная атака, которая была отбита без особого труда. Понеся значительные потери, англичане отступили. Задуманная красивая победа на деле обернулась позорной неудачей и вызвала немало толков в офицерской среде.

Под самый конец конфликта с Францией Худ дал Нельсону еще одну возможность показать себя. Так как «Албемарль» был построен на верфях Франции, французы часто принимали его за свой корабль. Поэтому, подняв белый флаг с золотыми лилиями Бурбонов, Нельсон отправился к острову Кюрасао, чтобы попытаться нарушить тамошние приморские коммуникации. Однако и французы тоже не даром ели свой хлеб: на прибрежных дорогах было совершенно пусто. Прокурсировав без всякой пользы пару недель, Нельсон в конце концов обнаружил французский катер. Не подозревая обмана, французы приблизились. На фрегате был знаток французского языка, а потому команду катера быстро расспросили о количестве и типе судов, стоящих в порту. После того как расспросы были закончены, команду катера пленили. Однако и здесь Нельсона ждала неудача: катер принадлежал к французской научной экспедиции и не имел ни малейшего отношения к военно-морскому флоту. Команду же маленького исследовательского судна составляли известные европейские ученые, занимавшиеся изучением морских водорослей в вест-индских водах. Извинившись и накрыв изысканный стол, Нельсон отпустил своих нечаянных пленников. С капитаном катера графом де Дюпоном они расстались почти друзьями и даже обменялись адресами на тот случай, если когда-нибудь доведется встретиться в мирной обстановке.

После окончательного объявления о прекращении боевых действий Худ поручил Нельсону сопровождать принца Уильяма в Гавану во время его официального визита на Кубу.

А затем последовал приказ Адмиралтейства о выведении фрегата «Албемарль» в резерв и расформировании его команды. Матросы встретили это известие криками восторга. Теперь они могли свободно наняться на торговые суда, где не было военной дисциплины и хозяева предлагали хорошие заработки. Для Нельсона же адмиралтейский приказ был настоящей катастрофой, ибо предполагал сокращение его должности и как следствие этого — нищенское существование на берегу на половинное капитанское жалованье. Впрочем, Нельсон проявил себя как настоящий капитан: при расчете команды он добился, чтобы его матросам были выплачены все деньги до последнего пенни, а это по тем временам было делом весьма не простым. В ответ на такую заботу матросы при прощании со своим капитаном в один голос заявили, что в случае новой войны они готовы служить с Нельсоном и идти вместе с ним на смерть. Такое тоже случалось в английском флоте восемнадцатого столетия не так уж часто.

Одному из своих друзей Нельсон писал в те не слишком радостные для него дни: «Я закончил войну, не разбогатев, но я надеюсь — и это подтверждает внимание, которое мне оказывают, — что на моей репутации нет ни единого пятнышка. Видимо, истинная честь всегда была мне дороже сокровищ».

Уже перед самым увольнением Нельсона с корабельной службы лорд Худ сделал для него последнее, что мог. Он взял любимого капитана с собой на прием в Сент-Джеймский дворец, где и представил его как молодого, талантливого и перспективного моряка самому королю Георгу III. Король удостоил взволнованного Нельсона беседы. Когда же Худ напомнил Георгу III, что Нельсон — это именно тот капитан, который сопровождал его сына в плавании на Кубу, то король милостиво пригласил капитана к себе в Виндзорский замок.

В Виндзорском замке Нельсон вновь встретился с принцем Уильямом, который был весьма обрадован встречей с товарищем по морской стезе. Принц только что вернулся из Вест-Индии и теперь, пользуясь наступившим миром, хотел совершить давно задуманную поездку по континентальной Европе.

Реальной сиюминутной пользы знакомство с королем Нельсону принести не могло. Однако могло оказаться полезным в перспективе, ибо короли такие же люди, как и все, и им свойственно более доверять тем людям, которые когда-то произвели на них неплохое впечатление и чьи имена у них на слуху. С этой точки зрения и визит к Георгу III, и продолжение отношений с принцем Уильямом были чрезвычайно важными для того, кто собирался сделать военно-морскую карьеру.

Там же в Лондоне Нельсона разыскал его старый и верный друг Александр Дэвисон, тот самый, который в свое время отговорил его от опрометчивой женитьбы на квебекской красавице. Разбогатев в Канаде, Дэвисон перебрался в Лондон, где выгодно вложил деньги и теперь намеревался открыть собственное дело. Друзья с улыбкой вспоминали прошлое.

— Надеюсь, что когда ты снова решишь покинуть флот из-за новой любви, то рядом с тобой вновь окажется верный друг! — поднял Дэвисон полный бокал вина.

— Я думаю, такого уже не случится никогда! — ответил Нельсон.

Пока у одного из друзей все складывалось более чем успешно, зато другой был, по существу, безработным, хотя и не слишком расстраивался на сей счет.

* * *

Несмотря на визит к королю, Нельсон никакой достойной должности для себя, как и следовало ожидать, от Адмиралтейства не добился. Дядюшку Саклинга там, разумеется, еще помнили, но уже не настолько, чтобы покровительствовать его племяннику. У каждого хватало и своих родственников. А потому Нельсон решил по примеру принца Уильяма отправиться посмотреть Европу, и в первую очередь Францию, где рассчитывал заняться изучением французского языка. Уже поднаторевший в военном деле, он понимал, что впереди еще не одна война с Францией, и, коль скоро он собирается делать карьеру, следует познакомиться и с языком аристократии. К тому же жизнь во Франции была дешевле, и Нельсону с его скромным жалованьем там было бы легче сводить концы с концами. В ту пору, сразу же после заключения мира 1783 года, во Францию хлынул настоящий поток англичан, стосковавшихся по Европе.

Настроение у нашего героя было прекрасное. Ему всего лишь двадцать пять, а он уже вполне заслуженный опытный капитан, которого принимал во дворце сам король. У него хорошая репутация, ему благоволит лорд Худ. Он молод, снова здоров, и впереди у него целая жизнь!

Испросив у Адмиралтейства отпуск по личным обстоятельствам, в конце октября 1783 года Нельсон вместе со своим товарищем капитаном Джеймсом Макнамарой, также оставшимся на берегу с половинным жалованьем, отправился во Францию. Перед отъездом Нельсон внимательно прочитал книгу Стерна «Сентиментальное путешествие», считавшуюся тогда лучшим путеводителем по Европе.

Первоначально друзья решили посмотреть Париж, а затем перебраться в более спокойную и дешевую Булонь. Уже в Кале, едва переплыв Английский канал, Нельсон был неприятно удивлен. Единственное, что ему понравилось во Франции, — это дешевая еда. Все остальное ему не понравилось. Брату Уильяму о своей поездке он писал: «Нам сказали, что мы едем со скоростью почтовой кареты, но я уверен, что на самом деле мы делали не больше четырех миль в час. Я славно веселился, глядя на форейторов, являющих собой нелепое зрелище в ботфортах, да еще в сочетании с тощими лошадьми. Кареты без рессор, а дороги по большей части вымощены, как лондонские улицы, и ты легко можешь себе представить, как нас растрясло, пока мы проехали всего лишь две с половиной заставы, то есть пятнадцать миль, до Маркиза».

Еще менее понравились Нельсону французские гостиницы: «Я предпочел бы хорошо вычищенный свинарник. Нас привели в комнату, где стояли две кровати с соломой вместо тюфяка; с огромным трудом хозяева нашли пару чистых простыней. На ужин предложили двух голубей, причем на грязной скатерти, и дали ножи с деревянными ручками. Как непохоже все это на милую Англию! Однако, вволю над всем посмеявшись, мы улеглись и крепко проспали до самого утра».

Похоже, Нельсону не нравилось во Франции абсолютно все! Даже ножи с деревянными ручками почему-то тоже вызвали раздражение. Думается, причина была совсем в ином. Нельсона всю его сознательную морскую жизнь воспитывали в ненависти к Франции как к постоянному конкуренту и противнику Англии. А потому, собираясь во Францию, он ехал туда не только из праздного любопытства, а чтобы лучше познакомиться с теми, с кем еще непременно придется воевать. В то, что война обязательно будет, Нельсон свято верил и скорее всего даже мечтал о ней как о единственной возможности сделать карьеру и прославиться.

Критический ум Нельсона успевал разглядеть многое: «Здесь нет средних классов; шестьдесят семей аристократов живут в городах, владея огромными землями вокруг них. Остальные бьются в нищете».

Прекрасный прием английским капитанам оказал старый знакомый Нельсона граф де Дюпон. Тот самый, что командовал научным катером у Кюрасао. Как истинный француз он предложил познакомить Нельсона с самыми рискованными красотками Парижа и ввергнуть его в водоворот любви и разврата. От красоток и водоворота Нельсон деликатно отказался.

Приехав в Булонь, Нельсон и Макнамара, к своему неудовольствию, увидели там толпы своих соотечественников, причем по большей части представителей весьма сомнительных профессий. Пришлось перебраться в более тихий Сент-Омер, который им сразу понравился.

Нельсон поселился в одной французской семье. Купил грамматику французского языка Шамбо. На титульном листе учебника он старательно вывел: «Горацио Нельсон начал изучать французский язык первого ноября 1783 года». На этом его занятия, собственно, и завершились. Причина для забвения французской грамматики была для его возраста весьма веская.

Биографы будущего адмирала считают, что к этому времени Нельсон серьезно влюбился в какую-то едва ему знакомую девицу. По крайней мере, аргументируя свой отказ от заманчивых предложений де Дюпона, который по-прежнему приглашал его повеселиться в Париж, он пишет брату: «Сердце мое надежно защищено от французских красавиц. Но я не могу сказать то же самое об одной английской леди, дочери священника, с которой я как раз собираюсь сегодня отобедать и провести день. У нее столько достоинств, что если бы у меня был миллион, не теряя времени предложил бы ей его. Но в настоящее время мои доходы слишком малы, чтобы думать о женитьбе, у нее тоже нет состояния».

Судя по тону письма, Нельсон вроде бы сделал некоторые выводы из своего былого романа с Мэри Симпсон. Но надолго ли хватит его благоразумия? К тому же на этот раз рядом с ним не было старого друга Александра Дэвисона. Впрочем, сто тридцать фунтов в год не давали оптимизма для создания семейного гнезда.

На сей раз объектом новой любви нашего героя стала некая мисс Эндрюс, старшая из двух дочерей английского священника, отдыхающего со своей семьей во французском курортном городке Сент-Омер.

Будучи прекрасным тактиком, Нельсон действовал весьма разумно. Свои отношения с понравившейся ему девушкой он начал со знакомства с ее семьей. Очаровать главу семьи, преподобного Эндрюса, особого труда не составило. Сам выросший в семье священника, Нельсон прекрасно знал внутренний уклад и интересы подобных семейств. Помимо всего прочего, морским офицером оказался и брат девушки. Так что дело оставалось вроде бы за малым: понравиться самой мисс Эндрюс.

Как и предполагалось, родителей девушки Нельсон завоевал весьма быстро и вскоре стал у них своим человеком за обеденным столом. Однако мисс Эндрюс держала себя по отношению к влюбленному капитану весьма холодно и чопорно. Нельсона это особенно не расстраивало, ибо он считал такое поведение результатом пуританского воспитания. Что касается самого Нельсона, то внешне он вел себя почти так же, как и в Квебеке: искал любой предлог для встречи, подстерегал буквально на каждом шагу и мог часами молча с обожанием глядеть на объект своей любви.

При этом финансовая несостоятельность угнетала Нельсона и вынуждала искать пути улучшения своего материального положения. А потому он решает обратиться за помощью к другому своему дяде — Уильяму Саклингу (родному брату покойного Мориса). Это пространное письмо Нельсона сохранилось: «В жизни мужчины наступает момент, когда друзья, если они есть, либо помогают ему занять подобающее место в жизни, либо оказывают финансовую помощь — конечно, если они это могут, а он заслуживает. В моей жизни такой момент наступил, и мое счастье или горе зависят целиком от вас. Может, вы думаете, что я прошу слишком много. Я не собирался этого делать вплоть до нынешнего критического момента. Я познакомился с девушкой из хорошей семьи и со связями, но с небольшим состоянием; насколько я понимаю, у нее всего тысяча фунтов. Мое же годовое жалованье не превышает ста тридцати. Итак, перехожу к делу: не сможете ли вы помогать мне сотней фунтов в год до тех пор, пока я сам не начну зарабатывать эту сумму то ли в виде жалованья, то ли как-то иначе? Я надеюсь, что через несколько лет что-нибудь изменится, особенно если мои друзья тоже помогут мне. Если вы не сможете дать мне упомянутую сумму, то не достанете ли вы мне работу на сторожевом судне или службу в каком-либо департаменте, где начальнику не обязательно все время присутствовать? Таких контор у нас должно быть великое множество. В Индийском отделении (если оно еще в подчинении Директората), по уставу, морскими силами должен командовать капитан Королевского флота. Такая должность меня бы устроила… Без счастья жить не стоит, и мне все равно, где я буду влачить бренные дни свои. Я приготовился к вашему отказу и твердо знаю, как в этом случае поступить».

Итак, Нельсон вновь, как и в Квебеке, готов бросить службу и карьеру ради создания семьи с любимым человеком. Ради этого он унижается перед своим дядей, умоляя его помочь, чем он только может. Он практически шантажирует дядюшку, намекая на самоубийство и прекрасно понимая, что любящий своих племянников дядя Уильям сделает все, чтобы он, Горацио, остался жив. Самое удивительное во всем предприятии Нельсона, что, распланировав суммы, необходимые на семейную жизнь, он не удосужился не только узнать, пойдет ли мисс Эндрюс за него замуж, но даже отвечает ли она на его пылкие чувства.

Только отослав письмо, Нельсон наконец-то решается сделать предложение и получает категорический отказ красавицы, которая не без оснований посчитала отставного капитана не слишком выгодной партией для себя. Нельсон был буквально раздавлен. В одно мгновение ему расхотелось путешествовать, расхотелось оставаться во Франции. Униженному и оскорбленному, ему пронзительно захотелось вернуться домой.

Ряд историков считает, что причина отказа девушки была совсем иной: во время предложения руки и сердца с Нельсоном случился эпилептический припадок, он упал и бился в конвульсиях, изо рта его шла пена. Насмерть перепуганная мисс Эндрюс попросту убежала от него.

Как раз в день столь неудачного сватовства пришло письмо от дяди, в котором благородный Саклинг конечно же выражал готовность материально поддержать племянника. Но деньги дядюшки Нельсону уже не нужны. Он благодарит дядю за доброту, а заодно сообщает, что отныне его просьба потеряла всякий смысл, так как никакой свадьбы не будет.

Спустя несколько дней Нельсон уже оказывается в Лондоне, где снимает недорогую квартиру. Теперь его уже ничто и никто не сдерживает, и он решает вкусить всех прелестей веселой жизни, насколько позволят не слишком большие доходы. Вскоре он, уже вполне оправившись от полученной сердечной раны, пишет брату: «В Лондоне столько соблазнов, что жизнь мужчины уходит на них целиком».

* * *

В этот период, впервые по-настоящему соприкоснувшись со столичной жизнью и начав увлекаться политикой, Нельсон вдруг принимает достаточно неожиданное для всех, кто его знал, решение стать парламентарием. Молодому капитану импонировали более консервативные тори. На дворе стоял 1784 год, время выборов в английский парламент. В начале Нельсон надеется получить поддержку влиятельного семейства Уолпол, но те к его просьбам отнеслись достаточно прохладно. У них и без него было кому помогать. Тогда Нельсон решает добиться приема у первого лорда Адмиралтейства и попробовать заинтересовать его своей особой, обещая, что в случае своего избрания как моряк будет всегда лоббировать в парламенте интересы Адмиралтейства. Лорд Худ не одобряет намерений Нельсона, но содействует тому, чтобы его бывший капитан был принят. К радости Нельсона, первый лорд не отказывает в приеме. Однако когда Нельсон принялся с жаром рассказывать о своей будущей деятельности в парламенте, лорд Хау прервал его речь.

— Не хотите ли вновь вернуться на службу, молодой человек? — спросил он кандидата в парламентарии.

Нельсон на мгновение запнулся, а затем сказал лишь:

— Да, сэр!

— Вот и хорошо! — кивнул головой первый лорд. — На днях вам подберут свободное судно!

Произошедшее вскоре сокрушительное поражение тогдашнего политического кумира Нельсона премьер-министра Уильяма Питта Младшего навсегда успокоило политические амбиции нашего героя.

Из письма Нельсона: «Господин Питт выстоит против любой оппозиции; честный человек всегда побеждает злодея. Однако я с политикой покончил, пусть ею занимается кто хочет, а я устраняюсь».

Как и обещал первый лорд, спустя несколько дней Нельсон был приглашен в адмиралтейский департамент укомплектования, где сухонький старичок из бывших капитанов, пошелестев бумагами, предложил Нельсону старенький 28-пушечный фрегат «Борей», который готовился сейчас на верфи к отправке для несения дозорной службы к Подветренным островам Вест-Индии.

— Я понимаю, что раньше у вас были суда большего ранга! — сказал он, откашлявшись. — Но сейчас времена мирные, а потому, сами понимаете, с хорошими вакансиями плохо. «Борей» — это единственное, что мы можем вам предложить!

— Я согласен! — выпалил Нельсон, боясь, как бы старичок вдруг не сказал, что ошибся и фрегат уже отдан другому капитану.

О большем Нельсон в его ситуации не мог и мечтать! Радостный, он тут же известил о своем новом назначении старшего брата. Тот, однако, решил извлечь из назначения Горацио собственную пользу.

Не забыв о своей давней мечте приобщить матросов к Богу, Уильям решил увязаться судовым священником вместе с братом. Нельсону его просьба удовольствия не доставила, он принялся отговаривать Уильяма от бредовой затеи, и между братьями произошел неприятный разговор. Уильям не без оснований обвинил брата в использовании в личных интересах связей дяди Мориса.

— Если ты вот уже столько времени пользуешься связями нашего дяди, то почему я не могу воспользоваться твоими и осуществить собственную мечту, как ты осуществил свою? — выговаривал он Горацио.

— Новое назначение я получил как награду за свою прошлую безупречную службу, о которой первый лорд Адмиралтейства прекрасно осведомлен! — без особого успеха оправдывался Нельсон.

Уильям ему не поверил. Старший брат оказался настолько настойчив в своем желании нести благую весть английским морякам, что Горацио пришлось в конце концов включить его в штат своего судна. Помимо брата-священника на борту «Борея» оказался еще и младший брат не столь давно отвергнувшей Нельсона мисс Эндрюс — Джордж. Отец мальчика, помня былые отношения с Нельсоном, попросил его взять мальчишку с собой и сделать из него моряка. Нельсон не смог отказать. Помимо этого, ему пришлось включить в состав команды еще три десятка мальчишек-мичманов — детей как своих знакомых, так и их родственников. Три десятка одних мичманов — это слишком много для маленького фрегата, но отказать никому Нельсон не имел права. Такова была старая английская морская традиция. Так когда-то начинал службу и он сам.

Итак, нашему герою предстояло новое плавание, которое во многом определит его последующую карьеру и личную судьбу.

* * *

Начало плавания «Борея» было неудачным. Уже на выходе из порта Чатем фрегат сел на мель, с которой несколько часов не мог сняться. Среди матросов сразу же пошли разговоры, что такое плохое начало не сулит ничего хорошего в будущем. В происшествии капитан обвинил лоцмана: «Чертов лоцман, думая о котором, я сразу начинаю браниться, посадил судно на мель. Под днищем было так мало воды, что вокруг судна можно было гулять. Пришлось ждать следующего прилива». К счастью, днище фрегата оказалось неповрежденным и он смог продолжить плавание.

Спустя несколько дней, пережидая противный ветер у порта Дил, Нельсон узнал от рыбаков, что на стоящем там же голландском торговом судне насильно удерживаются шестнадцать английских моряков, взятых в пьяном виде в одном из портов. Капитан «Борея» действовал решительно. Он отправил на борт голландского судна вооруженный отряд, а для большей убедительности открыл пушечные порты. Голландцы вынуждены были отступить перед силой и отпустить английских моряков, которые сразу же пополнили команду «Борея». Однако, имея на руках расписки матросов, голландец обратился с жалобой на самоуправство Нельсона в английское Адмиралтейство. Если бы делу дали ход, то капитана «Борея» в лучшем случае могли обвинить в превышении полномочий, а в худшем — даже в разбое. Но, к счастью Нельсона, жалобу обиженного голландца положили под сукно.

Затем Нельсону приказали следовать в Портсмут, взять на борт пассажиров и попутно доставить их в Вест-Индию. Пока ждали пассажиров и грузили их немалый багаж, Нельсон решил навестить своих портсмутских знакомых и отправился к ним верхом на нанятой лошади. То ли лошадь чего-то испугалась, то ли Нельсон оказался плохим наездником, но в какой-то момент он не справился с ней. Лошадь понесла, и, чтобы не разбиться, капитану «Борея» пришлось спрыгнуть с седла. Этот прыжок спас Нельсону жизнь, однако сильно повредил позвоночник, от болей в котором он теперь будет страдать до конца своей жизни.

Все эти неприятности перед отплытием в Вест-Индию оптимизма не прибавляли. К тому же среди пассажиров, поднявшихся на палубу «Борея» в Портсмуте, оказалась и супруга будущего главнокомандующего Нельсона в вест-индских водах леди Хьюз, весьма докучливая и болтливая дама. При мамаше была великовозрастная и весьма некрасивая, а потому и незамужняя, дочь. И мисс и миссис Хьюз тут же устремили свое внимание на молодого капитана как на потенциального жениха, что также создало Нельсону немало неудобств. Помимо этого, по тогдашним неписаным правилам капитану вменялось в обязанность кормить почетных пассажиров за свой счет, что сразу же сказалось на его и без того не слишком толстом кошельке. Позднее Нельсон подсчитает, что проезд миссис и мисс Хьюз обошелся ему в две сотни фунтов.

И уж совсем некстати было то, что на фрегат направили четыре десятка мальчишек-мичманов, которых следовало доставить на суда вест-индской эскадры. Из-за всего этого теснота на маленьком «Борее» была страшная. Однажды, выйдя на шканцы, Нельсон насчитал там помимо прогуливающихся матери и дочери Хьюз три десятка человек.

Однако Нельсон оставался Нельсоном. Он успевал командовать фрегатом, муштровать свою команду, оказывать положенное внимание дамам и еще обучать мичманов-практикантов. К последнему он относился со всей серьезностью, помня свои собственные юные годы.

Спустя много лет, уже будучи в преклонном возрасте, леди Хьюз в письме мужу сестры Нельсона Кэтрин вспоминала об этом плавании: «Как женщина, я могу судить лишь о тех вещах, в которых разбираюсь, например о его внимании к молодым джентльменам, находившимся на судне. Естественно было бы предположить, что среди такого количества подростков могли быть не только храбрые, но и робкие. Он никогда не делал замечания робким, доказывая, что заставляет их делать всего лишь то, что умеет делать сам, и тут же подавал пример. Помню, как он говорил: „Смотрите, сэр, как быстро я влезу на топ мачты, я надеюсь встретиться там с вами“. Бедный малыш тоже начинал карабкаться вверх и добирался, как мог, до вершины. Его Светлость не обращал ни малейшего внимания на то, каким способом это делалось, но, встретив парня на высоте, бодро и весело говорил: „Как жаль мне тех людей, которые думают, что это опасно и неприятно“. Я видела, как после такого блестящего примера первый робкий мальчик увлекал за собой другого, при этом повторяя слова капитана. Он регулярно, каждый день входил в класс и наблюдал, как подростки изучают морское дело, а к 12-ти часам дня был первым на палубе со своим квадрантом. Ни одному из мальчишек не хотелось отстать в учебе, если капитан подавал такой пример… И еще хочу рассказать один эпизод, который произошел на Барбадосе. Нам предстояло обедать у губернатора, и перед этим капитан попросил у меня разрешения взять с собой одного из его „адъютантов“. А позже, представляя меня губернатору, он сказал: „Ваше превосходительство, простите меня за то, что я привел одного из мальчиков. Я взял себе за правило знакомить мальчиков с хорошим обществом, в котором я бываю. Пока они находятся в плавании, они видят так мало людей, достойных уважения“. Мальчики обожали его за доброту и внимание, готовы были выполнить любое его желание. Надеюсь, что в моем скромном рассказе я смогла хоть как-то описать талант Его Светлости: умение внушать этим молодым людям, что овладение морской профессией скорее игра, чем серьезная задача».

* * *

Наконец Атлантика осталась за кормой. В середине июня 1784 года «Борей» вошел в окруженную высокими горами бухту Английская гавань острова Антигуа, где отныне ему и предстояло базироваться.

Пока фрегат приводили в порядок и загружали припасы, леди Хьюз представила Нельсона местному высшему обществу, и тот сразу же в очередной раз влюбился. Теперь избранницей его сердца стала вполне респектабельная замужняя дама Джейн Моутрей. Ее муж занимал должность постоянного представителя Адмиралтейства на Антигуа. Как и два предыдущих романа, этот тоже был обречен на неудачу, и прежде всего потому, что Нельсон в силу своей порядочности никогда бы не смог завести любовную интригу с женой своего сослуживца.

Обстоятельства знакомства Нельсона с новым предметом своего обожания заслуживают отдельного рассказа, так как дают представление о его характере.

Дело в том, что, когда «Борей» прибыл на остров, командующий эскадрой адмирал Ричард Хьюз находился в плавании и оставил вместо себя именно представителя Адмиралтейства господина Джона Моутрея. Когда-то в юные годы Моутрей недолго служил на судах Королевского флота мичманом, но затем перешел на береговую службу, стал чиновником и ранга морского офицера, а тем более реестрового капитана не имел. Узнав о том, что должен подчиняться какому-то чиновнику, Нельсон оскорбился. Основания на то у него были, ибо по законам английского флота заменить командующего должен был старший из капитанов, а таковым на Антигуа являлся именно Нельсон. Поэтому он, полностью уверенный в своей правоте, велел немедленно спустить флаг чиновника Моутрея и поднять свой. Проделав это, он как ни в чем не бывало явился вечером в дом Моутрея на ужин. Там он объявил хозяину о своих действиях:

— Я не признаю над собой никаких старших офицеров, кроме членов совета Адмиралтейства и тех, чей чин выше моего!

Этими словами Нельсон вызвал возмущение чиновника, что нисколько не помешало ему пробыть в его доме до конца ужина, познакомиться с его женой, а заодно и влюбиться в нее.

Современники отмечают, что леди Моутрей была красивой женщиной и являлась предметом неразделенной любви многих местных морских офицеров.

Как всегда в период влюбленности, Нельсон начинает искать всяческие предлоги, чтобы побывать в доме Моутрея, что после недавнего конфликта было делом нелегким, всюду преследует предмет своего обожания, гипнотизируя возлюбленную печальным и влюбленным взглядом. Теперь ему, разумеется, казалось, что он наконец-то встретил самую-самую. Брату Уильяму, который к этому моменту перешел на другое судно и находился на другом острове, он пишет: «Я ни разу не прошел мимо Английской гавани без того, чтобы не нанести визит, но — увы! — не много радости уготовано мне там. Моя дорогая, милая подруга уезжает домой. Я похож на апрельский день: то счастлив за нее, то по-настоящему грущу, думая о себе. Нигде и никогда я не встречал ей подобных».

Между тем конфликт между Нельсоном и Моутреем не был улажен. Командующий эскадрой адмирал Хьюз принял сторону представителя Адмиралтейства. Начался обмен достаточно резкими письмами с самим Адмиралтейством. В конце концов Нельсон, несмотря на свою формальную правоту, получил выговор. Поведение только что назначенного капитана произвело далеко не лучшее впечатление. Невыполнение приказов непосредственного начальника всегда считалось в британском флоте тягчайшим из проступков. В реестровом списке против фамилии Нельсона сразу же был поставлен знак «минус». От должности нашего героя никто отстранять не собирался, однако отныне его дальнейшая карьера, учитывая огромнейшую конкуренцию, становилась весьма проблематичной.

На мачте «Борея», к горечи Нельсона, вновь подняли флаг Моутрея. Впрочем, в скором времени конфликт разрешился сам собой: чиновника отозвали в Англию. Вместе с ним отбыла и его красавица жена. Так одновременно с окончанием конфликта завершилась еще одна безответная любовь Нельсона.

Однако даже после отбытия Моутрея Нельсон продолжал отстаивать свою позицию и в конце концов добился, что Адмиралтейство вынуждено было признать его правоту. Однако «минус» против фамилии Нельсона в реестровом списке остался. Практическим результатом конфликта на Антигуа стало то, что отныне было решено всем представителям Адмиралтейства во избежание подобных недоразумений присвоить соответствующие их положению флотские чины.

Хватало у капитана «Борея» и других забот. К этому времени разочаровался в должности судового священника и Уильям. Идиллические мечты о духовном перевоспитании матросов, как и предсказывал Горацио, потерпели полный крах: матросам было глубоко наплевать на душеспасительные проповеди. С горя Уильям пристрастился к вину, а затем у него начались настоящие запои. В результате всего этого Уильям тяжело заболел. Теперь, когда Горацио в очередной раз предложил брату вернуться в Англию и заняться привычным для него делом, тот уже не возражал и вскоре отбыл с попутным судном в метрополию.

* * *

Не очень хорошие отношения сложились у Нельсона и с командующим. Из всех адмиралов английского флота Хьюз был одним из самых бездарных, в его послужном списке не было ни одной сколько-нибудь стоящей победы. Хьюзу было пятьдесят пять лет. Он любил играть на скрипке, избегал острых ситуаций и не слишком обременял себя службой, предпочитая находиться в собственном особняке, а не на флагманском корабле. В Адмиралтействе его считали человеком слабым и бесхарактерным. Помимо всего прочего, за Хьюзом закрепилась дурная слава как за командующим, который сначала отдает команду, а только затем думает. Поэтому в Адмиралтействе решили убрать Хьюза подальше с глаз на далекие и не особенно важные в стратегическом отношении Подветренные острова. Помимо всего прочего, Хьюз был еще и одноглаз. Молодым офицерам этот физический дефект внушал некоторое уважение, так как предполагалось, что адмирал мог лишиться глаза только в сражении. Лишь немногие знали, что это была никакая не боевая рана, просто в детстве Хьюз неудачно пытался убить таракана столовым ножом…

Нельсон согласно Табели о рангах являлся первым помощником адмирала. Но они были настолько разными людьми, что конфликт был неизбежен. К тому же Нельсон не только отличался прекрасной морской подготовкой, но и всегда неукоснительно следовал букве закона, что обижало командующего, который видел в этом лишь желание помощника умалить его власть.

Вот мнение Нельсона о своем непосредственном начальнике: «Терпеть его можно, но мне он не нравится: слишком часто кланяется и расшаркивается… Адмирал и все его приближенные — большие болваны». Мнение не слишком лестное, однако, видимо, достаточно честное и объективное.

Основной задачей, с которой Нельсон был послан в Вест-Индию, был контроль за соблюдением так называемого Навигационного акта — закона, принятого Англией для защиты собственной торговли от посягательств иностранцев. Принятый еще в семнадцатом веке во времена Кромвеля, он считался основой основ процветания торговли Англии. Согласно Навигационному акту в английские колониальные порты товары можно было ввозить исключительно на английских судах. При этом преследовались две цели: во-первых, обеспечить за английскими купцами и судовладельцами монополию на торговлю с колониями, а во-вторых, поддержать британский торговый флот, который являлся основой английского могущества и резервом военного флота на случай войны. Надо ли говорить, какое значение имел Навигационный акт для Англии. Однако в точности акт соблюдался только в Ост-Индии. В Вест-Индии же все обстояло совсем иначе. В свое время до завоевания Соединенными Штатами Америки независимости торговля между английскими колониями на вест-индских островах процветала. За долгие годы сложился устойчивый рынок, наладились связи, возникли свои традиции и правила. После получения независимости Северо-Американские штаты стали иностранным государством и в силу этого утратили возможность былой торговли. Разом рушились все многолетние связи. Разумеется, это не могло устроить ни продавцов, ни покупателей. А потому предприимчивые американцы на своих шхунах по-прежнему полным ходом торговали с жителями английских островных колоний. Однако такое положение дел, как оказалось, устраивало не только американцев, но и местных английских торговцев, имевших с американской контрабанды немалую выгоду. Все о творившемся беззаконии прекрасно знали, однако американцы давали крупные взятки и на их деятельность закрывали глаза. Здесь имели свой интерес и адмирал Ричард Хьюз, и губернатор Подветренных островов генерал Томас Ширли, получавшие с совершаемых сделок немалый процент. Так что страдали только государственные интересы. Нельсон же считал: если торговля американцев наносит ущерб Англии, она должна быть в обязательном порядке искоренена. Хьюз и Ширли не раз советовали принципиальному капитану умерить ради собственной же выгоды свой служебный пыл, но Нельсон оставался глух ко всем увещеваниям и с еще большим упорством стремился исполнять свой долг. Впоследствии он вспоминал: «В бытность свою колонистами американцы владели почти всею торговлей от Америки до Вест-Индских островов, а когда кончилась война, они забыли, что, одержав победу, они стали иностранцами и теперь не имеют права торговать с британскими колониями. Наши губернаторы и таможенные чиновники делают вид, что по Навигационному акту у них есть право торговать, а население Вест-Индских островов хочет того, что ему выгодно. Предварительно уведомив губернаторов, таможенников и американцев в том, что я собираюсь делать, я захватил множество судов, что и настроило против меня все эти группировки. Меня гнали от одного острова к другому, я подолгу даже не мог сойти на сушу. Но мои незыблемые моральные правила помогли мне выстоять, и когда в этой проблеме разобрались получше, я получил поддержку с родины. Я доказал, что должность капитана военного судна обязывает его соблюдать все морские законы и выполнять поручения Адмиралтейства, а не быть таможенником».

В письме Нельсона его старому другу капитану Локеру и вовсе чувствуется, что капитан «Борея» попал в положение загнанного волка, смерти которого желают и свои, и чужие. Его письмо — настоящий крик души: «Чем больше я нахожусь на этой базе (Нельсон имеет в виду Английскую гавань. — В. Ш.), тем меньше она мне нравится. Наш начальник совершенно не имеет собственного мнения, он идет на поводу у островитян, а они советуют ему разрешить американцам торговать или хотя бы закрывать на это глаза. Он абсолютно не понимает, что английский адмирал — это фигура значительная. Лично я твердо решил не позволять этим янки приближаться к тому месту, где находится мое судно. Я уверен, что если им позволить хоть какие-то отношения с этими островами, то англичане потеряют всякое желание селиться в Новой Шотландии. И если нас снова втянут в войну с Францией, американцы будут сначала распоряжаться на островах, а потом заберут их себе. Население этих островов — американцы по своим интересам и связям, они враждебны Великобритании. Они самые ярые бунтовщики из всех, что жили когда-то в Америке, и при случае это докажут. После всего вышеизложенного вы поймете, что я здесь не очень-то пришелся ко двору. Меня не посещают, да и я не переступил порога частного дома с тех пор, как прибыл на базу. И все это лишь за то, что я выполняю свой долг, защищая интересы Великобритании. Президент и Совет направили петицию генерал-губернатору и адмиралу, в которой хлопочут за американцев. Я высказал адмиралу свое мнение по этому вопросу; как он к нему отнесется, мне неведомо, но я полон решимости не допускать иностранцев и буду действовать всеми имеющимися у меня средствами. Я уже говорил на таможне, что буду жаловаться, если они впустят в гавань иностранное судно. Ведь бывает так: прибывает американское судно, капитан заявляет, что у него течь или повреждена мачта, получает разрешение на вход, продает свой груз за наличные, потом идет на Мартинику, где скупает черную патоку, — и опять все снова-здорово. Я ненавижу их всех».

Чтобы если не образумить, то хотя бы нейтрализовать своего бесхарактерного командующего, Нельсон нанес ему официальный визит. Для придания веса затеваемому делу он уговорил пойти с ним старого друга капитана фрегата «Медиэйтор» Коллингвуда. Таким образом Нельсон, во-первых, получал свидетеля предстоящего нелегкого разговора, во-вторых, представлял все дело уже не как свою личную амбициозность, а как возмущение политикой командующего со стороны некоторых капитанов, что сразу же значительно усиливало его позиции, ибо одно дело спор одного подчиненного со своим адмиралом и совершенно иное, когда за честь державы встают все капитаны.

Хьюз принял посетителей весьма настороженно. Отношения командующего с Нельсоном уже давно оставляли желать лучшего, и от этого визита Хьюз не ждал ничего хорошего. Однако отказать капитанам в приеме он тоже не мог, ведь в таком случае они получали право законной жалобы прямо в Адмиралтейство, а это грозило и так не пользовавшемуся там популярностью Хьюзу неприятностями.

— Сэр! Разве мы с вами не обязаны способствовать торговле, которую ведет наша страна, и неукоснительному соблюдению Навигационного акта? — начал без лишних вступлений Нельсон.

Хьюз вместо ответа пробормотал что-то невразумительное.

— Я полагаю, что именно для этого и находится в здешних водах флот в мирное время! — продолжал напирать Нельсон.

Хьюзу надо было что-то отвечать.

— Дело в том, что я не получал ни особого приказа по этому вопросу, ни экземпляра принятого в парламенте на сей счет закона! — хмуро ответствовал он.

— Тогда я хочу напомнить вам, что Навигационный акт входит в свод законов Адмиралтейства и находится на рабочем столе у каждого капитана! — не прекращал натиска Нельсон.

— Я никогда не видел этого свода законов! — развел Хьюз руками, чем вызвал несказанное удивление капитанов.

Нельсон с Коллингвудом переглянулись: их командующий или глупейшим образом блефовал, или демонстрировал свой вопиющий непрофессионализм. Впрочем, Нельсон был готов к такому обороту дела и тут же вытащил из своего портфеля обязательный для всех капитанов свод законов. Полистав, быстро нашел там Навигационный акт, продемонстрировал соответствующую страницу Хьюзу и зачитал ее вслух.

— Королевский флот несет службу за границей не для того, чтобы только красоваться! У него имеется иная, вполне конкретная задача! — этими словами он практически уничтожил своего командующего.

Сэр Ричард Хьюз выглядел весьма жалко. Теперь ему только и оставалось, что разводить руками.

— Я вынужден признать вашу правоту, сэр Нельсон! — кивал он головой в старомодном напудренном парике. — Навигационный акт должен соблюдаться неукоснительно. Я сегодня же подготовлю соответствующий приказ!

Командующий эскадрой был сломлен. Оставалось лишь дожать генерал-губернатора. Здесь борьба предстояла посерьезней, ибо генерал Ширли был лично заинтересован в контрабандной американской торговле. А потому, когда к нему явился капитан с мальчишеской внешностью и стал требовать от него исполнения своего долга, генерал-губернатор пришел в ярость.

— Уважаемые офицеры высшего ранга, имеющие за плечами долгую службу и ничем не запятнавшие своего послужного формуляра, не обязаны слушать наставления молодых джентльменов, чьи карьера и опыт не дают им на то никакого права! — почти прокричал он в ответ на слова Нельсона.

Но последний был невозмутим.

— Сэр, я ровесник премьер-министра Англии и считаю, что командую своим фрегатом не хуже, чем он управляет страной!

Намек на Уильяма Питта Младшего сразу лишил генерала веских аргументов в споре, и он предпочел, не раздувая скандала, решить дело полюбовно.

Теперь, получив разрешение властей на активные действия против котрабандистов, Нельсон начал действовать. Вскоре недалеко от порта Сент-Китс «Борей» остановил сразу целый караван американских судов. Уведомив капитанов, что с этого дня за нарушение Навигационного акта каждому из них грозит конфискация всего груза, он на первый раз отпустил всех с миром.

Американцы было испугались, однако вскоре, получив через губернаторов островов, плантаторов и купцов заверения адмирала Хьюза, что все заявления капитана Нельсона не имеют под собой никакого законного основания, снова осмелели. Безвольный Хьюз сопротивлялся недолго и сдался под напором местной мафии. В новом циркуляре, отправленном на имя Нельсона, Коллингвуда и других капитанов, он отказывался от всех своих прежних решений и запрещал перехватывать контрабандистские суда: отныне капитаны могли лишь конвоировать их в колониальные порты, где ждать решения губернаторов.

В его циркуляре говорилось: «Если о присутствии судна доложено, и губернатор (либо его заместитель) сочтет возможным пропустить данное судно в порт или гавань, где могут оказаться и ваши суда, вам не следует ни в коем случае препятствовать прохождению иностранного судна, а также вмешиваться в его дальнейшие действия».

По существу, отныне на капитанов возлагалась обязанность охранять контрабандистов от всевозможных местных пиратов и обеспечивать доставку контрабандного груза в британские порты. Одновременно Хьюз пытался снять с себя всякую ответственность за нарушение закона. Разумеется, Нельсон снова вступил в спор со своим командующим.

— Защита интересов Британии — прямой долг Королевского флота! — выговаривал он на сей раз адмиралу Хьюзу. — Мы должны держать под контролем все иностранные суда и решительно препятствовать всякой контрабанде!

— На то есть губернаторы и таможня! — возразил было Хьюз.

— Береговые власти легко ввести в заблуждение, ведь капитан всегда может сказать, что его судно нуждается в ремонте, а на самом же деле войдет в порт для торговли! — разумно возразил Нельсон. — Любого губернатора можно обвести вокруг пальца, но не морского офицера!

Однако сэр Ричард отказался менять свое решение. Скорее всего, он получил крупную взятку и у него просто не было иного выхода. Но Нельсон уже закусил удила!

Вечером за графином вина он говорил верному Коллингвуду:

— Дело, в которое мы ввязались, конечно, весьма щекотливое. Мне придется сделать одно из двух: либо нарушить приказ, либо — закон. Я выбираю первое!

— Не слишком ли ты рискуешь, Горацио? — засомневался осторожный Коллингвуд. — В любом случае тебя могут лишить чина!

— Я это прекрасно понимаю! — упрямо мотнул головой Нельсон. — Но я понимаю и то, что должен исполнять свой долг! Кроме того, я только что отправил командующему письмо, в котором официально уведомил его, что буду уклоняться от исполнения его приказа до тех пор, пока не смогу объясниться с ним лично!

— Что ж, — вздохнул Коллингвуд, придвигая к себе графин с вином, — будем надеяться на лучшее! За нашу удачу!

Разумеется, письмо Нельсона привело Хьюза в ярость, ведь это было открытое неподчинение! За такую выходку Нельсона могли лишить всех чинов и отдать под военный суд. Проблема была в том, что членами суда состояли такие же капитаны, как и он, вполне разделяющие его взгляды и поддерживающие его, так как имели свой процент с захваченных товаров. Передай Хьюз дело Нельсона в суд, и тот будет непременно оправдан. При этом скандал достигнет Лондона, и замять его будет уже невозможно. Тогда вопрос встанет уже о суде над самим Хьюзом. И сэр Ричард вынужден был капитулировать перед натиском своего капитана.

Теперь Нельсон и его товарищи получили полную свободу действий во имя неукоснительного соблюдения Навигационного акта. Всем таможенникам было передано, что отныне все иностранные суда, пришедшие в британские порты, следует немедленно арестовывать, а товары конфисковывать.

Разумеется, что поначалу многие отнеслись к предупреждению Нельсона не слишком серьезно и вскоре поплатились за свое неверие весьма жестоко. Английские капитаны учинили контрабандистам настоящий разгром. Началось с того, что у острова Невис Нельсон захватил сразу четыре больших торговых судна, доверху набитых товарами. Весь товар был конфискован. Возмущенные торговцы выдвинули против Нельсона иск в сорок тысяч фунтов, сумму по тем временам огромную. Больше всех ратовал за наказание зарвавшегося капитана Джон Ричардсон Герберт, президент законодательного совета острова Невис Антильского архипелага.

— Неужели мы все вместе не можем остановить этого маленького человечка! — вопрошал он на совете глав островов и сам же отвечал: — Нет, мы должны и можем это сделать во имя нашего процветания! Мы должны подать жалобу генералу Ширли и настоять на своем!

Генерал-губернатор с радостью дал делу ход. На борт «Борея» пытался даже прибыть судебный исполнитель, чтобы арестовать зарвавшегося капитана, но его не пустили. Однако сходить на берег Нельсону, как и его команде, было опасно, так как там их поджидали местные власти. Возмущенный Нельсон написал письмо королю, прося у него защиты от произвола местных властей. Капитану, офицерам и матросам пришлось отсиживаться на фрегате в течение двух месяцев. Коротая время, устраивали турниры по игре в карты, ставили любительские спектакли. Продукты, воду и другие припасы доставляли им товарищи с других кораблей. Нельсон ждал, пока его обращение будет рассмотрено судом Адмиралтейства.

И он дождался! В Лондоне в конце концов поняли, что речь идет не о каком-то частном деле, а об основополагающем принципе торговли, в целом же — о благополучии государства. Если прецедент нарушения Навигационного акта будет иметь место, это вызовет цепную реакцию повсюду, но тогда навести порядок будет значительно сложнее. Вслед за этим Нельсон получил ответ на свое обращение к королю. Королевская канцелярия обещала ему защиту в случае суда. Это означало, что никакого суда не будет вообще и король поддерживает стоящего на страже закона капитана. В сентябре Адмиралтейство признало захват контрабандистских судов правомерным и сняло с Нельсона все обвинения. Затем на имя адмирала Хьюза пришло письмо из министерства финансов, в котором указывалось, что правительство «считает, что главнокомандующий станции Подветренных островов и подчиненные ему офицеры проявили весьма похвальное усердие в их усилиях прекратить незаконную практику, имевшую место на островах и представляющую собой открытое нарушение закона, следствием чего был большой ущерб судоходству и торговле владений его величества».

Таким образом, враги капитана «Борея» были посрамлены, а сам он стал настоящим героем среди офицеров и матросов вест-индской эскадры.

Из истории с Навигационным актом можно сделать вывод: Нельсон впервые проявил себя как политик, ставящий во главу угла не личные интересы, а государственные.

Нельсон праздновал победу. Плохо разбираясь в столичных интригах, он и представить не мог, что с вест-индской контрабанды кормились не только местный генерал-губернатор и командующий эскадрой, но также свою долю — и не малую — имел с этого и целый сонм лондонских чиновников. Для них принципиальность Нельсона обернулась потерей доходов, а этого простить было невозможно. Отныне, сам того не ведая, Нельсон приобрел в столице множество врагов, занимающих самые высокие посты и имеющих связи во всех сферах. Пройдет совсем немного времени, и принципиальность молодого капитана обернется против него самого. Однако пока врагам надо было выждать время, чтобы улеглись волны, поднятые адмиралтейским судом.

Кое о чем Нельсон, правда, все же догадывался: «Если бы они (столичные чиновники. — В. Ш.) знали все, не думаю, чтобы они расточали благодарности не тем, кому надо, и забыли бы обо мне. Мне очень обидно: я терял здоровье и рисковал благополучием, а теперь совсем других людей благодарят за то, что делал я, причем против их воли. Следовало бы меня либо совсем уволить, либо хоть как-то отметить. Они понимали, что сказать обо мне нужно, но „забыли“ это сделать. Уж если такова благодарность за мою преданность, впредь я буду осторожен и не стану вылезать вперед. Как бы там ни было, я выполнил свой долг и мне не за что себя винить».

Один из офицеров, служивших в то время под началом Нельсона, впоследствии вспоминал, что, когда он выразил сожаление своему капитану по поводу того, что ему отказали в признании очевидных заслуг, Нельсон лишь усмехнулся:

— Вы меня жалеете? Меня не нужно жалеть, сэр! Настанет день, когда мне будут завидовать все. И я уверенно веду свое судно навстречу этому дню!

 

Глава четвертая

ЛЮБОВЬ И ЖЕНИТЬБА

В жизни Нельсона начинался новый период, когда он наконец-то решил заняться устройством своей личной жизни.

Началось с того, что Нельсона попросили доставить попутным рейсом на остров Барбадос мисс Перри Герберт, племянницу главы острова Невис Джона Герберта. Будучи истинным джентльменом, Нельсон не мог отказать даме. По прибытии на Невис Перри Герберт пригласила Нельсона в гости. И там Нельсон увидел ту, в которую в тот же миг влюбился. Это была вторая племянница Джона Герберта, молодая вдова Фрэнсис Нисбет, проживавшая у своего дядюшки. Близкие, как это принято, именовали ее в домашнем кругу более ласково: Фанни. Под этим семейным именем Фрэнсис Нисбет и вошла в историю.

«Фанни, — пишет Г. Эджингтон, — была на несколько месяцев старше Нельсона, ей исполнилось двадцать семь лет. Родилась она на острове Невис, где ее отец, Уильям Вулворд, был старшим судьей. Рано потеряв мать, в двадцать лет она осталась круглой сиротой: отец умер от неизлечимой болезни. В последние дни судью лечил доктор Джосая Нисбет, и спустя четыре месяца после его кончины доктор сделал Фанни предложение, которое она приняла. Вскоре из-за болезни супруга молодым пришлось вернуться в Англию, где и родился их сын, названный Джосая в честь отца. Болезнь доктора прогрессировала, и в 1781 году — сыну еще не было и двух лет — он умер. Таким образом, Фанни осталась и без родителей, и без мужа. Она была одна на всем белом свете, не считая ребенка, которого еще предстояло поставить на ноги. Единственным родственником, к которому она могла обратиться за помощью, был дядя Джон Герберт, тоже вдовец. Он предложил племяннице вернуться на Невис, который она считала своей родиной. Фанни с радостью приняла это предложение и взяла на себя роль экономки в доме дяди. В этом неуклюжем особняке в колониальном стиле, с колоннами, было множество слуг-туземцев, которые вели домашнее хозяйство господина Герберта. Дом был самым большим на острове и назывался „усадьба Монпелье“…

По меркам восемнадцатого века Фанни была не красавица, уже не молода, но стройна и грациозна, с тонкими чертами лица и темными глазами. Она обладала изысканными манерами, свободно говорила по-французски и была прекрасной рукодельницей. Несчастья, преследовавшие ее всю жизнь, придали ее глазам какое-то тревожное выражение, которое дошло до нас через столетия на всех сохранившихся портретах. Один из ее знакомых, молодой моряк, писал: „В те времена она обладала приятной внешностью и свежим цветом лица, довольно редким для южного климата. Но отсутствие яркого ума было настолько очевидно, что, видимо, проницательность Нельсона на сей раз ему изменила. Его глаз отдыхал на румяных щечках, он пытался найти и другие достоинства, которые обычно обеспечивают супружеское счастье. И этого ему хватало“.

Фанни не была женщиной веселой и жизнерадостной — скорее наоборот, а если и была чувственной, то хорошо скрывала это от постороннего глаза. Шансы на то, что она выйдет замуж второй раз, тем более с пятилетним ребенком на руках, были невелики. Наверное, Нельсон увидел в ней то, чего не замечали другие».

Другой британский историк дает следующую характеристику внешности Фрэнсис Нисбет: «У нее была элегантная фигура, свежий цвет лица, но острый нос и необщительные манеры».

Впрочем, в семействе Гербертов — Нисбетов была и своя семейная тайна, о которой Нельсон узнает несколько позднее, но с последствиями которой ему через много лет придется столкнуться. Дел в том, что супруг Фрэнсис Нисбет не просто умер, а умер сумасшедшим. Некоторые историки считают даже, что в припадке сумасшествия он покончил с собой…

Что касается самого Джона Ричардсона Герберта, то это был тот самый президент законодательного совета острова Невис, который не столь давно одним из первых призывал генерал-губернатора Ширли разделаться с «маленьким человечком» Нельсоном. Поэтому можно представить изумление Герберта, когда он, вернувшись домой, застал у себя того самого «маленького человечка», который, стоя на четвереньках, загонял под стол его внучатого племянника.

— Боже милостивый! — восклицал он впоследствии, вспоминая тот день. — Никогда бы не поверил, если бы не увидел своими глазами, что человек, которого все боятся, может играть с ребенком!

Этим ребенком, разумеется, был сын Фанни Нисбет.

Что касается Нельсона, то он только приходил в себя от своего очередного безответного романа с миссис Моутрей и встреча с миловидной Фанни была для него избавлением от тяжелых дум вечно отвергаемого жениха.

Фанни, в свою очередь, была уже наслышана о Нельсоне. Во-первых, о нем всегда с ненавистью говорил ее дядя, а во-вторых, незадолго до прихода на Невис «Борея» Фанни получила письмо от кузины Перри с Барбадоса, в котором та достаточно подробно описала ей капитана фрегата. В монотонной и скучной колониальной жизни появление столь колоритной личности было событием: «Наконец-то мы увидели капитана „Борея“, о котором так много говорят. Он пришел прямо к обеду, очень возбужденный, но был молчалив. Видимо, по старой поговорке, он был „весь в думы погружен“. Отказался от вина, но после обеда, когда президент начал поднимать тосты „за короля“, „за королеву и королевскую семью“ и „за лорда Худа“, этот странный человек неизменно наполнял свой бокал и выпивал, заметив, что эти тосты для него обязательны. Осушив всю бутылку, он снова замолчал. Во время обеда ни одной из нас не удалось разговорить его. Он вел себя весьма сдержанно и сурово, если не считать нескольких мимолетных замечаний, выдавших недюжинный ум. Меня посадили рядом с ним, и я изо всех сил старалась привлечь его внимание, используя всяческие уловки. Но мне не удалось выудить из него ни одного слова, кроме „да“ или „нет“. Мы все уверены, что если бы была здесь ты, Фанни, то смогла бы его расшевелить. Потому что у тебя есть „ключ“ к сердцам таких странных людей».

Во время первой их встречи за обеденным столом Фанни благодарила Нельсона за внимание к своему сыну. Надо ли говорить, что своим отношением к ребенку он сразу же покорил сердце его матери. Ради справедливости следует сказать, что в отношении сына Фанни Нельсон нисколько не притворялся: он всегда любил детей и с удовольствием в свое немногое свободное время возился с ними.

А вот в Фанни он влюбился сразу. У Нельсона вообще была удивительная способность влюбляться почти во всех немногих симпатичных женщин, которые встречались на его жизненном пути. Чем это можно объяснить? Наверное, тем, что при всем своем морском опыте он был весьма не искушен в амурных делах из-за своей врожденной целомудренности и стеснительности в общении с женщинами. Ухаживать за ними, как это делали другие — дерзко и красиво, он не умел, вел себя как-то по-детски, а порою и вовсе глупо.

И в этом случае, едва познакомившись с Фанни, он уже, как обычно, написал восторженное письмо брату Уильяму: «Думаю, что я нашел женщину, которая меня осчастливит… У нее те же манеры, что и у госпожи Моутрей. Тебе понравится это дорогое мне существо. Ты будешь восхищен ее благоразумием, вежливостью и — тебе я могу это сказать — красотой… У меня нет ни малейшего сомнения, что мы будем счастливой парой, а если не будем, то по моей вине».

Удивительно, но в последней фразе письма Нельсон в точности определил их будущее. Но пока все обстояло совершенно иначе: буквально через пару недель после знакомства Нельсон сделал Фанни предложение и она, конечно, с радостью приняла его.

Долго оставаться на острове Невис фрегат Нельсона не мог, а потому история сохранила для нас несколько писем, которые влюбленный капитан писал своей избраннице из различных портов Карибского моря. В его письмах видны и глубина переживаемых чувств, и искренность, и забота о их будущем, в них и тоска разлуки, и мечты о скорой встрече. В них весь Нельсон!

«Быть связанным с Вами — моя заветная мечта. Что касается чувств, которые служат основанием для супружеского счастья, то есть настоящей любви и уважения, хочу Вас заверить — по отношению к Вам у меня их более чем достаточно».

«Какие могут быть развлечения, когда я — вдали от самого дорогого мне существа! Никаких! Уверяю Вас, все мое счастье исходит от Вас, и там, где Вас нет, — там я несчастлив. Каждый день, каждый час и каждое событие убеждают меня в этом. Я пишу, а сердце мое наполнено чистейшим и самым нежным чувством. Ежедневно благодарю Бога за то, что он предопределил мне быть с Вами. Он задумал это как благословение мне, и я уверен, что Вы не разочаруете его в этих благих намерениях. Единственно, о чем я сожалею, — это отсутствие состояния, то есть денег, да и то я желал бы их лишь для моей нежной Фанни. Но я не сомневаюсь, что, соединив нас, Всемогущий не оставит нас своей заботой и благословит все наши чаяния. Никакие опасности не остановят меня, я возьмусь за любое честное дело, чтобы достаточно обеспечить Вас и Ваших близких. И позвольте мне повторить снова, что я всегда буду считать дорогого Джосайю родным сыном».

«По мере того как вы ближе знакомитесь с моряками, вы чаще слышите, что разлука и соленые волны разрушают любовь. Так вот я — тот еретик, который в это не верит. Вот смотрите: с тех пор как я уехал от Вас, каждый день море выплескивает мне на голову ведер по шесть соленой воды, а результат совсем не тот, что предсказывают моряки. И если так пойдет дело, то Вам придется увидеть меня раньше намеченного срока. Сначала я переносил разлуку сносно, но теперь она делается почти нетерпимой, а дальше будет таковой уже без „почти“. Однако терпение — это добродетель, которую я буду воспитывать в себе, чего бы мне это ни стоило. Пока судно в ремонте, я живу в доме старших офицеров, а это значит, что с рассвета до заката здесь нет ни единой живой души, с которой можно было бы поговорить. Я думаю, Вы мне посочувствуете. Я никогда не любил сидеть в одиночестве, и как только моя каюта на „Борее“ станет пригодной для жилья, я помчусь туда — там хоть избавлюсь от москитов и меланхолии. Сейчас сотни этих вышеупомянутых пожирают меня прямо через одежду. Однако Вы найдете, что я выгляжу лучше, чем раньше, хотя ко времени нашей встречи я высохну, как египетская мумия, потому что жара здесь ужасающая. Правда, по вечерам я вышагиваю одну милю и не устаю, а весь день сижу в доме. Каждый день выпиваю кварту козьего молока и наслаждаюсь сном на английский манер, пытаясь спастись от москитов».

«Сердце мое стремится к Вам, оно с Вами, мои мысли заняты только Вами. Вдали от Вас меня ничто не радует; Вы для меня — все, моя дорогая Фанни. Без Вас мне не мил белый свет, поэтому в последнее время я не вижу в нем ничего, кроме неприятностей».

Как всегда, подходя к делу ответственно, Нельсон уже обдумывает дальнейшую жизнь и, понимая, что его средств явно не хватит, чтобы создать комфорт для привыкшей жить в достатке Фанни, решает вновь обратиться к дядюшке Уильяму Саклингу. Письмо Нельсона очень жалобное и даже униженное. Чтобы как можно больше разжалобить дядю, он упоминает, что Фанни сирота с двухлетнего возраста. Он восхваляет Фанни и свои чувства к ней. При этом упоминает, что в перспективе вернет дяде деньги, ибо Джон Герберт обещает после своей смерти завещать Фанни двадцать тысяч фунтов. Деньги у Герберта на самом деле есть, и не малые. Своим друзьям он не раз говорил, что сам в точности затрудняется сказать, каков его капитал. Позднее он оценил его в шестьдесят тысяч фунтов.

«Я думаю, господин Герберт все же согласится выделять Фанни двести-триста фунтов в год. Если Вы тоже не откажетесь давать — а я на это надеюсь, потому и называю сумму — по сотне в год в течение нескольких лет или дать тысячу фунтов сразу, то осчастливите пару, которая будет молить за Вас Бога всю жизнь. Такова ситуация с господином Гербертом, и я знаю, что, если просить у него сразу много, он вообще не даст денег. К кому же мне обращаться, как не к Вам? Не откажите мне в просьбе, иначе сердце мое будет разбито».

Письмо Нельсона Уильям Саклинг получил в самое неподходящее время: он в это время как раз сам надумал жениться на своей старой любовнице мисс Рамсей и поэтому был весьма стеснен в деньгах. Однако, верный своему слову, пообещал племяннику, что в случае его женитьбы с деньгами поможет.

* * *

Обещание Саклинга окрылило Нельсона, и он объявил о помолвке. Однако с этим делом пришлось повременить. Именно в этот момент адмирала Хьюза вызвали в Лондон и Нельсон остался на Подветренных островах старшим морским начальником. Отныне ему уже никто не мешает соблюдать Навигационный акт так, как он его понимает. Нельсон сам становится заложником своего служебного рвения.

На робкие сетования Фанни он говорит:

— Долг — это самое главное, что есть у морского офицера. Все личные интересы должны уступить место тому, чего требует долг, как бы это ни было горько.

Хотя письма Нельсона Фанни свидетельствуют, что отсрочка огорчает его не менее, чем ее: «Я стою на страже закона и, хотя все складывается так, как я хочу, боюсь, что все это задержит меня еще на следующие две недели. Хочется послать к дьяволу суда, захваченные мной, а вместе с ними и весь Американский континент».

В конце 1786 года на Подветренные острова прибывает фрегат «Пегас» под командой старого знакомого Нельсона принца Уильяма, которого отец отправил подальше от столичных соблазнов. Как старший морской начальник Нельсон отныне командует и принцем.

Едва «Пегас» поступил в распоряжение Нельсона, как он сразу же оказался втянутым в скандал между принцем Уильямом и его первым лейтенантом Шомбергом. Лейтенант тоже был из династии Ганноверов, а потому мог позволить себе непослушание даже особе королевской крови. Офицеры спорили между собой из-за каждой мелочи, причем если аргументы Шомберга всегда были вполне логичны, то принц спорил лишь из-за своего врожденного упрямства. При этом в выражениях его высочество не стеснялся. В конце концов дело дошло до того, что разобиженный Шомберг потребовал капитанского суда по поводу их конфликта с принцем-капитаном.

Узнав об этом, Нельсон пришел в ужас. Если суд состоится, то на нем всплывут многие недостатки и упущения принца (а в этом Нельсон нисколько не сомневался), с карьерой самого Нельсона будет покончено навсегда! Ведь согласно закону с момента поступления заявления на суд он должен был взять под арест обоих спорщиков вплоть до прибытия командующего. Ни король, ни его сын ему этого никогда бы не простили. Однако и требование Шомберга Нельсон игнорировать не мог, так как лейтенант поступал строго по закону и формально был прав. Пришлось действовать на свой страх и риск.

Перво-наперво Нельсон объявил, что в настоящее время нет достаточного числа капитанов для производства суда. Несколько судов он предварительно отослал в море. Затем, сославшись на обстановку, отправил «Пегас» на Ямайку, а лейтенанта Шомберга перевел на другое судно. Таким образом конфликт был сведен на нет. В Адмиралтействе слегка поругали Нельсона за это самоуправство, хотя думается, что на самом деле и там были весьма довольны столь мирным исходом. Интересно, что на карьере Шомберга конфликт с принцем нисколько не сказался и он впоследствии дослужился до чина комиссара в совете Адмиралтейства.

Едва Нельсон замял один скандал, как принц Уильям спровоцировал второй, велев выпороть вольнонаемного художника немца. От немца, после уговоров Нельсона, принц откупился несколькими сотнями фунтов.

Однако появление Уильяма имело для Нельсона и положительные стороны. Прознав о дружбе капитана «Борея» с капитаном «Пегаса», местная знать резко изменила отношение к Нельсону. Теперь его зазывали туда, куда раньше бы и на порог не пустили. Фанни могла гордиться своим избранником.

Будучи неизменным спутником принца в его плаваниях, Нельсон стал его спутником и на всех увеселительных мероприятиях. Молодого жениха это несколько угнетало, но ослушаться своего высокородного подчиненного он не смел.

Из писем Нельсона Фанни: «Наш юный принц — галантный молодой человек. Он очень ветреный, но всегда в хорошем настроении. Во время последней стоянки мы были на двух балах, и несколько старых дам были обижены тем, что Его Королевское Высочество с ними не танцевал. Но он сказал, что, как и любой мужчина, имеет право приглашать ту леди, которая ему нравится».

«Вчера ночью мы вернулись из Сент-Джонса; я думаю, что многие радовались отъезду принца Уильяма, как раньше его приезду. Еще на пару дней такого веселья нас бы уже не хватило, тем более что оно обычно продолжалось до утра… Мисс Ателль, первая красавица острова, естественно, привлекла внимание Его Королевского Высочества. Расскажу Вам многое при встрече, Вы знаете, как опасно слишком доверять бумаге…

Как напрасны бывают наши надежды. Я мечтал спокойно провести эту неделю, однако сегодня вечером мы ужинаем у сэра Томаса Ширли; завтра принц устраивает вечеринку; в среду он дает обед для полка в Сент-Джонсе, а вечером — бал мулатов; в четверг — петушиные бои, затем мы ужинаем у брата полковника Кросби, вечером — бал; в пятницу снова, но уже не помню где; в субботу у президента, господина Байама. Если мы все это выдержим, то мне уже будет ничего не страшно. Вот что значит обслуживать принцев».

При этом Нельсон при каждом удобном случае дает понять своей избраннице, что ни на минуту ее не забывает: «Его Королевское Высочество часто говорит, что считает меня женатым, потому что, по его словам, он никогда не видел влюбленного, который был бы так сдержан и говорил бы так мало о своем „предмете“. Когда я возражаю, что я не женат, он отвечает, что уверен в глубоком уважении, которое я к нему питаю, и это совсем не то, что обычно вульгарно — нет, это слово не подходит, скорее, по-обывательски — называется любовью. Он прав, моя любовь зиждется на уважении, это единственная основа, которая может придать прочность любви. Вы можете выйти за меня, только если искренне привязаны, а значит, я должен стать хорошим мужем. Надеюсь, что именно таковым я и стану… Могу сообщить Вам одну новость, а именно: принц очень решительно настроен и заручился моим обещанием, что я приглашу его на нашу свадьбу, и он будет вручать невесту жениху. Его Королевское Высочество больше не будет делать частных визитов, за исключением нашего случая».

В течение нескольких месяцев Нельсон и Уильям были неразлучны. Сын английского короля и сын сельского священника всегда и везде появлялись только вместе. Самолюбие Нельсона было более чем удовлетворено. Он не без оснований рассчитывает, что эта дружба станет для него хорошим трамплином в будущей карьере.

Из письма Нельсона: «Он говорил, что счастлив с тех пор, как служит под моим командованием, и дал мне понять, что, когда займет более высокое положение, я могу рассчитывать на его искреннюю дружбу. Не сомневаюсь, что он сохранит ко мне уважение и я буду иметь хоть какую-то поддержку по службе, если не будет ничего другого».

Большинство английских историков считают, что впоследствии принц Уильям никогда и не в чем не помогал Нельсону. Однако на самом деле, думается, все обстояло несколько иначе. Когда Уильям занял главенствующее положение в стране, Нельсон уже сумел сделать карьеру и без него, ибо так сложились внешнеполитические обстоятельства, о которых мы еще будем в свое время говорить. Но в последующем принц всегда относился к Нельсону с подчеркнутым уважением и, став королем Англии, не только с удовольствием рассказывал при случае о своей былой дружбе с Нельсоном, но даже написал о нем весьма интересные воспоминания.

В свою очередь принц тоже присматривался к Нельсону: «Нельсон представил меня своей будущей невесте. Она хорошенькая и разумная женщина и может получить много денег, если ее дядя, г-н Герберт, поступит прилично. Бедный Нельсон влюбился по уши, по этому поводу я частенько над ним посмеиваюсь. Если говорить серьезно… то ему скорее нужна нянька, чем жена. Я уверен, что он долго не протянет».

В ту пору Нельсон действительно выглядел ужасно и напоминал скелет, обтянутый кожей. Ходили слухи, что у капитана «Борея» прогрессирующая чахотка.

11 марта 1787 года состоялась долгожданная свадьба Нельсона и леди Фанни. Венчал молодых священник местной церкви. Уже перед самой церемонией принц Уильям попытался в последний раз отговорить Нельсона от его решения.

— Я люблю ее вне всяких сомнений! — был твердый ответ Нельсона.

— Тогда я благословляю вас тысячу раз! — сдался, наконец, и принц. — Теперь вы, Горацио, обрели надежный адмиралтейский якорь, и остается только надеяться, что он не утащит вас на берег!

В ответ Нельсон рассмеялся. «Адмиралтейским якорем» английские моряки именовали своих жен, и то, что принц назвал Фанни его надежной опорой, жениху было приятно.

Свадьба, на которой присутствовал весь местный высший свет, была необыкновенно торжественной. Нельсон был чрезвычайно серьезен и горд происходящим, а Фанни — взволнованна и очень мила.

Из письма Нельсона своему старому другу капитану Локеру: «Я женился на милой женщине, и это с лихвой возмещает все мои неприятности. Собственно говоря, до женитьбы счастье мне было неведомо. И я совершенно уверен, что буду с ней счастлив до конца своих дней».

О, как плохо знал самого себя капитан «Борея», как мало представлял, какие невероятные повороты судьбы ожидают его в будущем!

У друзей нашего героя его новое положение вызвало куда более сдержанную оценку. Старый товарищ Нельсона Томас Прингл, например, писал одному из общих знакомых: «Вчера, сэр, флот потерял одного из своих лучших людей: женился Нельсон. Когда такой офицер вступает в брак, это потеря для всей нации. Если бы не это обстоятельство, я думаю, что он стал бы одним из величайших людей флота».

Прингл ошибался, ибо Нельсон и не помышлял оставить службу. Сразу после свадьбы он объявил Фанни о своих приоритетах:

— Для меня, как для каждого уважающего себя морского офицера, превыше всего долг! Личные интересы всегда будут для меня лишь на втором месте, как бы это тебя ни огорчало!

— Да, милый! — только и сказала преданная Фанни. А что ей еще оставалось делать?

Что касается принца Уильяма, то о женитьбе Нельсона он отозвался довольно цинично:

— Я могу с уверенностью сказать, что Нельсону нужна не жена, а сиделка!

— Отчего же так, ваше высочество? — удивились собеседники.

— Судя по его здоровью, не думаю, что он проживет долго. Да и на службе он уже перестал быть удачливым.

Принц не преувеличивал: в последний период своей службы на Подветренных островах у Нельсона многое не ладилось, словно после женитьбы от него отвернулась удача.

* * *

Нельсон не рассчитал свои силы. Так, он решил бороться с нечистыми на руку снабженцами. Выявив несколько незаконных махинаций, он предал их огласке, написав письма во все высшие инстанции. Однако ничего доказать беспокойному капитану не дали, дело быстро замяли, а за Нельсоном в британском Адмиралтействе закрепилась репутация склочника и интригана.

Еще более Нельсон скомпрометировал себя, отказавшись повесить некоего матроса Кларка, дезертировавшего во время стоянки одного из судов на островах. Воспользовавшись поддержкой принца Уильяма, он помиловал матроса, а затем задним числом уволил его со службы. За это Адмиралтейство официально обвинило капитана в превышении полномочий, а неофициально — в ненужном и вредном для морского офицера либерализме.

В письме капитану Локеру наш герой сетует: «Когда настанет этот заветный час, я буду счастлив. Никто не перенес на этой базе столько болезней и столько неприятностей, как я».

И здесь Нельсон не проявил провидческого дара: пройдет совсем немного времени, и он будет вспоминать службу в Вест-Индии как самое прекрасное время своей жизни.

 

Глава пятая

ГОДЫ ЗАБВЕНИЯ

Итак, в мае 1787 года Нельсон покинул Вест-Индию, чтобы никогда более туда не возвращаться. Фанни с сыном и Джон Герберт с дочерью отбыли с островов несколько позднее на торговом судне. Некоторые историки полагают, что за этим кроется охлаждение Нельсона к Фанни, другие, напротив, считают, что он постарался отправить свою молодую супругу в Англию на более комфортабельном судне, а не на неприспособленном для дам военном корабле. Как обстояло дело в действительности, сегодня сказать трудно.

Впрочем, есть еще одно объяснение, почему Нельсон решил плыть в Англию в одиночестве. Состояние его здоровья к этому времени настолько ухудшилось, что он вполне серьезно готовился к скорой смерти, не слишком надеясь увидеть берега родины. Именно поэтому с собой Нельсон прихватил бочку рома, в которую просил в случае смерти положить его тело, желая быть похороненным не в море, а в Англии. К счастью, и на этот раз он обманул смерть.

Едва «Борей» достиг английских берегов, как чиновники тут же припомнили Нельсону все его своеволия. «Борей» был определен на самую неприятную и презираемую на флоте службу: на так называемую «приемку». Служба заключалась в том, чтобы, стоя на якоре вблизи какого-либо порта, останавливать все проходящие английские торговые суда и силой снимать с них почти всю команду, оставляя ровно столько матросов, чтобы судно могло дотащиться до порта. Всех остальных забирали в военно-морской флот. К таким мерам Адмиралтейство прибегало в случае обострения политической ситуации и необходимости срочно увеличить численный состав флота.

Что касается политической ситуации, то летом 1787 года Англия стояла на пороге новой большой войны: в который уже раз обострились ее отношения с Францией. Теперь камнем преткновения двух извечных стран-соперниц стала Голландия. За власть в этой стране боролись две группировки: проанглийская и профранцузская, и от того, кто из них победит, зависело, к которому из двух государств примкнет богатая Голландия. Именно поэтому английский военно-морской флот остро нуждался в опытных матросах.

«Приемка» никогда не пользовалась популярностью ни у офицеров, ни у матросов, но приказ есть приказ, и «Борей» отправился на охоту за пополнением. Почти полгода провел Нельсон за этим неприятным занятием. Однако очередной международный конфликт удалось разрешить в пользу Англии посредством дипломатии, и охоту за матросами прекратили.

Любопытно, что, находясь в непосредственной близости от берега, Нельсон вовсе не стремится лишний раз увидеться со своей молодой женой. В минуты откровения он говорит:

— Даже если голландские дела будут улажены, я не хотел бы сходить на берег! Я все больше убеждаюсь, что прежде всего влюблен в море, а затем уже в остальное!

И это спустя каких-то пять месяцев после свадьбы!

За время нахождения на «приемке» здоровье нашего героя заметно поправилось, и он в свойственной ему манере хвастался перед друзьями:

— Сейчас мое здоровье как никогда прекрасно, и я готов хоть сегодня отправиться в любой район земного шара!

Но отправлять капитана «Борея» никто никуда не собирался. Наоборот, с воцарением мира для Нельсона возникла новая угроза. Его «Борей» был уже весьма стар, а потому не имел никаких шансов остаться в боевом строю флота. Такие суда подлежали консервации до следующей войны, а их команды — увольнению. Для матросов это означало поступление на торговые суда и хорошие заработки, а для капитанов — крах карьеры и нищенское прозябание на берегу с жалованьем всего восемь шиллингов в день. Правда, дядя Фанни и собственный дядюшка безработного капитана обещали поддержать его сотней-другой фунтов, но это была всего лишь подачка. В один из дней Нельсон почти в отчаянии восклицает:

— Быть человеком без состояния — это преступление, от которого я, наверное, уже никогда не избавлюсь! Именно поэтому я не представляю никакого интереса для сильных мира сего!

И все же он не сдается и пытается бороться за свое будущее. В письме своему другу принцу Уильяму Нельсон пишет: «Это (отставка с „Борея“. — В. Ш.) навсегда освободит меня от неблагодарной службы; я твердо решил и этого решения не изменю: никогда больше нога моя не ступит на корабль. Тотчас по прибытии в Лондон я попрошу приема у первого лорда Адмиралтейства и подам в отставку».

Понимая, что уход Нельсона будет потерей для флота, принц передал его просьбу первому лорду, и тот согласился принять обиженного капитана. Эта встреча состоялась. Глава морского ведомства прекрасно помнил Нельсона по его прошлому «парламентскому визиту» и встретил весьма доброжелательно. Нельсон высказал все свои обиды, лорд Хау признал их обоснованными.

— Я прекрасно вас понимаю, но поймите и меня, — сказал затем лорд капитану. — Мы очень сильно сокращаем корабельный состав и мне просто некуда девать многих весьма заслуженных капитанов. Впрочем, я готов организовать вам встречу с его величеством.

Это была большая милость, и Нельсон, разумеется, ухватился за нее как за спасительную соломинку. Ему есть что рассказать королю-отцу о его сыне-капитане! К тому же Нельсон знал, что Уильям не раз писал о нем своему отцу как о друге и наставнике. Как знать, может, это принесет ему удачу!

Лорд Хау оказался человеком слова и уже через несколько дней взял капитана с собой в Сент-Джеймский дворец. Там Нельсон был в очередной раз представлен Георгу III. Король подробно расспросил капитана о службе своего сына, поздравил с женитьбой, пожелал успехов и удалился. Ничего конкретного Нельсону решить не удалось. Удрученный, он покинул дворец.

В течение нескольких последующих недель Нельсон нанес визиты всем знакомым влиятельным лицам. Но таких было у капитана весьма немного. Друзья покойного дядюшки Мориса Саклинга в своем подавляющем большинстве уже пребывали в отставке, а новых связей наш герой так и не приобрел. Более всего Нельсона удручало, что, женившись, он не в состоянии обеспечить своей семье безбедное существование. Кроме этого, было задето и его самолюбие: ведь, находясь в отставке, он терял тот запас былого первенства в чинах, которое в свое время столь продуманно обеспечил ему дядюшка. Вероятно, в то время более всего Нельсон мечтал о новой большой войне, чтобы с ее помощью решить свои многочисленные проблемы.

Лучше всего душевное состояние будущего героя Англии передают строки его письма, написанного в ту пору одному из сослуживцев: «Я все еще вынужден бороться с волнами. В поисках чего? Увы! О том, что называлось честью, больше не думают. Видит Бог, морская служба ничего мне не принесла — вот и служи родине! Однако дьявол, вечно искушающий добродетельных людей, предложил мне следующее: если какие-то суда будут посланы разрушить порты Его Величества — короля Марокко, я должен быть там. У меня есть основании полагать, что нечто такое произойдет и мои скромные услуги понадобятся. Я раз и навсегда усвоил принцип, главный для офицера, которому неукоснительно следовал, а именно: гораздо лучше служить неблагодарной стране, чем отказаться от собственной славы. Потомство это ценит. Если человек следует, не сворачивая, по пути честности и порядочности, он обязательно придет к славе».

Как утопающий хватается за соломинку, так Нельсон судорожно хватается за призрачную возможность участия в Марокканской экспедиции. Но эта экспедиция так и не была организована, и Нельсон оказывается практически выброшенным на улицу. 30 ноября 1787 года он получил расчет и был списан в береговой резерв, или, как говорили в то время английские острословы, «на пляж». По существу, Нельсон оказался в отставке, ибо вернуть его в действующий флот могли лишь исключительные обстоятельства, а именно — большая общеевропейская война.

Таков был закономерный результат недавней чрезмерно энергичной деятельности Нельсона на Подветренных островах, его многочисленных жалоб и непонимания того, что все чиновники связаны между собой, а потому, трогая одного, рискуешь обратить против себя всех. Теперь будущее Нельсона было призрачно и туманно. Еще вчера блестящий капитан фрегата и исполняющий дела командующего эскадрой в одной из колоний, гроза контрабандистов всей Америки и личный друг принца королевской крови, ныне в одно мгновение он превратился в никому не нужного отставного капитана, обремененного семьей и лишенного каких бы то ни было средств к существованию.

Но на этом неприятности для Нельсона не закончились. Сначала возникли серьезные осложнения с таможней. Как и на всех других флотах, возвращающиеся домой моряки везли с собой подарки друзьям и родственникам. Не был исключением и Нельсон, накупивший на Ямайке дешевого сахара, рома и фруктов. Однако таможня не дремала и нашему герою было велено платить немалую пошлину. Для испытывавшего финансовые затруднения Нельсона это было настоящим ударом. Началась долгая тяжба. Британский историк Карола Оман отмечает: «Нельсон в 1787 году открыто писал, что ему пришлось контрабандой провозить продукты роскоши из Вест-Индии. У него был ром для Уильяма и дяди Саклинга, вино, ром и орехи для Кингсмилла, вино для лорда Уолпола Уолтертонского, а также гора тропических десертных фруктов».

В конце концов с таможней все для Нельсона закончилось благополучно. Он сумел обо всем договориться, но нервы ему помотали изрядно. Удивительный зигзаг судьбы: ревностный борец с американской контрабандой в Вест-Индии какие-то месяцы спустя сам попался с вест-индской контрабандой в Англии! Можно считать, что Нельсону повезло, ибо большинству капитанов не удавалось так легко отделаться от бдительных таможенников. К примеру, тот же капитан Коллингвуд был задержан таможней и стал героем шумного скандала, едва не стоившего ему должности.

Что же касается Нельсона, то едва он кое-как уладил свои таможенные дела, как вновь возобновились разбирательства, связанные с его борьбой за соблюдение Навигационного акта.

Предоставим слово биографу Нельсона В. Трухановскому: «Сразу же по приезде Адмиралтейство буквально засыпало Нельсона требованиями объяснить многие подробности его действий по обеспечению исполнения Навигационных актов. Причем тон этих запросов был явно недоброжелательным и враждебным. В соответствии с действовавшими правилами Нельсон, находясь в Вест-Индии, произвел ряд назначений на офицерские должности. Обычно такие назначения утверждались Адмиралтейством без каких-либо осложнений. Теперь же под разными предлогами оно их отклонило. Но это было лишь начало еще больших неприятностей.

В Вест-Индии Нельсон сумел обнаружить, что различными мошенническими способами представители Адмиралтейства в сговоре с местными колониальными администраторами, купцами и поставщиками за несколько лет сумели обворовать казну примерно на два миллиона фунтов стерлингов. По тем временам огромная сумма. Нельсон сообщил об известных ему фактах, но никакой реакции не последовало. Теперь, оказавшись на родине и не имея каких-либо служебных обязанностей, Нельсон принялся ходить по всем возможным инстанциям с целью добиться наказания шайки жуликов, орудовавшей в колониях. Упорство и настойчивость, проявленные им в этом деле, — доказательство безукоризненной честности и верности долгу, а также и лишнее свидетельство наивности и идеализма. Ибо Нельсон искренне верил, что в тех кругах, в которых ему приходилось действовать, можно добиться правды и прижать жуликов, тем более жуликов крупных.

Нельсон обращается с письмом к премьер-министру Питту. Письмо пересылается по принадлежности министру финансов Роузу. Роуз дважды беседует с Нельсоном. Министра поразило, что рядовой капитан разобрался в крупных вопросах, связанных с финансовой деятельностью Адмиралтейства в колониях, установил большие злоупотребления в этой сфере и выявил их причины. Ни один другой капитан не смог бы сделать этого. Роуз разговаривал с Нельсоном очень и очень вежливо.

От Роуза Нельсон направился к контролеру флота сэру Чарльзу Мидлтону (будущему лорду Бархэму). Контролер согласился с Нельсоном, обещал немедленно принять меры. Но ничего так и не сделал. Нельсон в течение двух лет пытался добиться принятия мер… Тем временем мошенники, оставшиеся в Вест-Индии, упрятали в тюрьму тех, кто сообщил в свое время Нельсону о злоупотреблениях.

Как эта борьба за правду отразилась на самом Нельсоне? Пожалуй, она принесла ему больше вреда, чем пользы. Конечно, его письма и беседы с крупными государственными деятелями дали случай продемонстрировать перед этими могущественными людьми присущие молодому капитану ум, энергию, настойчивость, верность долгу, готовность самоотверженно защищать интересы государства. В то же время главные виновники разоблаченных им преступлений располагали властью, влиянием и деньгами. Они использовали все возможности, чтобы, во-первых, помешать дальнейшему расследованию и раскрытию своих грязных делишек и, во-вторых, чтобы свести счеты с Нельсоном, дискредитировать его в глазах руководителей Адмиралтейства, правительства и короля. Они предприняли все от них зависящее, чтобы этот слишком умный, энергичный и честный капитан больше никогда не получил командование кораблем. И прием, и результат — стары как мир. Все биографы Нельсона сходятся на том, что его враги „преуспели в создании предубеждения против Нельсона“.

Некоторое время он все еще не понимает, что происходит вокруг него.

— Против меня в Адмиралтействе явно существует какое-то предубеждение, но я никак не могу догадаться и тем более определить его причину! — жалуется он Фанни.

Прошло немало времени, пока Нельсон начал все же кое-что понимать. Из его письма одному из друзей: „Об этой вещи, которая называется честь… сейчас больше не думают… Мое положение ухудшилось и в отношении службы на флоте, и в отношении служения моей стране“.

* * *

Нельсон снимает дешевую квартиру на окраине Лондона. Вначале Фанни и Горацио мечтали провести зиму во Франции, где глава семейства мог бы продолжить изучение французского языка. Но лишних денег не было, ведь половинный оклад Нельсона не превышал сотни фунтов в год. Правда, столько же определил для молодоженов Джон Герберт, да еще столько же — дядюшка Уильям. Однако Фанни привыкла к достатку, да и Нельсон изо всех сил пытался поддерживать определенный уровень жизни, чтобы не уронить себя в глазах знакомых.

Теперь большую часть времени Нельсоны проводят в гостях у Джона Герберта, который, навсегда покинув Невис, купил шикарный особняк на Кавендиш-сквер и наслаждался столичной жизнью.

Наиболее ярким событием в жизни Нельсона стало участие в празднике, устроенном принцем Уильямом по случаю его возвращения на родину. Честно говоря, праздновать особенно было нечего. Оставшись без присмотра Нельсона, принц пустился во все тяжкие и после многочисленных шумных дебошей и скандалов в компании „проклятых квебекских баб“ был на грани физического истощения. Огласка была столь велика, что разгневанный король велел непутевому сыну немедленно возвращаться домой. Уильям, однако, присутствия духа не потерял и с шумом отпраздновал свое прибытие в Туманный Альбион. Увы, но теперь на помощь принца Нельсон рассчитывать не мог. Уильям находился в опале и теперь упоминание о дружбе с ним могло вызвать и у короля, и у первого лорда обратную реакцию. Так исчезла и эта последняя надежда на получение хоть какой-то должности.

С наступлением зимы начались проблемы со здоровьем у не привыкшей к промозглому климату Фанни. Нельсоны решили оставить дорогой для них Лондон и уехать в провинцию. Из письма Нельсона капитану Парскеру: „Боюсь, нам придется оставить мысль о том, чтобы жить вблизи Лондона: городской воздух настолько вреден для миссис Нельсон, что она не может здесь оставаться, как бы мне этого ни хотелось. Следующим летом мы будем жить в Норфолке, а там — посмотрим“.

Лето 1788 года Нельсоны провели в Бернем-Торпе у отца Горацио. Преподобный отец Эдмунд, чтобы не мешать молодым, снял для себя отдельный домик, предоставив им возможность жить независимо. Фанни очень понравилась старому священнику, и он относился к ней как к родной дочери. После стольких лет упорного и тяжелого труда Нельсон страдал от вынужденного безделья и откровенно хандрил. Позднее об этом самом тяжелом и бессмысленном периоде своей жизни он напишет в воспоминаниях всего лишь одну фразу: „Я жил в деревне Бернем-Торп, в графстве Норфолк, в доме отца-священника“. Больше об этом периоде ему было просто нечего писать.

Всю жизнь Нельсон мечтал жить в собственном доме, и хотя предоставленный ему отцом дом не являлся его собственностью, но все же позволял смягчить горечь крушения карьеры. Было бы ошибкой думать, что столь деятельный и предприимчивый человек, как наш герой, сидел сложа руки. Нет, он по-прежнему упорно пытался добиться своего восстановления на флоте, писал множество писем во все инстанции и всякий раз по-прежнему натыкался на глухую стену непонимания. Англии Нельсон был явно не нужен.

Один раз сверкнул было луч надежды. Старый знакомый Нельсона адмирал Уильям Корнуоллис приступил к подготовке эскадры к плаванию в Ост-Индию. Нельсон написал письмо с просьбой взять его капитаном. Но, пока письмо дошло по назначению, все вакансии были заняты теми, кто оказался в тот момент ближе. Корнуоллис извинился в ответном письме, на этом дело и кончилось.

Единственной отрадой отставного капитана стали газеты, он читает их все подряд вплоть до дорожных справочников. И приходит к выводу, что политика сэра Уильяма Питта Младшего направлена на сохранение мира, а следовательно, он будет стараться избегать военных конфликтов. Для Нельсона это означало крушение всех надежд и на будущее. Постепенно он, во всяком случае внешне, смиряется со своей печальной участью.

Наблюдая жизнь простых людей, он видит многое, чего, как ему кажется, не видят и не понимают в Лондоне. Итогом таких наблюдений становится письмо принцу Уильяму, в котором он просит предупредить короля, что среди народа растет недовольство, что со временем оно может вылиться в серьезные волнения, что сельские батраки голодают, прозябая со своими большими семьями на каких-то двадцать три фунта в год. Впрочем, возможно, это была всего лишь попытка еще раз напомнить королю о себе. Но принц на письмо не ответил.

— Сельские жители живут на два пенса в день! — возмущался вечерами Нельсон, расхаживая по комнате. — На эти деньги можно разве что воды выпить! Но при этом они преданы королю гораздо больше тех, кто выше их по своему положению! И этим иным следовало бы подражать им в этом с несомненной пользой для себя!

Наблюдательный и искренний Нельсон старался понять свою страну и свой народ, быть может, для того, чтобы понять самого себя.

Чтобы хоть как-то отвлечься от невеселых мыслей, он начинает увлеченно заниматься сельским хозяйством на отцовской земле. Сам вскапывает землю, сам сажает и сам выращивает. Приехавшему из столицы капитану Катберту Коллингвуду, привезшему последние флотские сплетни, Нельсон горделиво показал собственноручно выращенную капусту и, подражая Диоклетиану, сказал:

— Что эти ваши корабли, ты посмотри лучше, какую я вырастил капусту!

Однако глаза его были грустны, в них читалась тоска по такому любимому и такому недосягаемому теперь для него миру, где пахнет соленым ветром, просмоленными канатами и пороховым дымом.

— Я боюсь, что с тем мнением, которое сложилось обо мне, Адмиралтейство уже никогда не доверит мне командовать судном! — жаловался он Коллингвуду.

Тот, как мог, подбадривал друга, а что еще он мог для него сделать, тоже находясь в отставке!

Днем Нельсон был занят работой, но ночами ему по-прежнему снилось море, снились паруса, полные ветра, он просыпался и больше уже не мог заснуть до самого утра.

Один из британских биографов Нельсона утверждал, что он якобы открыл для себя покой деревенской жизни: „Он вспомнил, как проводил время в детстве, и, будучи непритязательным, большую часть дня гулял по лесу, собирая птичьи яйца. Миссис Нельсон всегда сопровождала его. Однообразие деревенской жизни прерывалось поездками Нельсона в столицу по делам и ежегодным визитом с женой в Уолтерон к лорду Уолполу“.

Увлекала Нельсона и охота. Однако местные жители ходить с ним на охоту опасались: Нельсон всегда носил ружье со взведенным курком и, чуть заметя шевеление в кустах, палил туда без всякого разбора. Охотничья удача посещала его крайне редко, а потому, когда однажды, сияя от счастья, он принес из лесу подстреленную куропатку, Фанни сочла это величайшим из его подвигов. Однако, думается, что увлеченность Нельсона сельской жизнью скорее всего происходила не из любви к ней, а от желания отвлечься от безрадостных дум и найти себе применение хоть в чем-то.

Фанни почти все время болела. Наверное, не было такой болезни, от которой бы она не лечилась: ревматизм и воспаление горла, сердце и нервное истощение, бесконечные простуды. Если прибавить к этому столь же подверженного всяческим напастям Нельсона, то их дом порой напоминал лазарет.

Биограф Нельсона Г. Эджингтон пишет: „…Время проходило по-разному: были поездки на ярмарку, и сбор урожая, и длинные скучные зимние дни. Для Нельсонов с их хрупким здоровьем, да еще после жизни в тропиках, каждая зима была пыткой, и Фанни иногда недели проводила в постели. Но даже когда эта субтильная дама не болела, она была слабым утешением мужу. Унылая Фанни была полной противоположностью Нельсону, обладавшему очень живым характером. Совместная жизнь утомляла обоих — они с самого начала плохо подходили друг другу“.

Как и всякий нормальный мужчина, Нельсон мечтал о ребенке. Британская писательница Карола Оман пишет: „Надежда на появление детей постепенно исчезала на протяжении пяти лет, когда Нельсон оставался безработным. К концу этого периода, глядя на маленькую фигурку своей невротической тридцатипятилетней жены, которая была счастлива со своим сыном-мичманом, достававшим уже ей до плеча, он понимал, что у нее уже не будет больше беременностей“.

Историки нашли и единственную сохранившуюся запись Нельсона, из которой можно понять, как он мечтал о сыне или дочери! В 1799 году, составляя положенную для всех офицеров автобиографию, он напишет: „В марте 1787 года я женился на Фрэнсис Герберт Нисбет, вдове доктора Нисбета, жившего на острове Невис, от которой у меня нет детей“.

Шло время. Вокруг мерно текла дремотная размеренная жизнь. Штормы и шквалы остались где-то очень далеко, словно их никогда и не было в его жизни…

Впрочем, прошлое иногда напоминало о себе самым неожиданным образом. Так, в один из дней в доме Нельсонов появились два господина и предъявили хозяину счет на двадцать тысяч фунтов от имени американских судовладельцев, потерявших якобы эти деньги из-за деятельности Нельсона на Подветренных островах. Попади сейчас дело в гражданский суд, и Нельсонам грозило полное разорение. Фанни была в ужасе, а хозяин дома в ярости. Надо было незамедлительно действовать. Нельсон немедленно отправил в Казначейство письмо, в котором изложил свой протест, привел необходимые доказательства и пригрозил, что немедленно эмигрирует во Францию, если власти не защитят его от американских торговцев. В ответ Казначейство, которому в свое время Нельсон принес немалый доход, заверило, что в беде его не оставит. На том дело и закончилось.

Наконец в воздухе запахло новой войной с Испанией. Нельсон сразу же воспрял духом. Он немедленно пишет письмо принцу и умоляет его замолвить за него словечко. Уильям показал себя настоящим другом и устроил Нельсону встречу с лордом Чатемом, только что ставшим новым главой Адмиралтейства. Затем Нельсон встретился со своим бывшим начальником лордом Худом. Тот формировал большой флот, в состав которого включили и дорогой Нельсону старый линейный корабль „Резонабль“, на котором он когда-то сделал свои самые первые шаги в морской службе. Он просился на „Резонабль“, на любое другое судно, лишь бы вернуться на действующий флот.

— Ни на море, ни на берегу из-за предвзятости какого-то чиновника моя преданность королю и Англии не может быть поколеблена! — заявил Нельсон, едва переступив кабинет своего бывшего командующего.

Однако Худ сразу же дал понять, что в сложившейся ситуации Нельсон вряд ли может рассчитывать на капитанское место. Отставных капитанов было слишком много, а открывающихся вакансий слишком мало.

— Если господам лордам будет угодно назначить меня хоть на самое утлое суденышко, я буду чувствовать себя бесконечно признательным до конца жизни! — покаянно склонил голову Нельсон.

Это была уже мольба, и Худ не мог не понять этого.

— Все обстоит намного сложнее, чем вы себе представляете, мой милый Горацио, — сказал лорд после продолжительной паузы. — А потому я буду с вами предельно откровенен. Дело в том, что у короля в последнее время сложилось крайне неблагоприятное впечатление о вас.

— ?!!

— Все дело в ваших действиях по Навигационному акту. Кто-то из ваших многочисленных недоброжелателей в самом невыгодном свете представил вас в связи с этим вопросом королю. А убедить его величество в обратном, к сожалению, чрезвычайно трудно!

Это известие стало для неискушенного в интригах Нельсона настоящим ударом. Он и предположить не мог, какую вражду вызвал к себе своей образцовой службой на Подветренных островах, лишив множество людей больших денег. А потому адмиралтейские чиновники твердо решили навсегда избавиться от не в меру инициативного правдолюбца. И поколебать их в этом решении уже не могло ничто.

Впрочем, была и еще одна причина, о которой лорд Худ деликатно умолчал, и Нельсон узнал о ней значительно позднее. Для короля имя Нельсона было неразрывно связано с его младшим сыном, а потому недостойное поведение принца Уильяма в Квебеке вызвало у него ничем не оправданную неприязнь к его бывшему капитану-наставнику. Затем Уильям и его старший брат Георг и вовсе рассорились с отцом, и всякое напоминание о Нельсоне было королю уже просто неприятно.

На Худа Нельсон очень обиделся и решил более к нему никогда не обращаться.

С поникшей головой Нельсон вернулся в свою деревню, и его жизнь потекла, как и раньше: скучная и серая, никчемная и безвестная. Где-то совершались подвиги, где-то делались стремительные карьеры, шли бои и одерживались победы, а для него по-прежнему самым важным событием года оставалась выгодная продажа урожая.

В конце 1792 года пришло письмо от принца Уильяма, в котором тот осторожно интересовался, как на сегодняшний момент складываются отношения у Нельсона с Худом. Скрывать что-либо деревенскому затворнику не имело смысла, и он написал своему бывшему подчиненному все как есть: „Могу ответить сразу и правдиво: долгое время мы не общались совсем. Наша личная переписка прекратилась из-за различия во взглядах. Однако, принимая во внимание наши прежние близкие отношения, каждый раз, приезжая в Лондон, я оставлял визитную карточку в передней Его Светлости. Я никоим образом не могу назвать лорда Худа моим другом, однако не давал ему повода быть моим врагом — это я сознаю с удовлетворением“.

В ответ Уильям сообщил, что восстановил отношения со своим отцом и что та тень, которую он невольно бросил на Нельсона, уже рассеялась, что в Адмиралтействе несколько позабылась служба Нельсона на Подветренных островах, что принято решение сильно увеличить военный флот и в этой связи Нельсону было бы полезно еще раз обратиться с письмом к лорду Худу.

Выбора у Нельсона не было, и он пишет просительное письмо своему бывшему начальнику в робкой надежде, что тот все же рассмотрит его кандидатуру. Он буквально молит о помощи: „Мое желание поступить на службу так велико, что я отнимаю время у Вашей Светлости на чтение этого письма. Я сознаю, что у вас нет особых причин рекомендовать меня, а у меня не было особых поводов, чтобы отличиться“.

Но и это письмо лорд Худ оставил без ответа.

В отчаянии Нельсон пишет в Адмиралтейство письмо, в котором умоляет дать ему хоть какое-нибудь, пусть самое маленькое и старое вспомогательное судно. Ответ был вежливо-холоден: „…Сэр! Я получил ваше письмо от 5-го числа сего месяца, в котором вы выражаете свою готовность служить во флоте, и зачитал его лордам-комиссарам Адмиралтейства…“ И всё…

В начале 1792 года премьер-министр Англии Уильям Питт Младший выступая перед палатой общин, заявил:

— Еще никогда не было такого времени, когда, оценивая сложившееся положение дел в Европе, мы могли бы с большим основанием, чем сегодня, ожидать мира в течение ближайших пятнадцати лет!

А вскоре кабинет министров принял решение о новом сокращении численного состава военно-морского флота еще на пятнадцать тысяч человек.

Это значило, что с Нельсоном как моряком покончено навсегда. Так бы, вероятно, все и случилось, и мы бы никогда не узнали его имени, если бы не события в революционной Франции.

* * *

С самого начала революции во Франции ее островная соседка с тревогой следила за развитием событий, предвидя самые неприятные последствия для своего могущества и влияния.

Первая дрожь охватила британские политические круги, когда в ноябре 1792 года Национальный конвент Франции принял декрет об освобождении всех народов от монархии. Это был уже экспорт революции. За словами последовало и дело. Уже в октября 1792 года французская средиземноморская эскадра контр-адмирала Трюге подошла к Лигурийскому городу Донейлу, чтобы установить там новую власть. Лигурийцы встретили якобинцев выстрелами. В ответ был высажен десант, который за день разграбил и сжег приморский городок. Затем настала очередь и Неаполя, подойдя к которому, отряд капитана ля Туш-Тревиля потребовал извинений от короля Фердинанда за оскорбление символов французской революции. В случае отказа была обещана немедленная бомбардировка. Король Фердинанд был из Бурбонов, а потому хорошо понимал, что рассчитывать на снисхождение якобинцев, уже отрубивших голову его кузену Людовику, не приходится. Фердинанд извинения сразу же принес, не сделав при этом даже попытки использовать свой флот. В Париже обрадовались: „Короли боятся одного нашего появления!“

После Неаполя настала очередь Сардинии. Туда были высажены марсельские волонтеры. Однако здесь вышла досадная осечка. Свободолюбивые волонтеры, столкнувшись с первыми трудностями войны, сразу же отказались подчиняться своим командирам, избрали себе новых и потребовали возвращения во Францию.

В январе 1793 года в Париже под ликование толпы казнили короля Людовика XVI. Самого либерального за всю историю Франции короля публично гильотинировали на площади Пляс-де-Революсьон. День спустя трибун революции Дантон, выступая в Конвенте, провозгласил: „Давайте бросим к ногам всех королей голову нашего короля как вызов на бой!“

Конвент приветствовал этот призыв несмолкаемой овацией: „Смерть королям! Смерть тиранам всех стран!“

Конвенту вторил генерал Гош: „Наши единственные враги — англичане!“

Спустя несколько дней была казнена королева Мария Антуанетта, а затем изобретение доктора Гильона начало работать безостановочно, ведь аристократов во Франции хватало.

Тогда же береговые батареи Бреста обстреляли британский фрегат „Чилдерс“, случайно попавший под жерла французских пушек. Англия ответила тем, что немедленно выдворила из страны французского посла.

„Кто-то должен остановить безбожников якобинцев, пока они не стали бичом Европы, и это будет наша Англия!“ — во всю глотку кричали на лондонских улицах ура-патриоты, сами в армию записываться почему-то пока не торопившиеся.

В ура-патриотов швыряли камнями местные революционеры — члены „Лондонского корреспондентского общества“, мечтавшие об английском якобинстве: „Готовьте ваши дряблые шеи для наших гильотин! Скоро мы будем в Букингемском дворце танцевать Карманьолу!“

В Манчестере начался настоящий мятеж, который с трудом удалось подавить. В мятеже принял участие и расквартированный в городе драгунский полк. Это был уже тревожный симптом.

Некоторое время в Лондоне выжидали дальнейшего развития событий во Франции и с открытием боевых действий не торопились, надеясь, что революция ослабит извечного врага и тогда его можно будет задушить экономически. К тому же, прежде чем объявлять войну, надо было подобрать подходящих союзников, так как воевать на континенте Англия вовсе не собиралась. Одновременно в Лондоне привечали бежавших монархистов и аристократов, готовясь использовать их в своих целях.

1 февраля Франция стремительно захватила Австрийские Нидерланды, а затем Конвент объявил войну Голландии и Англии.

Все понимали, что если прежние англо-французские конфликты, вспыхивавшие почти каждое десятилетие, ограничивались, как правило, лишь крейсерской войной, несколькими морскими сражениями и очередным переделом колоний, то теперь речь шла уже о жизни и смерти одного из государств. Обоим им существовать было просто невозможно, и одно обязательно рано или поздно должно было погибнуть, чтобы выжило другое. Неожиданно для себя Англия оказалась на пороге жестокой долгой схватки, результат которой предсказать пока не мог никто.

Революционный вихрь не обошел стороной и французский военно-морской флот. Разумеется, как и при всех революциях, изменения, происшедшие на нем, его боевых качеств не улучшили. Впоследствии адмирал Журьен де ла Гравьер сказал о случившемся: „Удар, нанесенный государственному управлению революцией, отозвался сильнее всего на его морском ведомстве!“

За несколько лет флот, еще недавно на равных сражавшийся с англичанами, был низведен до самого жалкого состояния. Все началось, как обычно в подобных случаях, с кровавых расправ и изгнания офицерского состава. Адмиралитет был лишен всякой власти. Тех из адмиралов, кто не успел бежать, отправили на гильотину как потенциальных врагов народа. Теперь всем заправляли судовые комитеты и комиссары Конвента. Офицеров казнили по малейшему доносу: за аристократическое происхождение, за требовательность, за высказывания в адрес новых властей и даже за косой взгляд в сторону члена судового комитета. Многие офицеры, не дожидаясь расстрела, уходили сами. Начались полная анархия, массовое дезертирство и разграбление береговых арсеналов. Практически полностью прекратилось кораблестроение. Корабельных мастеров тоже объявили контрреволюционерами и большинство их уничтожили. Вслед за офицерами и кораблестроителями столь же безжалостно был уничтожен корпус морской артиллерии. Комендоры были объявлены аристократами, их тоже принялись казнить и изгонять. Затем такая же участь постигла и солдат морской пехоты. Теперь капитанами кораблей назначали тех, кто громче всех кричал на митингах и выглядел революционером. Недостаток офицерского состава пытались восполнить за счет капитанов торгового флота, но тем не слишком улыбалась перспектива участвовать в сражениях, а потому с торгового флота в военный шли далеко не лучшие представители. Результатом всего этого было то, что французский флот едва мог управляться в море, корабли едва держались на воде. Что касается качества артиллерийской стрельбы, то она вообще была ниже всякой критики. По отзыву очевидцев, полновесный залп французского линкора приносил противнику меньше вреда, чем в былое время две пушки! И с этим флотом Франции предстояло вступить в многолетнюю полосу войн с Англией! А потому, принимая во внимание мастерство и отвагу британских моряков и их адмиралов в последующих морских сражениях между Англией и Францией, необходимо помнить и о реальном уровне подготовки их противника.

Спустя несколько лет новые руководители Франции наконец-то поняли, что, громя собственный флот, они готовят и собственное уничтожение. Некоторые меры по исправлению положения дел были приняты, однако удар, нанесенный военно-морскому флоту Франции, был такой силы, что восстановить былую боеспособность не удалось вплоть до конца наполеоновской эпохи.

В отличие от Франции английский парусный флот находился на самом пике своего развития. Именно к этому времени английские адмиралы отказались от устаревших догм и после Доминиканской победы уже не боялись использовать новые тактические приемы. И офицерский, и рядовой состав был вполне профессионален, имел достаточный боевой и морской опыт. Малейшие проявления недовольства матросов подавлялись на английском флоте тех лет с предельной жестокостью. А потому, несмотря на периодически случавшиеся бунты и дезертирство, в целом английские боевые корабли были хорошо укомплектованы, готовы к предстоящим боям и многомесячным плаваниям. Превосходной и отработанной до мелочей была и береговая база флота: арсеналы, верфи и магазины. Именно в это время Шиллер писал:

Как полип тысячерукий, бритты Цепкий флот раскинули кругом И владенья вольной Амфитриты Запереть мечтают, как свой дом.

Итак, война революционной Франции со всей остальной Европой, и в первую очередь с Англией, была уже делом решенным. Острословы той поры назвали это столкновение „борьбой льва с акулой“.

Первой примкнула к создаваемой Англией коалиции Россия. При этом, однако, императрица Екатерина II двигать свои армии на Париж пока не торопилась. За Россией против безбожников якобинцев решились выступить Пруссия и Австрия, Голландия и Гессен-Кассель, Неаполь и Сардиния.

Едва во французском Конвенте стало известно, что Англия готовится к войне, в Брест прибыли комиссары и потребовали выхода флота в море. Напрасно командующий Брестской эскадрой адмирал Тревенар доказывал, что выход неподготовленных кораблей ни к чему хорошему не приведет. Его обвинили в контрреволюционной пропаганде и отправили на гильотину. Назначенному вместо него командующему вице-адмиралу Морану де Галю не оставалось ничего иного, как вывести все имеющиеся в наличии корабли в море.

— На сколько мы уходим? — был вопрос нового командующего.

— Настолько, насколько потребуется революции! — было ему ответом.

Ничего хорошего из этой затеи, разумеется, не получилось. Без продовольствия и воды флот в течение четырех месяцев бесполезно штормовал в океане. Когда же он вернулся в Брест, большинство капитанов кораблей во главе с вице-адмиралом Мораном де Галем были посажены в тюрьмы как контрреволюционеры. Эта авантюра явилась своеобразным прологом к целой череде англо-французских войн.

 

Глава шестая

КАПИТАН "АГАМЕМНОНА"

С объявлением войны с Францией в Англии немедленно началось спешное формирование сразу двух больших флотов. Первый, чтобы прикрыть берега Туманного Альбиона от неистовых санкюлотов, и второй, чтобы отстаивать британские интересы в Средиземном море. Все сразу пришло в движение. В портах ремонтировали даже такую рухлядь, которую еще вчера не решились бы даже поставить на брандвахту. По городам и весям собирали моряков и в первую очередь капитанов с опытом океанской службы. С послужного списка Нельсона стряхнули пыль, и он был срочно вызван в Лондон. Разом забылись все его былые прегрешения. Разговор в Адмиралтействе был недолог:

— Вам предлагается вступить в командование 64-пушечным кораблем "Агамемнон". Эта "боевая повозка", честно говоря, не из самых сильных. Но "Агамемнону" всего лишь двенадцать лет, и он неплохой ходок. Вы согласны?

— Да, сэр! — едва не прокричал Нельсон, все еще не в силах поверить в свое счастье.

В тот же день он писал Фанни, и перо дрожало в его руках от волнения: "Post nobila Phoebus — после туч появилось солнце. В Адмиралтействе мне теперь улыбаются, а я этому удивляюсь не меньше, чем когда они хмурились. Вчера лорд Чатем много раз просил прощения за то, что не предложил мне командование кораблем раньше. Он сказал, что если я соглашусь для начала на 64-пушечный, то меня назначат на любой, который будет подготовлен. И что он переведет меня на 74-пушечный, как только это будет в его власти".

"Агамемнон" был включен в формируемый Средиземноморской флот, командование над которым было поручено лорду Худу. Все словно вернулось на круги своя, и снова Нельсон был капитаном у своего старого начальника. Худ принял командира "Агамемнона" весьма радушно, и Нельсон с облегчением понял, что былая неприязнь между ними исчезла. Старому капитану Локеру он напишет: "Лорд Худ ведет себя очень корректно. Думаю, мы снова будем друзьями".

Едва в Бернем-Торпе узнали о назначении Нельсона капитаном линейного корабля, как к Фанни немедленно выстроилась целая очередь знакомых и соседей, просивших для своих сыновей мичманские места на "Агамемноне" и покровительства капитана. Сама Фанни пребывала в трауре: окончание опалы мужа совпало с кончиной ее дяди и покровителя Герберта, оставившего ей небольшое наследство.

Вместе с собою на корабль Нельсон взял и своего приемного сына Джосаю. Нельсон убеждал жену, что чем раньше мальчик ступит на палубу, тем для него будет лучше. Кроме того, под его опекой с мальчишкой ничего не случится. Фанни поплакала, как все мамы, но в конце концов уступила воле мужа.

Прощаясь с женой, Нельсон обнял ее:

— Я навсегда соединен супружескими узами с самой хорошей из всех существующих женщин! А потому я оглядываюсь на наше общее прошлое, как на самый счастливый период своей жизни!

Всхлипнув, Фанни уткнулась лицом ему в плечо. Нельсон погладил ее по голове:

— Никогда ничего не бойся! Я однажды с улыбкой вернусь обратно!

4 февраля 1793 года Нельсон отправился к месту службы. Фанни не захотела оставаться одна в доме пастора и решила погостить у своих друзей, а затем снять квартиру в одном из прибрежных городков.

Спустя три дня после отъезда из отчего дома Нельсон ступил на палубу "Агамемнона", корабля, который принесет ему первую славу. Было ему тогда неполных тридцать пять лет.

Прибыв на корабль, Нельсон собрал всех присланных под его покровительство мичманов, в том числе и Джосаю.

— Существует три заповеди, которые вам, молодые джентльмены, необходимо запомнить навсегда! Во-первых, следует неукоснительно выполнять приказы, не задумываясь, правильны ли они. Во-вторых, считать врагом любого, кто плохо говорит о ваших товарищах, и в-третьих, ненавидеть любого француза как самого дьявола! — дал он им свой первый урок. — Вам все понятно?

— Понятно! — недружно, но восторженно прокричали юные мичманы неокрепшими голосами.

В эти дни Нельсон чувствовал себя, наверное, самым счастливым человеком на свете. Он пишет своей Фанни: "Еще никогда не чувствовал себя так хорошо; я думаю, что и ты надеешься на новый этап в жизни".

Чтобы проверить корабль в море, "Агамемнон" определили для конвоирования каравана торговых судов от Чатема в Портсмут. В море провели все возможные учения, составили расписания. На обратном пути до Портсмута опробовали пушки: первая стрельба была плоха, вторая несколько лучше, третья еще лучше, но доволен Нельсон остался только пятой.

Он уже влюблен в свой корабль и, встречаясь с товарищами-капитанами, азартно его расхваливает, предлагая любому желающему заключить с ним пари, что "Агамемнон" при свежем ветре обойдет любого.

Пока все складывалось для Нельсона как нельзя лучше. На Средиземном море следовало ожидать столкновений с французским флотом, а следовательно, реальной становилась возможность быстро отличиться. Кроме этого, Нельсона вполне устраивал и климат.

Имя Нельсона никому ничего еще не говорило, и поэтому вербующиеся на флот матросы старались попасть к более именитым, а значит, и более везучим капитанам в надежде поживиться вместе с ними в скором времени за счет трофейных судов. Отправленные Нельсоном по портовым городам вербовщики соблазняли вчерашних батраков тем, что у "Агамемнона" хороший ход:

— Записывайся к нам, старина, не прогадаешь! Наш "Ага" догонит любого! Без призов не останемся!

— А как зовут вашего капитана? — интересовались видавшие виды марсофлоты, бренча серьгами в левом ухе.

— Нельсоном!

— Не помним что-то такого! — чесали затылки исходившие не один океан "симэны". — А, все одно с кем драться, записывай! Поглядим, что за птица этот Нельсон!

Приняли запасы продуктов, налились водой. Чтобы укрепить моральный дух, Нельсон заранее попросил общество христианского учения прислать ему Библию и молитвенники. Предстояла борьба с неверующими якобинцами, а потому матросы должны были, по его мнению, черпать духовные силы не в богохульствах, а в близости к Господу. В последнюю очередь с подошедшей баржи загрузили порох и ядра. Свистками собрали команду на шканцах. Старший лейтенант зачитал параграфы морского устава об ответственности каждого в военное время.

Нельсон еще раз придирчиво окинул взглядом такелаж, рангоут: вроде бы все так, как надо. Позади у него было пять лет полного забвения, впереди же ждало море. "Агамемнон" готовился покинуть чатемскую гавань. Вместе с ним готовился начать свой путь к величию и славе его командир, путь, который сможет прервать отныне только смерть.

* * *

Вскоре британский флот лорда Худа уже качался на средиземноморских волнах. Позади был первый долгий переход с заходом в испанский Кадис. Пока напуганная французским экстремизмом Испания прильнула к Англии и стала ее союзницей, однако придет время и все переменится. Нельсон об этом еще ничего знать не может, но опытным профессиональным глазом он придирчиво оглядывает испанский флот. Испанские капитаны приняли своих английских коллег на 112-пушечном флагмане. Мог ли предположить капитан Нельсон, что последним триумфом его жизни станет спустя двенадцать лет захват именно этого гиганта!

Пока же Нельсона интересует вопрос, насколько можно положиться на этих союзников в случае возможной драки. Вот его первое впечатление: "Корабли хорошие, но команды — ужасают. Я уверен, что если бы экипажи наших шести баркасов — эти отборные парни — взяли на абордаж одно из их первоклассных судов, они бы его захватили. "Доны" делают хорошие корабли, но не умеют готовить моряков!"

Испанцы пригласили англичан на корриду, где при виде бессмысленного массового убийства животных на потеху толпе Нельсона едва не стошнило. Еще более он поразился, когда выделенный для сопровождения покинувшего Кадис английского флота испанский корабль внезапно поднял сигнал, что его команда устала, и повернул в ближайший порт. Нельсон был в полнейшем изумлении.

— Как же так, мы всегда считали, что чем дольше находимся в море, тем становимся выносливее! — высказывался он в кругу своих корабельных офицеров. — А эти испанцы всего две недели провели в море и уже запросились домой! Вот, джентльмены, вам наглядный пример их полной непригодности к морской службе!

В Кадисе Нельсон запасся парой бочонков любимого всеми моряками испанского черного черри. Один для себя, другой — в подарок своему старому другу капитану Локеру, тому самому, под началом которого он начинал когда-то мичманом на фрегате "Ловестов". Ныне Локер служил начальником морского госпиталя в Гринвиче, и Нельсон надеялся передать ему подарок с первой оказией.

Адмирал Худ вел свои корабли к французскому порту Тулон, где было все еще велико влияние роялистов, мечтающих создать в Провансе независимое от революционной Франции Южнофранцузское королевство.

Худ очень торопился успеть к Тулону раньше, чем якобинцы возьмут там власть в свои руки, а потому от Гибралтара флот нигде ни на минуту не задерживался.

Уже вскоре после Гибралтара Худ пригласил Нельсона к себе на корабль и в приватной беседе сообщил, что готов предоставить ему под начало один из новейших 74-пушечных линейных кораблей. Сердечно поблагодарив командующего за оказанное доверие, Нельсон от заманчивого предложения отказался:

— Сэр! Мы только еще начали сплачивать команду, и мой уход разрушит это едва начатое дело! К тому же я просто не могу оставить своих офицеров, которые стали мне уже весьма дороги!

— Что ж, пожалуй, вы правы, Горацио, — кивнул после недолгого раздумья Худ. — Возвращайтесь к себе на "Агамемнон".

Уже вскоре Нельсон начинает скучать по Фанни. Годы совместной жизни в деревне очень привязали его к жене. Это первая их столь долгая разлука, и Нельсон изливает свою тоску на бумаге: "Как я жду писем от тебя! Это самое большое удовольствие, на какое я могу рассчитывать (конечно, не считая жизни рядом с тобой). Я вспоминаю наше единение как счастливейшее время моей жизни. Ты славная женщина. Но поскольку здесь я никак не могу проявить свою нежность к тебе, я проявляю двойную — к Джосае, который получает и твою долю, и свою собственную. Он хороший мальчик и очень сильно меня любит".

Вскоре объединенный британо-испано-сардинский флот в составе сорока линейных кораблей под командованием адмиралов Худа и дона Жуана де Лангара вошел в гавань Тулона. 29 августа был высажен десант, который быстро занял все бастионы. Над ними сразу же подняли белые с золотыми лилиями английские королевские флаги. В руки англичан попала фантастическая добыча — почти весь средиземноморский французский флот: три десятка линейных кораблей и полтора десятка фрегатов. Ни один из кораблей даже не попытался оказать сопротивление, так как команды попросту разбежались, а подавляющая часть офицеров во главе с контр-адмиралами Шоссегросом и Трогофом с удовольствием вручили свои шпаги союзническим адмиралам.

— Мы помним, как казнили командующего Тулонской эскадрой адмирала д'Альберта де Риона и его младших флагманов де Гландефа и де Флета, а потому не хотим, чтобы подобное произошло и с нами, — объяснил поступок французского командования контр-адмирал Шоссегрос.

— Я принимаю под опеку ваш флот как залог во имя Людовика Семнадцатого! — объявил адмирал Худ французским офицерам, щадя их национальные чувства.

Со своими же капитанами он был более откровенен:

— Поставьте ваши корабли так, чтобы в случае необходимости сжечь французов в течение одного часа!

Разумеется, захват важнейшего средиземноморского порта не остался без внимания Парижа. К Тулону немедленно двинулись революционные полки. Вскоре команды английских кораблей уже хорошо слышали доносящуюся с берега пушечную пальбу. Это осадившая город республиканская армия начала методический обстрел. Что касается моря, то здесь осажденным боятся нечего: английский флот надежно прикрывал их от любых неожиданностей. В Тулоне роялистские войска тоже были не слишком многочисленны, однако у Худа сухопутных войск не было вовсе. Если начать перевозить войска из Англии, то можно не успеть, ведь республиканцы ждать не станут. Оставался только один выход: доставить в Тулон солдат из Испании и Королевства обеих Сицилий, которое имеет соответствующий договор с Англией. Худ пишет королю Фердинанду письмо с просьбой о поддержке. Письмо необходимо доставить в Неаполь к британскому послу Уильяму Гамильтону, чтобы он передал его сицилийскому королю. Сначала Худ хочет отправить письмо на одном из фрегатов, которые в общем-то для этих целей и предназначены, но затем неожиданно меняет решение. В море могут рыскать французские корабли, и линкору будет все же легче отбиться от них в случае встречи. Он думает, кого послать. Пожалуй, лучше всего подойдет "Агамемнон". У него прекрасный ход, да и Нельсон так и рвется показать, на что он способен. Вот ему как раз и случай! Лорд Худ вызывает к себе Нельсона, ставит задачу, вручает запечатанный пакет и желает удачного плавания.

"Агамемнон" снимается с якоря и быстро исчезает в туманной дымке моря. Так, сам того не ведая, лорд Худ отправил Нельсона на встречу с его судьбой, на встречу с той роковой и последней женщиной, которая станет для него самым близким человеком и чье имя он будет шептать уже холодеющими губами. Лорд Худ отправил Нельсона на встречу с супругой английского посла леди Эммой Гамильтон.

* * *

Ныне весь мир знает ее как Эмму Гамильтон. Настоящего же имени этой женщины — Эми Лайон — не помнит почти никто. Судьба ее настолько необычна, что, не будь даже на ее пути Нельсона, имя ее все равно сохранилось бы в памяти потомков.

Эми Лайон родилась в семье кузнеца в деревушке Нестон, что в графстве Чешир. Рано осталась сиротой, воспитывалась бабушкой. С четырнадцати лет была в услужении, а затем переехала в Лондон. Первым красоту и очарование юной Эми заметил некто Джеймс Грэхем, врач-самоучка, лечивший состоятельных горожан от импотенции и бесплодия в своем так называемом "Храме здоровья". Методика лечения была незамысловата. Вначале пациента окунали в грязевую ванну, затем отмывали и клали на "звездное ложе", расположенное между магическими магнитами. Рядом с пациентом возлежали почти голые девушки — "жрицы". Как правило, последнее действовало на пациентов лучше всего, и лондонцы находили методику лечения доктора Грэхема весьма эффективной. Главной "жрицей" в этом "Храме здоровья" и была юная Эми Лайон.

Однажды в "Храме здоровья" объявился капитан британского флота Джон Уиллет-Пейн, слывший известным сердцеедом и приятелем развратного принца Уэльского. Заплатив Грэхему хорошие деньги, он получил право провести ночь с главной из "жриц здоровья". Спустя некоторое время Эми наскучила Пейну и он передал ее своему другу Гарри Фезерстоунху. Гарри успешно спускал родительское состояние, и ему нужна была красивая, веселая и не обремененная особой моралью подружка. Фезерстоунх поселил Эми в своем загородном доме, где она развлекала гостей хозяина, танцуя обнаженной на столе. Фезерстоунх не был собственником и великодушно позволял своим друзьям пользоваться благосклонностью Эми. Все было бы, наверное, хорошо, однако в один прекрасный день Эми поняла, что беременна. Деваться было некуда, и она призналась в случившемся своему покровителю. Гарри Фезерстоунх был очень обижен такой черной неблагодарностью в ответ на его гостеприимство и тут же выгнал Эми из своего дома. Эми вернулась в родную деревню к бабушке, где благополучно родила девочку, которую тоже назвала Эммой. После рождения дочери она решила сменить фамилию и стала отныне Эммой Харт. Вернувшись в Лондон, Эмма отыскала одного из друзей сэра Гарри — 33-летнего Чарльза Гревилля, сына графа Уорвика. Из всех многочисленных клиентов Эммы он всегда казался ей наиболее увлеченным ею. Переговоры двух бывших любовников были недолгими, и Эмма стала содержанкой Чарльза Гревилля. Она поселилась в его особняке на Эдгвейр-Роу в Пэддингтон-Грин, а ее бабушка стала жить там же в качестве экономки. Помимо этого, сэр Гревилль взял на себя все расходы, связанные с воспитанием маленькой Эммы. Пара жила довольно дружно, хотя и замкнуто, так как Чарльз Гревилль, разумеется, не мог выводить возлюбленную в свет.

До нашего времени дошло немало портретов Эммы, большая их часть написана как раз во время ее проживания у Гревилля. Дело в том, что сэр Чарльз был дружен с известным лондонским художником Джорджем Ромни, который и написал тогда более двух десятков портретов Эммы.

Связь сэра Чарльза с Эммой длилась более четырех лет. Но пришел день, когда он захотел жениться на девушке из хорошей семьи. Затянувшаяся связь с проституткой стала его утомлять. Зная бойкий характер своей содержанки, Гревилль не без оснований опасается скандала, который сейчас ему совершенно не нужен, а потому Гревилль как благородный джентльмен решает пристроить Эмму в хорошие руки. Он заметил, что молодая женщина весьма нравилась его престарелому дяде сэру Уильяму Гамильтону и тот, когда бывал в гостях, всегда заглядывался на голубоглазую красавицу.

Уильяму Гамильтону было в ту пору уже шестьдесят лет, возраст для восемнадцатого века весьма преклонный. Гамильтон происходил из древнего аристократического рода, однако, являясь младшим из сыновей, не унаследовал ни титула, ни состояния. Мать его происходила из рода Аберкони и состояла кормилицей Георга Третьего, поэтому в детстве Уильям был дружен с будущим королем. Служил в гвардии, был женат на своей кузине Кэтрин Гамильтон, умершей в 1782 году. От жены он унаследовал крупное поместье в Уэллсе с доходом пять тысяч фунтов в год. Благодаря связям, получил место посла в Неаполе, рыцарский крест ордена Бани и право зваться сэром. Слыл образованным человеком, увлекался античным искусством. В 1774 году Гамильтон оказал немалую услугу России, способствовав графу Алексею Орлову в поимке известной авантюристки княжны Таракановой, предъявлявшей претензии на русский престол.

Дипломатическая служба престарелого вдовца не сложилась, и на протяжении многих лет он оставался послом в незначительной европейской державе. Однако, наделенный философским складом ума, Гамильтон давно уже успокоился, хитросплетения высокой политики его не слишком занимали, в Неаполе же ему нравилось. Посол более двадцати раз совершал восхождения на дымящийся Везувий, весьма серьезно занимался коллекционированием древностей. Принадлежащая Гамильтону коллекция этрусских ваз, к примеру, имела европейскую известность. Однако недруги посла поговаривали, что его усердие в отношении поиска древностей не лишено спекулятивных целей.

Предприимчивый племянник предложил одинокому дяде сделку, суть которой была весьма проста: он отдает дяде надоевшую любовницу, а за это дядя делает его своим наследником. Что и говорить, в практичности сэру Чарльзу не откажешь. Он сразу же решал три немаловажные для себя задачи: избегал скандала с покинутой Эммой, пристраивал ее в хорошие руки и, наконец, обеспечивал свое собственное будущее. В очередной приезд сэра Гамильтона племянник представил ему Эмму. Когда же дядя оценил его любовницу по достоинству, Гревилль без обиняков заявил:

— Я очень бы хотел, дядюшка, чтобы женщина, сервирующая чай в доме на Эджвэа-роуд, была вашей!

Дядя от предложения племянника пришел в восторг. Все статьи договора его вполне устраивали. Во-первых, он сразу же получал красавицу, а так как своих детей у него все равно не имелось, то ему было в общем-то все равно, кому завещать свои капиталы.

Проблема оставалась только одна: как уговорить Эмму сменить молодого любовника на старого. Но и здесь у хитроумного сэра Чарльза был готов весьма остроумный план.

Для начала он уговорил Эмму поехать погостить в Неаполь к его дяде, обещая, что тоже приедет к ней спустя некоторое время. Эмма появилась в доме Гамильтона как раз в день своего рождения — ей исполнился 21 год. Гамильтон встретил красавицу по-королевски, выделил ей отдельные роскошные апартаменты, слуг и собственный выезд. Почти ежедневно Эмма получала от посла богатые подарки, несколько позднее стали поступать и предложения разделить с ним ложе. Эмма отказывалась и писала Чарльзу Гревиллю полные любви письма. Между тем Гамильтон становился все щедрее и настойчивее. Помимо него любви английской красавицы стал добиваться и король обеих Сицилий Фердинанд. Эмма занервничала. Она не совсем понимала, что происходит. Помимо всего, очень редкими и холодными стали и письма от Чарльза. Наконец ей стал понятен смысл интриги. Разумеется, красавица была оскорблена. "После тебя меня никто не получит", — написала она в Лондон. В ответ Гревилль посоветовал ей не терять даром времени и стать любовницей дяди.

Один из биографов Эммы Гамильтон, некто Джек Рассел (не слишком ей симпатизирующий), констатировал: "То, что такая сделка могла быть заключена двумя цивилизованными джентльменами, обладающими изысканными манерами, которые торговали женщиной, как лошадью, свидетельствует лишь об уровне морали тех дней… То, что любовница перешла от племянника к дяде, считали несколько эксцентричным, чуточку смешным, но никто не поднял шума, никто не порицал, хотя всем было хорошо известно, когда Эмма утвердилась в Неаполе. Гревилль позднее стал членом королевского двора… А сэр Уильям занимал свой пост еще на протяжении пятнадцати лет".

Однако Эмма была уже не той деревенской простушкой, что не столь давно танцевала на банкетных столах. У нее появился шанс, и она решила его любой ценой использовать. Пусть Гамильтон стар, зато он умен, образован и очень учтив.

Три года Эмма прожила с сэром Гамильтоном на правах содержанки и уже настолько вжилась в роль настоящей леди, что ее оскорбляло, что ее не принимают при дворе. Все эти три года она методично и планомерно убеждала сэра Гамильтона, что ему непременно следует на ней жениться. Чтобы ускорить решение этого вопроса, она сама распространяла слухи, будто они уже давно женаты.

Наконец Гамильтон и сам стал склоняться к женитьбе. Однако как истинный дипломат он первым делом выяснил, не повредит ли будущая женитьба его репутации при королевском дворе. В ответ Гамильтон получил заверения короля Фердинанда и королевы Марии Каролины в том, что жена английского посла всегда будет с радостью принята при их дворе.

А потому во время ближайшего отпуска 62-летний сэр Гамильтон женился на 26-летней Эмме. Произошло это достославное событие 6 сентября 1791 года в церкви Марилебон. Эта женитьба весьма расстроила Чарльза Гревилля, который не на шутку испугался, что теперь дядюшкины капиталы уплывут из его рук. Но благородный Гамильтон успокоил племянника, заявив, что их договор остается в силе, и выразил благодарность за такой подарок, как Эмма. Женитьба старого аристократа на бывшей проститутке сразу же стала достоянием общества. Лондонские поэты изощрялись в эпиграммах:

О рыцарь неаполитанский, правда ль то, Что, бросив галерею, где хранил Ты мраморных и бронзовых богов, Женился на богине, но живой? Запри чертог на хитрых сто замков Из опасенья, что красавица твоя Уйдет бродить — вот так, из баловства. И если вдруг, хватившись божества, Ты бросишься на поиски во храм, Не удивляйся, если ты ее найдешь — Как следует пошарив по кустам.

Своеобразный итог разговорам о женитьбе сэра Гамильтона подвел понимающий толк в подобных делах знаменитый герой-любовник Джакомо Казанова, бывший одно время хорошо знаком с английским послом: "Он был умным человеком, но кончил тем, что женился на молодой женщине, которая сумела его околдовать. Такая судьба ждет интеллектуала в старости. Женитьба — это всегда ошибка, а когда умственные и физические способности человека идут на убыль — это уже катастрофа".

Что касается Гамильтона, то он демонстративно игнорировал все пересуды и искренне гордился своим приобретением. Возможно, в его поведении был свой смысл: престарелый дипломат давал всем понять, что, женившись на молодой женщине, он полон и духовных, и физических сил, что вполне способен и дальше исполнять свои служебные обязанности, что его еще рано списывать со счетов.

Безусловно, Эмма была необыкновенно красива. В этот период ее увидел путешествующий по Италии Гете. "Леди очень хороша собой", — записал он в дневнике о супруге английского посла.

Зная живой и веселый характер своей молодой жены, ее необыкновенную общительность, Гамильтон, безусловно, надеялся, что она вскоре установит самые тесные связи с неаполитанской королевой и тем самым переведет отношения английского посла с королем из формально-дипломатических в семейно-дружеские. Что это значило для влияния Англии на расклад политических сил в Средиземноморье, да еще в столь тревожное время, говорить не приходится. Исходя из этого, думается, что помимо своего личного увлечения молодой красавицей сэр Гамильтон преследовал и политические цели. Это лишний раз доказывают и все последующие отношения четы Гамильтонов с Нельсоном. Нет, сэр Уильям вовсе не был, как пишут иные историки, старым сластолюбивым маразматиком. Он был опытным и циничным дипломатом, для которого нравственность и добродетель не имели никакой цены по сравнению с задачами большой политики. Он был сластолюбив, но его сластолюбие касалось не только и не столько предмета его обожания, сколько той великой интриги, которой он посвятил всю свою жизнь и в которой не без оснований считал себя гроссмейстером. Эмме сэр Гамильтон отвел роль не только королевы своего сердца — она должна была стать ферзем на шахматном поле грядущих политических игр, с ее помощью он намерен был выиграть все партии!

Именно поэтому накануне женитьбы Гамильтон интересуется у королевы Марии Каролины:

— Будет ли моя возможная жена принята при дворе вашего величества, несмотря на ее достаточно низкое происхождение?

На что королева недвусмысленно отвечает:

— Мне очень симпатична милая Эмма. И я со всей ответственностью заверяю вас, что в качестве леди Гамильтон она всегда будет принята при нашем дворе! Я искренне надеюсь, что мы с ней подружимся!

Именно поэтому сразу после женитьбы Гамильтон начинает настоящую "рекламную кампанию" для Эммы, стараясь создать вокруг нее ореол неотразимой и роковой красавицы, законодательницы мод и хозяйки влиятельного политического и светского салона. Эмма подходила для этой роли как нельзя лучше. Она обладала врожденной артистичностью и прекрасными манерами, умела мгновенно перевоплощаться, у нее был превосходный голос и замечательный слух. Вскоре, поняв всю силу обаяния Эммы, Гамильтон устраивает весьма оригинальные представления для избранной публики с участием своей молодой жены, во время которых она драпировалась в полупрозрачные шали и принимала красивые, но несколько вызывающие позы. В неаполитанском высшем свете эти представления именовали достаточно невинно — "живые картины". Действо "живых картин" было настолько смело и дерзко для того времени, что они весьма быстро достигли намеченной цели. Дом Гамильтонов стал самым известным политическим салоном Неаполя, а леди Гамильтон — самой блестящей светской львицей в королевстве.

Из записок Гёте, посетившего такое представление в доме Гамильтонов: "Старый рыцарь (Гамильтон. — В. Ш.) заказал для нее греческий костюм, который ей поразительно идет. В тунике, с распущенными волосами, манипулируя парой шалей, жена его принимает самые разнообразные позы, меняет выражение глаз и лица, причем так искусно, что зрителю кажется, что он грезит наяву. Творения художников, которые считали их своей удачей, зритель видит в движении, в восхитительном разнообразии и совершенстве. Вот она стоит, вот опускается на колени; сидит, потом ложится. Мы видим ее серьезной или печальной, игривой или ликующей, кающейся или бездумной; она то угрожает, то страждет — все эти состояния души быстро сменяют друг друга. С удивительным вкусом она драпирует шаль по-разному в зависимости от выражения лица; из одной и той же косынки она способна сделать различные головные уборы. Старый рыцарь держит в руках лампу и всей душой переживает этот спектакль".

На писателя Хараса Уолпола, друга Гамильтона, приехавшего навестить его в Неаполь, леди Гамильтон произвела неотразимое впечатление своим пением: "О! Да ведь она изумительно поет! У нее красивый, сильный голос, она прекрасно исполняет и комические, и трагические вещи. Партию Нины она спела на высочайшем уровне, к тому же ее позы — это целый театр, где царят грация и мимика". Впрочем, Уолпол на правах старого друга все же деликатно поинтересовался, как относится Гамильтон к не совсем беспорочному прошлому своей жены, которое ни для кого секретом не было.

Гамильтон отреагировал на это замечание философски:

— Общеизвестно, что раскаявшийся распутник превращается в примерного мужа. Почему того же нам не сказать и о женщине?

Что оставалось после этого художнику? Только согласиться со своим другом.

Модный в то время итальянский художник Ромни: "Ее Нина превосходит все, виденное мною, и я думаю, что никогда раньше эта роль не была лучше сыграна. Все общество пришло в состояние глубокой скорби". Впрочем, Ромни был отчаянно влюблен в жену английского посла, а потому к его восторгам в адрес Эммы можно относиться достаточно осторожно. Но также доподлинно известно, что побывавший на одном из ее вечеров менеджер Ганноверской оперы тут же предложил Эмме ангажемент, на что она ответила смехом. А сэр Гамильтон тут же объяснил:

— Извините, сударь, но моя жена уже ангажирована до конца своей жизни на совершенно иную роль!

Сэр Гамильтон нисколько не преувеличивал, ибо Эмме действительно суждено было сыграть одну из самых драматических ролей на подмостках жизни.

Что касается королевы Марии Каролины, то вскоре она стала самой близкой подругой Эммы. Недруги говорили, что в их связи было нечто порочное, и основания для таких подозрений действительно были. Каролина, как и Эмма, была весьма изобретательна в любви и, страдая от невнимания мужа, имела явную склонность к любви однополой. Поэтому, когда королева и Эмма при каждой встрече в нарушение всех существующих правил бросались в объятия друг друга и страстно целовались, это, безусловно, шокировало присутствующих. Однако оговоримся сразу, что, кроме слухов, никаких доказательств любовной связи Марии Каролины с Эммой у историков нет.

Уже знакомый нам биограф Эммы Гамильтон Джек Рассел пишет об отношениях королевы и жены посла: "Причину, по которой Каролина нежно улыбалась Эмме Гамильтон, нужно искать в области политики. Неаполь был уязвим с моря, а первой по мощи морской державой являлась Англия. Именно поэтому Каролина опекала леди Гамильтон, а через нее и престарелого английского посла. По мере того как увеличивалась угроза со стороны Франции, росла и дружба Каролины к Эмме".

Неаполитанская королева была на редкость цельной и сильной личностью. Дочь австрийской императрицы Марии Терезии, родившая восемнадцать детей (из которых в живых остались восемь), она фактически отстранила от реальной власти своего мужа и единолично правила королевством. Именно поэтому интимная дружба Марии Каролины с Эммой делала последнюю едва ли не соправительницей королевства.

Что касается короля Фердинанда IV, то он являлся типичным Бурбоном: был туп и ленив, любил охотиться, а еще больше — свежевать убитых оленей и кабанов. При всем этом король был еще и патологически труслив, но даже не стеснялся этого. Когда однажды Мария Каролина, требуя подписать какой-то грозный указ, заявила:

— Не бойтесь, ваше величество, ведь все ваши неаполитанцы — трусы!

Король, вздохнув, ответил:

— Но ведь я тоже неаполитанец и тоже трус!

Чтобы понять поведение королевы, необходимо знать, что в тот момент для нее и короля Фердинанда были чрезвычайно важны тесные союзнические отношения с Лондоном. Революционная Франция уже во всеуслышание объявила Королевство обеих Сицилий в числе своих врагов. Общей сухопутной границы между государствами не было, но Франция зарилась на Северную Италию, и за то, как повернутся события в самое ближайшее время, ручаться не мог никто. Но Франция имела сильнейший флот на Средиземноморье, составить конкуренцию которому могли только англичане. А потому для королевской четы были так необходимы дружеские отношения с четой Гамильтонов, которые в этой непростой обстановке могли оказать неоценимую помощь.

Вот как расценивает участие Эммы Гамильтон в большой политике В. Трухановский, бывший на протяжении ряда лет послом России в Англии: "Никто, даже самые явные ненавистники Эммы, не пытается даже намекнуть, что она вела в политике и дипломатии какую-то самостоятельную линию, отличную от линии мужа-посланника. А тот факт, что он точно выполнял задачи, которые перед ним ставило его правительство, является несомненным и никем не оспаривается. Эмма служила орудием британских интересов, причем орудием, в силу объективных и субъективных обстоятельств действовавшим весьма эффективно, точно и удачно… Пытаясь найти повод для упреков, критически настроенные биографы леди Гамильтон используют ее обширную переписку… где достаточно много и часто затрагиваются дипломатические темы. Ее критики забывают — или делают вид, что забывают, — о том несомненном факте, что Эмма в те годы, да и в значительно более поздние времена, не представляла исключения среди жен послов. Многие из них активно интересовались служебной деятельностью мужей и в меру сил стремились в ней участвовать. И лишь много позже, когда нравы дипломатической службы изменились, а соображения государственной безопасности стали занимать более важное место, роль жен дипломатов значительно сузилась".

Что касается самого Уильяма Гамильтона, то он не раз в разговоре подчеркивал:

— Мой политический авторитет с появлением Эммы значительно возрос, и теперь я могу решать такие вопросы, за которые бы раньше не стал и браться!

Однако в письмах своим друзьям Гамильтон вынужден снова и снова объяснять свою женитьбу на Эмме. Это было достаточно унизительно, но иного выхода у Гамильтона нет, ибо он хотел побороть предубеждение английского света и со временем представить Эмму высшему лондонскому обществу. Для этого ему и нужна была поддержка влиятельных друзей.

"Леди Гамильтон не имеет никакого отношения к моим официальным обязанностям, но оба Их Величества настолько добры, что радушно принимают ее и относятся к ней как к знатной даме. Она здесь завоевала все сердца, даже женские, своей скромностью, умением держаться, и я смею надеяться, что мы будем счастливы. Видимо, ты считаешь, что в девяносто девяти случаях из ста тот шаг, что сделал я, бывает опрометчивым, но я знаю, как себя вести, и намерен прожить с ней большую часть отпущенного мне срока. Без женщины мне невозможно устраивать домашние приемы, а ты, я думаю, услышишь, как уютно в моем доме теперь".

При этом сам Гамильтон, понимая, что в скором времени у него уже не хватит сил удержать рядом с собой свою страстную и любвеобильную супругу, иногда достаточно цинично шутил в узком кругу:

— Неаполь — это тот город, куда можно завлекать мужчин перспективой переспать с женой английского посла!

Впрочем, что касается самой Эммы, то она хранила верность своему пожилому мужу почти семь лет.

 

Глава седьмая

НА РУМБАХ СРЕДИЗЕМНОГО МОРЯ

Адмирал Худ столь поспешно погнал Нельсона в Неаполь, что тот не успел даже пополнить свои порядком истощившиеся припасы. Пришлось обходиться тем, что имелось. Из письма Нельсона жене: "Мы сейчас находимся в виду горы Везувий. Нам видно красивое зарево в Неаполитанском заливе, где мы остановились на эту ночь и надеемся завтра бросить якорь… Мои бедные ребята не видели ни кусочка свежего мяса, ни овощей на протяжении почти девятнадцати недель. И за это время моя нога лишь дважды ступала на берег в Кадисе. Мы совершенно больны от усталости… Мне остается лишь надеяться, что моя миссия к неаполитанскому королю будет успешной".

Вряд ли, глядя со шканцев "Агамемнона" на приближающуюся панораму Неаполя, Нельсон предполагал, какая встреча ожидает его на этом берегу. Думается, в этот момент капитана линкора волновали совсем иные мысли.

Пусть данное лордом Худом поручение было не бог весть каким по трудности, но оно было самым первым в этой кампании. Отправляя Нельсона в плавание, Худ, безусловно, давал ему шанс сразу же выделиться из остальных капитанов, показать себя умелым и инициативным, а сам он мог теперь иметь возможность отличать его на этом основании и в дальнейшем. А потому Нельсон был просто обязан исполнить поручение быстро и четко. Война только начиналась, и было чрезвычайно важно с самого ее начала стать первым на пути к славе и чинам.

Капитана "Агамемнона" встретил лично посол Гамильтон, которому Нельсон и вручил письмо Худа к королю. Теперь следовало ждать ответа. Чтобы ожидание не было слишком тягостным, Гамильтон пригласил Нельсона погостить это время у него дома. Тогда-то и произошла первая встреча Нельсона с леди Гамильтон. Вот как на склоне лет вспоминала о ней сама Эмма Гамильтон, писавшая о себе в третьем лице: "Когда сэр Уильям вернулся домой после первой встречи с капитаном Нельсоном, он сказал своей жене, что собирается представить ей одного человека, который не может похвастаться особой красотой. Однако, добавил сэр Уильям, "этот английский моряк, капитан Нельсон, в свое время станет величайшим из людей, которых Англия когда-либо производила на свет. Я понял это уже из тех немногих слов, которыми успел с ним обменяться, и утверждаю, что в один прекрасный день он приведет мир в изумление. Никогда еще я не принимал в своем доме офицеров, но его я намерен пригласить к нам. Пусть его разместят в комнате, приготовленной для принца Августа". После чего Нельсон был представлен леди Гамильтон. Он жил в доме ее мужа все то короткое время, что был в Неаполе. С этого момента зародилась пылкая дружба троих людей, которая, становясь все сильнее, продолжалась вплоть до их кончины. Эмме Гамильтон выпала горькая участь умереть последней".

К этим воспоминаниям следует относиться критически. Дело в том, что писала их Эмма уже после смерти Нельсона, когда слава о нем стала поистине мировой, а потому, вероятно, ее позднейшее восприятие его личности было спроецировано на самый ранний период их отношений. Большинство британских историков считают, что в это первое их знакомство 28-летняя красавица отнеслась к Нельсону весьма безразлично: мало ли капитанов в английском флоте! Что же касается того внимания, что было оказано Нельсону со стороны самого посла, то и здесь личность моряка не имела никакого значения: Гамильтон оказывал должное внимание реестровому капитану лишь из соображений большой политики. Согласитесь, весьма сомнительно, чтобы Гамильтон, взглянув на первого пришедшего в Неаполь капитана, сразу же заявил, что это будущий гений английской нации. Напомним, что к этому времени Нельсон еще абсолютно ничем себя не проявил и те небольшие услуги, которые он когда-то оказал Англии, были давно забыты за годы его отставки. Тот факт, что Гамильтон пригласил капитана к себе в дом, несмотря на огромную разницу в служебном положении, имеет совсем иное объяснение.

Дело в том, что Нельсон привез не просто письмо. Он привез просьбу, от выполнения которой зависела будущая карьера Гамильтона. Много лет он уверял Лондон, что имеет влияние на короля Фердинанда. Именно за это его и ценили. И вот теперь началась война, и Лондон в лице лорда Худа просит его добиться от короля фактического вступления в войну на стороне Англии и послать на эту войну свои войска. Учитывая общеизвестную трусоватость Фердинанда, это было весьма не просто. Если Гамильтон справится и уговорит Фердинанда, положение его еще более упрочится. Если нет, то песенка его будет спета. В этой связи для Гамильтона имело большое значение общение с Нельсоном. В интимной домашней обстановке он мог узнать у капитана много важных для него подробностей о ситуации в Лондоне и в Тулоне, а также выяснить особенности характера лорда Худа, от которого зависело сейчас так много. Кроме того, с капитаном следовало подружиться и потому, что именно он будет рассказывать Худу и о Фердинанде, и о самом Гамильтоне. Вот почему следовало поселить этого капитана у себя дома, расспросить и очаровать. В последнем должна была участвовать Эмма — безотказное "секретное оружие" английского посла. В успехе Эммы сомневаться не приходилось: если перед ее чарами не могли устоять самые изысканные кавалеры Европы, то уж с никогда не видевшим настоящих светских львиц капитаном она должна была справиться шутя.

Впрочем, скромный и неглупый 34-летний Нельсон и на самом деле производил приятное впечатление и общаться с ним было весьма приятно как самому Гамильтону, так и его супруге. В гости к Гамильтонам Нельсон прибыл вместе со своим пасынком Джосаей, которого представил как своего сына.

На решающую аудиенцию к королю Фердинанду Гамильтон взял Нельсона с собой. Это было сделано как минимум по двум причинам: во-первых, присутствие капитана на переговорах снимало часть ответственности с посла, во-вторых, Нельсон мог воочию убедиться, как стойко защищает Гамильтон интересы Англии, а убедившись, сообщить об этом лорду Худу, который затем доложит в Лондон.

Кроме Нельсона на аудиенции присутствовал и премьер-министр Королевства обеих Сицилий английский баронет и лидер проанглийской партии сэр Джон Эктон. Премьер-министр в прошлом был британским морским офицером, а перейдя на неаполитанскую службу, сделал головокружительную карьеру. При этом Эктон так не удосужился выучить ни одного итальянского слова и общался со своими подчиненными исключительно через переводчика. Совершенно очевидно, что Эктон всеми силами поддерживал Нельсона. Однако несмотря на столь солидную подготовку, встреча едва не оказалась проваленной.

Едва пришедшие обменялись любезностями с королем, как тот сообщил, что, по имеющимся у него сведениям, восставший Тулон пал перед революционными французскими войсками. Возникла немая сцена. Положение спас Нельсон, который в резкой и не допускающей возражений форме опроверг сообщение, назвав его провокационным и нелепым слухом.

— Мой корабль только что из-под Тулона, и смею заверить вас, ваше величество, что его отважный гарнизон так же доблестно защищает город и крепость с помощью британского флота, как и раньше! Роялисты Тулона помнят своего короля и свою королеву!

При упоминании о королеве Фердинанд оживился, ведь казненная Мария Антуанетта была родной и любимой сестрой его жены, а за родственную королевскую кровь следовало мстить. Тотчас же за немедленную помощь осажденному Тулону высказалась и присутствующая на встрече королева Каролина. Не остались в стороне сэр Эктон и сэр Гамильтон. Не прошло и получаса с начала встречи, как король Фердинанд уже решил послать шесть тысяч своих солдат для защиты Тулона. Первые две тысячи должны были отправиться на этой же неделе морем. Затем вместе с королем, премьер-министром и послом Нельсон отправился смотреть парадный развод дворцовой гвардии.

Вечером Нельсон ужинал в кругу семьи Гамильтонов. О впечатлении, которое произвел Нельсон на Эмму, мы уже говорили, но какое впечатление произвела Эмма на Нельсона?

Из письма Нельсона жене: "Леди Гамильтон удивительно добра и мила по отношению к Джосае. Эта молодая, обходительная женщина делает честь своему положению, которое она занимает в свете".

Эмма, безусловно, произвела сильное впечатление на Нельсона. При этом он очень хочет, чтобы леди Гамильтон непременно понравилась и его жене.

В день отхода "Агамемнона" Нельсон, в соответствии с традициями того времени, пригласил на борт своего корабля представителей высшего общества Неаполя. Первые сановники королевства и их жены должны были воочию убедиться в мощи военно-морского флота Англии и стать проводниками ее политики.

Отведя Нельсона в сторону, Гамильтон попросил его выполнить личное поручение и передать одному из родственников, находящихся в Тулоне, письмо. Позднее это письмо было обнаружено и опубликовано британскими историками. Вот его текст: "Советую тебе обратиться к капитану Нельсону, он может высказать мнение о леди Гамильтон. Она никогда не опозорит семью, в которую попала за свои достоинства. Ее любят и уважают все, меня же она просто осчастливила. Приезжай и сам посмотри — клянусь жизнью, она тебя покорит. Видимо, ты понимаешь, что я не сделал бы этого шага, если бы не видел со всей ясностью, что меня ждет. Не могу сказать, что я внезапно влюбился в хорошенькое личико, поскольку мы уже до этого пять лет жили вместе, а потом — ты знаешь сам, что в моем возрасте все личики кажутся более или менее одинаковыми".

В общем, в письме Гамильтон, как всегда, оправдывается за свою женитьбу перед родственниками, но на этот раз в качестве свидетеля добродетелей своей жены выставляет Нельсона. Капитан "Агамемнона", по мнению Гамильтона, уже достаточно очарован Эммой, чтобы говорить о ней только в превосходной степени.

В адмиральском салоне к этому времени уже накрыли изысканный стол, шампанское лилось рекой — предусмотрительный Худ перед отплытием выдал Нельсону представительские деньги. Помимо четы Гамильтонов на "Агамемнон" прибыли лорд и леди Плимут, лорд Грандисон с дочерью, епископ Винчестерский с семьей, несколько позднее прибыл и король Фердинанд с придворными.

Чтобы произвести на гостей еще большее впечатление, Нельсон устроил для них настоящее представление. В самый разгар завтрака в салоне внезапно появился первый лейтенант и доложил капитану, что на горизонте показалось французское военное судно. Извинившись перед высокими гостями, Нельсон встал и заявил, что, к его глубокому сожалению, завтрак придется прервать, потому что долг велит ему нагнать и захватить врага.

— Впрочем, я приглашаю всех присутствующих принять участие в погоне и возможном сражении за честь британского флага. Можете не сомневаться, что оно будет хоть и кровопролитным, но, безусловно, победным!

Разумеется, что после таких слов желающих участвовать в сражении на борту "Агамемнона" не нашлось. Поблагодарив хозяина за оказанный прием, гости поспешили откланяться. А по палубе уже бегали матросы, ставили паруса и готовили к бою пушки.

Добравшись шлюпами до берега, визитеры с восхищением смотрели, как, быстро поставив паруса, "Агамемнон" направился в открытое море, чтобы сразиться с едва видимым врагом.

Эффект, на который рассчитывал Нельсон, был полным. Все, начиная с короля, были потрясены британской смелостью, британской выучкой, британским чувством долга и британской мощью.

— Отныне мы всегда будем вместе! — заверил прямо на пристани Гамильтона король Фердинанд.

А Эмма, вытирая кружевным платочком слезинки с глаз, вздохнула:

— Это был настоящий герой и джентльмен! Но почему в моей жизни никогда не было такого героя!

Тем временем Нельсон, сидя в каюте, быстро писал в своем дневнике: "Господи! Пошли нам счастье. Мне верится, что нам будут помогать добрые пожелания Неаполя, сэра Уильяма Гамильтона и леди Гамильтон в особенности. Последние мне дороже всех остальных. До свидания, Неаполь. Пусть тем, кто был ко мне добр, это воздастся десятикратно. Если мне на долю выпадет успех, я вернусь, а если нет — направлюсь в Тулон".

В Неаполь тогда Нельсон так и не вернулся.

Паруса "Агамемнона" исчезли в безбрежном море. Сейчас Нельсон с Эммой только познакомились. Их следующая встреча произойдет спустя долгих пять лет, но именно она станет решающей для обоих.

* * *

Итак, Нельсон снова вырвался на морские просторы. Догнать и сразиться с французом ему, впрочем, не удалось. Однако "Агамемнон" остановил торговое судно, с которого сообщили, что видели в порту Ливорно французский фрегат. Разумеется, Нельсон тут же повернул в Ливорно. Порт принадлежал тогда Тоскане, которая изо всех сил старалась сохранить нейтралитет в надвигавшейся общеевропейской войне.

Торговец не обманул, и в ливорнской гавани действительно оказался 40-пушечный французский фрегат. "Агамемнон" демонстративно бросил якорь борт о борт с французом и открыл орудийные порты. Расчет Нельсона был прост: едва француз попытается выскользнуть из нейтральной гавани, как немедленно будет расстрелян его пушками. Но Нельсон ошибся, фрегат и не помышлял о прорыве. Его команда, совершенно не обращая внимания на грозного англичанина, решала куда более важные дела.

Только что матросы голосованием лишили должности своего капитана за дворянское происхождение и сейчас избирали нового. После долгих споров, доходящих порой до драки, капитаном был избран лейтенант морской пехоты, его же чин перешел к вчерашнему сержанту, а бывшему капитану пришлось довольствоваться лишь сержантским чином.

Узнав о "государственном перевороте" на вражеском судне, Нельсон был поражен:

— Ну и страна! Эти сумасшедшие способны на что угодно!

Однако и новоизбранный капитан оказался не промах и так и не дал Нельсону возможности атаковать его. Несмотря на все ухищрения английского капитана, французский фрегат и не собирался выходить в море. А Нельсона время уже не ждало. Ему надо было наверстывать упущенное и торопиться к Тулону с письмом короля Фердинанда. Осыпав терпеливых французов проклятиями, "Агамемнон" продолжил свой путь.

К моменту возвращения Нельсона борьба за Тулон приняла самый ожесточенный характер. Из Неаполя прибыли войска, и их тут же с ходу бросили в бой. На близлежащих холмах республиканцы установили осадную артиллерию и теперь простреливали город и гавань вдоль и поперек. Едва войдя в гавань, "Агамемнон" тут же получил несколько ядер в такелаж.

— Привыкайте, Нельсон, у нас здесь жарко! — этими словами встретил лорд Худ прибывшего к нему на борт капитана "Агамемнона".

Прочитав письмо и выслушав доклад капитана, Худ лишь покачал головой:

— Я весьма признателен королю Фердинанду за его готовность оказать нам помощь, однако, судя по развитию событий, она нам уже не понадобится.

— Неужели все так безнадежно? — расстроился Нельсон.

— Отчаиваться рано, но и питать иллюзии тоже не стоит, — отвечал ему Худ.

В тот же день часть команды "Агамемнона" была свезена на берег, чтобы пополнить ряды обороняющихся. Нельсон рвался с ними, но командующий велел ему оставаться на борту корабля.

Несмотря на драматичность ситуации под Тулоном на душе у Нельсона было хорошо. Худ вновь вернул ему свое расположение, а это значило, что он не преминет помочь ему отличиться при первом удобном случае.

Между тем с каждым днем огонь осадных французских батарей становился все более точным и массированным. Чтобы избежать напрасных потерь, английские корабли начали постепенно выходить на внешний рейд. Исход битвы за Тулон становился все более очевидным.

Так состоялась первая заочная встреча двух будущих великих противников: морского капитана Горацио Нельсона и артиллерийского капитана Наполеона Бонапарта. Нельсон уже ощутил на себе огонь умело расставленных бонапартовских пушек, а Бонапарт видел мачты нельсоновского корабля. Оба еще не знают о существовании друг друга. Однако скоро, очень скоро они друг о друге узнают…

Под свист пролетающих ядер Нельсон пишет письмо жене: "Зачем тебе нервничать? Я здоров, твой сын тоже, и жизнь у нас нормальная. Конечно, насколько это позволяет служба… Лорд Худ сейчас совершенно такой, как раньше; он настолько хороший офицер, что нам всем следует его уважать. Все иностранцы в Тулоне его боготворят, и, если бы с ним что-нибудь случилось, я уверен, что никто на флоте не смог бы его заменить".

Вскоре Нельсон еще раз убедился, что командующий вернул ему свое былое расположение. Однако помимо Нельсона у Худа появился еще один любимец — капитан Сидней Смит. Значительно моложе Нельсона, Смит делал блестящую карьеру. Большой авторитет ему принесло участие в качестве волонтера в Русско-шведской войне 1788–1790 годов на стороне шведов. Проникнутые безмерным уважением к морским талантам англичан, король Швеции Густав III и командующий шведским флотом герцог Карл Зюдерманландский доверили молодому английскому капитану фактическое командование своим флотом. И несмотря на то, что все свои сражения с русскими Сидней Смит проиграл, апломб его после этого только увеличился. Теперь Смит пытался даже давать советы лорду Худу, и, к ужасу Нельсона, тот к мнению молодого выскочки прислушивался.

Впрочем, и Нельсон был отличен от остальных. Довольный итогами его миссии в Неаполе, лорд Худ решил отправить его с новым дипломатическим заданием в Тунис. Дело в том, что тунисский бей все еще колебался в выборе союзника, и Нельсону надо было постараться убедить его заключить союз с Англией.

— Действуйте решительно и говорите убедительно, тогда у вас все получится! — наставлял его лорд Худ.

Однако по пути к Тунису Нельсону пришлось пережить несколько весьма неприятных часов. У берегов Сардинии "Агамемнон" внезапно нос к носу столкнулся с французской эскадрой, патрулировавшей здешние воды. Три 44-пушечных фрегата и два 24-пушечных корвета против одного 64-пушечного линейного корабля, у которого к тому же отсутствовала почти половина команды.

Однако жажда победы была столь велика, что Нельсон, невзирая на численное превосходство неприятеля, сам ввязался в неравный бой. Умело маневрируя, он пытался разобщить французские суда, чтобы затем расправиться с ними поодиночке. Однако и французы тоже были не лыком шиты. Поняв замысел англичанина, они все время держались вместе и дружно обстреливали "Агамемнон" из всех пушек.

Спустя три часа после начала боя Нельсон понял, что если и далее будет упорствовать, сражение неминуемо обернется его поражением и пленением. Повреждения "Агамемнона" были уже весьма значительны, тогда как французские суда пострадали не сильно. Пока не поздно следовало заканчивать бой, что капитан "Агамемнона" и сделал. Оторвавшись от неприятеля и кое-как исправив повреждения, Нельсон прибыл в Тунис.

Тунисский бей внимательно слушал все доводы англичанина, однако с ответом не спешил. Тогда Нельсон выложил свой последний аргумент:

— Ваше величество, дружить с французами нельзя хотя бы потому, что они имеют обыкновение казнить своих законных правителей!

— Ода! — закивал огромным белым тюрбаном бей. — В мире нет ничего более гнусного, чем казнь собственного повелителя. Однако, насколько я знаю, вы, англичане, тоже отрубили голову своему королю! Так чем же вы лучше французов?

На это ответить Нельсону было нечего. Переговоры завершились полным провалом. Увы, в Тунисе у капитана "Агамемнона" не было таких влиятельных союзников, как сэр Гамильтон и его очаровательная супруга.

Раздосадованный Нельсон тут же написал о постигшей его неудаче дядюшке Уильяму Саклингу: "Поверь мне, чаще всего результатом дипломатических миссий англичан бывает то, что они становятся посмешищем. Сейчас такое происходит со мной, и это мне совсем не по душе".

Тогда же пришли и последние новости из Тулона. Король Фердинанд, верный своему слову, опять прислал свежие войска, но они прибыли как раз к моменту сдачи города. Никому дотоле не известный артиллерийский капитан Бонапарт столь удачно расположил осадную артиллерию, что в ходе непрерывной 48-часовой бомбардировки смел с лица земли пушки защитников, после чего начался генеральный штурм. Впереди одного из отрядов шел и Бонапарт (уже майор!), который вскоре был ранен английским матросом.

Лорд Худ эвакуировал часть гарнизона и вывел флот в открытое море. Его запоздалая попытка уничтожить французский линейный флот, сохранявший до поры до времени нейтралитет и отстаивающийся в дальнем углу тулонской гавани, была неудачной. Во-первых, не хватило матросов, чтобы укомплектовать такое количество кораблей, во-вторых, против захвата французского флота выступил и испанский адмирал, рассудивший, что не стоит делать Англию единоличной властительницей Средиземноморья. Сопротивлялись и остатки французских команд, причем их активно поддержала с берега артиллерия. В результате удалось вывести в открытое море всего лишь три (по другим данным — четыре) французских линкора и еще девять пришлось сжечь. Но и этим был нанесен большой ущерб французскому флоту.

Новейший французский линейный корабль "Коммерс де Марсель" был отведен в Англию, где по требованию лордов Адмиралтейства его тщательно изучили английские корабельные мастера, после чего началось массовое строительство таких же кораблей.

Несмотря на столь серьезные потери, большая часть французского флота все же осталась целой и попала в руки республиканцев. Таким образом, тулонская миссия адмирала Худа завершилась позорным провалом. В том же Тулоне французам, спустя несколько месяцев после ухода англичан, удалось ввести в строй семь линкоров и девять фрегатов.

— Худ не только сдал город, но и не смог сохранить то, что лежало у него в кармане! — судачили по всей Англии. — Теперь с этим французским флотом мы еще намучаемся!

Британский историк Улдер пишет: "Английский флот покинул Тулон при самых неблагоприятных обстоятельствах. Французские роялисты были выданы врагу. Оба — и Худ, и английский королевский флот — уронили себя в глазах французов. И, что более важно, в глазах своих испанских и итальянских союзников. Престиж Англии упал в глазах большей части Европы".

В постигшей англичан неудаче многие обвиняли недруга и соперника Нельсона капитана Сиднея Смита, который руководил бездарной атакой на французский флот. Если итог тулонской эпопеи был известием для Нельсона неприятным, то неудача Смита доставила явное удовлетворение.

— Теперь всем уже очевидно, что лорд Худ ошибся в этом человеке! — со злорадством говорил Нельсон в эти дни своим офицерам. — Поистине, права старая поговорка: "От большого болтуна — всегда малый толк"!

Если бы сейчас, на фоне неудачи Сиднея Смита, он добился хоть самой малой победы, то с авторитетом зазнайки было бы покончено навсегда. Но ведь и у него самого дела обстоят не лучше: переговоры с беем провалены, и как отнесется к этому командующий, еще совершенно неизвестно.

От ярости и бессилия Нельсон решил было напасть на находившиеся в порту французские суда, и в первую очередь на республиканский линейный корабль, наплевав при этом на все международные нормы. Однако французы, увидев приготовления на английском линкоре, сразу же обратились за защитой к бею, и тот пригрозил зарвавшемуся капитану, что не только немедленно откроет по нему огонь, но и будет считать Англию своим врагом. Такая перспектива Нельсону совсем не улыбалась, ибо грозила не только снятием с должности, но и судом. Пришлось убираться из Тулона несолоно хлебавши.

Из записи в дневнике Нельсона: "Настроение у меня упало. Если бы я был коммодором, я бы атаковал сразу, потому что наверняка взял бы в плен всех французов без всяких переговоров и даже после переговоров захватил бы французский военный корабль. Я думаю, англичане никогда не осудили бы офицера за то, что он взял в плен французский линейный корабль".

Потерпев неудачу в Тулоне, адмирал Худ перегруппировал свои силы. Часть средиземноморского флота так и осталась у Тулона, осуществляя теперь блокаду города и находящегося там французского флота. Несколько отрядов были разосланы в разные стороны для перехвата французских судов. Небольшой отряд был доверен и Нельсону: несколько малых судов во главе с его "Агамемноном". Худ настойчиво давал своему любимцу еще один шанс отличиться.

К этому времени Нельсон все еще не имел никакой боевой славы, однако приобрел репутацию способного и инициативного капитана.

* * *

Уже после Тулона французские легкие корабли преподали англичанам несколько уроков мужества и стойкости. Сначала фрегат "Симилланте" выдержал без всякого ущерба для себя двухчасовый бой с английским фрегатом "Венус". Отважно сражался с более сильным противником дозорный фрегат "Клеопатра", а фрегат "Эмбаскад" обратил в бегство английский фрегат "Бостон". Изумление вызвала победа, одержанная на глазах жителей американского Нью-Йорка храбрым капитаном "Урании" Тартю, заставившим спустить флаг превосходящий по количеству орудий английский фрегат "Тайме". Все это показывало, что французы по-прежнему храбры и готовы отважно драться за славу своего Отечества.

А во Франции сложилась критическая ситуация — она буквально погибала от голода. Неурожаи нескольких лет подряд и революция поставили еще недавно одно из самых благополучных государств на грань катастрофы. Все надежды были на огромный караван судов с хлебом, закупленным в союзной Северной Америке. Этот караван должен был прорываться под охраной всего двух линейных кораблей и четырех фрегатов. Британское Адмиралтейство было прекрасно осведомлено не только о предполагаемом маршруте каравана, но и о сроках его отплытия из Америки. Для перехвата каравана была послана эскадра в 26 линейных кораблей под командованием опытнейшего адмирала Гоу.

В свою очередь, французы тоже старались сделать все возможное для благополучного прихода столь необходимого каравана. В Бресте была сформирована эскадра в 27 линейных кораблей под командованием недавнего лейтенанта королевского флота, а теперь контр-адмирала революционного флота Вилларе Жуаеза. В свое время Жуаез храбро сражался в Ост-Индии у адмирала Сюфрена, но опыта у него, разумеется, было еще недостаточно, особенно в сравнении с адмиралом Гоу. Дух матросов и офицеров французской эскадры был высок, так как все, от командующего до юнги, понимали всю важность предстоящей им задачи.

28 мая 1794 года обе эскадры обнаружили друг друга на маршруте перехода каравана. К вечеру начался ожесточенный бой между французским арьергардом и английским авангардом. К ночи каждая из сражающихся сторон потеряла по одному линкору. С рассветом следующего дня сражение возобновилось. Опытный Гоу сумел выиграть ветер, но три его тяжело поврежденных линейных корабля вынуждены были выйти из боя. Однако через несколько часов эскадру Жуаеза догнал английский вспомогательный отряд капитана Ниелли, и равенство сил было восстановлено. На третий день сражения лорд Гоу перешел в решительную атаку, но один из его приказов был неправильно понят большинством капитанов, и маневр не удался. От взаимной яростной пальбы вскоре было выбито из боевой линии по 12 линкоров с каждой стороны. Затем англичане усилили натиск, окружили и вынудили сдаться шесть французских линкоров, хотя те защищались самым отчаянным образом. Французы потеряли до трех тысяч человек, англичане — тысячу двести человек. По общему признанию, английская артиллерия действовала намного лучше французской, однако и английская эскадра понесла столь значительный урон, что Гоу уже не мог рассчитывать не только на возобновление боя, но и на дальнейшее нахождение в открытом море. Противники разошлись. Гоу поспешил к берегам Англии, а Жуаез в Брест. На следующий день после его прибытия в Брест пришел целым и невредимым столь долгожданный караван.

Через шесть месяцев английский вице-адмирал Корнваллис с пятью линейными кораблями, преследуя три линкора французского контр-адмирала Венса, упустил почти верную добычу. Затем англичане еще несколько раз упустили возможность разгромить отдельные французские отряды, которые прорывались в Тулон. Вскоре там собрались пятнадцать линкоров под командованием адмирала Мартина. Тулонская эскадра была таким образом почти восстановлена.

Проиграв битву за Тулон и прозевав прорвавшиеся туда французские линкоры, Худ жаждал реванша. Британскому средиземноморскому флоту нужна была надежная база. Выбор адмирала пал на остров Корсику. Туда он и решает отправить капитана "Агамемнона".

* * *

Теперь перед Нельсоном стояла задача поддержать корсиканского повстанца Паскуале де Паоли, боровшегося сначала с генуэзцами, а затем и с французами. Понимая, что французов ему не одолеть, Паоли был вынужден обратиться к помощи англичан. Те, разумеется, не отказали. Получить столь важный форпост, как Корсика, было для британского флота настоящим подарком.

Изначально все сухопутные операции по уничтожению французского гарнизона Паоли брал на себя. Нельсон же должен был блокировать остров и не давать французам возможность перебросить на него подкрепление. Однако Нельсон не был бы Нельсоном, если бы ограничился только пассивной блокадой. Тем более что на борту судов находился достаточно многочисленный десантный отряд во главе с генерал-майором Дандасом. Едва прибыв к Корсике, Нельсон и Дандас сразу же высадили десант в сто двадцать человек, который захватил мельницу и мучной склад на берегу. Мельницу тут же сожгли, а муку сбросили в море. Теперь французы остались почти без хлеба. Французы попытались было наказать непрошеных гостей, но англичане вернулись на корабли прежде, чем французы успели сделать по ним хотя бы один выстрел.

Радости Нельсона не было предела, ведь это была его пусть маленькая, но первая победа! Теперь надо было развивать успех. Капитан "Агамемнона" вновь высаживает десант, который начинает наступление на городок Бастия, где стоял небольшой французский гарнизон.

Оставив "Агамемнон" на старшего лейтенанта, Нельсон принял участие в этом походе. Продвигались англичане медленно. Местность была гористая, лошадей не было, и пушки приходилось тащить волоком. Нельсон был за внезапный штурм Бастии, Дандас возражал, настаивая на осаде. Раздосадованный Нельсон писал жене: "Тысяча человек наверняка взяли бы Бастию. Я бы попробовал это даже с пятьюстами и с "Агамемноном" в придачу. Мои моряки теперь почти непобедимы, как и следует быть британцам: для них пули не страшнее гороха. Каждый из них считает, что лично заинтересован в победе; генералы их ценят. Я уверен: именно поэтому они сражаются так, словно их вдвое больше".

От местных жителей Нельсон узнал, что гарнизон Бастии почти в два раза больше, чем он полагал. Однако он никому об этом не сказал, пока городок не был захвачен. Только тогда он во всем признался Дандасу.

— Но почему вы молчали? — недоуменно спросил генерал.

— Если бы я сказал вам о том, что знал, пострадала бы моя собственная честь, честь лорда Худа и всего британского флота! — был ответ Нельсона. — Я всегда был уверен, что один англичанин стоит трех французов!

Английские историки пишут об этом поступке Нельсона с восхищением. Как говорится, победителей не судят, но сокрытие от командующего сухопутным отрядом ценных разведданных могло иметь и самые негативные последствия. Так что этот поступок Нельсона весьма сомнителен.

Больших боев на Корсике не было, зато мелких стычек — предостаточно. Нельсон буквально упивался опасностью. Он (хотя как командиру отряда судов ему это было совершенно не обязательно) участвует в этих стычках. И каждая маленькая победа приносит ему радость. Кроме этого, во время блокады его суда захватывают и жгут французские транспорты.

— Смерть со славой — это самая завидная участь! — говорит он своим подчиненным. — Если с каждым из нас что-либо случится, не печальтесь, это всего лишь долг, который всем нам предстоит заплатить. Самое же страшное — жить опозоренным! Будем же храбрыми!

— Будем, сэр! — с энтузиазмом отвечали офицеры и салютовали шпагами.

Постоянное соприкосновение с опасностью быстро сделало Нельсона фаталистом. В одном из писем Фанни он пишет, пугая и без того переживающую за его жизнь женщину: "Если со мной случится несчастье, я уверен, что своим поведением заслужу для себя королевские милости. Это не значит, что я хоть малую толику сомневаюсь, что вернусь к тебе со всеми почестями. Но если не вернусь — значит, на то Божья воля. Я никогда не навлеку позора на головы моих близких. То малое, что у меня есть, я отдал тебе, оставив лишь небольшие средства на жизнь. Хотелось бы, чтобы их было побольше, но ведь я не добыл ни одного фартинга бесчестным путем, это деньги из чистых рук. Какой бы ни была моя судьба, я молю Бога, чтобы он тебя благословил и хранил ради сына".

Повстанцы совместно с английским десантом постепенно освобождали остров от французов. Наконец в руках последних остался лишь город Кальви, который был осажден летом 1794 года. Англичане уже предвкушали скорую победу, когда в их лагере начались повальные болезни.

Глядя, как с каждым днем растет число могильных холмов, Нельсон негодовал:

— Мы измотаемся до смерти, прежде чем успеем навредить этим треклятым французам!

В один из дней, когда он осматривал позиции неприятеля, шальное ядро ударило рядом с ним в бруствер, осколок камня попал капитану "Агамемнона" в бровь и повредил зрительный нерв.

— Наша жизнь находится в руках Бога, но мое имя, моя честь находятся в моих руках! — так якобы сказал Нельсон после полученной раны.

На этом, собственно говоря, участие Нельсона в боях за Корсику и закончилось.

Теперь мы подходим к весьма нелюбимой британскими историками деликатной истории с невидящим глазом Нельсона. Принято считать, что в бою при Кальви Нельсон был ранен в глаз, после чего на него ослеп. Потому на всех классических портретах он изображен с черной повязкой, закрывающей его ослепший глаз. Однако не столь давно в британской прессе появились статьи, утверждающие, что рана Нельсона была настолько незначительна, что его даже не внесли в официальные списки раненых, так как с глазом почти ничего не случилось, лишь несколько снизилась острота зрения.

Нельсон, ожидавший за Корсику наград и отличий, но не получивший ничего, жалуется, скрупулезно подсчитывая все свои заслуги, не забывая даже самых мелких: "В течение ста десяти дней я фактически участвовал в военных действиях против врага на море и на суше. У меня на счету три морских боя, два — против Бастии на моем корабле и четыре боя на небольших судах, с моей помощью занято две деревни, сожжено двенадцать парусников. Не знаю человека, который сделал бы больше. Я с удовольствием слушал похвалы главнокомандующего, но не получал наград, а что еще обиднее — за верную службу и ранение хвалили не меня, а тех, кто лежал в постели, далеко от поля боя. Меня не оценили по достоинству. Ну ничего, я еще попаду в газеты".

Именно тогда Нельсон объявляет во всеуслышание, что его раненый глаз ничего не видит, что он получил увечье, и если его обошли наградой, то должны хотя бы назначить пенсию как инвалиду. Кто мог проверить, видит Нельсон раненым глазом или нет, а если видит, то насколько хорошо? Никто! Теперь капитан "Агамемнона" везде и всюду появляется с черной повязкой, свидетельствующей о совершенных им подвигах.

Впоследствии, когда Нельсон потеряет руку, история с невидящим глазом утратит всякий смысл, и тогда он навсегда снимет свою черную повязку. Впрочем, чтобы его не заподозрили в обмане, Нельсон будет говорить, что его зрение постепенно восстановилось. Вот почему история про выбитый глаз британского флотоводца, возможно, не более чем легенда, сочиненная самим Нельсоном от обиды за невнимание к своей особе и в надежде на сострадание начальства.

* * *

После непрерывных походов "Агамемнон" нуждался в хорошем ремонте. А потому, едва завершились бои за Корсику, Нельсону было приказано перегонять корабль в Ливорно, где и заниматься приведением линкора в боеспособное состояние. Одновременно Нельсону было поручено добиться разрешения на пользование портом и местным Адмиралтейством у дожа Генуи.

Пока шли переговоры и работы по ремонту корабля, у офицеров было время, чтобы как следует отдохнуть после перенесенных трудов. Начались скоропалительные страстные романы с местными красотками, благо призовые деньги у "агамемноновцев" на руках были немалые. Не остался в стороне от плотских утех и капитан корабля.

Один из биографов Нельсона Джеймс Гаррисон, как бы извиняясь за своего героя, пишет: "Не стоит умалчивать, что, хотя Нельсон никогда не был бесчестным соблазнителем жен и дочерей своих приятелей, все знали о том, что он питает гораздо большее пристрастие к прекрасному полу, чем это допускают нормы чистейшей христианской морали. Это потворство своим желаниям в сочетании с небольшой долей тех грубых привычек, что присущи всем британским морякам, а именно бездумное употребление бранных слов, — вот это и есть те немногие темные пятна, которые слегка приглушили блеск его морального облика".

В Англии никогда не любили и не любят вспоминать историю ливорнского романа Нельсона. Но он был, и из песни, как говорится, слов не выкинуть…

На этот раз объектом страсти капитана стала француженка Аделаида Коррелья. Современники единодушно утверждают, что то была женщина поистине ослепительной красоты. Нельсон увлекся ею настолько серьезно, что сразу же напрочь забыл о своей ненависти к французской нации.

Знакомство с мадемуазель Коррелья произошло в самом конце 1794 года в доме британского дипломата в Ливорно. Думается, появление там красавицы было не случайным. В обязанности британских дипломатов того времени помимо всего

Молодой Нельсон в 1781 году. Художник Ф. Ригэйд

Дом в местечке Бернем-Торп, где в 1758 году родился Горацио Нельсон. Художник Ф. Пококк

Мать лорда Нельсона Кэтрин Саклинг.  Художник Д. Т. Хеинс

 Отец лорда Нельсона преподобный Эдмунд Нельсон

Британский линейный корабль конца XVIII века входит в гавань

Сражение при Сент-Винсенте в 1797 году

#i_006.jpg

Нельсон возглавляет абордажную атаку в сражении при Сент-Винсенте