При упоминании о чеке я вдруг сообразила, что по-прежнему сжимаю его в кулаке. Мельком глянув на него, я положила чек на стол рядом с креслом.

Не могу объяснить, что я чувствовала. Я была словно в тумане. Настолько оцепенела, что не в силах была даже плакать.

Миссис Корвин (зовите меня Эвелиной, распорядилась она при нашем последнем разговоре) могла не беспокоиться: я обо всём позабочусь.

Прижимая письмо к груди, я встала и побрела на кухню. Опорожнила огромную уродливую пепельницу, которую держу на разделочном столе для разных мелочей вроде резинок и монеток для стиральной машины. На место всего этого хлама я положила кремовые листки бумаги. После чего, порывшись в ящике, достала коробок спичек.

Через несколько секунд единственная улика, стоявшая между Сондрой Кинг и — как я всей душой надеялась — пожизненным заключением, обратилась в пепел.

Я знала — как знала и Эвелина, сколько бы ни утверждала обратное, — что она избрала единственный возможный путь сделать так, чтобы убийца её внучки не осталась безнаказанной. Также я понимала, что, лишив себя жизни, она избежала долгих недель, а то и месяцев изматывающих страданий. Но, невзирая на всё это, в горле моём застрял ком, а глаза обжигали слёзы, пока ещё не готовые пролиться.

Я взглянула на часы. Восемь тридцать. Я всегда спускаюсь к завтраку около восьми, написала она. Но не сегодня, добавила я про себя, и больше никогда.

Но… я ведь не знаю наверняка, правда? Мало ли что могло случиться?

С первой попытки мне не удалось набрать номер — так дрожали пальцы. Стала набирать снова. Когда в трубке послышались гудки, я затаила дыхание. Хотела ли я, чтобы она была там — живая и, как всегда, язвительная?

Тогда я не знала. Не знаю и до сих пор.

При звуке голоса Франсис ком в моём горле, казалось, разросся до небывалых размеров, а губы будто склеились. Но каким-то образом я ухитрилась произнести:

— Будьте любезны, позовите миссис Корвин. Это Дезире Шапиро.

— А я как раз шла её будить, миссис Шапиро. Что-то она сегодня заспалась…