Алпамыш

Юлдаш Фазил

Героическая поэма «Алпамыш» является одним из любимых и широко распространенных эпических произведений узбекского народа. В богатейшей сокровищнице творчества народов Советского Союза ей принадлежит такое же выдающееся и почетное место, как и «Давиду Сасунскому», «Витязю в тигровой шкуре», «Манасу», «Калевале» и другим эпическим произведениям, которыми гордятся наши народы.

 

ThankYou.ru: «Алпамыш»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Благодарю», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

 

 

Предисловие

Героическая поэма «Алпамыш» является одним из любимых и широко распространенных эпических произведений узбекского народа. В богатейшей сокровищнице творчества народов Советского Союза ей принадлежит такое же выдающееся и почетное место, как и «Давиду Сасунскому», «Витязю в тигровой шкуре», «Манасу», «Калевале» и другим эпическим произведениям, которыми гордятся наши народы.

До Великой Октябрьской социалистической революции существовало ложное мнение, базировавшееся на буржуазной концепции, что у узбекского народа якобы не сохранилось своего эпоса, что его вытеснила письменная поэзия. В результате начавшейся после революции огромной работы по собиранию и изучению эпического творчества народов СССР это утверждение было опровергнуто. Открылись богатейшие сокровища эпической поэзии, бытовавшие и бытующие в народе. Так стал известен во всем его многообразии и замечательный узбекский эпос.

В узбекских эпических поэмах, так называемых «дастанах», находит свое поэтическое отражение многовековая история узбекского народа, пережитые им общественно-бытовые уклады, а также социально-политические противоречия, имевшие место в исторической жизни народа. Среди этих дастанов самым древним, но одновременно и самым популярным, является дастан о богатыре Алпамыше, который, как указывают исследователи узбекского эпоса, сложился в основном на высшей ступени патриархально-родового строя. Исторически это восходит приблизительно к XV–XVI векам.

В эпосе «Алпамыш» запечатлелись факты и эпизоды, связанные с историей войн кочевых тюркских родов и племен с калмыками, совершавшими набеги на среднеазиатские степи в период ойратского (калмыцкого) царства. По времени это восходит к XV–XVII вв. и совпадает с периодом возникновения и развития племенных и государственных объединений кочевников на территории Средней Азии, периодом, следующим за распадом Золотой Орды на западе и государства тимуридов на востоке.

В этот период происходит тесное сближение тех родов и племен, из которых впоследствии сформировались нынешние среднеазиатские народы. Этим можно объяснить в известной степени и наличие некоторых общих черт в эпосе среднеазиатских народов.

Как показывают исследования, эпос «Алпамыш» сложился в среде степных кочевников-скотоводов, в племени Конграт, к которому и принадлежат основные герои эпоса. Потомки конгратцев сохранились до настоящего времени в составе почти всех тюркских народов Средней Азии. По месту расположения кочевий конгратцев исследователи устанавливают и родину дастана об Алпамыше. В поэме это место — окрестности озера Байсун, которое расположено в южной части Узбекистана в Сурхан-Дарьинской области к северу от города Термез.

Героическая поэма «Алпамыш», как и большая часть эпических произведений среднеазиатских народов, пронизана героикой народной борьбы с поработителями-калмыками за независимость и честь рода-племени. В эпосе представлена жизнь народа на широком реалистическом фоне патриархально-кочевого быта. В нем живыми и яркими картинами проходит жизнь народа в борьбе с внешними врагами во внутренних, сложных и противоречивых родоплеменных и зарождавшихся феодальных взаимоотношениях.

Эпос «Алпамыш» прошел в своем развитии многовековый путь. За все эти века и годы в него проникали черты и особенности различных исторических эпох и их идеологий. Таково, например, проникновение элементов мусульманской идеологии, сказавшейся особенно в позднейших вариантах «Алпамыша». В эпосе это проявляется в таких эпизодах, как чудесное рождение героя, добровольное обращение калмыка Караджана в мусульманство и т. д.

Однако эти наносные черты не коснулись основного идейного содержания поэмы.

«Алпамыш» состоит из двух частей. Вкратце содержание поэмы таково:

В племени Конграт были два брата Байбури и Байсары. У Байбури был сын Алпамыш, у Байсары красавица дочь, по имени Барчин. Дети были помолвлены с колыбели. Но вот между отцами происходит ссора из-за того, что Байбури, пользуясь правом старшего в роде, вздумал требовать от младшего брата Байсары уплаты подати — зякета. Байсары наотрез отказался выполнить это неслыханное среди конгратцев требование и с обидой откочевывает в страну калмыков, захватив всю свою семью. Вскоре его дочь, красавица Барчин, привлекает внимание калмыцких богатырей, которые начинают добиваться ее руки. Чтобы избавиться от их домогательств верная Алпамышу Барчин объявляет им, что мужем ее может стать лишь тот, кто выйдет победителем в четырех состязаниях. Тем временем она посылает послов на родину к Алпамышу, приглашая его принять участие в соревнованиях, надеясь, что он выйдет победителем.

В состязаниях за право быть мужем Барчин Алпамышу помогает его верный друг — Караджан, один из калмыцких богатырей, перешедший на сторону узбеков и ставший другом героя. Караджан на коне Алпамыша Байчибаре обгоняет всех женихов — калмыцких богатырей, несмотря на то, что те чинят ему всяческие препятствия: связывают его, вбивают гвозди в копыта его коня и т. д. Караджан: же вступает в борьбу с калмыцкими богатырями, побеждает их, а следом за ним Алпамыш вступает в единоборство с самым сильнейшим из всех калмыцких богатырей — Кокальдашем. Выйдя победителем из всех состязаний, Алпамыш становится мужем Барчин. С молодой женою и другом своим Караджаном он возвращается на родину. Однако отец Барчин не хочет мириться со старшим братом и остается в стране калмыков.

На этом заканчивается первая часть поэмы.

Во второй части поэмы рассказывается о том, как калмыки притесняют оставшегося у них отца Барчин — тестя и дядю Алпамыша. Алпамыш решает освободить Байсары и наказать калмыков за все их насилия и притеснения, которые они чинили над конгратцами. Он отправляется в страну калмыков, но усыпленный вином, которым его напоила старуха Сурхаиль, мать калмыцких богатырей, попадает в плен к калмыкам. В течение семи лет Алпамыш томится в подземной темнице — зиндане, куда ему приносит пищу пастух Кайкубат. Однажды его случайно видит дочь калмыцкого шаха — Тавка-аим, она влюбляется в Алпамыша и помогает ему бежать. Алпамыш побеждает калмыцкого шаха, убивает его и на престол сажает Кайкубата.

Тем временем, пока Алпамыш томился в плену, главой племени Конграт становится его младший брат — Ултантаз, сын рабыни-персиянки. Захватив власть, он притесняет отца Алпамыша и пытается силой заставить Барчин стать его женой. В день свадебного тоя приезжает Алпамыш, узнает обо всем и, не сообщая никому о своем возвращении, переодевшись в одежду пастуха Култая, испытывает верность Барчин и наказывает Ултантаза и его приспешников. Байсары возвращается на родину, и расколовшееся было племя Конграт вновь объединяется под властью богатыря Алпамыша.

В образах основных героев эпоса — Алпамыша и Барчин — воплощены высокие моральные и этические черты народа, его мужество и стойкость, его священная любовь к родной земле. В образах Ултаназа, младшего брата Алпамыша, изображается насильник и узурпатор, которого, как и его мать-сообщницу персиянку Бадам, эпос клеймит презрением, ненавистью. Зло, а местами в гротеско-юмористическом духе, высмеиваются в эпосе враги — огромные, прожорливые, наглые и трусливые, лишенные благородных человеческих черт.

Поэма «Алпамыш» построена на чередовании стихотворных партий с прозаическими вставками, которые являются пояснениями к этим стихотворным партиям. Форма та, следует отметить, очень распространена в эпосе народов Средней Азии. Стих поэмы — семи- и восьми-, а также одиннадцатисложный; варьируется он в зависимости от содержания и темпа передаваемых событий. Стихотворные партии группируются в тирады различной величины. Ритм и рифма чувствуются и в прозе, которая исполняется речитативом. Эпос обычно исполняется под аккомпанемент домбры — народной двухструнной балалайки — или кобуза — народной двухструнной скрипки.

Героическая поэма «Алпамыш» представляет собой интереснейший памятник самобытного и своеобразного поэтического искусства узбекского народа. Несмотря на сходство сюжета с одноименными казахскими, каракалпакскими поэмами, а также на ряд общих мотивов с эпосом среднеазиатских народов, в поэме «Алпамыш» ярко выражен свой национальный’ стиль, своя поэтическая образность; в нем красочно изображены картины быта, обычаев, обрядов узбекского народа; выразителен и полон народной мудрости язык.

Исполняют эпос обычно профессиональные народные сказители, именуемые бахши, и народные певцы-поэты, известные в народе под названием шайров. Все лучшие и крупнейшие бахши и шайры вышли из среды трудового народа. Это дехкане и пастухи, для которых сказительство является второй профессией. Всей жизнью они тесно и неотрывно связаны с народом и в своих творениях выражают его идеологию, его мечты и чаяния.

«Искусство — во власти индивидуума, к творчеству способен только коллектив», — говорил А. М. Горький. Так и в узбекском героическом эпосе воплотилось коллективное творчество народа, в поэтических и эпических произведениях бахши и шайров находят свое олицетворение идейные, эстетические и поэтические традиции народа.

Среди современных шайров большую любовь народа снискал крупнейший сказитель старого эпоса, знаменитый исполнитель «Алпамыша» Фазил Юлдаш.

Биография его типична для многих бахши и шайров, вышедших из народной среды. Родился он в 1873 году а кишлаке Лайка, Булунгурского района, Самаркандской области. Отец его был бедняк-дехканин. После смерти отца Фазилу уже в раннем детстве пришлось кормить себя и семью. Он нанимается в пастухи, батрачит у бая. На пастбищах, среди природы, раскрывается дарование Фазила.

В девятнадцать лет Фазил стал учеником известного Юлдаша-шаира. Сейчас в репертуаре Фазила более сорока дастанов, среди которых и ряд революционных: «Маматкарим-Палван», «Джизахское восстание» и др. Один из первых среди народных бахши и шайров Фазил радостно приветствует Великую Октябрьскую социалистическую революцию и посвящает ей свои замечательные песни и поэмы. В годы Великой Отечественной войны он создает глубокие, волнующие, патриотические произведения: «Моя армия», «Отважные джигиты, в бой» и др.

Записанный со слов Фазила Юлдаша «Алпамыш» был издан в 1939 году в Ташкенте с некоторыми сокращениями под редакцией и с предисловием поэта Хамида Алимджана. В 1943 году в Ташкенте же была издана в русском переводе первая часть «Алпамыша» со значительными сокращениями.

В настоящем издании впервые дается полный перевод поэмы, выполненный поэтом Л. М. Пеньковским.

 

АЛПАМЫШ

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Песнь первая

В стародавние времена шестнадцатиколенным племенем конгратским управлял некий бий Дабанбий. Был сын у него — Алпинбий. У Алпинбия было два сына: звали старшего — Байбури, звали младшего — Байсары. Байсары управлял десятитысячеюртным родом байсунским, старший же брат его — Байбури был главою всей земли Конгратской.

Только были братья бездетны.

Справлялся однажды в народе конгратском большой той. Явились на пирование и Байбури с Байсары. Приехали они, а старшины тоя почета им, как бывало прежде, не оказывают, навстречу им не выходят, коней под уздцы не берут, стремена знатным братьям не поддерживают. Подумали братья: «Не ожидали, видно, эти люди, что мы им такую честь окажем, — не догадываются, что это мы приехали». Братья сами привязали коней своих к коновязи, пришли на сборище, — сели среди прочих гостей. Но опять почета им никто не оказал, мягких подстилок не подстелил, плов раздавать стали — обделили их, — положили им на блюдо очень мало, да и то — остатки, что похуже.

Возмутились братья-бии: «Мы — богатейший бай байсунский и шах шестнадцатиколенного Конграта. Почему нам не оказывают почета по положению нашему, как всегда бывало?»

Эти слова услыхав, некий байбача, неотесанный с виду, сидевший у самого порога, — грубо рассмеявшись, ответил:

— Э, Байбури, э, Байсары! Что ни говори про богатство и честь, ответ вам — простой: окупится той через тех, у кого наследники есть. А на вас, бездетные бии, надежды плохие. Где ваши джигиты, где ваши красавицы? А умрете — на ваши богатства наследников много объявится да с такой пастью, что живьем человека проглотят. Богатства ваши нам не сладки. Потому вам здесь и подают остатки!..

Оскорбились бии. Швырнули они за плов восемьдесят червонцов, с места встали и уехали домой.

Дома постелили им жены постели, разделись бии, — легли под одеяла, каждый в своем шатре, — открыли объятия женам своим, — гляди-ка дервиши какие! — соединились они с женами. Уснули братья, во сне святой человек явился к обоим — детей предсказал им. Действительно, забеременели жены бийские.

Месяцы за месяцами текут, дни за днями бегут, — девять месяцев истекло, девять дней да девять часов. Время родов подошло. Говорят друг другу братья-бии:

— Проявим шахское величие наше — на охоту поедем, — приедем с добычей. На обратном пути, если дети родятся к тому времени, выйдут люди встречать нас, чтобы награду получить за добрую весть. Не поскупимся, — будем по-шахски щедры…

Уехали братья на охоту. Возвращаются они с охоты, — встречают их с поздравлениями старухи-повитухи: у Байбури двойня родилась — сын и дочь, у Байсары — одна дочь. Возликовали бии. Приехали домой — разослали гонцов, сзывать со всех концов земли конгратской гостей на великий пир. Скачут гонцы, оповещают народ — старших и младших биев, аксакалов и арбобов и прочих людей — больших и малых, всякого звания и состояния. Едут конгратцы на пир — пожелать братьям счастья. Друзья биев ликовали, недруги их досадовали, но, досаду тая, хоть и не от чистого сердца, тоже обоих счастливых отцов поздравляли. Толпами-толпами валил народ на пир. Все необходимое запася, много убойного скота заколов, много шурпы наварив, приготовив обильный плов, сорок дней и сорок ночей угощали братья-бии гостей, — справляли пир.

Гости уже разъезжаться собирались, — видят бии: вдалеке идет каландар бродячий, пена изо рта его падает. Бредет каландар, от молитвенного радения пьяный, — тоже на пир идет. Присмотрелись братья — вспомнили: это тот самый каландар, что, напророчив им во сне детей, дать детям имена обещал. А народ об этом ничего не ведал. Встали бии с места, вышли каландару навстречу, поклонились ему, руку ему поцеловали, привели с почетом на пир. Вынесли бии всех своих троих детей, положили их святому человеку в полы халата. Нарек старец святой сына Байбури — Хакимбеком, шлепнул младенца рукой по спине — остался на ней след благодати — отпечаток его пятерни. Дал старец имя дочери Байбури — Калдыргач-аим, дочери Байсары — Ай-Барчин. Тут же с колыбели он и помолвил Хаким-бека и Барчин-ай, сказав:

— Да будут эти двое мужем и женою, да будет Хаким велик и славен и никто ему да не будет равен! Аминь!..

Дни за днями бегут, месяцы за месяцами текут, — исполнился детям год, второй год минул, — стали они все говорить. Когда трех лет достигли они, когда речью хорошо овладели дети, отдали их всех троих в школу. Ходили они в школу до семилетнего возраста, читать и писать научились, хорошими грамотеями стали.

Подумал бий Байбури — так решил: «Мой сын теперь не только меж детей — грамотей, даже среди взрослых. Достаточно он учен. Сам уже стал муллой. Ну-ка, обучу его теперь падишахским и воинским делам!» — И взял он сына своего от муллы.

По примеру брата и Байсарыбий взял свою дочь Ай-Барчин от муллы, говоря: «В школе сидеть ей нечего зря, — пусть учится овец доить».

Хакимбеку в ту пору семь лет исполнилось. Был у него от деда его — Алпинбия наследственный бронзовый лук, весом в четырнадцать батманов.

Взял семилетний Хаким тот четырнадцатибатманный лук, поднял — натянул тетиву, стрелу пустил. Молнией полетела стрела — сбила макушку Аскарских гор. Слава пошла о Хакиме: батыр! Удивлялись люди: «Весу в луке четырнадцать батманов! Не только мальчику, — иному батыру и то не под силу. Откуда в мальчике мощь — невозможно понять!» — Друзья ликовали, враги горевали. Собрался весь конгратский народ и решил:

— Считалось в мире девяносто без одного алпов — батыров самых могучих. Рустам-Дастан был первым среди них. Теперь пусть алпом станет наш семилетний Хаким. О подвигах его мы скоро узнаем. Пусть он зовется Алпамышем!

Так вошел Хаким в число девяноста прославленнейших в мире батыров…

Сидел однажды Хакимбек, мудрую книгу читал, — речь в ней шла о скупости и о щедрости. Спрашивает Байбури у сына:

— Скажи, сынок, если ты неглуп: кто щедр, а кто скуп?

Алпамыш встал и сказал:

— Если войдет к человеку случайный гость, — во-время он иль не во-время будь, — и у хозяина место есть и гостя он примет и, честь оказав ему, отправит с честью в обратный путь, — такого человека щедрым надо считать. А если у человека в доме и место есть и чем угостить, а он гостя того не оставит на ночлег, не предложит ему присесть, не накормит, — такой человек — скупец… И, если человека не давит нужда, и зякет он платит исправно, — это человек со щедрой душой. А если он имеет большой достаток, а зякет платить не хочет, — то он — скупец, — душу свою погубит.

Задумался бий Байбури:

— Я богатый бай, но я — шах Конграта. Зякет мне кому платить? Выше меня никого нет: Но не сочли бы люди скупцом моего младшего брата Байсары. Пусть он мне платит зякет!..

Призвал Байбури четырнадцать своих махрамов, приказывает:

— Поезжайте к моему младшему брату, махрамы. Боюсь, чтоб не опозорил он себя, — чтоб не прослыл он в народе нашем скупейшим среди скупцов, не закоснел бы в скупости, — душу свою не погубил бы. Разговор поведите осторожно, чтобы не обиделся брат мой. Хоть одного паршивого козленка, хотя бы для вида, пусть он мне пришлет в зякет…

А Байсарыбий в ту пору с десятью тысячами юрт конгратского племени стоял на летовке на озере Коккамыш, где народ его богател, пуская скот привольно пастись на тучных пастбищах.

Сидел Байсары со знатными байбачами в своей бархатной юрте, пил кумыс, — охмелел, веселился. Приезжают к нему махрамы Байбури. Байские сыновья приняли их коней, ввели махрамов в юрту. Байсары место им указал, — поклонились махрамы, поблагодарили — сели. Спросил их Байсары, хорошо ли ехали, с каким делом пожаловали. Передали махрамы слова Байбури. Очень обиделся Байсары, — сказал:

— Э, до этой поры зякета с нас никогда не брали. Но очень, видно, вознесся мой старший брат. Зякетом уже притеснять меня хочет!

И приказал он бывшим возле него байбачам.

— Схватите этих бастрыков!

Перехватали байбачи махрамов: семерым колья в животы вбили, уши и носы поотрезали, запихали им в рот: «Жри! Вот тебе зякет, шах Байбури!»

Посадили махрамов на коней задом наперед, привязали к седлам, — погнали коней в Конграт.

Но не успокоился от этой мести Байсарыбий. Слишком задела его обида. Собрал он свой десятитысячеюртный народ, поведал все дело и такое слово сказал:

— Родичи мои, подайте мне совет! Дочь моя Барчин, вступившая в расцвет, Счастья твоего ужель померкнул свет? Брат родной решил с меня взимать зякет, — Мол, на беззякетный скот — теперь запрет. Скажете вы «да» иль скажете вы «нет», — Родичи мои, подайте мне совет!.. Чтоб он высох, мой племянник Хакимбек! Чересчур ученый стал он человек! Дочь моя Барчин, забудь его навек! Выдумал закон, — плати ему зякет! Родичи мои, подайте мне совет!.. Я несчастный раб, нет утешенья мне. Стал пришельцем жалким я в родной стране! Чтоб родному брату брат платил зякет, — Так ведь не бывало ни в одной стране! Родичи мои, подайте мне совет!.. Осень наступила — цвет в садах поблек. Горе на меня обрушил злобный рок,— Брат родной поюртный требует налог! Чем родному брату мне платить зякет, — Да пойдет ему такой закон не впрок! — Лучше на чужбину мне откочевать, Там налог подушный калмык а м платить. Родичи мои, подайте мне совет!.. Я ведь не последний человек в стране: Я — тюря и сам, я тоже — бек в стране. Обречен страдать не по своей вине, С приговором неба что поделать мне? Сыном предо мной кичится брат-хвастун: «Очень, мол, ученый, хоть годами юн!» Тяжело покинуть мне страну Байсун, Но могу ль закон разбойный признавать? Родичи мои, подайте мне совет!.. Иль родному брату мне платить зякет, Иль в чужой калмыцкий край откочевать? Как же тут не плакать и не горевать! Кто сумеет боль мою уврачевать? Родичи мои, подайте мне совет!

Байсары-бий такие слова сказал, а народ — молчит. Видя, что все, на почетном месте сидящие, большими людьми себя считающие, набрали песку в рот, — некий аксакал Яртыбай, с места встав, такое слово сказал Байсарыбию:

— Бию Байсары какой совет дадим? В петле Байбури висеть мы не хотим. Добрый наш совет и сам ты знаешь, бай: Яму, если хочешь, сам себе копай. Как замыслил в сердце, так и поступай. Что бы ни решил ты, но одно решай, Мужественней будь, — что суждено, решай. На своей земле ты сам себе тюря. На слова мои не обижайся зря, Говорим тебе, от сердца говоря: Коль уйдешь в страну калмыцкого царя, Мы с тобой уйдем, с тебя пример беря, Хоть на край земли, за дальние моря. Мужественней будь, — что суждено, решай. Брату ли зякет или джузью — чужим, — Вашей братской распри мы не разрешим. Ведь своим добром мы тоже дорожим, Лезть, однако, в петлю сами не спешим, А советом — жизни мы себя лишим. Мужественней будь, — что суждено, решай. Ты совета просишь, весь народ собрав, Ты ли, Байбури ли в этом деле прав? Из-за вашей распри голову терять, — Надобно иметь другую про запас. А никто из нас, однако, не двуглав: Байбури погубит каждого из нас… Мы тебе совета дать не можем, бай! Власть твоя, — как хочешь — так и поступай. Слово это молвит раб твой, Яртыбай…

Речь Яртыбая выслушав, так сказал Байсарыбий собравшемуся народу:

— Байсары вам снова слово говорит: Сердце Байсары страдает и скорбит, — Гнева и обиды в нем пожар горит: Брат родной платить ему зякет велит, — Горем и позором Байсары убит. Чем налог платить мне брату моему, В униженьи жить в своем родном дому, Чем в своей стране мне привыкать к ярму, — Лучше мне Байсун покинуть самому!.. В чужедальний край откочевать хочу, Там, в изгнаньи, век свой доживать хочу. Опостылел мне несправедливый мир! За горой — гора, за ними — степь Чилбир, — Может быть, я там найду счастливый мир. Лучше мне Байсун покинуть самому!.. Боль моя — как нож отточенный, остра, Боль моя — как пламя жаркого костра. Если птица счастья, выпорхнув с утра, Счастьем осенить захочет комара, Хоть Симург, [7] в сравненьи с комаром — гора, — Голову он склонит перед комаром. Может быть, в степи калмыцкой Чилбир-чоль И ко мне судьба окажется добра. Лучше мне Байсун покинуть самому!.. Э, мой притеснитель, Байбури, мой брат! Тесен для него, как видно, стал Конграт. Видимо, меня он вовсе выжить рад. Если брата ввергнул он в подобный ад, Пусть живет один, не ведая услад!.. Степи калмык о в тучны и хороши,— Буду калмык а м платить налог с души. Может быть, аллах поможет мне и там, А родному брату я зякет не дам! Мыслимо ли мне терпеть подобный срам? Бог мне сына не дал, как известно вам, Эту рану сердца брат мне растравил, Коль такой приказ, глумясь, мне объявил: «Бог тебя, мол, сыном не благословил». Если бессыновность он задел мою, То и дочь унизить он хотел мою. Если суждено терпеть чужую власть, Лучше мне под власть калмыцкую подпасть. Раз у Байбури столь ненасытна пасть, Пусть он без меня хозяйничает всласть. Лучше мне Байсун покинуть самому!.. Наступает осень — увядает сад. От своей судьбы не повернешь назад. Ты прощай, Байсун, родной мой край, прощай! Впереди лежит сухой разлуки степь, Горького скитанья, тяжкой муки степь!.. На вершины гор Аскарских пал туман. Я пройду просторы незнакомых стран, Шахом станет мне чужой, калмыцкий хан… Родичи мои, что мне таить от вас? Свет моей звезды на родине угас! Льются мои слезы в два ручья из глаз. Лучше мне Байсун покинуть самому!

Выслушав слова Байсары, ответное слово сказал ему опять Яртыбай:

— Краткий миг беды за время не считай, Вьюк людских обид за бремя не считай.

Если ты владеешь головой пока, То не так уж мал достаток твой пока. О своем народе даром слезы льешь: Если ты в Чилбир калмыцкий побредешь, Если ты другую землю изберешь, Коль откочевать за благо ты сочтешь, — Выдерни из сердца опасений нож: Ты ведь не один юрту свою свернешь, — Мы с тобой пойдем, куда ты сам пойдешь. Нам теперь с тобою всякий путь хорош. Бий наш Байсары, ты вот что в толк возьми: По свету кочуя с нашими детьми, Вольный мир увидим, да и то пойми, Что своих детей мы сделаем людьми! Будем мы с тобой до самой смерти жить И родством и дружбой нашей дорожить… Что нам Байбури, чума его бери! Совесть потерял он, брат твой Байбури! Разорить нас хочет, — так и говори. Десять тысяч юрт стояло, — посмотри,— Станет пуст Байсун, тогда один цари, И себя за жадность сам благодари. Камень, а не сердце у него внутри!.. С баем Байсары уйдет и весь народ. Если же кто-либо с нами не уйдет, Он у Байбури, оставшись, пропадет, — Байбури отнимет у такого скот, — За овцой — овцу, и стадо и окот. Э, не плачь, наш ясный сокол, Байсары: Ты еще взлетишь высоко, Байсары! Минет черный день, как давний, темный сон. Что нам Байбури — пускай погибнет он! Выдумал вводить разбойничий закон!.. Яртыбай, об этом говоря тебе, Стонет, сокрушаясь о твоей судьбе. Яртыбая стон — всего народа стон. Если ты уйдешь, мы все с тобой уйдем — С женами, с детьми, с рабами, со скотом. Дом наш будет там, где ты поставишь дом!

Понравились людям слова аксакала Яртыбая, — сказали:

— Э, Яртыбай-аксакал прав, — у шаха Байбури испортился нрав! Если он с брата родного зякет хочет брать, то сколько же с нас начнет он драть! Заберет весь наш скот! Лучше всем нам откочевать вместе с Байсары, — пусть Байбури безлюдным краем управляет…

Отделились от шестнадцатиколенного племени конгратского десять тысяч семейств баев-скотоводов, землепашества не знавших, зерна не сеявших, хлеба не собиравших, от скота богатевших. Так они были богаты, таким несметным скотом владели, что у кого было сорок тысяч верблюдов, тот неимущим считался. Овцам своим и сами они счета не ведали, — считали овец по загонам: один загон, два загона, десять загонов. А коней и кобыл так считали: «Один табун — на таком-то пасется тугае, два табуна — на таком-то тугае».

У Байсарыбая счет лошадям был таков: девяносто тугаев было у него. По всем девяноста тугаям — в долинах горных, на низинах приозерных, в зеленых камышовых зарослях Коккамыша, вольно рассыпавшись, паслись несметные табуны его коней и кобыл. И всякого другого скота было у него неисчислимое множество.

Решив откочевать вместе с бием Байсары, разослали байсунские баи гонцов ко всем старшим и младшим пастухам своим, к чабанам, к табунщикам и к верблюжатникам. «Из пастбищ этих байсунских, из всех тугаев коккамышских гоните всех овец, и лошадей, и верблюдов наших в чужедальний край, в страну калмыков. Туда откочевываем!»

Поднялась на Байсуне великая суета-суматоха, забегали и большие и малые, и старые и молодые, оповещая друг друга, крича: «Э, откочевывай!» Стали все байсунцы юрты свои разбирать — грузить на верблюдов. Женщины тоже увязывали в тюки пожитки свои, утварь свою домашнюю — на верблюдов навьючивали.

Десятитысячеюртный байсун-конгратский народ бия Байсары, шумя и хлопоча, с криком «ха» — стал трогаться с места. Байсарыбий, приказав своим людям гнать весь его скот, возглавлял караван свой со скарбом своим, с казной своей, с драгоценностями. Ехал он на иноходце отличном. Женщинам тоже подали хороших коней. Мать Ай-Барчин отобрала для дочери гнедого иноходца, оседлала его золотым седлом со стременами золотыми, золотую сбрую надела на него, подтянула подпругу, положила на седло бархатную, пуховую подушку — повела коня к Барчин-ай. Крики и шум услыхав, увидав, что народ в откочевку собирается, увидав, что мать ей коня подводит, — заплакала Ай-Барчин и такое слово сказала:

— Для чего мне подан этот конь гнедой? В путь зачем пускаться за своей бедой? Чую наперед я свой конец худой!.. Что с моим отцом случилось, — не пойму! Расцвела, как поза, я в родном дому, — Неужель достанусь калмык у тому? Сердца моего да не сгорит юрта, Пусть она не рухнет, не стоит пуста! Слишком рано роза сорвана с куста! Как листок осенний, стану я желта!.. Что с моим отцом случилось, не пойму!.. Верной мужу быть всегда жена должна, Но при нем вазиром быть она должна, — Держит мужа ум в своих руках жена. Если муж решил вступить на ложный путь, Трудно ли жене придумать что-нибудь, Обмануть его, на верный путь вернуть? Что с моим отцом случилось, не пойму! Матушка, послушай дочь свою Барчин! Если ей румянец алой розы дан, Пусть не пожелтеет, как сухой шафран. Что с моим отцом случилось, не пойму!.. Снарядила ты напрасно мне коня. На чужбину, мать, не увози меня! Дочь свою за слово дерзкое прости, — Увезешь — смотри, из рук не упусти. Неужель не можешь ты меня спасти? Ты свое дитя заставила рыдать, — Родину свою должна я покидать, Вряд ли вновь ее придется увидать! Что с моим отцом случилось, не пойму!.. Школьных не увижу я друзей своих, Жить придется мне средь калмык о в чужих. Много бед мы все натерпимся от них! Розы по весне румяно зацветут, Соловьи, любовью пьяны, запоют, Только я веселой песни не спою, — Я, бедняжка, слезы горькие пролью Там, в стране калмыцкой, в том чужом краю. Там похороню я красоту свою! Калмык и спокойно жить нам не дадут, Будут притеснять, жестоко угнетут, Вашу дочь, быть может, в рабство продадут! Чем же, мать моя, нам худо было тут?.. Что с моим отцом случилось, не пойму, — Образумь его, вазиром будь ему!

Речь эту выслушав, мать Барчин-ай стала ее утешать, наставлять — и такое слово ей сказала:

— Э, Барчин, доверься матери своей. Сердце без причин не рви на сто частей. Белый свет увидев, станешь веселей, В странствиях узнаешь много новостей. Калмык и нас примут, как своих гостей. А пройдут года — в родной вернешься край, И тогда с друзьями школьными играй. Ой, дитя мое, живи — не умирай! Ты еще всего не можешь понимать, Юный ум незрел, нельзя ему внимать, Пожалей себя, не мучь родную мать! Доченька моя, утешься, ободрись, Ты отцовской мудрой воле покорись, С участью своей на время примирись, — На коня садись, мой стройный кипарис! Слушай, Барчин-гуль, что я тебе скажу: Я тебя, дитя, чем хочешь, ублажу. Как невесту, в путь-дорогу снаряжу. К счастью, может быть, нежданный наш отъезд. Разве ты одна с родных уходишь мест? Мало ль вас, красавиц, молодых невест? Почему же их тоска-печаль не ест? Посмотри на сверстниц, — шутки, песни, смех, — Что же ты одна несчастна среди всех? От всего народа нам нельзя отстать. Пожалей, дитя, свою старуху-мать, — Плакать перестань, — на иноходца сядь! Свет в моей юрте убогой не гаси. От обид и горя бог тебя спаси! Все, о чем мечтала, у меня проси. Я тебя утешу в прихоти любой. Родинку иметь ты хочешь над губой, — Щечку я тебе надрежу [8] — бог с тобой! Только не упрямься — на коня садись… Э, дитя, твои косички расплелись, Шелковой волнистой пряжей развились, — Дай-ка я твою головку причешу, У тебя, дитя, загадку я спрошу — Может быть, тебя немного рассмешу: Если бы за каждый волос брать калым, Сколько взять калыма за Барчин-аим? Беден был бы мир со всем скотом своим!. Что в твоем сердечке, твой отец не знал, Как я ни просила, — он не уступал, Снарядиться в путь, не медля, приказал. Коль откочевать решили в край иной Десять тысяч юрт — весь наш народ родной, Можно ли тебе остаться тут одной? Знай, мое дитя, — мне тоже тяжело, Только все равно придется сесть в седло! Пусть от дум твоя не сохнет голова, — Год иль два пройдут, иль даже дважды два, Ты в Конграт вернешься, только будь жива! Вещие мои да сбудутся слова! Птицей быстрокрылой ты, дитя, была, — Горе надломило легкие крыла. Резвым скакуном, тулпаром ты была, — Но копыта сбились — ты изнемогла. А теперь, дитя, благоразумной будь, Не горюй, не плачь, — пора нам ехать в путь.

Видя, что весь народ байсунский откочевывает, смирилась Барчин, отобрала себе в спутницы сорок сверстниц-прислужниц и села на скакуна. Десятитысячеюртный народ тронулся в путь.

Для задержек людям больше нет причин. Шестьдесят верблюдов-наров подают, И на них грузят приданое Барчин. Соблюдал свое величье Байсары, — И установил обычай Байсары: Он две конных пушки у себя имел — Перед откочевкой он стрелять велел. Двинулись в дорогу люди Байсары. Высокопородны все и матер ы — Первыми пошли верблюды Байсары. Меж одним верблюдом и другим — аркан, Каравану вслед шагает караван. Вьюки на горбах — паласы да ковры, Много в них атласа, бархата, парчи. Мало ли добра имеют байбачи! Только скорбь влюбленных не изгонишь прочь: Едет Барчин-ай, печалясь день и ночь. Байсары не знает, как печальна дочь, Если бы и знал, не мог бы ей помочь!.. Едут люди, едут много дней подряд. Родины утрата — горше всех утрат. Далеко остался их родной Конграт, И калмыцкий край — далеко, говорят. Истомились люди телом и душой, — Как-то примет их калмыцкий край чужой? Не на г о ре ли пустились в путь большой? Нет теперь хозяев у родной земли! Сколько дней тащиться по степной пыли? Девяносто гор в пути перевали! Едет и в уныньи думает народ: «Что с Байсуном ныне?» — думает народ, «Станет он пустыней! — думает народ, — Проклят будь кривой, коварный небосвод! Должен стать пришельцем вольный скотовод. Калмык у рабом не станет ли узбек? Если край отцов покинул человек, Значит, сам себе он голову отсек!..» Днем идут, а ночью — станут на ночлег, До зари поспят — и снова в путь с утра; Перевалят гору — новая гора. Э, не ведать шаху Байбури добра! Далека страна родная, далека! Истинно, печаль скитальцев велика, Доля чужака, где б ни был он, — горька! Но уж, коль судьба такая суждена, Скоро ль, наконец, калмыцкая страна?.. Едет Ай-Барчин, тоской удручена, Едет меж прислужниц-девушек она. Сорок с ней подруг, но всех милей одна, — Как с родной сестрой, она с Суксур дружна. Сердце открывает сверстнице своей, Неразлучна с ней, с наперсницей своей… Держат баи путь с зари и до зари, На уме одно, о чем ни говори: До чего довел их жадный Байбури! Если бы не он, — шайтан его бери! — Жили б у себя в Байсуне, как тюри. А пришлось им, знатным баям и тюрям, Ехать в край чужой к неверным калмык а м, Может быть, на голод, может быть — на срам! «Мир несправедлив!» — так баи говорят, «Правит в мире кривда!» — баи говорят… Держат баи путь под солнцем, под луной Пыльною, ковыльной целиной степной, Снится им цветущий край, Конграт родной, Плещет Коккамыш озерною волной. Долгим тем путем так думают они: «Коль идем — дойдем!» — так думают они. С криками «курхайт!», снуя туда-сюда, Гонят чабаны несчетные стада. «Э, с таким скотом», — так думают они, «Мы не пропадем!» — так думают они, По чужой земле кочуя долго так, Чтоб иной джигит, как баба, не размяк, Иногда устроят по пути улак. Переходят баи горы Алатаг. От одной горы и до другой горы, Переваливая перевалы так, Десять тысяч юрт кочуют с Байсары. Носит он джигу на голове не зря: В племени своем он господин, тюря! Сколько на горах весной тюльпанов есть! Сколько у него овец, баранов есть! Ни его верблюдов, ни коней не счесть. На калмыцких землях он решил осесть, — Путь туда — не месяц и не два, а шесть! Братом оскорбленный, странником он стал, Пред лицом насилья чести он не сдал. Сделать дочь снохою брата не желал, — Из Байсун-Конграта он откочевал. Он себе две медных пушки приобрел, — Парная упряжка, кожаный чехол! Любит он свое величье объявлять И завел обычай — по пути стрелять. Перешли они все девяносто гор, — Вновь необозримый впереди простор. Кочевать придется до каких же пор! Где же он живет, язычник тот, калмык? Он каков на вид, каков его язык? Чем он промышляет, как он жить привык?. Гонят чабаны отары их овец. Где скоту начало, где ему конец? Нет числа скоту, да славится творец! Слышат баи крики, видят — суета; Зашумел народ, как видно, не спроста: Скот уже вступил в калмыцкие места! Степь лежит пред ними — зелень, красота! Э, свежа трава калмыцкая, густа! А степи калмыцкой имя — Чилбир-чоль. Вот он, наконец, пред ними Чилбир-чоль!.. Нет и нет конца потоку байских стад. В Чилбир-чоль вступили первые стада, Задним — путь еще шесть месяцев сюда, — Задние отары топчут Коккамыш! Э, таким скотом Байсун не посрамишь! Шаху калмык о в подушную платить — В том для Байсары большого нет вреда, — Брату своему платить с юрты — беда! Хватит им скота на многие года… Держат баи путь, свой направляя скот. Затмевает пыль высокий небосвод. «Путь мы завершаем», — баи говорят, По чужой земле ступая, говорят: «Что судьба нам даст? — вздыхая, говорят. — Калмыки, быть может, зла не сотворят, Но вернемся ль мы когда-нибудь в Конграт?..» Барчин-гуль тоской-печалью налита, Стала, как осенний лист, она желта. Не сбылось ее желание-мечта, Выпало ей горе в юные лета! Суженый ее, Хаким ее — далек! Плачет Ай-Барчин, а людям — невдомек… Едет весь народ байсунский кочевой Дальнею дорогой полугодовой, На чужбину едет, край покинув свой, Едет по зеленым землям калмык о в, Корм скоту в пути — подножный, даровой, Лакомится скот диковинной травой. Встретится калмык — качает головой, Встретится другой — глядит, как сам не свой, А в себя придет — поднимет плач и вой! Ой, не травы это, это — злак живой! — Баям труд неведом хлебный, полевой, — Хлебные посевы спутали с травой! Вот, что с ними сделал небосвод кривой! Край в пятнадцать дней пути — опустошен. На земле калмыцкой — горький плач и стон: Тамошний народ на голод обречен, Смотрит на пришельцев, горем поражен. Чем кормить ему своих детей и жен? Видя, как потоки байских стад текут, Из своей страны иные прочь бегут. «Кто этот народ?» — калм ы ки говорят. «С виду — благороднолики», — говорят. «Но от них ущерб великий!» — говорят. «Что наш плач и крики?» — говорят они. «Знать дадим владыке», — говорят они. «Ой, мы горемыки!» — говорят они. Даже не слыхали про Конграт они…

Так, в пути целых шесть месяцев пробыв, перевалив через девяносто гор, перегнали откочевавшие байсунцы в страну калмыков скот, привели караваны свои. Некоторые баи впереди скота ехали — дорогу указывали. Прибыв на место, в землю калмыцкую, в государство Тайча-хана, в Чилбирские степи, баи-скотоводы, землепашества не знавшие, всходов хлебных никогда не видевшие, посчитали их по невежеству своему за кормовую траву, — пустили на посевы свой несметный скот. Потравили, потоптали они калмыцкие хлеба, беду стране причинили, сами о том не ведая! Остановились баи в той степи Чилбир-чоль, на берегах озера Айна-коль разбили кочевье свое. А скот байсунский все идет и идет непрерывным черно-черным потоком, прах в небо взметая, движется, как несметная саранча — уничтожает хлебные посевы. Передние стада байские давно уже на берегах калмыцкого озера Айна-коль пасутся, а задние еще только выходят из далекой земли конгратской!..

Ну, и пусть они себе идут спокойно, пусть баи стоят себе в степи Чилбир, на озере Айна-коль, пасут и поят прибывающие свои стада, юрты ставят, в порядок себя приводят, а вы послушайте о том, что дальше было, о калмыцкой стране послушайте.

Увидав, что пришлые баи посевы их погубили, побежали калмыки к шаху своему — Тайча-хану. Пришел к нему один из потерпевших аксакалов-арбобов и говорит:

— С жалобой пришел я, повелитель-шах! Сердцем своему рабу внемлите, шах! Был я свеж лицом, как яблоко — румян, Весь я высох, сморщен от забот, мой хан! Сгорбила беда мой крепкий стройный стан: Прибыл к нам народ из чужедальних стран, Им язык какой-то непонятный дан. То ли их страна зовется Туркестан, То ль Байсун-Конграт. А вера их — Коран… Как же вы о них не ведаете, шах?! Видно, перед богом много я грешил: Небосвод меня ударом оглушил, Страх нагнав, меня он разума лишил. Сесть на наши земли тот народ решил! Счесть их скот — нехватит времени и сил! Весть такую к вам я принести спешил. Скот их все посевы наши потоптал! Сокол был, но крылья быстрые сломал; Был тулпар, копыта сбил и захромал; Были сыты мы, — ты подати взимал… Можно ли терпеть, чтоб столь великий шах Ничего в делах своих не понимал! Подати с чего тебе теперь платить? Смертный голод нас не минет посетить. Чайрикеры все решили уходить. Что мы будем делать, семьи чем кормить?.. Пришлый тот народ богат и родовит, Женщины у них — красавицы на вид. Подле Айна-коля табор их стоит, Их скотом Чилбир, как саранчой, покрыт. Ничего не знает столь великий шах!.. Тем скотом потравлен дочиста посев. Пришлый тот народ, на наши земли сев, Съест и нас самих, всю нашу пищу съев! Разорен калмык, велик народный гнев. Ничего не знает столь великий шах!.. Вопли, плач народа у меня в ушах, От такой беды я высох и зачах. Если всходы все потравлены в полях, Сам уразумей, какой в дехканстве страх! К осени не будет ни зерна в шатрах, Перережем скот на первых же порах, Всех пожрем собак, мышей и черепах: Мы не на подножных ведь живем кормах, Мы не на твоих питаемся пирах! Государство наше разорится в прах, Перемрут, гляди, твои калм ы ки, шах! Стон стоит в стране, смятение в умах. Хоть о том подумай при таких делах, Как страну теперь удержишь в удилах? Ведь стряслось такое бедствие в полях! Я не об одних толкую бедняках, — И арбобам всем и аксакалам — страх. Восседаешь ты на дорогих коврах, Редкие ты носишь перстни на руках, Весь в парче узорной, в бархате, в шелках, — Но подумай сам, как столь великий шах Ничего не знает о своих делах! Голову иметь ведь надо на плечах!.. С шахом аксакал беседовал в шатре, Шах сидел, поджавши ноги, на ковре, Пил вино и сласти ел на серебре, — Вдруг он слышит шум и крики на дворе. Стражу оттеснив от кованых ворот, В ханский двор ворвался трудовой народ — Пастухи, дехкане, люд мастеровой. Все шумят, кричат, проклятий полон рот. Вышел шах во двор, — толпа вопит, орет: «Все мы передохнем, видно, не в черед! Чем теперь питаться подданным твоим? Из чего тебе теперь платить чиким? Все потрясены мы ужасом таким! Жалобу тебе приносим, — говорят, — Ведь ни колоска не скосим! — говорят. С баев получить мы за ущерб хотим, Неужель простишь ты наш убыток им? Мы такого шаха сбросим!» — говорят.

Услыхав эти слова, ус покручивая, калмыцкий шах, к аксакалам и арбобам своим обращаясь, такое слово сказал в ответ:

— Много я богатства разного припас, Я одет в парчу, и в бархат, и в атлас. В шелковой чалме ношу большой алмаз, Грозен я — и строго спрашиваю вас: Баи эти к нам откуда вдруг пришли? Как такой разор в стране произвели? Самовольно как селиться тут могли? Из какой-такой пришли они земли? К вам, большим и малым, мой вопрос таков. Вы должны ответить без обиняков. Неужели дам в обиду бедняков? Не щадя ни юных и ни стариков, Накажу байсунских баев-чужаков, Подыму их плач до самых облаков, — Будут меня помнить до конца веков! Кто прикочевать позволил им сюда! Баям в полной мере гнев свой покажу — По заслугам их пытать я прикажу, Самых знатных биев изобью, свяжу, Как собак, на цепь в зинданы посажу! Я ль трудом дехкан своих не дорожу? Всех, кто потерпел, сторицей награжу. Стану ль потакать такому грабежу? Кто их подпустил к родному рубежу? Справедливый суд-расправу я творю, Я на знатность пришлых баев не смотрю. Слушайте, дехкане, что я говорю: Баев именитых в прах я разорю, Их стадами вас я ублаготворю, Преданных моих дехкан я поощрю. Верьте мне, дехкане, своему царю!.. Палачи мои и миргазабы, эй! Что вы тут стоите, словно бабы? Эй! В степь Чилбир скачите! На коней, живей Выведать на месте все, да поскорей! Выбрать самых знатных байских сыновей, Самых их богатых биев и тюрей — Захватить их в плен, заложниками взять, Как баранов, их арканами вязать, Гнать ко мне, в пути — камчами истязать, Слова о пощаде не давать сказать! Буду им носы и уши отрезать, Вырывать глаза и души их терзать, Буду сечь башки и буду вешать я, — Должен ведь своих дехкан утешить я! Дерзких я узбекских баев проучу! Скот нагнали свой сюда, как саранчу. Потравили хлеб! Ужели я смолчу! За убытки с них семижды получу! Я великий шах, и хоть ношу парчу, Шахский свой рукав по локоть закачу, В знатной их крови одежды омочу, — До конца свой гнев я истощить хочу!.. Палачи мои! Любой из вас — батыр! Дать коням ячмень да подмешать аир! Поживее в седла, вихрем — в степь Чилбир! С пришлых баев-беков поспустите жир! Изгоню пришельцев — и устрою пир. Пир такой, какого и не видел мир!.. Выпал снег — свой след оставит караван. Вызнать, кто калмыцких разорил дехкан! Буду я к виновным беспощадно лют! Раз мои калмык и слезы горько льют, Я, как шах, утешу трудовой свой люд!..

Послушные приказанию шаха своего, пятьсот калмыцких палачей во главе с начальниками своими сели на коней — поехали на озеро Айна-коль, где узбеки-пришельцы разбили становище свое. Десять тысяч юрт людей, — шутка ли! Приезжают палачи — видят: расселился неведомый десятитысячеюртный народ, — посмотришь — все один на другого похожи. Никаких отличий на узбекских людях нет, — кто большой, кто малый из них, не разобрать палачам. Вдруг видят они — кругом все юрты кошмовые, а в одном месте бархатную юрту ставят. Порог бархатной юрты — золотом и серебром изукрашен. Была это юрта Байсарыбия. Сказали палачи:

— Э, да эта юрта богата. Белым бархатом крыта, золотой порог! С нею не сравнится и шахский дворец! Видимо, тут самые главные узбеки живут. Вот, какие отличия дают они старшим своим!

Подъехали палачи к юрте Байсары: — Э, приезжий бай! — Встал Байсары, откликнулся: — Ляббай! — и вышел из юрты. Крикнули палачи — Ты старший здесь? — Слова не успел сказать Байсары, — соскочили палачи с коней, схватили бия, связали ему руки назад. Как снег в буран, как дождь проливной, посыпались на голову Байсары удары их камчей. С криками: «Ступай, ступай!» — погнали палачи бия, толкая его вперед и хлеща камчами. Только что приехавший в эту страну, ничего худого не ожидавший, гордого своего величия не уронивший — ни в чем виноватым себя не считая — ошеломлен был таким внезапным насилием Байсары. Зарыдал бий от боли и от позора и, умоляя палачей сжалиться над ним, сказал им такое слово:

— Нес в стране своей заботы шаха я, — На чужбине стал ничтожней праха я! Шел я мирно к вам, не ждал ведь страха я Думал: тут гнездо, как птица, я совью, — Лишь о том весь путь молил аллаха я. Беглецу приют и враг дает в беде! Думал: шах калмыцкий мой оплот в беде. А теперь — я сам и мой народ — в беде. Я искал защиты, — гнет у вас нашел! Вот я сам себе какое сделал зло! К вам меня, ой-бой, несчастье занесло. Некому поведать, как мне тяжело!.. Не за что меня так мучить, палачи! Душу вышибают из меня камчи. Я — старик, а вы — джигиты-силачи! Сжальтесь, душегубы, сжальтесь, палачи! Я искал защиты, — гнет у вас нашел! Так не мучат даже вора и врага! Хоть по голове не бейте старика — Голова моя мне все же дорога! Сжальтесь! Жизнь моя и так уж недолга! Я страной большой недавно управлял, А теперь я к вам в жестокий плен попал. Чем я вас обидел, чем вам помешал? Ничего на вас я не злоумышляй. Ой, какая мука каждый ваш удар! Будьте милосердны, я ведь слаб и стар. Кто над вами старший, кто из вас сардар? Я искал защиты, — гнет у вас нашел! Из беды попал я в новую беду. Не гоните так — я чуть живой бреду. Нет конца страданьям, меры нет стыду: Пред своим народом связанным иду! Мирный странник-старец, в чем я виноват? Шел я к вам, как в рай, — попал при жизни в ад! Ой, не бейте так безжалостно, ой-бой! Никакой вины не знаю за собой. Что за произвол! За что такой разбой! Умоляю — верьте слову моему, — Произнесть могу святую «Калиму», Худа я у вас не сделал никому! Бить меня за что, позорить почему? В чем вина моя — никак я не пойму! Разве можно гостя бить в своем дому? Мочи нет страдать! Уймитесь, палачи! Видите кровавых слез моих ручьи? Вы свирепей стаи бешеных волков! Иль калмыцкий здесь обычай ваш таков: Странников почтенных, мирных стариков Избивать камчой, как подлых ишаков? Я искал защиты, — гнет у вас нашел!

Долго плакал и причитал Байсары-бий, пока, наконец, объяснили ему палачи, в чем его вина.

В клочья истрепав на Байсары камчи, Так ему тогда сказали палачи: — Э, не вой, старик несчастный, помолчи! Как баран, под нож ведомый, не кричи, Делу не поможешь, плача и крича: Нас прислал калмыцкий грозный шах Тайча. Раз прислал — прислал, на то мы — палачи. Он проведал грозный шах наш, Тайча-хан, От обиженных арбобов и дехкан, Что в калмыцкий край из чужедальних стран, Из какой-то там земли Байсун-Конграт Свой неисчислимый ввел ты караван. Если бы на въезд ты испросил фирман, Был бы ты у нас, как знатный гость желан. Ты же свой народ и все свои стада Без согласья шаха перегнал сюда. Все-таки не это — главная беда! Э, ты сам не знаешь, что ты натворил! Всходы на полях дехканских потравил, Хлебные посевы ты скоту скормил, — Трудовых дехкан-калмык о в разорил! Не оставил им ни одного зерна! Вся страна тобою в прах разорена, Голодать она теперь обречена! Вот она, какая на тебе вина!.. Шах наш, Тайча-хан, пришел в великий гнев, Он рассвирепел, как разъяренный лев, И, своих дехкан несчастных пожалев, Нас погнал в Чилбир, сурово повелев, Вызнать всё, разведать, кто стравил посев, Старшего найти над вашими людьми, А найдя — схватить, связать и бить плетьми. Вот, что во вниманье ты, старик, прими! Если б не приказ от шаха самого, Нам тебя хватать и мучить для чего? Мы ведь палачи у шаха своего, Смеем ли нарушить мы приказ его? Видишь, ремесло-то наше каково! Раз твое в твоем народе старшинство, Значит, пострадать ты должен за него. Как ни плачь, — палач к чужим слезам привык. Ты на нас обиды не имей, старик, — Слово мы тебе сказали напрямик: Речь у палачей, как и рука — груба. Если ты сгубил дехканские хлеба, Будет, так и знай, горька твоя судьба. Как же от хлебов травы не отличать! Нам таких людей не довелось встречать! Что теперь ты будешь хану отвечать, Разъяренным всем дехканам отвечать? Мыслимо ль дела подобные прощать! Наперед тебе должны мы обещать — Косточкам твоим придется потрещать! Грозен Тайча-хан, умеет он карать: Может быть тебя дехканам он самим Выдаст на расправу, — попадешься им, — Зол народ: смотри — затеют копкари, — Станут, как козла, тебя на части драть! Там — ни слез, ни слов напрасно ты не трать: С головы иль с ног, — придется умирать. Шах потом прикажет твой повесить труп, Скот и ваши все богатства отберет, За рубеж страны изгонит твой народ… Ты прости, коль наш язык немного груб, — Будь мы подобрей — пришлись не ко двору б!

Слово палачей выслушав, Байсары-бий такое ответное слово сказал им:

— Всё, что есть в моем становище, — отдам! Золото и все сокровища отдам! На своих верблюдов все навьючу сам. — Пропадай добро, жив буду лучше сам! Вам мои верблюды и бараны — вам! Сам не знаю счета я своим стадам. По числу загонов счет могу вести: Мелкий скот в загонах ста без десяти! Табуны привык тугаями считать, — Всех моих коней согласен вам отдать! Все отдам, но больше не могу страдать, Страшно столь жестокой казни ожидать… Искренние вам я говорю слова: В жизни нам всего дороже голова. Хоть аркан снимите с рук моих сперва! От стыда и боли прах готов я грызть! Погубить меня какая вам корысть? Небосвод коварный влил мне в пищу яд! За посевы ваши все отдать я рад. Если мало вам моих богатств и стад, Отдаю в придачу свой последний клад: Дочь мою, Барчин, возьмите, наконец, Лишь бы сиротою не был мой птенец. Где на свете есть несчастнее отец? Пусть я буду нищий, но земли жилец! Я и сам не знал, что я такой глупец: Пас коней своих, верблюдов и овец, В мире ничего не видя, как слепец. Хлебных злаков я не сеял никогда, Как тот хлеб растет в полях, я не видал. Если по незнанью всходы потоптал, Потому что хлеб травою посчитал, Неужель я злостным душегубом стал? О своей вине впервые узнаю. Все мои богатства, дочь вам отдаю, — Только пощадите голову мою! Смерть стократ страшнее не в своем краю!.. Темный разум мой от мыслей изнемог. Мне свидетелем будь всемогущий бог, — Перед вами я полуживой стою — И ручьями слезы сожаленья лью. Палачи мои, молю — поверьте мне, Дайте избежать жестокой смерти мне! Не хочу попасться шаху на глаза, — Пусть меня минует гнев его — гроза. Разве шаха тронет странника слеза? Лучше я в письме прощенья попрошу, В челобитной все несчастье опишу.

Услыхав такие слова от Байсары, подумали палачи: «Бедняга этот, пожалуй, прав. По невежеству не отличая травы от посевов, погубили они все наши хлеба. Всякие на свете живут народы. Он искренне кается. А если мы его пригоним к шаху, тот его слушать не станет, сразу расправу над ним учинит. Пусть он свое дело в письме изложит. Пусть он здесь подождет, — доставим шаху письмо, все, может быть, и уладится».

Составили они со слов Байсары письмо, — отослали с двумя миргазабами к шаху калмыцкому. Прочел шах жалобу Байсары-бия, обрадовался вдруг — и так сказал:

— Если он под защиту мою прибыл, казнить его — какая мне прибыль? Окажу ему дружбу — пусть остается жив, и все его богатство: все его верблюжьи караваны, все его конские табуны, все его овцы-бараны, все золото его казны — пусть все остается при нем. Ничего мы с него не возьмем! И дочь его — принадлежит ему. И дочь его, красавицу, от него не возьму. Объявляем ему дружбу и мир, отдаем ему степь Чилбир на летовки скоту, Айна-коль отдаем на водопой скоту. Семь лет податей с него не взимать, стадам его описи не делать. Кто зло причинит узбекским баям, непочтителен будет с ними, — с того мы голову снимем, все достояние отберем в казну… Ну?..

Это услыхав, калмыцкие арбобы сказали:

— Так ты распорядился, шах? Потравили пришельцы посевы бедняков и вдов, а ты им все прощаешь! А через несколько дней ты потребуешь от дехкан уплаты налогов. А из чего их платить? Последние одеяла продать?!

Тайча-хан на это так ответил:

— Время года еще раннее. Было бы желание — успеете еще посеять просо иль что-нибудь такое другое. Как-нибудь прокормитесь до зимы. А мы с вас податей взимать не будем. Так и передайте людям!

Так пообещал Тайча-хан, но лживо пообещал — обманул их: вероломцем был калмыцкий шах!

А дехкане обрадовались, поверив ему, — запрягли парами волов, пошли — под просо и другое зерно перепахивать пашни.

«Весь урожай будет наш, податей платить не придется — сыты будем!» — Так думали они.

Баи-узбеки тоже возликовали: «Просторны, прохладны степи Чилбира, — свежи пастбища, травы хороши, потучнеет скот наш — расплодится, разбогатеем еще больше!»

Осели они на земле калмыцкой — шахом калмыцким были очень довольны.

 

Песнь вторая

В области хана Тайчи, в стране калмыцкой, жила старуха одна, имя ей было Сурхаиль. Необычайно рослая женщина она была. Семеро сыновей она имела. Старшего звали Кокальдаш, а остальных: Кокаман, Кокашка , Байкашка , Тойкашка , Кошкулак, а самый младший звался Караджаном. Все они батырами были. Вместе с восемьюдесятью тремя другими калмыцкими батырами содержал их шах калмыцкий в дальнем Токаистане, в особых пещерах. Каждый из этих девяноста батыров был отличным наездником и стрелком искусным. Носил каждый из них панцырь весом в девяносто батманов, каждый съедал в день девяносто тучных баранов, получал каждый от шаха ежемесячно девяносто золотых туманов. Знаменитые они батыры были. Каждый из них имел по сорок девушек-прислужниц, девушки подстилали им на почетных местах мягкие подстилки и прислуживали им, когда батыры возвращались с охоты или с набега.

Барчин-ай, дочери пришлого узбекского бая, никто из них не видел, хотя всю страну облетела слава о ее красоте. В ту пору была Ай-Барчин в расцвете зрелости своей девической, — плечи у нее были — пятнадцать аршин каждое! Молва о красавице-узбечке и до батыров калмыцких дошла. Собрались они — мечтают-гадают, как оно будет: то ли каждому в отдельности добиваться ее, то ли взять ее общей женою для всех? Долго совещались батыры, долго спорили, все никак решить не могли.

А старуха Сурхаиль-ведьма, — так называли ее, — мать семерых братьев-батыров, решила к шаху отправиться. Много ее сыновья шаху калмыцкому послужили, — не мог бы шах отказаться принять ее, не мог бы и в просьбе ей отказать.

Пришла старуха Сурхаиль к Тайча-хану и такое слово сказала:

— Семь батыров, шах, тебе я родила. — Ведомы тебе их славные дела. С просьбою к тебе я потому пришла, Эта просьба так ничтожна, так мала! Выслушать меня, великий шах, изволь, — Разреши, мой шах, сходить мне в Чилбир-чоль. Хочется мне тех узбеков повидать. Почему бы мне досуг не скоротать? Очень, говорят, у них богата знать. Как они живут, мне хочется узнать, В чем хвалить их нужно, в чем их осуждать, Преданы ль тебе — хочу их испытать. Если б разрешенье ты изволил дать, Я бы к ним пошла по бедности своей. Милости такой я вправе ожидать. Семерых родив батыров-сыновей, Никому бы я не причинила зла, Если бы себе с приезжих дань взяла: Люди говорят — нет их стадам числа. Собирает мед с любых цветов пчела. Я бы шаху тоже пользу принесла: Разговор с одним, с другим бы завела, — Что в душе таят, я б выведать могла: Похвала тебе иль, может быть, хула… Я бы к ним, султан мой, не одна пошла, — Трех бы, четырех других старух взяла. Сердца моего кому поведать боль? Разреши, мой шах, сходить мне в Чилбир-чоль!

Калмыцкий шах позволил баям-пришельцам жить, как они хотят. Но даже сам шах опасался зловредной старухи Сурхаиль и ее могучих сыновей. Поневоле пришлось ему дать ей разрешение.

«Теперь — что хочу, то — получу!» — подумала коварная старуха. Домой вернувшись, взяла она с собой девять от нее зависимых старух-родственниц, и отправились они вдесятером в путь. Идут за ней девять согбенных старух-побирух.

Младший сын Сурхаиль — батыр Караджан с тринадцатью своими махрамами в это время коней пас. Видит он — мать его в степь Чилбир идет, девять старух за собой ведет. Подумал Караджан: «Что за пронырливая такая старуха, ноги бы ей поломать! Пойдет в степь Чилбир, нас объявит опорой своей, болтать станет, наговорит вздора всякого, — обидит людей приезжих, — пропасть бы ей! Как-никак на чужбине они! Э, нечестивицы, старухи-паршивицы! Что им в байском становище делать? И нам — срам, и сам шах возмутится — скажет: „Силой выродков ее дорожа, напрасно пустил я старуху к баям-пришельцам. Испортила мне все дело ведьма эта!“».

Подошел Караджан к матери — и, доброго ей пути пожелав, так сказал:

— Быть живой, богатой дай тебе господь! Множество халатов дай тебе господь! Сыном быть брюхатой дай тебе господь! Девять верных спутниц в путь с тобой идут, — С первой до десятой — дай вам всем господь Доброго пути, куда б вам ни итти! Мать моя, скажи, далеко ль ты идешь? Старые свои зачем ты ноги бьешь? Слово Караджана выслушать изволь: Может быть, домойте пути ты повернешь? Нечего тебе таскаться в Чилбир-чоль! Много разных слов тебе сказать могу, Только от греха язык уберегу. Лишними словами я пренебрегу, Слово я хочу хорошее сказать, — Матери своей скажу, а не врагу. Сыну своему такую речь прости, Только разговор за шутку не сочти: В Чилбир-чоль к узбекам что тебе плестись? На подарки баев пришлых не польстись, — С этого пути домой повороти. Говорю тебе и этим девяти: Нечего, старуха, голову ломать. Я тебя ведь знаю — ты коварна, мать, — Что-нибудь привыкла ты злоумышлять. Пришлых этих баев ты не трогай, мать, — Незачем у них тревогу поднимать. Возвратись домой своей дорогой, мать! Ты стара — и смерть уж на пути к тебе, — Думай о загробной ты своей судьбе!

Эти слова услыхав, видя, что сердит Караджан, нрав его зная, Сурхаиль-ведьма такое слово ему сказала:

— Э, не горячись напрасно, мой сынок! Если прогуляюсь — не лишусь я ног. Девушки у них прекрасны, мой сынок: Зятем я тебя в узбекский дом введу. Сговорив невесту, ей надев платок, Я благополучно и домой приду… Ты меня с пути, сынок мой, не сбивай. Высмотрю, узнаю, кто первейший бай, Первую у них красавицу найду, Вызнаю, свободна ль, нрав каков у ней, — Сделаю невестой и женой твоей! Если сговорюсь, то жди, сынок, вестей. Породнимся с ними, наплодишь детей. — Все-таки утеха старости моей! Ведь не век тебе с махрамами бродить, — Холостым живешь — пора тебя женить. Поспешив меня в злокознях обвинить, Счастья своего чуть не порвал ты нить. Если хочешь знать, — иду я для тебя. Младшенького сына горячо любя, Я ведь ни о чем не думала плохом, — Душу я свою не отягчу грехом! Я тебя мечтала сделать женихом, — Я ведь мать твоя, хочу тебе добра! Как-никак, и вправду, я уже стара, А тебе жениться, мой сынок, пора: Хочется мне видеть внуков у шатра! В жены я тебе хочу узбечку взять, Чтобы красотой была тебе подстать. В знатный дом узбекский ты войдешь как зять, — Погляжу, как будешь радостью сиять Рядом с молодой, прищурясь, мой сынок! Брось-ка холостую дурость, мой сынок!

Эти слова услыхав, очень обрадовался Караджан, — сказал матери:

— Э, мать, если такое в сердце твоем, желаю тебе удачи! Приходи, дай знать. Здесь буду дожидаться.

Получив согласие сына, довольная старуха в степь Чилбир побрела своим путем.

Сурхаиль пошла веселей. Хоть немало лет было ей, Славилась ходьбою своей! Ведь недаром был о ней слух, Среди всех калмыцких старух, Среди свах и средь повитух: Говорили: нечистый в ней дух! Ведьмою старуха слыла — Столь была коварна и зла. Девять ее спутниц-старух, Родственниц ее, побирух, Вслед за ней бегут во весь дух, А никак за ней не поспеть. Хоть бы ей скорей околеть! А она любопытства полна, Жадности, бесстыдства полна. «Баи-бии, — мыслит она,— Кто такие? — мыслит она,— Хоть чужие, — мыслит она, — А сосватаю бека их дочь!» Их приданое числит она. Все пронюхать успела и тут!.. Чуть живые старухи бредут — Замертво сейчас упадут. Не догнать Сурхаиль, — отстают, Всячески хулят Сурхаиль: «Не шайтан ли ей дал этот рост? Если справить халат Сурхаиль, Сколько же наткать и напрясть? Бязи надо сорок кары. Чтобы ей, коварной, пропасть!..» К баю в гости спеша, к Байсары, Сурхаиль, как верблюд-скороход, Все уходит вперед и вперед. Ноги у лукавой быстры, Мысли у коварной хитры, — Хочет Караджана женить, С баями себя породнить. Где же та юрта Байсары?.. А старухам ее невдомек, Что у ней, коварной, в душе, Завязала зачем в узелок Новенький зеленый платок… Чуть бредут старухи… Ведьма Сурхаиль Далеко ушла — метет подолом пыль, — Спутницам своим она и не видна! Наконец перед нею озеро Айна. Так пришла в кочевье байское она. Спрашивает: «Где живет ваш главный бай?» — Указали ей жилище Байсары. Думает: «Богат, однако, Байсары!» Девять было злых собак у Байсары. Долговязую такую увидав, Поднимают псы свирепый, громкий лай, Как на зверя, мчатся на нее стремглав, Тесно окружают — и бросают в грязь, Словно меж собой заране сговорясь, Рвут ее на части, кто во что вцепясь: В руки, в ноги, в грудь и в зад, ворча и злясь, В клочья разрывают и рубахи бязь! Что старухе делать, если не реветь? И ревет она, как раненый медведь! Вовсе потеряла голову она. Шаровары в клочья, грудь обнажена, Выпав из одежд, — вся голая она! А собаки рвут ее и так и сяк. Раз она попала в круг таких собак, Что ей остается, если не реветь? И ревет она, как раненый медведь! Долго так она ревела, но, увы,— Нет людей на помощь, словно все мертвы. Или у пришельцев нравы таковы? Как жестокосердны, как они черствы,— Не идут на крик беспомощной вдовы! Осень подошла — не вянут ли цветы? Смерть пришла — всю допил чашу жизни ты!.. Псы ее терзали, яростно рыча, А она лежала, в ужасе крича, Еле теплилась ее души свеча… Вышла из юрты хозяйка-байвуча, Слышит вздохи, стоны: «Прочь!.. Подите прочь!..» Сильно удивясь, она спешит помочь. Меж собак старуху увидав тогда, Закричала: «Ой, тяжелая беда!» Впору умереть старухе от стыда: Очень уж была вся голая!.. Беда!..

Побивши как следует собак, осведомившись у старухи о ее состоянии, вернулась хозяйка в юрту, взяла новую женскую одежду, дала старухе переодеться, — сердце старушечье радуя, повела ее с почетом в юрту. Ай-Барчин с девушками своими в юрте сидела, — старуху увидав, подумала:

«Кто бы она ни была, она в чужой стороне». С места встав, низко поклонясь гостье, оказала она ей уважение. А старуха, увидав Барчин, сразу же подумала:

«И по красоте и по уму — отличная пара Караджану?..»

Немало еще времени прошло, пока до места добрались те девять старух — спутниц Сурхаиль-ведьмы. На этот раз вышел им навстречу человек, не дал собакам трогать их, привел старух в юрту. Хозяйка угощение стала готовить — плов варить. О том — о сем разговор завели, четыре-пять слов проронили, — Сурхаиль-ведьма, к хозяйке обратясь, так сразу же и спрашивает:

— Кажется, барашек варится у вас? Не свободна ль дочь-красавица у вас? Вижу я — прекрасный тут расцвел цветок! Дома у меня есть холостой сынок, — Если б сговориться с вами бог помог, Повязать невесте я б могла платок. Сговор совершив, пошла бы я домой, — Очень был бы рад сынок любимый мой. Караджан-батыр, он у меня меньшой. В гости к вам идя, прошла я путь большой — Посмотреть хотелось мне народ чужой. К вашей дочери всей прикипев душой, От нее большую радость испытав, Я, от ваших псов жестоко пострадав, Половины чувств приятных лишена… Эта ваша дочь — свободна ли она? Сыну моему она как раз нужна. Слушай, байвуча, что я тебе скажу: Чем скорей — тем лучше, — так я нахожу. Сватовством своим тебе я удружу. Эта дочь твоя причесана-гляжу, Убрана во много кос она — гляжу; Голову я ей платочком повяжу!.. Вот, что я тебе должна еще сказать: Караджан тебе хороший будет зять — Сына моего заглазно можешь взять. Он среди батыров наших знаменит, Шах наш, Тайча-хан, к нему благоволит, Добрая молва о нем везде гремит — Он юрте твоей стыда не причинит. Сколько он сердец девических томит! Только до сих пор все ходит холостой. Не прельщается ничьею красотой: «Эта мне не пара, эта не ровня! Я — батыр известный да к тому же — бек!..» Очень огорчает этим он меня. Как бы не остался холостым навек! Вижу — здесь живет почтенный человек, — Думаю: у сына будет тесть — узбек! Дочь твоя и сын мой — пара ведь они,— Ты мне свой обычай сразу объясни. Долго ли еще песок речей толочь? Я любой калым тебе отдам за дочь. Сговор совершим — и все сомненья прочь. Голову себе напрасно не морочь! Если ты в беде, друзья придут пом о чь; Преданнейший друг для всех влюбленных — ночь… Байвуча, что скажешь на мои слова? Дочь твоя Барчин — я вижу какова: Лучших для себя я б не желала снох, Но и Караджан мой тоже ведь не плох. Он, коль хочешь знать, из-за Барчин засох, — Да услышит бог его влюбленный вздох!.. За Караджанбека выдай свою дочь, И да будет радость им из ночи в ночь!

Услыхав речь старухи, так ответила ей мать Барчин-ай:

— Ничего теперь не варится у нас! Не свободна дочь-красавица у нас! Дочь моя давно уже сговорена, С сыном дяди, чуть родясь, обручена. Этот дядя, знай, он мужа старший брат, Деверь мой — он шах страны Байсун-Конграт. Он за нашу дочь нам уплатил калым,— Не прельщай меня калымом ты своим! Если поступить, как ты мне говоришь, Разве преступленье долго утаишь? Разве усидит в Конграте Алпамыш? Если он приедет, Алпамыш-султан, Разве не подохнет сын твой, Караджан? Плачет по тебе, проклятая, аркан! Старая карга, зачем ты бродишь зря, Целый день сидишь, пустое говоря? Каждый у себя не бек ли, не тюря?.. Делится ль добычей с вороном шункар? Иль простым батырам не гроза кайсар? Иль орлу дорогу преградит комар? Весть в страну Конграт ужель не долетит? Сокол Алпамыш сюда ль не прилетит? Разве калмык о в он здесь не истребит? Разве он ублюдка твоего простит? Старая карга, ужель тебе не стыд? Бродит, рыщет, где кто пловом угостит! Розу ли мою твой выродок прельстит? Осень подошла — садов поблекнул цвет. Бог твой разум отнял, — горя хуже нет! Кто тебе столь глупый нашептал совет? Если хочешь знать, Хакиму равных нет,— На земле таких батыров славных нет! Всех вас перебьет, с земли сотрет ваш след! Хакимбек достиг четырнадцати лет! Если хочешь знать, то он — непобедим, Мой племянник-бек, по имени Хаким! Если с Караджаном встретится твоим, Станет в мире сразу тесно им двоим,— Сыну твоему не устоять пред ним… Глупая твоя старушья голова,— Надо же такие говорить слова! Видно, что не знаешь Алпамыша-льва! Шла б себе своим путем, пока жива! Если хочешь знать, Байсунский край богат, Лучше всех краев цветущий наш Конграт! Конь у Хакимбека — истинно крылат, Взгляд у Хакимбека — соколиный взгляд, Тверже, чем алмаз — в его руке булат! Родом он — конгратец, книжности учен, С девушкой моей с рожденья обручен, У себя в стране владыкой станет он. Мерзкая старуха, убирайся вон! Если будет здесь народ наш угнетен, Думаешь, к нему не долетит наш стон? Он вам всем создаст ужасный киямат! Думаешь, невесте он не будет рад? Думаешь, ее не увезет в Конграт, Не познает с ней супружеских услад? Если б ты старухой путною была, — Разве ты себя не лучше бы вела? Говорю добром, — ступай, пока цела!..

Сурхаиль, к хозяйке обращаясь, так ей ответила:

— Постыдилась бы ты глупых слов своих: Посуди сама — годится ль тот жених, Что провел полгода на путях степных? Думаешь, он так сюда и прилетел? Думаешь, приедет — будет жив и цел? Всех батыров наших одолеет он? Если и приедет, пожалеет он! Ты мои слова за шутку не считай, Долгим размышленьем душу не пытай — Дочь свою, Барчин, в невестки мне отдай. Очень уж хочу ее сосватать я! Сына моего возьми себе в зятья! Не возьмешь — не будет от него житья! Иль своим желаньям он не господин? Думаешь — не сядет на коня мой сын, Не увидит он своей женой Барчин? Думаешь — приедет он к тебе один? Он тринадцать слуг с собой в набег возьмет — Дочь твою, узбечка, силой увезет!

Услыхав слова эти, хозяйка, мать Барчин-ай, тоже сказала старухе слово свое:

— На вершинах горных да истает снег! Вражий труп в земле да изгниет навек! Да иссохнет твой урод Караджанбек! Ты послушай, что тебе хочу сказать: Эту дочь мою твой сын не может взять, — Иноверец он, а — значит — нам не зять! На мои слова обиды не имей, Сыном похваляться предо мной не смей, Подлая старуха, сдохни поскорей!..— Так ей, мать Барчин сказала сгоряча. Слышала все это Барчин-аимча. «Прекратите спор!» — она им говорит.— «Это же позор!» — она им говорит. Спорят байвуча и Караджана мать, Начинают, споря, кулаки сжимать. Стали их старухи-гостьи разнимать…

Розняли их в конце концов старухи-гостьи. Подали им руки помыть, скатерть постелили. Наложили три блюда плова — поставили перед десятью женщинами, — одно блюдо на четверых пришлось. Мать Караджана, на хозяйку разобиженная, взяла два зернышка риса — в рот положила. Девять товарок ее побоялись взять и на одно зернышко больше, — Сурхаиль-ведьма головы бы им свернула. В трех блюдах плова на двадцать зернышек меньше стало.

— Хватит, — наелись мы, — сказали гостьи, возвращая блюда с пловом. Блюда убрав, ладонями по лицу проведя, — гостьи ушли. Мать Караджана, своих спутниц не дожидаясь, изо всех сил пустилась вперед. Девять старух, из виду ее не выпуская, ковыляли ей вслед, ворча:

— Возьми ты ее от нас, аллах, чтоб ей подохнуть! Вздумала сынка своего женить не в пору, ублюдка такого! Уж затевать ссору — так хоть после плова!.. Богато, однако, эти баи живут! Если бы мы и одни пришли, без этой карги злой, нас бы тут приняли не хуже — угостили бы и шавлёй на ужин. Э, как жалко — весь плов остался! Неприятность причинила, плову не дала поесть! По два зернышка на каждый рот, чтоб ей такие поминки устроил народ! Убери ты ее, аллах, от нас! В другой раз без нее придем…

Далеко вперед ушла Сурхаиль. А Караджан все на дорогу смотрит — ее поджидает. Видит — идет она.

Подошел к ней Караджан, спрашивает:

— Ну, мать, как дела? Лисою ты иль волчихой пришла? — Ответила ему мать: — Э, сынок, намотай себе на ус: куда ни иду, куда ни бреду, — лисой не вернусь, волчихой приду! Женю я тебя, — вспомнишь мое слово! Видишь — на мне обнова. Это мне, как сватье, подарили новое платье…

А Караджан говорит:

— Вот она, мать моя какая! Сосватала мне невесту-узбечку! Не пожалели ей новой одежды бязевой! Ну, мать, как стала волчихой — рассказывай.

Стала старуха сыну рассказывать, как дело было:

— Даром время я, сынок, не провела. К тем приезжим баям в стойбище пришла, У Байсарыбая там в гостях была. Хороша юрта, оказывается! Девушка — мечта, оказывается; Как цветок, чиста, оказывается; И не занята, оказывается! Нет ее нежней, оказывается, Сохнут все по ней, оказывается! Ровно сорок с ней подружек для услуг; Как луна — Барчин меж сорока подруг. В мире не найдешь кудрявее волос! Заплетает их во много длинных кос. Голоса такого слышать не пришлось! Каждый глаз сияет, как большой алмаз, — Сердце сразу тает от сиянья глаз! А наряд на ней невиданный у нас — Тонкий, полосатый дорогой атлас! Чересчур, однако, узки рукава! В зрелости она девической как-раз. Именно такая, говорю, точь-в-точь У Байсарыбая оказалась дочь. Спрашиваю: «Дочь свободна ли у вас? Сына — Караджана я женить хочу,— За нее калым хороший заплачу». Наизнанку вывернула байвучу,— Выведала все, что знать хотела я. Э, сынок, немало попотела я! Девушка свободна — так и знай, сынок! Сговорив невесту, ей надев платок, Я бежать к тебе со всех пустилась ног… Но такой обычай заведен у них: Сговор был — приходит в тот же день жених. Поспешить к невесте должен ты, мой сын, — Завтра будет поздно, хоть бы сто причин, Завтра, говорю, откажется Барчин!.. У Барчин — подружка, имя ей Суксур. Все моргает мне, гляжу — хитер прищур! Шепчет: «Сватовства таков узбекский чин, — Пусть жених стыдлив не будет чересчур». Слышала я то же и от остальных: «Главное — пускай не мешкает жених!..» Помни же, твоя невеста какова: Имя — Барчин-ай, в косичках голова. В бархатной юрте тебя сегодня ждут Песни, смех, веселье — радости приют. Тучка в сердце есть — исчезнет сразу тут! Сорок тех подружек тоже хороши, Будут угождать тебе от всей души… Взяв своих махрамов, сын мой, поспеши — Сам своей звезды счастливой не туши. Ты не будь стыдлив и не ходи в тени, Робость и смущенье от себя гони, Только грубых слов, смотри, не пророни… В бархатной юрте живет Байсарыбай, В путь с приметой этой, Караджан, ступай. Милая твоя — как месяц между звезд. Будь и не заносчив и не слишком прост. Главное — спеши, коня гони в нахлест! Холостых годов кончай сегодня пост!..

Караджан, выслушав слова матери, говорит ей:

— Мать! Странные ты слова говоришь: ведь ты пока на узбечке только платок повязала. Прилично ли мне сразу же после этого являться прямо к невесте. Не унижу ли своей чести мужской? Не стану ль посмешищем в глазах людей?

А мать ему снова повторяет:

— Таков узбекский обычай, таково их правило. Неужели я бы сынка своего осрамила? Кто слишком смущается, тот жены лишается! — Сказала так старуха Сурхаиль и пошла себе дальше.

А Караджан к махрамам своим обратился:

— Некоторые из вас поездили по свету, некоторые уже и невест заневестили, иные — своим домом пожили, — быть может, и порядки узбекские вам знакомы? Стал я в узбекской семье женихом, — надо мне явиться туда, а не знаю, как у них одевается жених. Может быть, кто-нибудь из вас научит меня?

Сказали Караджану махрамы:

— Ха! В праздник и под праздник видали мы узбекского жениха. Великолепно он был одет, на голове носил он чалму. Женщины ему кричали вслед: «Жених, жених!» и от него деньги за это получали.

Слова эти услыхав, Караджан по-узбекски нарядиться решил. Сбросил он свой калмыцкий тельпак, новую одежду надел, чалму на голову навертывать стал, — никак чалма нарядной, круглой не выходит — во все стороны торчит, совсем не так, как у узбеков получается. Никогда Караджан чалмы не носил, сноровки завязывать ее не было у него. Говорит Караджан — Э, никак по-узбекски красиво не получается!

— Мы сами снарядим вас, — сказали махрамы.

Посадили они батыра Караджана на коня, девяностобатманный железный панцырь на него надели, взяли поводья четырнадцати коней, — вместо кушака обмотали ими туго-натуго стан батыра и заставили Караджана сидеть в седле прямо-прямо. Высок и прям, как минарет самаркандский, в окружении тринадцати махрамов своих, направился Караджан-батыр к невесте.

Вышел в путь батыр Караджан, Едет в степь Чилбир Караджан, Тот жених, калмык-пахлаван. Всей дружиной своей окружен, Материнским словом прельщен, Размечтался о девушке он. Холост он ходил и досуж, Будет он красавице муж, Зять узбека-бия к тому ж! — Э, мой конь, тулпар, не ленись, К Айна-колю птицей стремись, Нежный ждет меня кипарис, — Прозевать невесту могу!.. Конь его — тулпар удалой, Скачет и фырчит на скаку — Хочет угодить седоку. А седок могучий такой, Словно сокол сидит боевой, Не видав красавицы той, Едет, обольщенный мечтой, Скачет нетерпеньем томим, А махрамы — следом за ним. Близок Айна-коль, далеко ль, — Жениху дорога долга, Коль невеста ему дорога! Вот и засинел Айна-коль — Зелены его берега. Едет Караджан, как дракон,— Весь народ узбекский смущен: «Кто таков, откуда к нам он, Что за великан-пахлаван? Даже не видали таких!..» Ус калмыцкий гордо суча, Лихо скакуна горяча, Юрт как бы не видя простых, Едет Караджан мимо них,— К бархатной юрте Байсары Едет горделивый жених, Подъезжает прямо к юрте, Едут и махрамы к юрте. Помня материнский завет, Щурит он с задором глаза, Что-то своим слугам шепча. Алая на нем кармаза, Равных ему, думает, нет!.. А в юрте Барчин-аимча Ничего не знает о нем, Женихе самозванном своем… Ждут четырнадцать конных мужчин. Что же не выходит Барчин? Нет же для обиды причин! Девушки-узбечки стоят, Но не принимают коней, С праздным равнодушьем глядят, Оказать почет не хотят… Прибыл же он во-время к ней,— Верного коня исхлестал, С дальнего пути ведь устал! Как же так встречать жениха? Думой уязвлен Караджан: Как бы тут не вышло греха! Может быть, все дело — обман, Может быть, он вовсе не ждан? Шутка — хоть и слишком плоха, Можно ль положиться на мать, Выпустить бы ей потроха! Снилась ей, как видно, сноха! Девушки смеются — ха, ха! Голову он стал уж терять: «Я повеселиться мечтал, С баем породниться мечтал, На Барчин жениться мечтал,— А своей невестой не ждан!..» Встречей озадачен такой, Ведьмой одурачен такой, Матерью своей озорной, Повернул коня Караджан, Бек-батыр, калмык-пахлаван.

Отъехал Караджан и все размышляет: «Наша невеста нас не видала, значит — и девушки не знали, что это мы». Так утешал он себя, и долго еще разъезжал вокруг юрты Байсары. Очень измучился Караджан. Потом поехал он в глухое место, с коня сошел — и махрамам своим так сказал:

— Развяжите меня. Совсем дышать не могу, туго слишком опоясали вы меня. Э, мать моя озорная, обманула нас!

Развязали его махрамы, на коня сел батыр — и поехал в пещеру к братьям-батырам. Въехал — с коня слез. Самый могучий из девяноста батыров, Кокальдаш-батыр спрашивает: — Откуда ты, Караджан, приехал? — Караджан отвечает: — Приехали мы от узбекской девушки — невесты нашей. Хорошо мы с ней повеселились! Кокальдаш-батыр разгневался:

— Ой, лучше бы ты в детстве подох! К какой такой невесте осмелился ты ездить? Ведь она — твоего старшего брата будущая жена, а он жив! Вот ты как блудлив!

Тут встал Кошкулак-батыр и тоже сказал:

— Ты зачем же лезешь к девушке этой, за которую я уже вношу калым? Становясь на пути старшим братьям своим, помрешь молодым!

Это сказав, уселись батыры, стали пить арак и другие напитки, — пирушку устроили.

Сильно опьянев, Кокаман-батыр сел под утро на коня своего Кокдонана и один поехал на озеро охотиться. Около полудня, с охоты возвращаясь, проезжает он берегом озера.

А Барчин-ай со служанкой своей Суксур в это время сидела под навесом, где разложен был тутовый лист с шелкопрядами. Смотрят — едет калмык, под которым конь так и пляшет. Могуч калмык, прям, как минарет самаркандский.

— Э, какой калмык могучий и огромный! Как бы не увидал меня и тоже не стал кружиться тут! — Так Барчин сказала — и в юрту пошла…

Взгляд Кокамана-батыра упал на бедра Барчин. Он поводья натянул — повернул коня, про себя подумав:

«Подъеду-ка к этим девушкам. Баи эти — скотоводы, — кумыса попрошу. Если кумыса дадут, значит, — женюсь я на узбечке, а если дадут воду, — значит, с пустыми руками уеду я. Попытаюсь — судьбу свою испытаю». — К девушкам обратившись, сказал Кокаман:

— Алая на вас, узбечки, кармаза. Разума лишат подобные глаза! Есть у скотоводов много кумыса, — Кумыса охотно я бы напился!.. Розы по весне румяно зацветут,— Соловьи, любовью пьяны, запоют. Не по красоте ли гурий узнают? Просит кумыса такой батыр, как я, — Гурии ужель мне чашу не нальют? Я богат, — чалму из шелка я ношу. Весь я пожелтел — так страстно я прошу. Вашего отказа я ведь не снесу — Чашу мне одну налейте кумысу! Рвется в битву сам породистый тулпар. В сердце хворь таю, от этой хвори — жар; Лекари сказали — исцелит кумыс,— Слышал я, что пьют его и млад и стар. Вы, узбечки, краше гурий родились, Неужель не будет мне налит кумыс? Просит вас такой известный пахлаван! Я живу в пещерах, имя — Кокаман. С озера я ехал, — дело дал мне хан,— Вижу — скотоводов расположен стан, Знаю, что богаты скотоводы все, Знаю — пьют кумыс они, как воду, все. Яркий на тебе, красавица, халат! Если пить кумыс от хвори мне велят, На тебя с мольбою направляю взгляд. Можно ли такому беку отказать? Если я тебя прошу о кумыс е , Дай хотя б немного в небольшой касе! Можно ль быть скупою при твоей красе? Пить кумыс табибы мне велели все: Кумыс о м от хвори я освобожусь, — Потому тебя просить я не стыжусь. Если дашь кумыс — как хочешь, побожусь, Что тебе, быть может, тоже пригожусь!.. Из-за кумыса весь день я тут кружусь!

Это услыхав, так ответила Барчин Кокаману:

— Поля брани нет, где кровной нет вражды, — Скакуна не гонят в битву без нужды: Если в бег чрезмерный скакуна пустить, Может он потом и вовсе не остыть… Каждый у себя по-своему велик! Уезжай, калмык, нет кумыс а тебе! На исходе лета, глупый ты калмык,— Посуди, — откуда б он взялся тебе? Слушай, что тебе скажу, калмык-глупец: Жеребят пустил под маток мой отец,— Где же я теперь достану кумыс а ? Кумыс а теперь в помине даже нет! Не настала осень — не поблекнет цвет. Не люблю, калмык, бессмысленных бесед! Бог ума не отнял у меня пока. Кумыса не будет — вот и весь ответ! Не встречала я глупее калмыка! Вот уже сумбуль кончается у нас,— В это время года кто кумыс видал? Проезжай, калмык, чего ко миг пристал? У других проси, а здесь ты опоздал. Э, как много глупых слов ты наболтал! Извелась я вся, с тобою говоря. Проезжай, калмык, теряешь время зря! Не встречала я такого дикаря!.. Весело живу я у отца в дому, Проезжай, не то пожалуюсь ему! Говорить с тобой мне вовсе ни к чему,— И меня не мучь и сам ты не томись — Говорят тебе, что кончился кумыс! Вот еще пристал, откуда ни возьмись!..

Услыхав слова Барчин, такое слово ей в ответ сказал Кокаман-батыр:

— В битвы я скакал на этом скакуне. Сильную обиду причиняешь мне. Малость хоть налей, пусть плещется на дне!.. Я — батыр известный, унижаюсь так! Я ведь не вино прошу и не арак, Я ведь не сабу прошу и не конак, — Хоть в одну касу, прошу, налей кумыс! Все табибы мне велели: «Пей кумыс». Я ведь не сабу прошу и не конак! Не груба моя и не зазорна речь, — Надо же свое здоровье мне беречь! Если в сердце боль, — руке изменит меч, — Что батыру делать в пору грозных сеч? Стыд батыру хворым в молодости слечь! Можно ли подобной просьбой пренебречь? Раз надежда есть кумысом хворь отвлечь, Как меня надежды смеешь ты лишить? Можешь ведь и ты кого-нибудь обжечь Так, что боль его начнет нещадно печь,— На смерть ты его решишься ли обречь!.. Дай мне кумыс а — лекарством обеспечь!.. Я ведь знаю: ты — Байсарыбая дочь. Кумыса не дав, меня ты гонишь прочь, — Скупостью такой отца не опорочь… Я, как друг, пришел — и все же не желан. Знай, обида эта мне больнее ран… Я на все способен, гневом обуян! Вы сюда пришли из чужедальних стран,— Раз пришли — пришли, — впустил вас Тайча-хан! Я — батыр калмыцкий, имя — Кокаман, — Видишь — я какой могучий пахлаван! — Жертвою мне быть за твой чудесный стан! Если кумыс а прошу, не зван, не ждан, Значит, вправду, очень болен Кокаман! Неужель не дашь больному кумыса? Пусть хотя б одна неполная каса!.. Если б кумыса сейчас я напился Из твоих, узбечка, из волшебных рук, Был бы исцелен я от сердечных мук… Пусть, как волк, уеду, а не — как лиса!.. Ты не обижайся — я ведь не злодей. Дай кумыс — и сердцем ты моим владей! Не последний средь калмыцких я людей: В полном богатырском круге состоя, Между девяноста славных числюсь я. Недругу любому голову снесу! Дай мне кумыс у , красавица моя, Не уеду я, не выпив кумыс у !..

Услыхав от Кокамана эти слова, сказала Барчин прислужнице своей, Суксур:

— Этот калмык, провалиться ему, — откуда он только взялся! — стоит да бахвалится, прося кумыса, — на кумысе счастье свое загадав. Налей-ка воды в касу, — воду я ему подам, — охладит его вода — надежду на меня оставит он.

Суксур отошла в сторону, воды в чашу налила — принесла ее Барчин. Барчин протянула руку с чашей батыру Кокаману. Увидел Кокаман-батыр, что в чаше вода, а не кумыс, — разозлился и хлестнул девушку по руке своей камчой.

Испытав такую жестокость от батыра, расплакалась Барчин и, плача, такое слово сказала:

— Да истают все нагорные снега! Да сгниет в земле поганый труп врага! Недругов моих, о боже, покарай, Да погибнет он, чужой, немилый край! Ты меня, безмозглый, слушать не хотел, Ты хлестнуть меня осмелился камчой! Горю моему где мера, где предел? Беззащитны стали мы в стране чужой, Родину покинув, терпим гнет большой. По руке камчой меня калмык хлестнул, Подло так меня пришельством попрекнул, Униженья шип ты в сердце мне воткнул! Что теперь, бедняжка, в силах сделать я? Чужестранка здесь и девушка ведь я! Чтоб тебе, злосчастный, не было житья! Чужестранка я, однако, не раба! Как земля чужая жестока, груба! Плачу я, но, видно, такова судьба! С родиной расставшись, горько слезы лью, А кому поведать мне печаль свою!..

На эти слова Кокаман так ответил:

— Не возьму добром, так силою возьму, Чистоты твоей не милуя, возьму! Если хочешь знать — терплю я также боль: В сердце Кокамана также есть мозоль. Я просил тебя: лекарство дать изволь, — Ты же сыплешь мне на рану сердца соль… Кто вас призывал в калмыцкий Чилбир-чоль? Сели со своим скотом на Айна-коль! Очень ты, узбечка пришлая, горда! Это наши травы, наша здесь вода! Я своих батыров приведу сюда,— Будет, пастухи, вам черный день тогда! Если мы на вас устроим аламан,— Вашу кровь прольем, изгоним в Туркестан, А тебя захватит силой Кокаман! Буду веселиться, буду — что ни ночь — Я с тобой лежать, Байсарыбая дочь!..

Эти слова услыхав, Ай-Барчин так ответила батыру Кокаману:

— Сам себя пустой надеждой не дурачь! Поступай, как знаешь, но потом не плачь. Силой взять меня грозитесь, калмык и ? Проезжайте дальше, — руки коротки! Много о себе, калмык поганый, мнишь. Думаешь, коль силой ты меня пленишь, Не прискачет милый бек мой — Алпамыш? Если же мои не сбудутся мечты, По-мужски одевшись — в бой сама пойду! Силу я в руке девической найду: Будь вас сорок тысяч, будь вас тьма и тьма — Всех, как одного, я перебью сама. Истинно, как видно, ты сошел с ума! Силою меня, проклятые, не взять! Кто из вас дерзнет подобный вздор болтать, Смерти калмык у тому не избежать. Первым ты, глупец, лишишься головы! Сделать я могу то самое, что вы. Вот еще какие выискались львы! Я — узбечка, имя Ай-Барчин ношу,— Я вас на кусочки, подлых, искрошу. Убирайся прочь, — добром тебя прошу! Гордую узбечку силой взять не льстись. Поскорей своей дорогой воротись, — Девушкою быть убитым постыдись! Предо мной, калмык, напрасно не вертись!..

Такого крепкого разговора батыр Кокаман ни от кого еще никогда не слыхал. Повернув коня, в путь он пустился и, обиды не стерпев, едет он — и от злобы, как медведь, ревет. К богатырям в дальние пещеры приехав, бросился он — со слезами на глазах — с коня наземь и, как ребенок, пред отцом заупрямившийся, громко плакать стал и дрыгать ногами.

Старший брат его — Кокальдаш спрашивает:

— От кого ты обиду потерпел, пока я жив-здоров еще?

— Страшен в гневе я, — ты это знаешь, брат: Рубит пополам верблюда мой булат! За тебя готов я отомстить стократ. Ни с каким врагом не убоюсь я встреч,— Шаху самому башку сверну я с плеч! Если шах в твоей печали виноват, Кровь его пролить я тоже буду рад. Дочь его Тавка прекрасна, говорят, Дочь его Тавку тебе отдам я, брат! Если он такой насильник, Тайча-хан, Черный напущу я на него туман. Ты скажи мне правду, брат мой Кокаман!

Тогда Кокаман открыл свою тайну старшему брату — Кокальдашу, объяснил свое огорчение, такое слово сказав:

— Жалобу мою позволь тебе излить. Если, за меня желая отомстить, Хочешь вскачь коня горячего пустить,— Шаха Тайча-хана не за что хулить! Что несчастен я — в том не его вина. Хоть умру, а шаха дочь мне не нужна! Девушкой-узбечкой был я оскорблен, Ею нож разлуки в сердце мне вонзен: Кокаман, твой младший брат, в нее влюблен — Собственною кровью захлебнулся он! Девушка она, а как была дерзка, Говорила как со мною свысока! Потому меня так обожгла тоска, Потому медведем я взревел, ака!

Услыхав эти слова, Кокальдаш-пахлаван сказал:

— А, чтоб тебе молодым околеть, не за что тебя жалеть! Если ты при жизни старшего брата к его невесте суешься, ездишь, куда не просят, то тебя поделом оскорбляют, как собаку поносят!

В это время Караджан приехал:

— Ты что, Кокаман, к девушке повадился, с которой я, как с невестой своей, развлекаюсь. Смотри — раскаешься!

Тогда Кошкулак-батыр закричал:

— Так вы, оказывается, оба ездите к девушке, которую я выбрал себе в жены, за которую уже приготовил калым! Как бы я головы не снес двум братьям своим!

Подошел батыр Кокашка и, Кокамана ударив, сказал:

— На этой девушке я обещал жениться, согласьем ее заручился. Если я первый с ней обручился, как смеете вы ездить к ней, к невесте моей?

Тут все батыры поднялись — и каждый свой кулак на Кокамане проверил, приговаривая:

— Так это ты, значит, красавицу-узбечку в жены себе присмотрел, чтоб ты погиб! — А Кокаман под ударами кулаков девяноста батыров, лежал, как упавшая вершина горы.

Погорячились батыры — и успокоились. Кокальдаш сказал:

— Нехорошо нам заниматься такими раздорами. Вставай, Кокаман, не реви медведем. Если всем нам нравится узбечка-красавица, все вместе мы к ней поедем. Пусть или кто-нибудь из нас один в жены ее возьмет — или сообща женимся на ней, пусть всем нам женою будет!..

Собрались все батыры, сели на коней — поехали. Прибыли все девяносто батыров на место — окружили юрту Байсары. Самый могучий из них — Кокальдаш-батыр позвал:

— Э, приезжий бай!

Сидел Байсары в юрте — сказал недовольно:

— Нет покоя ушам нашим! — Ляббай! — и неохотно вышел навстречу.

Самый могучий батыр Кокальдаш сказал:

— Дочь у тебя есть, приезжий бай. Одному из нас отдать ее предпочтешь или всем нам вместе? Нас не томи — решай, как лучше? Одному или всем? Всем или одному? Как решишь — так тому и быть!

Не зная, что ответить, растерялся Байсары, сразу хорошего расположения духа лишился, задумался — и сказал:

— Э, батыры! До завтрашнего полдника дайте мне срок. Поездите до завтра, позабавляйтесь, а мы подумаем.

Согласились батыры — назад поехали. По дороге подумали батыры:

— Если спать ляжем все в одном месте, — до рассвета будем спорить о невесте, болтать языками, пинать друг друга ногами. Один скажет: «Я возьму!» — другой скажет: «Нет, я возьму!»

Предложил один из батыров: — Разъедемся по десятку — будет больше порядку! — Другой говорит! — Разъедемся по пятеркам! — Третий: — По-трое! — Четвертый: — По-двое!

А пятый батыр говорит: — Если между двумя начнется раздор, кто их мирить будет, раздор улаживать? Более сильный более слабого удушит. Потому — разъедемся лучше по одному!

Эти слова все одобрили.

Подъехали батыры к Хагатанским горам: девяносто пещер в тех горах было, — каждый батыр в отдельную пещеру въехал — и, от остальных обособленный, в пещере своей, как медведь, ревел до утра…

…Байсары между тем жирных баранов заре-зал, созвал всех важных людей десятитысяче-юртного конгратского племени, досыта их шурпой накормил, мясо выложил на большое деревянное блюдо и сказал:

— Прежняя наша жизнь лучше была, оказывается! С ужасным насильником дело иметь пришлось нам теперь, оказывается! Завтра батыры приедут, что мы им ответим?

К родичам обращаясь, стал снова Байсарыбий совета у них спрашивать, такое слово говоря:

— Там, где громкий вздох, там — ливень слез из глаз! Дочь красавица на выданьи у нас,— Родичи мои, совета жду от вас! Съедутся батыры — с чем их встретить мне? Срок до завтра дан, — что им ответить мне? Я взываю к вам, ко всей моей родне,— Трудно груз такой держать одной спине! Как же калмык а м я дочь свою отдам? За нее, бедняжку, будь я жертвой сам! Если не отдам ее Хакиму я,— Воскресенья мертвых неизбежен день, — Схватит ведь меня за ворот дочь моя!.. [12] Калмык и -батыры грозны, словно львы, Им противостать я не могу, увы! Завтра к полднику им нужно дать ответ, — Родичи мои, какой же ваш совет? Был на родине я человек большой,— Понял я теперь, что значит край чужой! Беззащитным став, измучен я душой. Что батырам завтра я скажу, ой-бой!.. Родина моя оставлена теперь; Жизнь моя судьбой раздавлена теперь; Что ни ем, ни пью — отравлено теперь; Будет дочь моя ославлена теперь; Кара небосвода явлена теперь!.. — С вами я в родстве и дружбе много лет, Радость мы делили, как и тягость бед. Родичи мои, подайте мне совет, Калмык а м жестоким дать какой ответ?

Так сказал Байсары, но никто в ответ ни слова не произнес. Встал тогда Яртыбай-полубай и такое слово сказал:

— Ты моим словам внемли, Байсарыбай: Сам ты нас привел в проклятый этот край, Значит, за свою ошибку пострадай,— Калмык а м покорно дочь свою отдай! Ты мои слова за шутку не считай. Если нам батырам этим удружить, Если породниться с нами разрешить, Станем мы у них вполне привольно жить. Смеем ли себя спасения лишить? Если породниться с ними поспешим, То не только мы расправы избежим, — Станешь человеком ты у них большим. Разве мы твоей судьбой не дорожим? Ты отдашь им дочь свою, Барчин-аим, И своих детей мы с ними породним; Будут ездить к нам, мы будем ездить к ним. Э, Байсарыбай, поверь словам моим — Мы тогда вполне привольно заживем! Вот какой совет мы все тебе даем. Чтобы горько нам не каяться потом, Зятем ты возьми того батыра в дом. Словом ты моим напрасно огорчен; Мы у них в стране, — какой на них закон! Видишь сам, что каждый их батыр — дракон. Если тот батыр прискадет, раздражен, Неужель тебе глаза не вырвет он? Кто и чем тебе сумеет здесь помочь? Калмык у отдай без размышленья дочь!..

Эти слова от Яртыбая услыхав, очень расстроился Байсары — и такое слово сказал:

— В жалком бренном теле как душа скорбит! На чужбине я изведал гнет и стыд. Дочери моей забуду ль скорбный вид? Э, плохой совет мне, Яртыбай, даешь! Дочь моя — тебе ль не младшая сестра? Кости ты мои швырнул в огонь костра, Злей, чем калмык и , ты в душу мне плюешь… Я в Конграте был первейший меж старшин, — Небосвод моих не пощадил седин — На позор обрек он дочь мою, Барчин. Сердце вниз упало на сорок аршин! Слишком беспощаден ты, коварный рок! Лучше в дни такие умереть не в срок!.. Так бы им сказать, но я не равен здесь, Так бы поступить, но я бесправен здесь. Помощи не вижу от своей родни. Лучше бы не в срок я умер в эти дни! Утром за ответом явятся они, — Выбраться мне как из этой западни? Дочь отдать нельзя, и отказать нельзя… Не дают ответа родичи-друзья!

Желая узнать, какой совет дадут родичи ее отцу, Барчин подошла послушать. Услыхав, что Яртыбай сказал, видя, что и другие все, на сходе сидящие, согласны с ним, Ай-Барчин, отца своего пожалев, сказала такое слово:

— Голову терять не надо, бай-отец! Ведь за всех ответил Яртыбай-мудрец! Родичей своих узнал ты, наконец! Ты их слов не слушай, даром слез не лей, Ты себя, мой бедный дервиш, пожалей. Сами пусть берут в зятья богатырей, Собственных своих отдав им дочерей! Горько так не плачь, отец любимый мой; Знай, что я одна всех родичей храбрей! Ты себе ступай, мой бай-отец, домой, — Калмык а м ответить мне позволь самой, За меня не бойся — я их не страшусь, Слабой перед ними я не окажусь. Праздничный наряд надену, причешусь… Я поговорить с батырами гожусь! Будет мой ответ на их слова толков. Робким зайцем я не буду меж волков, — Проучу, как надо, дерзких калмык о в! Ты не огорчайся, бай-отец, будь тверд,— Мной останешься доволен ты и горд… От кого совета, бай-отец, ты ждешь? Их ответ сердечный разве не хорош! У таких вазиров, что ты почерпнешь? Э, не плачь, отец, как бедный д е рвиш, ты, — Знаю — за меня страданья терпишь ты! Не горюй — ступай, мой бай-отец, домой, Дома ты лицо свое от слез умой. Дело разрешить мне предоставь самой! Разве я отца родного не люблю? Старости твоей, поверь, не оскорблю,— Как мне жить прикажешь — так и поступлю Хватит у меня и силы и ума, Чтоб ответ батырам я дала сама!..

Услыхав эти слова от Барчин, десятитысячеюртный народ конгратский отстранился от нее: «Э, она, оказывается, тоже своевольна, чтоб ей молодой умереть! Слабый с сильным не связывается! Наговорит она батырам вздора всякого, из-за ее злосчастного нрава будет нам всем беда великая, — растопчут они нас! Если сама хочет им ответ давать, не боясь их гнева, пусть отъедет от нас, пусть говорит с ними в безлюдном месте!» — Так сказали конгратцы.

Сняв юрту Барчин со становища десятитысячеюртного народа конгратского, люди ее отнесли — и поставили на вершине уединенного холма.

На этом холме со своими девушками стала жить Барчин, в стороне от всего племени…

С восходом солнца поднялись девяносто батыров калмыцких, вышли из девяноста пещер Хагатанских гор — сели на коней и к полднику прибыли к юрте Байсары.

— Ну-ка, приезжий бай, как ты там решаешь? Одному из нас отдаешь дочь или всем сообща? Если одному отдать решил, то — кому?

Байсары говорит:

— Посовещались мы, подумали — года пересчитали. Вышел год нашей дочери годом мыши. Ей четырнадцать лет. По нашему узбекскому закону так ведется: если достигла девушка четырнадцати лет, — зрелости своей рубежа, — сама она себе госпожой становится. Ее воля — в ее руке. Нашего совета не уважив, отделилась от нас наша дочь, юрту свою поставила на вершине того холма. Поезжайте к ней, пускай сама вам отвечает. Сама вам скажет — нам руки развяжет.

Во весь опор поскакали калмыки к тому холму.

На дыбы взвивая коней, В путь они пускаются к ней. Каждый мнит, что всех он сильней, Всех красивее, всех стройней. Каждого из прочих умней, Что его, мол, дело — верней! Пляшут кони, крупом вертя. Скачут женихи-калмык и , Скачут они, шутки шутя, Ус калмыцкий лихо крутя. «Спесь мы ей собьем!» — говоря,— «Мы ее возьмем!» — говоря, Сто без десяти калмык о в Едут, об одном говоря: «Раз она согласье дает, Пусть уже сама изберет, Кто из нас в мужья подойдет. Если же не сможет решить,— Будем сообща с нею жить!..» Всем им дорога Ай-Барчин: Зубы — жемчуга у Барчин, Юная сайга Ай-Барчин, Полумесяц — серьга у Барчин,— Ликом полнолунья нежней, Станом — кипариса стройней, А глаза — газельи у ней!.. На холме веселье у ней: С нею для забав и услуг Сорок неразлучных подруг — Дружен их девический круг, Сладок их привольный досуг. Розами цветут на холме, Соловьями поют на холме При своей Барчин-госпоже. Рядом с Ай-Барчин Ай-Суксур… Так они сидят-говорят,— На дорогу падает взгляд,— По дороге кони пылят. Калмык и к нам едут, ой-бой! Девушки растеряны все, Ай-Барчин — нема и слепа. Подъезжает батыров толпа,— В девушке уверены все, Свататься намерены все. «Вот как смущена!» — говорят,— «Значит, рада она!» — говорят,— «Выбор остановит на ком?» — Каждый от нее без ума, Каждый из батыров тайком Видит себя в счастьи таком. Пусть она решает сама! А Барчин, слепа и нема, Перед юрт о ю сидя, молчит, Словно их не видя, молчит… Калмык и надеются: «Хоп!» Скажет, разумеется, «хоп!» Выберет кого-то из нас,— Подождем — узнаем сейчас. Щуря молодечески глаз, Ст а тью богатырской хвалясь, Сто без десяти калмык о в, Сто без десяти женихов, Ездят перед ней напоказ, Ездя, скалят зубы они… Чт о красавице их удальство, Их насильственное сватовство,— Все равно ей не любы они: Неотесаны, грубы они! Попусту шатаются тут, От нее решения ждут — Сердца Барчин-ай не поймут, Бедного сердечка Барчин! А она, тут сидя, молчит, Словно их не видя — молчит, Гордая узбечка Барчин…

До полудня горделиво в седлах покачиваясь, проезжали перед Барчин калмыцкие батыры — красовались перед нею, думая: «От нее самой слово изойдет».

Много раз так проехавшись мимо нее, словно на смотру перед скачками, самый сильный из девяноста батыров — Кокальдаш-батыр сказал ей:

— Уж не думаешь ли ты в дураках нас оставить? Или так и будем тут разъезжать до вечерней зари? Отвечай: за одного из нас выйдешь или за всех?

Эти слова услыхав, сказала Барчин такое слово:

— Вот, что вам сказать хотят мои уста: Силой взять меня — напрасная мечта. Поскорей в свои вернулись бы места. Силой взять меня осмельтесь, калмык и ! Ехали б своей дорогой, дураки! Силой захотели взять Барчин-аим? Мой совет — езжайте вы путем своим! Не для вас расцвел такой, как я, тюльпан! Я обручена — и мне другой желан: Милый мой в стране Байсун-Конграт — султан, Имя — Хакимбек, — он тоже пахлаван! Силой взять меня, — э, руки коротки! Ехали б своей дорогой, калмык и ! Вертитесь напрасно предо мною здесь. Разве к Алпамышу не домчится весть? Разве на коня он побоится сесть? Хуже киямата будет его месть,— Никому из вас голов тогда не снесть! Незачем ко мне с бахвальством дерзким лезть! Ехали б назад, покуда кони есть! Коль хотите знать — я в силе вам равна. Только никому из вас я не жена! Кружитесь вы тут, как вороны, глупцы,— Прочь на все четыре стороны, глупцы!..

Тогда Кокальдаш-батыр сказал: — Узбекская девушка очень горда! Э, Кокаман, сойди-ка со своего коня, притащи узбечку сюда! — Кокаман с коня слез, привязал его к бельдову юрты, вошел в нее вслед за Барчин. Девушки ее — служанки, перепуганные, сбились все в переднем углу. Смущенная Барчин, тревогу скрывая, смотрела в сторону. Кокаман-батыр схватил ее за косы — и к порогу потащил. Барчин неожиданно повернулась лицом к насильнику — и вытянула обе руки: одной рукой за ворот схватила она Кокамана, другой — за кушак его уцепилась, — и во мгновение — огромного батыра на воздух подняла и навзничь на землю бросила, левым коленом своим сразу на грудь ему став. Лежит Кокаман, девичьим каленом к земле придавленный, а изо рта и из носа у него — прыск-прыск — кровь так и течет! А Кокальдаш тем временем к остальным батырам обращается:

— Что там с Кокаманом, посмотрите! Давно бы ему выйти пера!

Подъехал один из батыров, — с коня не слезая, в юрту заглянул, увидел, в каком положении Кокаман.

— Узбечка задавила Кокамана! — крикнул он в ужасе. Восемьдесят девять батыров сразу с коней пососкакивали. Барчин увидала, что они, рассвирепев, все к юрте бросились. Узнала она самого сильного из них — Кокальдаша: был под ним буланый иноходец, а на голове носил он золотую джигу — знак своего старшинства батырского.

Золотую джигу на нем увидав, узнав, что он самый могучий батыр калмыцкий, такое слово всем батырам сказала Барчин:

— Ярко-бирюзовый мой халат на мне! Можно ль не болеть душой в чужой стране? На коне буланом, с золотой джигой, Скачет мой желанный, бек мой дорогой. Месяцев на шесть прошу отсрочку дать! Растерялась я, сгорая от стыда. Привела меня к вам, калмык а м, беда! Я здесь — чужестранка, вы здесь — господа, — Месяцев на шесть прошу отсрочку дать: Стану я с народом дело обсуждать, На дорогу глядя, суженого ждать, — Может быть, приедет милый Алпамыш. Неприезд его смогу судьбой считать, — Одному из вас женой смогу я стать. Месяцев на шесть прошу отсрочку дать: Яблочком сушеным стала с виду я, — Слово говорю вам не в обиду я: Сколько вас, батыров? Сто без десяти! Я — в неволе здесь, вы у себя — в чести, — В этом положеньи как себя вести? Кто могуч, тот может слабого спасти. Ведь не год прошу, а месяцев шести! Каждому из вас я говорю: «Прости!»… Думают батыры: «Хороши слова!» Камень отвалили с их души слова. Так их завлекла узбечка в свой силок — Туго затянула хитрый узелок. Говорят батыры: — Срок не так далек!.. Кто таким глазам противиться бы мог?!

Кокальдаш-батыр подумал:

«Из всех нас она, кажется, одного меня полюбила. Должно быть, сразу угадала мощь мою!»

— Даем шесть месяцев срока! — сказал он.

Не смея возражать, и остальные батыры тоже сказали:

— Шесть месяцев срока даем!

Только теперь Барчин отпустила Кокамана. Он тоже, с земли поднявшись, сказал: — Шесть месяцев срока! — сел на коня и со всеми батырами уехал…

На шесть месяцев пришлось батырам назад повернуть. Едут они — весело дорогой разговор ведут. Некоторые над Кокаманом подшучивают:

— Ну, что, Кокаман? Если мы тебе узбечку эту уступим по нашей воле, — возьмешь ее, что ли? Что ж, своим домом с нею заживешь. Боимся только, что не в свой срок ты умрешь, наслаждаясь ее любовью: случится как-нибудь, придавит она тебе левым коленом грудь, — изо рта да из носу кровь как хлынет, — изойдешь кровью, — смерть вторично тебя не минет!

А Кокаман в ответ:

— Вижу я, батыры-удальцы, — истинные вы глупцы! Кого же из вас я хуже? И я ношу панцырь в девяносто батманов, и я съедаю мяса девяносто жирных баранов, и я девяносто золотых туманов получаю от хана, и у меня сорок девушек в услуге, и я — один из девяноста в батырском полном круге… А у этой красавицы-узбечки — все одни и те же словечки: что ни слово, то про милого снова:

«Есть бесценный дар у меня — Алпамыш, мой яр у меня, Доблестный кайсар у меня. В караване — нар у меня, Даже и зимой возбужден, Страстью круглый год опьянен, Страшен всем соперникам он. К милой чуть его повлекло, — Головой разносит седло,— Будет вам жестокая месть! Там, на родине нар этот есть, Алпамыш мой, кайсар этот есть!»

Однако то, что у нее на родине такой могучий нар есть — это правда. Если мы будем все так же к ней приставать, если не остынет нашей страсти пыл, — приедет этот ее конгратский нар, падет на наши головы его свирепая месть. Тогда за тысячу теньга мы купим мышиную норку, как говорит наша поговорка. По мне — пропади этот шестимесячный срок, — не пойдет нам впрок женитьба эта. Откажемся раз навсегда от этой спесивой узбечки, забудем даже ее узбекское имя! Так думаю я, — закончил Кокаман.

Посмеялись батыры, поехали дальше к жилищу своему в пещеры калмыцкие.

 

Песнь третья

Из десяти тысяч юрт своего племени выбрала Барчин десять джигитов-гонцов; из многочисленных коней, пасшихся на девяноста пастбищах, выбрала она десять коней, — снарядила их — и такое письмо написала Алпамышу:

«Барчин твоя, прибывшая в страну калмыцкую, которая находится на расстоянии шестимесячного пути от родного Конграта, очутилась в руках сильного врага. Девяносто батыров калмыцких замуж меня взять хотят, угрожают мне. Удалось мне отсрочку получить от них на шесть месяцев. Если имеет еще Алпамыш надежды на меня, пусть, не мешкая, приезжает за мной, а если нет — пусть развод пришлет, чтобы знала я, как судьбой своей распорядиться».

Вручила она послание свое десяти джигитам, счастливого пути пожелала им, такое слово сказав:

— Полная луна сиянье льет вокруг. Лучник в бой берет свой самый лучший лук… Чужедальний край — земля горчайших мук. Выручить Барчин придет далекий друг… Я желаю вам в пути не ведать бед, Родине прошу мой передать привет, Коккамышским водам, всем родным местам, Нашему народу, что остался там, И привет особый другу школьных лет! Скажете: такой красавице, как я, Никакого нет от калмык о в житья, — Плачет и горюет Барчин-ай твоя! Вас, мои гонцы, прошу я об одном: День и ночь скача быть дальше с каждым днем. Да хранят чильтаны вас в пути степном! Провожая вас, я слезы ливнем лью, На чужбине злой, в постылом мне краю, Близких вспоминая, всю родню свою, Что живет в краю Байсунском, как в раю. Одиноко я меж недругов живу, Друга нет, — кого на помощь призову? Голову теряю, мучаюсь одна, Тяжкий гнет калмыцкий я сносить должна, — На полгода лишь отсрочка мне дана. Участь Ай-Барчин поистине страшна!.. По пути к родной Байсунской стороне День и ночь скакать вы обещайте мне. Всем большим и малым, всей моей родне Скажете, как тяжко на чужбине мне. Дяде-бию эту сообщите весть: Стать мне калмык у женой угроза есть, — Не хочу в плену безвременно отцвесть! Плачет мать моя — ей утешенья нет, У отца в очах померк от горя свет, Да простятся мне ошибки юных лет!.. Мчитесь же, мои послы, в родной Конграт, Выручить меня народ мой будет рад, — Там друзья мои, сестра моя и брат. Поспешите же, гонцы, в Конграт родной, Чтобы сбылось все, замышленное мной!.. От Барчин письмо захватив, На коней горячих вскочив, Густо пыль дороги всклубив, Скакунов своих горяча, Их сплеча камчами хлеща, Гикая на них и крича, Десятеро тех смельчаков Едут из страны калмык о в. Скачут их тулпары, фырча, Радуя сердца седоков, Держат путь джигиты в Конграт. Рвением посольским горят, Скачут дни и ноч и подряд, — Так между собой говорят: «Надо, — говорят, — поспешить! Головы хотя бы сложить, Службу Ай-Барчин, сослужить!» У кого за близких печаль, Близкою становится даль… В край Конгратский скачут послы, — А пути в Конграт тяжелы: Горные крутые узлы, Тропки — еле-еле пройти, Страшные ущелья в пути. Сколько гор могучих прошли, Через сколько круч перешли, По пескам сыпучим прошли! То я горах застигнет зима, То в пустыне накроет тьма. Сколько раз теряли тропу, Сколько раз лишались ума! Время стужи есть и жары, И дурной и доброй поры, Звезды путеводные есть, В реках веселятся бобры, Травы у подножья горы. День и ночь все так же храбры, Держат путь послы Ай-Барчин. Кони под гонцами бодры: Зноем обжигало в степях, Мерзли, как шакалы, в степях, — Нет степям длины-ширины, Горные ущелья страшны. Мчатся днем и ночью гонцы, От дорожной пыли черны… Девяносто высится гор, — Перевалы — небу в упор. Многие уже позади, Много еще есть впереди. Горы-великаны пройди, Все пески-барханы пройди, Край конгратского хана найди! Стало не под силу коням. Счет ночам потерян и дням, Держат путь гонцы, говоря: «Время ли для отдыха нам? В срок нам не поспеть — говорят, — Пропадет бедняжка Барчин! За нее ль болеть? — говорят, — Иль коней жалеть? — говорят, — Будем же и впредь, — говорят, — День и ночь лететь! — говорят, — Родину и родичей нам Надо посмотреть, — говорят, — Бека не видавши лица, Шаха не видавши, отца, От Барчин не сдав письмеца, Как мы ей в глаза поглядим?.. Слезы Барчин-гуль горячи, — Если мы помочь ей хотим, Значит, дни и ночи скачи, Только помощь в срок получи!..» Держат путь гонцы-байбачи, Хлещут бедных к о ней камчи. От страны калмыцкой в Конграт, Путь полугодовой, говорят. Где родной страны камыши? Близко, далек о ли, — спеши! Едут по безводной глуши, А на всем пути — ни души… «Только бы примет не забыть, Только бы нам к месту прибыть, — Сможем и коней подкрепить И себе подарки добыть!» Держат путь гонцы-храбрецы И такой ведут разговор. Видит неожиданно взор Воды камышовых озер! Дали тут коням отдохнуть, Сами захотели вздремнуть. Освежились дремой чуть-чуть, — Надо им почистить коней, На конях подпруги стянуть, В седла сесть — и двинуться в путь! Не щадя коней скаковых, Снова хлещут плетками их, Скачут дальше, мчатся, как вихрь, Десять байбачей верховых. Так они держали свой путь… За Барчин душою скорбя, Скачут — пыль клубами клубя, — Надо доскакать как-нибудь! В седлах им сидеть все трудней, На исходе силы коней. Где страна их цели — Конграт? — Ничего не слышно о ней! Путь гонцы держали к ней так. Ехали горой Ала-Таг, Глянули — под ними Конграт. Вот она земля их отцов! Радость обуяла гонцов: В девяносто дней, посмотри, Прибыли в страну Байбури!

За девяносто дней и ночей шестимесячный путь проскакав, отощали кони их — поджарыми стали, подобно лисицам степным.

Подъехали гонцы к дому Байбури, — с коней не слезая, «салам» сказали. Байбури подумал: «Кто такие невежи эти?»

Извлекли гонцы спрятанное послание Барчин, вручили его старому бию. Прочел Байбури письмо племянницы своей, приказал махрамам снять каждого гонца с коня, всякие почести оказать им, заботливо прислуживать им, богатое угощение подать. Послание же, гонцами привезенное, спрятал Байбури в ларец, слова никому о нем не сказав.

Пробыли гонцы в гостях у него целых двадцать дней, почет им все время оказывался, хорошо все время поили-кормили их, только со двора гостьевого никуда не выпускали их и к ним никого не допускали, кроме приставленных слуг.

Стали гонцы в обратный путь собираться, — одарил их Байбури золотом, доброго пути пожелал им — и такое слово сказал:

— Слушайте, гонцы, о чем я вопию: Сына, что принес мне свет в юрту мою, Посылать не стану ради Барчин-ай В дальний тот, чужой, недружелюбный край, Чтоб из-за Барчин во вражеском краю Голову сложил в неравном он бою. Верю вам, гонцы, калмыцкий гнет жесток. Только сын мне дорог, нежный мой росток, — Он, как вам известно, у меня один, — Не пошлю я сына ради Ай-Барчин!.. На майдане скачет конь коню в обгон, Обогнавший всех — попоной награжден. Хватит Алпамышу и в Конграте жен! Слушайте, гонцы, вам надо уезжать. Хоть и не хочу вас этим обижать, — Языки прошу на привязи держать, Чтобы Алпамыш, храни аллах его, Знать о вас не знал, не слышал ничего! Ночью уезжайте с места моего И никто чтоб вас не слышал, не видал, Алпамышу бы о вас не наболтал, Чтобы он в поход коня не оседлал, — Враг не ликовал бы, друг бы не рыдал, — Чтобы хан конгратский жертвою не стал! О невесте спорной сын мой не мечтал. Ну, гонцы, в дорогу! Я ответ вам дал! Если же о вас дойдет до сына весть, Я вас догоню и окажу вам честь: У меня в Конграте виселицы есть! Помните, гонцы, я вас предупреждал!

Услыхав эти слова, пообещали гонцы никому о цели приезда своего и словом не обмолвиться, так между собой порешив: «Как хочет, так пусть и поступает, — нам-то что за дело? Мы свою службу выполнили, — письмо доставили». С этим и уехали они обратно в страну калмыков…

Был у Байбури табунщик-раб, Култай было имя ему. Была у него в табунах кобыла сивой масти, числилась она в доле наследства Алпамыша. Родила сивая кобыла чубарого жеребчика. Посмотрел на него Култай — решил: «Жеребчик этот тулпаром будет!» — и отвел его к Байбури. Простоял жеребчик несколько лет на откорме. К тому времени, когда гонцы Барчин обратно уехали, круп у коня округлился, грива через уши перекинулась, резвился чубарый конек, глаза в небо закатывая. Было это через несколько Дней после отъезда гонцов, — посмотрел Байбури на жеребчика — подумал: «Не нравится мне игра этого конька негодного, — недоброе предвещает она». Ударил старик чубарого палкой по крупу, вывел из стойла, привел к пастуху Култаю, приказал пустить его к прочим коням в табун — и вернулся к себе…

Сестра Алпамыша Калдырчаг-аим, зайдя однажды с подружками своими в юрту отца своего, ларец отцовский открыла, вещи разные перебирать в нем стала, — видит — письмо какое-то лежит. Взяла она это письмо, прочла, — письмом Барчин оказалось оно. Подумала она: «Видимо, письмо это гостившие у нас гонцы привезли, видимо, не хотел отец помочь бедняжке Ай-Барчин, потому и спрятал письмо в ларец». Сказала она девушкам своим: «Пойдемте-ка к брату-беку моему, отдадим ему письмо, испытаем его, каков он есть». — Отправились они к Алпамышу.

Исполнилось в ту пору Хакиму-Алпамышу четырнадцать лет, был он, как нар молодой, силой своей опьяненный. Прочел письмо Алпамыш, — сел — про себя думает:

«Если она на расстоянии шестимесячного пути находится в руках у сильных, врагов, стоит ли мне жизнью своей пожертвовать, ради того только, чтобы жену себе взять?»

Поняла Калдыргач думу его, — говорит ему такое слово:

— Вот мои подружки в радости, в нужде; С ними неразлучна я всегда, везде. Брат мой дорогой, мне стыдно за тебя: Дяди-бия дочь кудрявая — в беде! Лучник в бой берет свой самый лучший лук, Человеку в горе — утешенье друг. Темной ночью светел полнолунья круг. Дальняя чужбина — край обид и мук, — Наша Барчин-ай в беду попала вдруг! Может ли джигит любимую забыть, Калмык а м-врагам невесту уступить? Может ли Барчин не удрученной быть? Бедная моя сестра Барчин-аим! Вся ее надежда на тебя, Хаким: Думает: «Примчится тот, кто мной любим», — Думает: «Отмстит насильникам моим!» Сжалились, однако, подлые над ней — Подождать полгода разрешили ей. Написав письмо, нашла она друзей — Десять молодых прислала байбачей, — Пишет: ожидает помощи твоей, Выручай, мол, если ты, любимый, жив. Пишет, все письмо слезами омочив. Прибыли гонцы, письмо отцу вручив, Принял их отец, дарами наградив, Но молчать велел им, петлей пригрозив. А письмо Барчин в свой кованый ларец Спрятал, нам ни слова не сказав, отец. Дядиной вины он не простил, гордец! Я письмо Барчин в ларце отца нашла, Крик души бедняжки я в слезах прочла — И тебе письмо сестрицы принесла. Нет от калмык о в покоя Барчин-ай! Слов моих в обиду, брат, не принимай, Все, что должен знать об этом деле, — знай. На запрет отца ссылаясь, не виляй, Евнухом себя считать не заставляй: Ехать иль не ехать — ты не размышляй, — Собирайся в путь в калмыцкий дальний край, — Суженой своей навек не потеряй! Если не поедешь — на тебе вина: Что она, бедняжка, сделает одна? Стать у калмык о в наложницей должна! Девяти десяткам общая жена! Ведь не зря она прислала байбачей, Не письмо писала — слез лила ручей. Ты ее надежда, свет ее очей, — Поезжай, да будет к счастью твой отъезд! Посрамишь в бою калмыцких силачей. Храбрые джигиты так берут невест!..

Услышав такое слово, обиделся Хакимбек за кличку «евнух» — и, к девушкам обращаясь, так говорит:

— Всех шипов страданий в сердце не сочтешь, Истерзал мне грудь разлуки острый нож.

Эту кличку «евнух» объяснить прошу. Шахский сын, чалму из шелка я ношу! Тайну сна ночного днем я разрешу. Но огня тоски в душе не погашу, — Эту кличку «евнух» объяснить прошу. Девушки, с моей пришедшие сестрой, Весело жужжа, как пчел весенний рой, Вы меня задели кличкою такой. Стыдной клички «евнух» тайну мне открой. Милая моя сестрица Калдыргач! Грудь мою обиды разрывает плач, Стыд мой перед вами, девушки, горяч. Очень я обижен, хоть и не пойму, Евнухом я вами назван почему.

На эти слова Калдыргач-аим так брату своему ответила:

— Бека иль тюрю такого где найдешь? То ль мужчина он, то ль баба, — не поймешь. Евнух — это тот, кто на тебя похож!.. Схватки никогда с врагом не знавший — кто? В табуне коня не отобравший — кто? Сбрую скакуну не пригонявший — кто? Скакуна в походы не седлавший — кто? На кушак булат не нацеплявший — кто? И чужой дороги не топтавший — кто? И своей страны не повидавший — кто? На одном всегда сидящий месте — кто? Не скакавший в час беды к невесте — кто? Равнодушный к жениховской чести — кто? Это — евнух есть, и хуже есть ли кто?!. Ты не обижайся, — я тебе сестра И тебе желаю счастья и добра. Срок уж на исходе, поспешить пора! Не спася Барчин, как сможешь сам ты жить? Дважды не умрешь, а Барчин-ай в беде, — Руки на себя ведь может наложить! Иль у кальмык о в наложницею стать? Поезжай не медля, чтоб не опоздать, Чтобы за насилье калмык а м воздать!.. Было тяжко мне письмо Барчин читать. Может ли она беде противостать? Пишет: каждый день повадясь гнать коней, Из пещер своих поганых ездят к ней, Волчьей жадной своры злей и голодней, Сто без десяти влюбленных калмык о в, Сто без десяти незваных женихов, Силою грозя в пещеры увезти. Бедненькая, просит выручить, спасти, — Ведь она — одна, их — сто без десяти! Станешь ли, боясь далекого пути, Размышлять, мой брат, — итти иль не итти? Горьких слов моих обидой не сочти,— Родичей несчастных наших навести, Выручи Барчин, а калмык а м отмсти. Надо ехать, значит — собирайся в путь, — Жалким евнухом, Хаким-ака, не будь!

Услышав эти слова, говорит Алпамыш сестре:

— Пешком, что ли, итти в эту страну?

Отвечает ему Калдыргач-аим:

— На девяноста пастбищах кони наши пасутся, — неужели же ни одного такого, чтоб оседлать можно было, не найдешь среди них? Если возьмешь седло и сбрую для коня и к Култаю в табуны отправишься, ты сможешь в путь поехать, оседлав любого понравившегося коня.

— Ну, хорошо! — сказал ей Алпамыш. Собрала Калдыргач-аим седло, сбрую, шлем, щит, оружие и прочие доспехи, связала все вместе, нагрузила на Хакима — послала его к Кул-таю. Встречает он по дороге отца, с охоты ехавшего. Посмотрел Байбури на сына с подозрением и говорит ему:

— Да не сякнет ключ твоих речей, сынок! Порази всех вражьих силачей, сынок! Добрый путь тебе, куда бы ты ни шел, Радость сердца, свет моих очей, сынок! Взяв припасы, взяв оружье, — без коня, Сбруей да седлом себя обременя, Ты куда идешь, скажи — утешь меня! Иль узнал худое от кого-нибудь? Или на охоту едешь ты, Хаким? Иль, ягненок мой, собрался в дальний путь? Ты куда идешь, скажи — утешь меня! Стан твой кушаком украшен золотым. Шалости прощают людям молодым, Но убьешь меня отъездом ты своим, — Да развеется отцовский страх, как дым! Путь куда ты держишь? Успокой меня! Э, сынок, не будь к словам отца глухим: Ты себя поступком не губи таким, — Одарю тебя конем я выездным! Ты скажи, в какой собрался край, сынок? Знаю, что вернешься, глаз моих зрачок, Но боюсь, в дороге б ты не изнемог: Тяжело в пустыне. Если путь далек, Как ты в путь такой поедешь, одинок? Ты куда идешь, очей моих зрачок?

Услыхав такие слова отца своего, говорит Хаким:

— Э, умереть бы вам раньше, чем налог с брата вашего требовать!.. — Так сказав, отправился он своим путем.

Посмотрел ему вслед Байбури, подумал: «Умереть бы ему в младенчестве, — кто-то уже сказал ему!»

Поспешил Байбури домой. Приехал — смотрит, — ларец отперт, — письма того нет в ларце.

Снова сел он на коня и, по низинам скрываясь, поехал к пастуху Култаю, — Алпамыша опередил. Догадался Байбури, что Алпамыш тоже сюда направляется, — кто-то, наверно, из той чужой страны прибывший, весть ему сообщил.