Военные мемуары. Том 3. Спасение. 1944-1946

де Голль Шарль

Аннотация издательства: Третий том мемуаров де Голля впервые публикуется на русском языке. В книге представлен обширный фактический и документальный материал по политической истории Франции в период после освобождения и в первый послевоенный год. Третий том мемуаров снабжен фотографиями, библиографией, а также разнообразными материалами, отражающими представленную в книге эпоху и личность автора. В своих воспоминаниях де Голль предстает перед нами уже как новый политический лидер одной из держав-победительниц во Второй мировой войне, перед которой стоял ряд сложных внутри- и внешнеполитических задач. На плечи де Голля легли задачи воссоздание властной структуры в послевоенной Франции и решение проблем, связанных с положением Франции на международной арене в системе послевоенного переустройства мира и в свете начавшейся «холодной войны».

 

Глава первая

Освобождение

Освобождение страны шло очень быстро. Через шесть недель после прорыва фронта в районе Авранша и высадки на юге союзники вместе с французами подошли к Анверу, проникли в Лотарингию и дошли до Вогезов. К концу сентября, за исключением Эльзаса и подступов к нему, а также альпийских перевалов и опорных пунктов на Атлантическом побережье, вся территория Франции была освобождена от захватчиков. Немецкая армия, сломленная механизированными частями союзников, подвергаясь регулярным ударам французского Сопротивления, была изгнана с нашей земли за более короткий срок, чем в свое время смогла ее захватить. Отступление вермахта остановилось только на границе Рейха, там, где вооруженное восстание французского народа уже не угрожало его тылам. Как будто отлив, внезапно отхлынув, открыл от края до края измученное тело Франции.

Перед властями встала одновременно множество неотложных проблем, связанных с ситуацией в стране, поднимающейся из пропасти. Проблемы эти требовали незамедлительного решения, причем в то время, когда сделать это было крайне трудно.

Прежде всего, потому, что для нормального осуществления своих функций центральная власть должна была получать информацию, рассылать приказы и контролировать их исполнение. Однако в течение многих недель столица была лишена возможности поддерживать регулярную связь с провинциями. Телеграфные и телефонные линии были перерезаны во многих местах, радиостанции уничтожены. На аэродромах, изуродованных воронками, почти не осталось французских самолетов связи. Железные дороги также были практически заблокированы — из 12 000 локомотивов у нас осталось 2 800. Ни один парижский поезд не мог доехать до Лиона, Марселя, Тулузы, Бордо, Нанта, Лилля или Нанси; ни один не мог пересечь Луару между Невером и Атлантическим побережьем, Сену — между Мантом и Ла-Маншем, или Рону — между Лионом и Средиземным морем. На автодорогах были взорваны 3 000 мостов, из 3 миллионов автомобилей осталось всего около 300 000 на ходу, а недостаток горючего превращал любую поездку в самую настоящую авантюру. Было ясно, что потребуется по меньшей мере два месяца для установления регулярного обмена приказами и отчетами, без чего власть может действовать лишь спорадически.

В то же время остановка транспорта делала невозможным нормальное снабжение. К тому же, имеющиеся склады продовольствия, сырья, горючего, готовой продукции оказались совершенно пустыми. Конечно, по «шестимесячному плану действий», составленному в соответствии с договором между нашей администрацией в Алжире и Вашингтоном, предусматривались поставки первой партии импортных товаров из США. Но как можно было его получить и реализовать при полной непригодности наших портов? В то время, как Дюнкерк, Брест, Лорьян, Сен-Назер, Ла-Рошель, а также подступы к Бордо оставались в руках врага, порты Кале, Булонь, Дьеп, Руан, Гавр, Шербур, Нант, Марсель и Тулон, разрушенные бомбардировками американской и британской авиации и практически полностью уничтоженные отступающими немецкими гарнизонами, представляли собой причалы в руинах, разрушенные доки, забитые шлюзы.

Правда, следует отметить, что союзники срочно поставляли нам оборудование для восстановления автомагистралей и железных дорог на стратегически важных направлениях: Руан — Лилль — Брюссель и Марсель — Лион — Нанси; они без задержек помогали Франции в восстановлении аэродромов на севере и юге страны и вокруг Парижа и планировали вскоре проложить нефтепровод от Котантена до Лотарингии. Уже располагая искусственными гаванями в Арроманше и Сен-Лоран-сюр-Мер, союзники спешно овладели Брестом и начали очищать от врага Шербур, Гавр и Марсель, чтобы крупнотоннажные суда могли разгружаться на нашем побережье. Но все грузы, перевозимые поездами и грузовиками, самолетами и кораблями, предназначены были в основном для боевых частей. Мы даже удовлетворили настойчивую просьбу военного командования союзников, передав армии часть угля, выданного на-гора и хранящегося на шахтах, а также разрешили пользоваться некоторыми нашими действующими заводами и предоставили значительную часть оставшейся у нас рабочей силы. Таким образом, как и можно было предполагать, поначалу освобождение не принесло разъединенной и полностью опустошенной стране никакого материального благополучия.

Но по меньшей мере оно сразу принесло моральное облегчение. Наконец произошло это почти сверхъестественное событие, о котором столько мечтали! Тотчас же из сознания людей исчезли запреты, довлевшие над ними в течение четырех лет оккупации. И что же? Можно каждый день громко разговаривать, встречаться с кем тебе угодно, ходить где захочется! В восхищенном изумлении каждый француз видел перед собой перспективы, о которых раньше он не осмеливался даже думать. Как выздоравливающий забывает о перенесенном кризисе и считает, что здоровье вновь вернулось к нему, так и французский народ, наслаждаясь радостью свободы, начал думать, что все испытания уже позади. Подобные настроения сразу же приводили людей в состояние эйфории, что содействовало установлению порядка и покоя. Но одновременно многие французы поддались бесчисленным иллюзиям, что скорее всего должно было вызвать впоследствии определенные проблемы.

Так, люди нередко путали освобождение с окончанием войны. Грядущие бои и, следовательно, потери и различные ограничения, которые придется пережить до полной победы над врагом, рассматривались как необязательные и оттого еще более тягостные. Не осознавая весь масштаб разрушений, страшную нехватку всего необходимого и тяжкое бремя дальнейшего ведения военных действий, многие считали, что вскоре в полном объеме наладится производство, что снабжение быстро улучшится, вновь восстановится комфортабельная довоенная жизнь. Союзники виделись персонажами лубочных картинок, обладателями нескончаемых ресурсов, которыми они готовы были поделиться с Францией, ради любви к которой они содействовали ее освобождению, а теперь хотели восстановить ее могущество у себя под боком. Что же до де Голля, персонажа некоторым образом сказочного, олицетворяющего в их глазах чудесное освобождение, то он сам по себе был способен совершить все те чудеса, которых от него ждали.

Я же, посетив в конце этого драматического лета несчастный и убогий Париж, не мог поддерживать это заблуждение. Я не мог позволить себе предаваться радужным иллюзиям при виде скудных продовольственных пайков, людей в изношенной одежде, живущих на грани голода, при виде холодных очагов, отсутствия электричества, пустых лавок, остановившихся заводов, мертвых вокзалов и слыша жалобы отчаявшихся людей, требования со стороны различных групп и пустые обещания политиков-демагогов. Но я был совершенно уверен, что при доверии со стороны народа мы сможем выполнить железное правило, которому следуют все государства: ничто не дается просто так, за восстановление довоенного положения придется расплачиваться. Я понимал, на какие жертвы придется пойти, чтобы вырвать причитающуюся нам часть победы, и только вслед за этим последует первый робкий подъем. К тому же, я знал, что у меня нет волшебной палочки, с помощью которой нация достигнет своей цели немедленно и безболезненно. Зато Франция открыла мне кредит доверия, и я дал слово воспользоваться им на сто процентов, чтобы привести страну к спасению. Прежде всего, необходимо было установить власть, для чего я должен был объединить вокруг себя все регионы и все категории людей; выковать единую армию из колониальных частей и внутренних сил; сделать так, чтобы страна вернулась к нормальной жизни и труду, избегая потрясений, могущих привести ее к новым бедам. Строить систему власти нужно по вертикали — сверху вниз, чтобы заставить правительство работать. Большинство «комиссаров» из Алжира, которые были со мной со времен «Свободной Франции» или позже присоединились в Северной Африке, останутся министрами в Париже. Но я понимал, что должен призвать и других деятелей, работавших в рядах Сопротивления на территории Франции. Тем не менее, будущее правительство не могло быть сформировано немедленно, поскольку действующие министры прибывали из столицы Алжира по очереди. Четверо из них — Дьетельм, Жакино, д'Астье и Филип — отправились инспектировать войска 1-й армии и южные департаменты страны. Массигли отбыл в Лондон в момент освобождения Парижа, чтобы облегчить наши связи с внешним миром. Плевен смог присоединиться ко мне. Однако остальные вынуждены были отложить свой приезд в столицу. Из тех людей, которых я выбрал в метрополии, многие только что перешли на легальное положение и не могли немедленно бросить все дела и прибыть в Париж. Только лишь 9 сентября, то есть через две недели после моего размещения на улице Сен-Доминик, новый состав правительства был окончательно сформирован.

В него вошли два государственных министра: премьер Жанненэ и генерал Катру. Жанненэ, который прибыл из Гренобля, откуда только что бежали враги, занялся разработкой последовательных мер, имевших целью восстановление нормального порядка действий всех ветвей власти республики; генерал должен был отвечать одновременно за координацию общего управления Алжиром и взаимодействие с мусульманскими общинами. Франсуа де Мантон сохранил за собой пост министра юстиции, Андре Дьетельм — пост военного министра, Луи Жакино — морского министра, Рене Плевен — министра по делам колоний, Рене Мейер — министра транспорта и общественных работ, Рене Капитан — министра просвещения, ПольЖакоби — министра снабжения, Анри Френэ возглавил министерство по делам военнопленных, депортированных и беженцев. Пост министра экономики занял Пьер Мендес-Франс, министра внутренних дел — Адриен Тиксье, здравоохранения — Франсуа Бийу. Восемь министерских портфелей я доверил людям, вышедшим из Сопротивления: министром иностранных дел был назначен Жорж Бидо, министром финансов — Эме Леперк, министром военно-воздушных сил — Шарль Тийон, министром промышленности — Робер Лакост, министром сельского хозяйства — Франсуа Танги-Прижан, министром труда — Александр Пароди, министром связи — Огюстен Лоран, информации — Пьер-Анри Тетжен.

Одновременно восемь национальных комиссаров, занимавших эти посты в Алжире, покинули правительство. Анри Кэй подал прошение об отставке. Рене Массигли сменил на посту нашего полномочного представителя в Лондоне Пьера Вьено, который умер в июле этого года. Анри Бонне возглавил посольство в Вашингтоне (поскольку США наконец-то признали за посольством его статус). Андре Ле Троке стал председателем муниципального совета Парижа. Эмманюэль д'Астье, которого я стремился отвлечь от политических игр, отклонил предложенный ему дипломатический пост. Андре Филип, чей бурный темперамент мало сочетался с административной деятельностью, не смог сохранить за собой министерский портфель. Так же обстояло дело и с Фернаном Гренье, который покинул свой пост из-за политических маневров его партии: Гренье занял позицию по поводу боев в Веркоре соответствующую мнению партии, но идущую вразрез с мнением правительства, за что, правда, впоследствии извинился. Ушел из правительства и Жан Монне, чья миссия по ведению переговоров по экономическим вопросам с США с момента создания Департамента национальной экономики была несовместима с министерскими функциями. Я и вместе со мной 21 министр принялись за работу, понимая, что поле нашей деятельности безбрежно. Тем более было совершенно необходимо ясно определить конечную цель этой деятельности. Начиная с июня 1940 я вел Францию к освобождению через Сопротивление. Сейчас же наступил новый этап, этап созидания, требующий усилий всей нации.

12 сентября во дворце Шайо состоялось собрание, на котором присутствовало 8 тысяч человек: Национальный Совет Сопротивления, руководящие органы различных партий, движений и подпольных организаций, муниципальный совет, видные чиновники и представители высших органов власти, представители от Парижского университета, предпринимателей, профсоюзов, прессы, коллегии адвокатов и т. д. На этом собрании я выступил и изложил основные положения своей политической программы. Я сделал это как можно более четко, поскольку в воздухе уже чувствовался «полет химер», поэтому я представил положение вещей таким, каким оно являлось в реальности.

Упомянув о «волне радости, гордости и надежды», охватившей нацию, и воздав должное Сопротивлению, союзникам и французской армии, я сконцентрировал внимание на трудностях, которые необходимо будет преодолеть. Легкой дороги не будет, трудиться надо сообща! Ни одной организации, действующей вне государственной компетенции, не будет позволено вмешиваться в дела правосудия и администрации. И я поставил наболевший вопрос о добровольческих отрядах. «Мы ведем войну! — воскликнул я. — В нынешних и также в последующих сражениях мы будем участвовать самым активным образом, а позже и в оккупации Германии… Для этого нам понадобятся соединения, способные маневрировать, сражаться и побеждать, в них вольется пылкая молодежь из наших внутренних сил… Все солдаты Франции составляют французскую армию, и она, как и сама Франция, должна быть единой и неделимой».

Коснувшись вопроса о наших внешних сношениях, я не забыл особо подчеркнуть неизбежные трудности, ни в коей мере не щадя тех из нас, кто предпочитал тешить себя иллюзиями вместо того, чтобы смотреть правде в глаза. «Мы хотим верить, — сказал я, — что право Франции участвовать в разрешении военного конфликта, в конце концов, не будет больше оспариваться, что официальная изоляция, навязанная ей соседями, сменится теми отношениями, которые мы с честью поддерживали с другими великими нациями на протяжении целого ряда веков… Мы считаем, что в общих интересах будет обеспечение доступа Франции к обсуждению и принятию тех мер, которые завтра решат судьбу Германии… Мы считаем, что решение любого вопроса, касающегося Европы, без участия Франции станет серьезной ошибкой… Мы считаем, что без участия Франции определение политических, экономических, нравственных условий послевоенного устройства мира будет авантюрой…. потому что, в конце концов, в границах нашего государства живут 100 миллионов человек, и любое глобальное решение было бы произвольным и несостоятельным без одобрения Франции».

Вновь занять подобающее место для Франции — это полдела, необходимо его удержать, и в этом деле не удастся обойтись без трудностей и ограничений. Нарисовав картину разрушений, которым подверглась наша Родина, и причин, мешающих нам подняться, я заявил, что «мы переживаем очень трудный период, что освобождение само по себе не ведет нас к достатку, а, наоборот, подразумевает сохранение суровых ограничений и требует больших усилий в работе, организованности и дисциплины». Я говорил, что «в этом плане правительство должно применить необходимые законы». Затем я определил цели, стоящие перед властью: «Уровень жизни трудящихся должен повышаться по мере роста производства; необходимо предоставить — путем реквизиции или секвестра — в прямое распоряжение государства некоторые общественные службы и отдельные предприятия; национальное сообщество должно получить в свое распоряжение богатства, нажитые преступным путем теми, кто сотрудничал с врагом; государство должно зафиксировать цены на продукты питания и держать под контролем весь процесс товарообмена до тех пор, пока все то, что производится и распределяется, не будет соответствовать нуждам потребления…»

Без сомнения, эти меры вызваны нынешними обстоятельствами, но они соответствуют принципам обновления, которых желало достичь движение Сопротивления, ведя борьбу с оккупантами: «подчинить частные интересы общим; все крупные ресурсы общественного богатства должны использоваться ко всеобщей пользе; раз и навсегда должны быть упразднены все коалиции по интересам; наконец, чтобы каждый из сыновей и каждая из дочерей Франции могли бы жить, трудиться и воспитывать своих детей достойно и в безопасности».

В конце выступления я обратился «к мужчинам и женщинам, сражавшимся в Сопротивлении: «Вы, крестоносцы, осененные Лотарингским крестом! Вы, ядро нации в ее битве за честь и свободу, завтра вам предстоит увлечь остальных в борьбу за величие нации. Так, и только так, будет одержана великая победа Франции».

На этот раз я говорил не о намерениях на будущее, но о ближайших мерах, которые непосредственно затрагивают интересы людей. Вчера, в Лондоне или в Африке, речь шла о возможных, гипотетических действиях, а сегодня в Париже — о конкретных делах. Воодушевление вдохновило порыв «Свободной Франции», оно же определяло и планы Алжирского комитета. Теперь же в действиях правительства доминировала политика. Но не повлияют ли все те же насущные и противоречивые проблемы облеченных теперь властью руководителей в свою очередь на их подопечных? Сможет ли сохраниться это единение чувств, установившееся, наконец, в Сопротивлении, теперь, когда страна постепенно становится вне опасности? Впечатления, которые я вынес из происходящего на заседании во дворце Шайо, заставили меня усомниться в этом.

Но надо признать, что, войдя в зал, заняв свое место и выступив с речью вслед за красноречивым обращением Жоржа Бидо, я был встречен бурными овациями. Слыша только приветственные возгласы, я мог бы подумать, что нахожусь на заседаниях единомышленников в лондонском Альберт-холле или в Браззавилле или выступаю перед единой аудиторией в Алжире, Тунисе или Аяччо. И все же по еле ощутимой разнице эмоционального фона, некоторой дозировке аплодисментов, знакам и взглядам, которыми обменивались присутствующие, по рассчитанной смене выражения лиц в ходе моей речи я почувствовал, что «политики» как прежнего, так и нынешнего призыва привносили определенный оттенок в свое одобрение. И можно было понять, что совместные действия будут осложнены оговорками и условиями.

Более чем когда-либо мне нужно было опереться на народ, а не на «элиту», желавшую встать между нами. Мою популярность можно было сравнить с капиталом, который возместит осложнения, неизбежные в разрушенной стране. Для начала я должен был воспользоваться ею для установления в провинции твердой государственной власти, как я сделал это в Париже.

Корыстолюбивые выскочки, находившиеся во многих департаментах страны, вносили смуту в нормальную работу администрации. Конечно, ранее назначенные комиссары республики и префекты оставались на своих должностях, но им было неимоверно трудно расставить все по своим местам. За четыре года накопилось слишком много гнева, не находившего выхода и взорвавшегося в той неразберихе, что последовала за бегством врага и разгромом его сообщников. Многие структуры Сопротивления желали сами участвовать в чистках и наказаниях. Вооруженные группы партизан поддавались желанию чинить самосуд над пленными врагами и их пособниками. Во многих местах общественная ярость принимала крайние, жестокие формы. Безусловно, обстоятельства использовались и в политических расчетах, для победы в конкурентной борьбе или для сведения личных счетов. Короче говоря, беспорядочные аресты, произвольно налагаемые штрафы и расправы усугубляли и без того тяжелое положение.

Местным властям было тем более трудно справиться с ситуацией, что им катастрофически не хватало сил. Даже если бы мобильная гвардия и жандармерия были полностью укомплектованы и уверены в собственных силах, они бы просто не успели противостоять всем эксцессам. Их беспомощность объяснялась еще и тем, что большая часть этих подразделений ушла в маки, а оставшиеся чувствовали себя запятнанными той ролью, которую им навязал режим Виши. Там, где проходили армейские корпуса: в Нормандии, Провансе, Париже, вдоль течения рек Роны, Соны и Ду, одно лишь присутствие войск предотвратило большинство досадных инцидентов. Но там, куда регулярные части не попали, комиссары республики и префекты оказались лишенными средств для обеспечения порядка. Конечно, я мог бы распределить по этим районам войска, пришедшие из Африки, но это означало бы понизить статус французской армии и таким образом поставить под вопрос участие наших войск в завоевании победы. Этой гибельной альтернативе я предпочел риск более или менее бурных беспорядков.

По правде говоря, этот риск можно было уменьшить, если бы коммунистическая партия, пользуясь волнениями, не пыталась захватить власть в провинциях, так же как она попробовала сделать это в Париже. В соответствии с распоряжениями правительства предписывалось создание в каждом департаменте одного Комитета освобождения в составе представителей всех движений, партий и профсоюзов, чьей задачей было временно оказывать помощь префектам. Но в населенных пунктах, на предприятиях, в общественных службах и в администрациях стихийно возникало множество комитетов, которые якобы давали импульс всему делу, контролировали мэров, хозяев предприятий, директоров, искали виновных и подозреваемых. Коммунисты, действуя под разными масками, ловко и слаженно используя симпатии и дружеские связи, появившиеся у них в ходе борьбы за освобождение во всех кругах общества, не преминули подстрекать и вдохновлять создание этих органов при помощи вооруженных групп. «Комак», пользуясь неразберихой в полномочиях между правительством и Советом Сопротивления, продолжал тайно направлять своих делегатов, отдавать приказы, присваивать звания. Я решил тут же отправиться в самые неблагополучные районы, чтобы на месте по возможности направить ситуацию в нужное русло. Мои поездки, на которые я отвел два месяца, позволили мне ознакомиться с ситуацией в провинциях, а в промежутках я руководил в Париже работой правительства.

14 сентября я приземлился на лионском аэродроме Брон, усеянном искореженным железом разрушенных ангаров. Меня сопровождал в поездке военный министр Андре Дьетельм. За десять дней до этого Лион был освобожден частями 1-й французской армии и американцами. Город пытался возродиться к жизни: все лионские мосты через Сону и Рону были разрушены, за исключением мостов Ом де ла Рош, который единственный остался целым, и Гийотьер, по которому могли проходить лишь пешеходы. Вокзалы Вез, Бротто, Перраш и железнодорожные пути, обслуживающие город, были выведены из строя. В промышленных предместьях, в частности в Виллербанн, чернели разрушенные заводы. Но энтузиазм населения резко контрастировал с этими руинами.

Комиссар республики Ив Фарж, один из руководителей Сопротивления в этом регионе, отличившийся в ходе борьбы, был здесь на своем месте. Изобретательный и пылкий, он легко приспосабливался ко всем кардинальным переменам, которые несла с собой подобная ситуация, избегая при этом крайностей. Я дал ему указание удерживать от экстремизма и других. В остальном же, когда я слышал одобрительные возгласы горожан на улицах, принимал в префектуре чиновников, представленных мне префектом Лоншамброном, встречался в ратуше с «временным» мэром Жюстеном Годаром («Я занимаю этот пост, — сказал он мне, — пока не вернется Эдуард Эррио»), с членами муниципального совета, с кардиналом Жерлье, представителями промышленности, торговли, рабочих профсоюзов, свободных профессий, ремесленниками, я пришел к выводу, что лионцы и не помышляют о потрясении устоев страны. За исключением некоторых перемен, эффектных, но не до конца продуманных и сформулированных, и наказания некоторых личностей, показательного, но не всегда справедливого, они, наоборот, стремились к общественному равновесию.

На следующий день я осмотрел части внутренних сил. Полковник Декур, отличившийся в партизанских боях, в том числе и совсем недавно во время взятия Лиона, теперь возглавлявший военный округ, провел смотр войск. Части, прошедшие передо мной, были взволнованы, да и они сами производили волнующее впечатление. Трогательно было видеть, как они, несмотря на их разношерстность, старались походить на регулярные войска. Эти добровольческие силы уже прониклись воинской традицией. Я покидал Лион с уверенностью, что власть, если только не будет сидеть сложа руки, преодолеет здесь все препятствия, и с ощущением, что в городе воцарится порядок, потому что во главе нации вновь встали государственные структуры.

Зато Марсель произвел очень тяжелое впечатление. Я прибыл туда утром 15-го в сопровождении трех министров: Дьетельма, Жакино и Бийу. В 1943 немцы разрушили квартал Старого Порта, а в результате бомбардировок союзнической авиации и августовских боев целые районы города были стерты с лица земли, уничтожены доки и пирсы. Следует добавить, что рейд был полон мин, а на разрушенных пристанях все подъемные механизмы были выведены из строя врагом. Конечно, коммунальные службы с помощью американцев, которые хотели использовать эту базу, старались все расчистить, но повреждения были очень велики и вызывали сомнения, что порт вернется к жизни в более или менее короткий срок. Население города прозябало в голоде и нищете. К тому же из-за различных злоупотреблений властью сама атмосфера в Марселе была тяжелой, даже гнетущей. Действительно, коммунисты, умело используя давнишние разногласия на местах и постоянно напоминая о жестоких преследованиях со стороны агентов Виши, установили в Марселе своеобразную диктатуру. Под прикрытием этого диктата совершались аресты, даже казни, но официальные власти не дали решительного отпора.

В этом отношении комиссару республики Реймону Обраку, проявившему себя в Сопротивлении, с трудом удавалось отстаивать позиции высшего государственного чиновника. На заседании в префектуре я обратился к комиссару, префектам и их сотрудникам, я жестко указал на то, что правительство требует от них выполнения их обязанностей, что отныне необходимо выполнять законы и распоряжения, одним словом, управлять, что на них лежит ответственность за отстранение от этого процесса всех посторонних лиц. Внутренние силы доблестно помогали частям де Монсабера захватить Марсель; я отметил это в своем приветствии в ходе инспекции. Было просто определить, какие части — а их было большинство — хотят быть отправленными в Эльзас для участия в боях, а какие подразделения, находясь под чьим-то скрытым влиянием, хотят остаться. Я предписал генералу Шадебеку де Лаваладу, вызванному из Леванта возглавить военный округ, как можно скорее удовлетворить желание первых и распустить остальных. Военному министру я приказал тут же прислать в Марсель один из полков, расквартированных в Алжире, чтобы наладить положение.

Этот большой бурлящий и израненный город дал мне лучшее доказательство того, что только движение Сопротивления может обеспечить возрождение Франции, но эта надежда может исчезнуть, если освобождение станет символом беспорядка. В остальном, те представители власти в Марселе, которые придерживались политики компромисса, выказывали свое явное удовлетворение твердостью моей позиции. Нужно сказать, что выступление генерала де Голля перед толпой, собравшейся на площади дю Мюи и на улице Сен-Ферреоль, появление на главной улице города Ла-Канбьер и на встрече в ратуше с мэром Гастоном Деферром вызывало волну народного сплочения, отчего казалось, что все проблемы становятся менее трудными. А раз так казалось, значит, так оно и было на самом деле.

Во второй половине дня я быстро добрался самолетом до Тулона. Самое удручающее впечатление произвели арсенал, набережная Кронштадт, полностью разрушенные кварталы, прилегающие к порту, и обломки кораблей, затопленных на рейде или в доках. Но зато каким ободряющим контрастом выглядела эскадра, выстроившаяся в открытом море для смотра. Мне были представлены три дивизиона под командованием адмиралов Обуано и Жожара и капитана первого ранга Лансело соответственно. Всего в строю находились броненосец «Лотарингия»; крейсера «Жорж Лейг», «Дюгей-Труен», «Эмиль Бертен», «Жанна д'Арк», «Монкальм», «Глуар»; легкие крейсера «Фантаск», «Мален», «Террибль»; около тридцати миноносцев, подводных лодок, сторожевых кораблей и тральщиков. В сопровождении Луи Жакино, морского министра, адмирала Лемонье, начальника Генерального штаба и командующего морскими силами, и адмирала Ламбера, командующего военно-морским округом, я поднялся на борт сторожевика «Ла Пик» и медленно обошел строй военных кораблей. При виде сорока кораблей, расцвеченных флагами, слыша приветствия с мостиков штабных офицеров, «ура» экипажей, выстроенных у бортов, я почувствовал, что наш флот забыл горечь поражений и вновь обрел надежду.

16 сентября я уже был в Тулузе, где происходили сильные волнения. Во все времена юго-запад страны был раздираем противоречиями, а сейчас их усугубили политика правительства Виши и драма оккупации. К тому же маки, весьма многочисленные в этом районе, вели свои операции настолько жестко, что в результате сегодня здесь кипело недовольство и элементарно сводились счеты. Ситуация была обострена еще из-за того, что вражеские войска, действовавшие в Аквитании, проводили здесь жестокие расправы при активной помощи предателей из местного населения. Кроме того, лучшие части внутренних сил ушли в Бургундию на соединение с 1-й армией, а в Тулузе остались крайне разношерстные военные формирования. Наконец, близость испанской границы усиливала напряжение. Дело в том, что многие испанцы, нашедшие приют в Жере, Арьеже, Верхней Гаронне после гражданской войны 1936–1939, ушли в маки и теперь не скрывали своего намерения вернуться на родину с оружием в руках. Коммунисты, хорошо организованные и занявшие стратегические посты в управлении и координации военных действий, раздували очаги волнения, чтобы овладеть ситуацией. Частично им это удалось.

На власть комиссара республики в этом регионе покушались некоторые военные командиры внутренних сил. Пьер Берто, который возглавлял в Сопротивлении крупную подпольную организацию, был назначен на этот пост в связи с тяжелым ранением своего предшественника Жана Кассу. Когда Берто попытался взять бразды правления в свои руки, ему воспрепятствовал полковник Ашер, он же Раванель, командир маки района Верхней Гаронны, возглавивший командование военным округом; он располагал широкими, но нечетко определенными полномочиями.

Вокруг Раванеля образовался своего рода «совет народных комиссаров» из командиров вооруженных подразделений. Члены этого «совета» настаивали на проведении чисток своими силами, при этом жандармерия и республиканская гвардия содержались в отдаленных казармах без увольнений. Нужно отметить, что начальник штаба полковник Нотенже, офицер с большим опытом, старался противостоять злоупотреблениям, царившим в административной неразберихе. Но это ему не всегда удавалось. К тому же, в регионе формировалась испанская «дивизия», которая во всеуслышанье провозгласила своей целью марш на Барселону. Ну и, наконец, английский подполковник, известный как «полковник Илер» и в свое время внедренный в подразделения маки, дислоцированные в районе Жер, британскими спецслужбами, имел в своем распоряжении несколько военных групп, которые подчинялись только приказам из Лондона.

Утром 17-го числа с рассчитанной торжественностью я произвел смотр всех частей. Я надеялся, что мое непосредственное общение с партизанами пробудит в каждом из них солдатский дух послушания и дисциплины, обладать которым они стремились. Во время смотра я понял, что преуспел и понемногу достиг понимания. Затем все части под командованием полковника Раванеля прошли передо мной парадом. Зрелище было красочным. Впереди, со штыками наперевес, шел русский батальон, сформированный из бывших власовцев, которые служили вначале у немцев, но вовремя дезертировали и присоединились к Сопротивлению. Затем прошли испанцы под командованием своих генералов, и потом уже части Французских внутренних сил. Вид их самодельных знамен и вымпелов, стремление выдерживать армейское разделение на взводы, роты и батальоны, старание придать своей одежде вид военной формы, а главное, походка, взгляды, слезы людей, марширующих передо мной, показывали, насколько эффективен и полон достоинств военный устав. На мой взгляд, этот парад явился, как и всюду, отражением настроения народа.

Подобные впечатления я вынес и из встречи накануне в префектуре и ратуше с чиновниками и видными политическими деятелями, в первом ряду которых держался доблестный архиепископ монсеньор Сальеж. Те же настроения уловил я в ликующей толпе, собравшейся послушать мою речь на площади Капитоль или встречающей меня овациями, стоя по обеим сторонам улиц. Конечно, я отнюдь не обольщался по поводу того, что это единение само по себе способно обеспечить общественный порядок, но, по меньшей мере, я мог рассчитывать, что оно воспрепятствует как диктатуре некоторых лиц, так и всеобщей анархии.

Прежде чем покинуть Тулузу, я перевел жандармерию с казарменного положения в нормальный режим работы, что позволило этим храбрецам вернуться к принципам довоенной службы. Я решил назначить вызванного из Марокко генерала Колле командующим военным округом. Я сообщил испанским командирам, что французское правительство не забудет их заслуг и заслуг их подчиненных в партизанской борьбе и в деле освобождения Франции, но доступ к границе в Пиренеях им запрещен. Впрочем, по моему приказу командование 1-й амии направило крупное войсковое соединение в район между Тарбом и Перпиньяном, чтобы обеспечить порядок и перекрыть пограничные проходы через Пиренеи. Что же касается «полковника Илера», то он был отправлен в Лион, а оттуда в Англию.

В Бордо я прибыл 17 сентября. Обстановка в городе была напряженной. Из города немцы ушли, но оставались их разрозненные подразделения неподалеку, в районе Руайяна и на мысе Грав. Таким образом, они перекрывали доступ к порту, а угроза их возвращения в город была вполне реальной. Внутренние силы Бордо и прилегающих районов под командованием полковника Адлина вели бои с противником на обоих берегах Жиронды. Полковник Дрюий, командующий военным округом, делал все возможное для обеспечения их вооружением, кадрами и живой силой. По правде говоря, немецкий адмирал Мейер, эвакуировав свои войска из Бордо и окрестностей и заняв заранее подготовленные позиции на Атлантическом побережье, дал понять, что он хочет сдаться. Переговоры по этому поводу продолжались еще в момент моего прибытия. Но вскоре стало ясно, что речь идет о военной хитрости, позволяющей врагу отступить без потерь. Немцы располагали значительным вооружением и ресурсом живой силой, а у наших внутренних частей не хватало ни четкой организованности, ни оружия для ведения серьезных боев. Поэтому у жителей Бордо радость свободы смешивалась с чувством страха потерять ее и подвергнуться новому наступлению сил противника. К тому же у горожан накопилось немало горечи за время оккупации, которая была тем более жесткой, что мэр города Марке был отъявленным коллаборационистом. В такой неспокойной обстановке действовали и различные вооруженные группы, отказывающиеся подчиниться официальным властям.

Как и везде, я постарался укрепить здесь структуру местной власти и ее авторитет. Комиссар республики Гастон Кюзен, здравомыслящий и хладнокровный человек, представил мне в префектуре группу должностных лиц, офицеров и делегатов от различных движений, во главе которой был архиепископ монсеньор Фельтен. Я обратился с речью к жителям Бордо с того же балкона, с которого в 1870 выступил перед смущенной толпой Гамбетта. После посещения ратуши, где меня ждал новый мэр Фернан Одгий, я проехал по кварталам города, а на бульваре Де л'Энтанданс я произвел инспекцию тем частям внутренних сил, которые еще оставались в городе. Почти все они произвели на меня благоприятное впечатление, что я и отметил в своем обращении к ним.

Некоторым командирам, не выполняющим приказы, я тут же предложил выбор: или безоговорочно подчиниться командующему военным округом, или отправиться в тюрьму. Все выбрали первое. Я покидал Бордо, надеясь, что ситуация здесь будет улучшаться.

Я направился в город Сент проверить, как обстоят дела в войсках полковника Адлина. Провинция Ла Сентонж, где флаги освобождения виднелись в окнах всех домов, жила в состоянии тревоги. Дело в том, что немцы занимали, с одной стороны, Руайан и остров Олерон, а с другой — Ла-Рошель и Ре. Под прикрытием мощных оборонительных сооружений они готовились к наступлению крупных сил союзников. Действия генерала Шеванс-Бертена, которому было поручено в неразберихе первых дней после освобождения координировать, по мере возможности, операции наших внутренних сил на юго-западе страны, вынудили адмирала Ширлитца, командовавшего центром сопротивления Ла-Рошели, оставить Рошфор. Но проходили дни, а перед немцами были только наши партизанские войска, полностью лишенные тяжелого вооружения, артиллерии, танков, самолетов. В любой момент противник мог перейти в наступление. Наши внутренние части, представляющие из себя все те же плохо организованные партизанские отряды, подтягивались из Жиронды, из обеих Шарант, Вьенны, Дордони и т. д. Они горели желанием сражаться, но были лишены практически всего необходимого для боевых действий на фронте. К тому же, не имея ни тыловых служб, ни припасов, они находились на полном самообеспечении. Следствием чего были частые беспорядки, а также злоупотребления, которые позволяли себе те или иные командиры, превышающие свои полномочия. Наконец, в общий хаос вносило свою лепту вмешательство «Комак» и его агентов. Жан Шюлер, комиссар республики в районе Пуатье, префект Водрей и мэры сталкивались с многочисленными трудностями.

Полковник Адлин старался прекратить смуту. На линии боевых действий в районе «мешков» у Руайана и Ла-Рошели он устанавливал посты, дислоцировал, по возможности, соединения регулярных частей и старался организовать их снабжение. После снабжения этих соединений необходимым вооружением и формирования из них единого ударного кулака было бы можно планировать наступление.

В Сенте я произвел смотр нескольким тысячам человек, плохо вооруженным, но полным боевого задора. Парад вышел впечатляющим. Затем я собрал вокруг себя разномастных офицеров, большинство из которых носили самолично присвоенные звания. Но все они справедливо гордились тем, что были добровольцами. Они волновались, видя, что среди них де Голль, который, в свою очередь, скрывал под напускной маской спокойствия свое волнение. Я сказал этим людям то, что должен был сказать. Я покидал их полный решимости добиться того, чтобы бои на Атлантическом побережье закончились победой французского оружия.

Орлеан стал последним этапом моей поездки. У меня щемило сердце при виде разрушений в городе. Комиссар республики Андре Марс изложил мне свои проблемы, которые он решал смело и с полным спокойствием. Впрочем, в его регионе, несмотря на все испытания, не было особых беспорядков. По контрасту с ситуацией на Гаронне настроения жителей прибрежных департаментов Луары казались весьма сдержанными. Следует отметить, что полковники Бертран и Шомель, командовавшие внутренними силами в районах Бос, Берри и Турень, сформировали регулярные батальоны и привели их к блестящим победам над немецкими войсками, отступающими на юг от Луары. И сразу же партизаны, освоившие воинскую дисциплину и испытывавшие гордость после этих боев, стали опорой порядка. В Бриси при виде прекрасного отряда, выстроившегося передо мной, я с грустью думал, какими могли бы быть силы Сопротивления, если бы правительство Виши не запретило кадровым военным возглавить эту зарождающуюся армию. Вечером 18 сентября я вернулся в столицу.

25 сентября, проведя два дня в 1-й армии, я отправился в Нанси, только что освобожденный войсками генерала Паттона. В Лотарингии захватчик всегда считался врагом, поэтому здесь не возникло ни одной политической проблемы. Общественному порядку ничто не угрожало, сознание гражданского долга было здесь совершенно естественным чувством. В этот день, слыша приветственные возгласы толпы на улицах де Мирекур, де Страсбур, Сен-Дизье, Сен-Жорж и де Доминикен, по которым я въехал в столицу Лотарингии, затем на площади Станислас, где я выступил с балкона ратуши, оценив выступления комиссара республики Шайе-Бера и мэра Пруве, получив послания ряда делегаций, видя настроения 2000 партизан, прошедших передо мной под командованием полковника Гранваля, я укрепился в мысли, что эта опустошенная провинция, часть которой все еще находилась в руках немцев, хранит веру в великое будущее Франции.

Из Парижа я вновь выехал 30 сентября в сопровождении министров Тиксье, Мейера и Лорана, на этот раз путь лежал во Фландрию. В Суасоне и Сен-Кантене комиссар республики Пьер Пен показал нам разрушения в этих городах. В Лилле комиссар республики Франсуа Клозон, ответственный за департаменты Нор и Па-де-Кале, делал все возможное, чтобы обеспечить людей работой. Сразу по приезде я занялся проблемами рабочих, требующими в этом районе скорейшего решения. Во время оккупации трудящиеся массы, в соответствии с распоряжением немецкой администрации, получали крайне низкую зарплату. Сейчас же многие из них были безработными, на заводах не было угля, а в цехах оборудования. К тому же из-за нехватки продовольствия население начало голодать. Проезжая по моему родному городу, где жители устроили мне радостную встречу, я видел слишком много бледных изможденных лиц.

Еще раньше умом и сердцем я пришел к убеждению, что освобождение страны должно сопровождаться глубокими социальными изменениями. Но там, в Лилле, по лицам людей я понял, что речь идет о насущной необходимости таких перемен. Есть два пути: в административном порядке быстро улучшить коренным образом положение рабочих и одновременно ограничить привилегии состоятельных людей или же страдающая и отчаявшаяся масса трудящихся пройдет через череду социальных потрясений, в которых Франция рискует потерять саму себя.

В воскресенье 1 октября я присутствовал в церкви Сен-Мишель на службе, которую совершал кардинал Льенар, затем посетил ратушу, где меня принял мэр города Кордонье, провел смотр внутренних сил на площади де ля Репюблик, принял представителей властей, комитетов, именитых граждан. Я выступил перед собравшейся у префектуры толпой с речью, в которой изложил основные принципы, на которых правительство намеревается осуществить экономическое возрождение страны: «Государство должно взять в свои руки управление основными общественными богатствами; безопасность и достоинство будут обеспечены каждому труженику». По волне восторга, прокатившейся по толпе, я почувствовал, что эти обещания затронули людей за живое.

По дороге в Париж я осмотрел шахты в районе Ланса. Из-за разрушений, нехватки кадров и серьезных волнений среди оставшихся шахтеров производительность труда там была на уровне ниже среднего. Добыча угля на-гора составляла едва ли треть по сравнению с довоенной выработкой. Для возрождения угольной промышленности, безусловно, требовались принципиальная реформа, способная изменить производственные отношения в отрасли, и проведение восстановительных работ с привлечением крупных кредитов, какие могло предоставить только государство. Таким образом единственным решением был переход шахт в собственность государства. В столицу я вернулся через Аррас с уже сложившимся мнением.

Через неделю я был уже в Нормандии. По количеству разрушений эта провинция побила все рекорды. Вид руин был здесь особенно тягостным, ведь до войны Нормандия была процветающим краем, изобилующим историческими ценностями.

В сопровождении Мендес-Франса, Танги-Прижана, комиссара республики Бурдо де Фонтенея и командующего войсками военного округа генерала Лежантийома я посетил, в частности, города Гавр, Руан, Эвре, Лизье и Кан, вернее сказать, их развалины. Еще несколько дней тому назад, общаясь с народом в департаменте Нор, я укрепился в мысли, что для возрождения страны необходимы глубокие социальные изменения, а масштаб разрушений в Нормандии укрепил мою убежденность в том, что необходимым условием для этого является укрепление государственной власти.

Впрочем, по контрасту с городами, лежащими в руинах, деревня имела обнадеживающий вид. В августе, в разгар боев, удалось все же собрать урожай. Несмотря на нехватку всего необходимого и на то, что деревни и фермы сильно пострадали, всюду можно было увидеть в той или иной обработанные поля и ухоженный скот. После встречи с фермерами в Небуре я вынес впечатление, что они полны решимости работать засучив рукава. Эта упорная тяга французского крестьянства к труду обнадеживала и вселяла уверенность, что поставки продовольствия наладятся, положение улучшится, и именно тяга к труду, свойственная французам, должна стать в будущем основой восстановления страны.

23 октября я испытал те же чувства, проезжая через провинции Бри и Шампань. После Буасси-Сен-Леже я увидел плоскогорья с возделанными, как и раньше, полями. Как и прежде, множество стогов сена возвещало о приближении к Бри-Конт-Робер. Вспаханные под пшеницу и свеклу поля, как всегда, окружали Провен. На равнинах Ромийи-сюр-Сен можно было видеть поля с аккуратными бороздами, да и необработанных участков было не больше, чем раньше. Когда я приехал в Труа, шел дождь, омрачивший настроение комиссара Республики Марселя Григуара и горожан, устроивших мне радостную встречу. Зато он порадовал крестьян, как и до войны выгонявших свои упитанные стада на пастбища вокруг Вандевра и Бар-сюр-Об. В городе Коломбе-ле-Дез-Эглиз жители, собравшиеся вокруг мэра Демарсона, встретили меня с восторгом, освобождение дало им возможность спокойно обрабатывать землю. В Шомоне меня ждал прием, устроенный официальными лицами департамента Верхняя Марна. Со спокойной душой я смотрел, как на эти близкие мне и надежные края опускается ночь.

Отсюда я вновь отправился к войскам 1-й армии, а затем вернулся в Париж через Дижон. В этом крупном городе разрушений было относительно немного, но горожане еще не успокоились после отступления захватчиков. На улицах и площадях раздавались крики «ура», а во дворце герцогов Бургундии мне представлял официальных лиц комиссар Республики Жан Мэрей, который заменял тяжело раненного во время освобождения города Жана Буея, и каноник Кир, мэр Дижона, искренне любимый горожанами, и яркая личность. Генерал Жиро, нашедший своих родных в столице Бургундии, возглавлял процессию именитых граждан. «Как изменилось все вокруг!» — сказал он мне. «Все ли?» — подумал я и, глядя на это шумное и живое сборище, подозревал, что уж французы не изменились.

4, 5, 6 ноября состоялась моя поездка в Альпы. Здесь бои прошли повсюду, да и сейчас они еще продолжались на подступах к перевалам, ведущим в Италию. В Альпах Сопротивление получило укрепленные базы, а свободолюбивое население этих мест дало нашему движению множество бойцов. Теперь жизнь здесь понемногу налаживалась, хотя были большие трудности со снабжением, а марокканские части и альпийские партизаны еще вели бои с врагом; к тому же часто происходили беспорядки из-за того, что некоторые подпольщики устраивали самосуды.

В сопровождении министров Дьетельма и де Мантона, комиссара Республики Фаржа, генералов Жюэна и Делаттра я отправился в Амберье, затем в Аннеси и Альбервиль, где произвел смотр дивизии Доди и таборам. В Шамбери население устроило мне восторженную встречу, показавшую всю полноту савойской верности. И, наконец, я прибыл в Гренобль.

Невозможно описать тот энтузиазм, с которым меня встречали жители города, пока я шел по площади Бастилии и бульвару Гамбетта к площади Ривэ, где собралась на митинг масса народа. Я вручил мэру Лафлеру Крест Освобождения — награду городу Греноблю. Затем парадным маршем прошла 27-я Альпийская дивизия, которую я приветствовал с особым удовлетворением. Дело в том, что, желая оставить за Францией те анклавы, которыми еще недавно владела на наших склонах Альп Италия, и зная, что союзники согласятся на это, только если мы возьмем их с боем, я имел определенные виды на эту недавно созданную дивизию. 6 ноября я вернулся в Париж.

Таким образом за несколько недель я объездил большую часть страны, показался перед 10 миллионами французов как символ твердой и уверенной в себе власти, присутствовал на митингах национального единения, распорядился на местах о принятии властями неотложных мер, продемонстрировал служащим госаппарата, что у государства есть глава, дал понять отдельным организациям, что у них нет другого будущего, кроме как в единении общих сил, и их долг заключается в подчинении общей для всех дисциплине. Но насколько же суровой была реальная ситуация в стране! Все речи, приветственные крики, знамена не могли скрыть от меня огромные материальные потери и глубокий кризис политической, административной, социальной системы и морального духа страны. Было совершенно очевидно, что в этих условиях народ, как бы он ни был счастлив освобождением, должен будет еще долго переносить суровые испытания, на чем непременно попытаются сыграть демагоги от различных партий и коммунисты с их амбициями.

Но, как в провинции, так к в Париже, я видел, с каким ликованием меня встречали люди. Нация инстинктивно понимала, что в условиях нынешней смуты в стране могла бы установиться анархия, а затем и диктатура, если бы я не служил народу вождем и символом единения. Сегодня нация так же сплачивается вокруг де Голля, дабы избежать падения в пропасть, как она сплачивалась вокруг него вчера, дабы прогнать иноземных захватчиков. Таким образом я вновь почувствовал доверие французов, облекших меня, как и прежде, беспрецедентной полнотой власти. Я буду нести эту величайшую ответственность до того дня, пока не исчезнет непосредственная опасность и французский народ вновь не вернется к нормальной мирной жизни.

Законность этой власти во имя общественного спасения, выраженная волей народа и безоговорочно признанная всеми политическими силами, не была оспорена никем. Ни в администрации, ни в судебных органах, ни среди преподавательского корпуса, ни тем более в армии никто не ставил под сомнение мой авторитет. Государственный Совет, возглавляемый Рене Кассеном, подавал пример полной лояльности, такую же позицию занимала и Счетная Палата. Где бы я ни появлялся, представители церкви спешили воздать мне официальные почести: 20 сентября я принял кардинала Сюара и получил от него благословение епископата. Французская академия поддерживала меня, используя вестник Жоржа Дюамеля, ее постоянного секретаря. Даже представители прежних режимов выражали мне единодушную поддержку: граф Парижский, преисполненный национальных чувств, сообщил мне в письме, что направил ко мне своего уполномоченного; принц Наполеон, храбрый партизан и капитан альпийских стрелков, выразил мне свою преданность. Генерал Жиро, вернувшись из Алжира, где чудом избежал гибели от пули фанатика, немедленно прибыл ко мне на встречу. Бывшие приверженцы режима Виши вынуждены были склониться перед фактами: маршал Петен, находясь в Германии, хранил молчание, а чиновники, дипломаты, военные, публицисты, ревностно ему служившие, теперь не скупились на реверансы в адрес нынешней власти и на попытки оправдаться. Наконец, господин Альбер Лебрен присоединился к общему хору одобрений как меланхолический призрак Третьей Республики.

Я принял его 13 октября. «Я всегда был и остаюсь сторонником вашего дела, — заявил мне бывший президент. — Без Вас все погибло бы. Благодаря вам все может быть спасено. Я лично никак не могу проявить себя, за исключением этого визита. Я прошу, чтобы информация о нем была опубликована в печати. Я не подавал формального заявления об отставке, да и кому я бы его подал, если уже не существовало Национальной Ассамблеи, могущей назначить моего преемника. Но хочу заверить вас в моем полном одобрении».

Наш разговор зашел о событиях 1940, Альбер Лебрен с горечью вспоминал тот день, 16 июня, когда он принял отставку Поля Рейно и поручил маршалу Петену сформировать новое министерство. Со слезами на глазах, воздев руки к небу, он исповедовался в своей ошибке: «Меня, как и большинство министров, привело к этому решению мнение генерала Вейгана. Он был так категоричен, требуя перемирия, так настойчиво уверял, что другого выхода нет! И все же я считал, как и Рейно, Жаненнэ, Эррио, Мандель и как Вы сами, что правительству следовало переехать в Африку, что можно было продолжать войну с той армией, которая там находилась, что у нас еще были транспортные средства для переброски войск, был цел флот, еще существовала наша колониальная империя, наши союзники. Но Совет министров сдался под напором яростных аргументов Верховного главнокомандующего. Что же вы хотите, ведь ему создали такую репутацию! Ах, какое несчастье, когда в минуты смертельной опасности генералы отказываются сражаться!»

Когда президент Лебрен уходил, я с сочувствием и сердечностью пожал ему руку. В общем-то ему как главе государства не хватало двух вещей: качеств руководителя и самого государства.

В то время, как внутри страны бушевали страсти, союзники вели боевые действия на востоке и на севере. Основное внимание Эйзенхауэр уделял левому флангу, планируя быстро пересечь Бельгию, форсировать устье Рейна, затем овладеть Руром и таким образом добиться победы. Такова была задача, поставленная в конце августе перед генералом Монтгомери, которому была придана максимальная поддержка авиации. В центре генерал Бредли должен был достичь Рейна между Дюссельдорфом и Майнцем, координируя свои действия с армиями, воюющими на севере. 1-я французская и 7-я американская армии должны были действовать под общим командованием генерала Диверса. Им предстояло пройти путь от берегов Средиземного моря, занять правый фланг боевых порядков и выйти на подступы к Рейну в районе Эльзаса. Естественно, я хотел, чтобы наступление шло максимально быстро, чтобы союзнические армии проникли в самое сердце Германии и чтобы французские войска самым активным образом участвовали в боевых действиях. Об этом я написал 6 сентября Эйзенхауэру, указав на необходимость ускорить движение нашей 1-й армии, придав ей 2-ю бронетанковую дивизию. В письме я также сообщил, что французское правительство желает, чтобы наши войска вступили на немецкую территорию одновременно с американцами и британцами. До подступов к границе марш прошел быстро, но затем войска были вынуждены остановиться.

Дело в том, что в Нидерландах, Арденнах, Лотарингии, Вогезах неприятель смог закрепиться на прежних своих рубежах. Гитлер, чей престиж пошатнулся, равно как и его физическое состояние после июльского покушения, вновь одерживал верх. Рассчитывая на успех «секретного оружия»: реактивных самолетов, ракет Фау-2, танков новой конструкции, а возможно и атомных бомб, которые энергично разрабатывались учеными Третьего рейха, фюрер обдумывал планы перехода в наступление, получив последний кредит доверия у немецкого народа. У союзников же возникли проблемы со снабжением по мере их продвижения вперед, нехватка горючего, снарядов и запчастей сказывалась на ходе операций.

Такая ситуация сложилась, в частности, в нашей 1-й армии. Что же касается войск, шедших с юга Франции на север страны, то союзное командование предвидело, что их продвижение столкнется с трудностями. Учитывалось, что укрепления Тулона и Марселя могут быть взяты лишь через несколько недель, что части Патча и Делаттра будут вынуждены задержаться из-за необходимости обезопасить себя вдоль всей итальянской границы, и, наконец, 19-я и 1-я немецкие армии, насчитывающие 10 дивизий и оккупировавшие первая — Прованс, вторая — Аквитанию, Лангедок и Лимузен, смогут в течение длительного времени оказывать сопротивление французам и американцам на отрогах Альп, в Ронском коридоре и в Центральном массиве. Поэтому сроки транспортировки войск и техники из Африки, с Корсики и из Италии, а также сроки поставок всего необходимого для армии с побережья до мест дислокации крупных соединений были намеренно увеличены. Однако, оказалось, что части генералов Патча и Делаттра продвигались более стремительно, что поломало все расчеты. Для сражающихся войск оборотной стороной медали стала постоянная нехватка горючего и боеприпасов.

1-я французская армия, чьи первые подразделения высадились в Сен-Тропезе и его окрестностях днем 15 августа, уже 28 полностью овладела Тулоном, а 30 — Марселем. Сорок тысяч пленных и груды оружия и техники попали в наши руки. Первоначальный замысел Патча, которому была поручена координация действий на юге, состоял в следующем: американцы должны были продвигаться прямо на север, а французы, после взятия двух этих крупных портов Средиземноморья, обеспечивали прикрытие союзников на подступах к Альпам. Но генерал Делаттр, окрыленный успехами при взятии Тулона и Марселя, не удовлетворился возлагаемой на него второстепенной задачей. Он планировал обеспечить правый и левый фланги американцев и продвигаться вместе с ними. Естественно, я поддержал его, а Патч, по достоинству оценивший 1-ю французскую армию, с готовностью присоединился к нашему мнению.

Таким образом, наш 2-й корпус, чьи главные силы состояли из дивизий под началом дю Вижье и Броссе, форсировал Рону у Авиньона, затем, действуя на правом берегу, в течение 2 и 3 сентября изгнал противника из Лиона. Вскоре левый фланг этого армейского корпуса в районе города Отен перекрыл путь арьергарду 1-й немецкой армии, которая, отступая через Центральный массив, пыталась проложить дорогу через Бургундию. Но ловушка уже захлопнулась: подошла дивизия дю Вижье, совершившая ради этого стремительный бросок. После четырех дней ожесточенных боев последние вражеские части, преследуемые по пятам внутренними силами Юго-Западной Франции, а также Берри и Оверни, оказались в тупике и были вынуждены сдаться. Все же командующий ими генерал Эльстер чувствовал за собой вину и никоим образом не желал сдаваться французам, вступил в контакт с представителями американской армии в Орлеане. 11 сентября он сдался американцам с 22 000 боеспособных солдат и офицеров, еще находящимися под его командованием. В тот же день дивизия дю Вижье освободила Дижон. На следующий день дивизия Броссе, занявшая левый фланг армии Делаттра, наладила взаимодействие в районе Монбара с частями Леклерка, пришедшими из Парижа, на правом фланге войск Бредли. 13 сентября частями 2-го корпуса и партизанскими подразделениями из департамента Верхняя Марна был взят город Лангр. После этого авангард сил генерала де Монсабера вышел к верхнему течению Соны в районе Жюссей и Пор-сюр-Сон.

В течение этого времени американцы продолжали марш в направлении Гренобль-Бурк-ан-Брес-Безансон, форсировав Рону между Лионом и Амберье.

Но группировка войск требовала прикрытия со стороны Альп, поскольку войска генерал-фельдмаршала Кессельринга, по-прежнему удерживающие Северную Италию, занимали проходы к Франции, выдвинувшись в районы Верхних Альп, Савойи и Верхней Савойи и угрожая нашим коммуникациям. Внутренние силы этого региона беспрестанно вступали в стычки с немецкими войсками и подразделениями итальянских фашистов, действовавшими на французском склоне Альп, но этого было недостаточно для того, чтобы охранять территорию. Поэтому сюда были направлены 1-я американская дивизия и 2-я марокканская дивизия под командованием Доди. Последняя, при поддержке внутренних сил и марокканских таборов, овладела городами Бриансон, Модан и Бур-Сен-Морис.

Это позволило генералу Бетуару, принявшему командование 1-м армейским корпусом 5 сентября, немедленно развернуть свои войска на Роне между Амберье и швейцарской границей, на правом фланге американских войск. Располагая вначале 3-й североафриканской дивизией под командованием Гийома и 9-й колониальной дивизией под началом Маньяна, Бетуар двинул свои части через горы Юра и 12 сентября вышел к долине реки Ду.

Так завершался этот удивительный марш-бросок, который французы и американцы осуществили за три недели и прошли при этом 700 километров. Войска могли бы передвигаться и быстрее, если бы их не задерживала постоянная нехватка горючего. В портах Марселя, Тулона и Ниццы возникали сложности с выгрузкой горючего, которое затем нужно было еще переправлять в войска. Поскольку железнодорожные пути были разрушены на обоих берегах Роны, топливо перевозилось только колоннами грузовиков, а потребность в горючем у одной лишь 1-й французской армии составляла в среднем 1 500 тонн в день. К тому же, американские службы, распределявшие поставки между войсками Патча и Делаттра, старались, как это свойственно всем, обеспечить в первую очередь американцев. Можно представить, какое нетерпение охватывало войска, штабы, главнокомандующего армией, когда после многочасовой подготовки к выступлению они были вынуждены бездействовать из-за недостатка горючего. Из-за той же нехватки горючего три крупных соединения: 9-я колониальная, 4-я марокканская и 5-я бронетанковая дивизии, а также многие части главного резерва, смогли соединиться с основными силами 1-й армии только после длительных задержек.

Нужно учитывать эти условия, чтобы правильно оценить тот беспрецедентный марш-бросок, который совершили наши войска от Средиземного моря до границ Эльзаса. Надо отметить, что передвижению армии в большой степени способствовали действия партизан. Постоянные боевые столкновения, которыми они изматывали врага, взятие ими под контроль большей части железнодорожных путей и шоссейных дорог, военная поддержка регулярных частей — все это сыграло немаловажную роль в достижении поистине ошеломляющего успеха. 12 сентября, к концу этой операции, 120 000 немецких солдат находились во французском плену, захваченные 1-й армией, внутренними силами и 2-й бронетанковой дивизией, что составило треть от общего числа военнопленных, взятых армией союзников.

13 сентября генерал Джон Льюис, прикомандированный ко мне Эйзенхауэром, принес письмо от Верховного главнокомандующего. В нем Эйзенхауэр сообщал, что дислокация группировки войск союзников завершилась на всем протяжении от Швейцарии до Северного моря и что отныне 1-я французская и 7-я американская армии образуют южную группу армий. В составе этой группы американцы должны были занять левый фланг и выдвинуться в направлении Саверна, а затем Страсбурга. Французы же, после перегруппировки на правом фланге, в районе Везуля, должны были занять Бельфор, а вслед за ним — Кольмар. Эйзенхауэр спрашивал моего согласия на такое использование наших сил. 21 сентября я сообщил ему о своем принятии этого плана в целом, полагая справедливым выделение французам своего участка фронта, как у британцев и американцев, тем более что этим участком станет Эльзас. Однако я информировал Верховного главнокомандующего, что оставляю за собой право распоряжаться 1-й французской армией, вызвав ее в Париж в случае необходимости. С другой стороны, я предложил Эйзенхауэру направить в Бордо, как только появится такая возможность, одну из наших дивизий для захвата Руайана и мыса Грав. Тогда крупный порт Бордо станет полностью свободным, и мы сможем использовать его для морских поставок во Францию. И, наконец, я указал Верховному главнокомандующему, что было бы целесообразно выделить одно из крупных французских соединений на направление к Страсбуру.

Под этим соединением я имел в виду дивизию под командованием Леклерка. Продержав ее в Париже несколько дней, 6 сентября я передал ее в распоряжение Верховного командования союзников. Теперь я хотел, чтобы она действовала совместно с 7-й американской армией, в чью задачу входило взятие столицы Эльзаса. По вполне понятным соображениям национального характера я желал бы видеть ее освобожденной французскими войсками и не сомневался, что Леклерк, как только он будет поставлен на это направление, найдет возможность занять Страсбур. Таким образом, 2-я бронетанковая дивизия продолжала действовать на американском участке фронта.

Но ситуация заставляла предполагать, что взятие Страсбура — вопрос не завтрашнего дня. На склонах Вогезов прочно укрепилась 19-я немецкая армия. Командующий ею генерал Визе, взяв под свой контроль войска, приведенные им из Прованса и усиленные тыловыми частями, прибывшими из Германии, противостоял союзникам по всему фронту. Наши войска после триумфального преследования врага должны были без всякого перерыва вступить с ним в жестокую схватку. Такое положение наблюдалось по всему фронту. В устье реки Мез наступление, начатое 20 сентября войсками Монтгомери, закончилось неудачей. Части под командованием Бредли вынуждены были остановиться в Лотарингии и в Люксембурге. Было очевидно, что на Западе окончание войны откладывалось на несколько месяцев. Не лучшим образом складывались дела и на Восточном фронте. Русские заняли Румынию и Болгарию, отбросили немцев с большей части Польши и Югославии, укрепились в Венгрии и Балтийских странах, но нигде им не удалось вступить на территорию Третьего рейха.

Затягивание войны было особенно болезненно для нас, французов, ведь нас ожидали новые жертвы, разрушения и потери. Но, исходя из высших интересов Франции, не сравнимых с преимуществами немедленного окончания войны, я ни о чем не сожалел. Продолжение боевых действий потребует участия наших сил в битвах за Рейн и Дунай, как это было в Африке и в Италии. От этого зависели наше положение в мире и, главное, самоуважение народа на многие поколения вперед. С другой стороны, затягивание войны давало нам время предъявить права на то, что принадлежало нам по праву и нами отвоевано. Наконец, какую возможность национального единения несла эта самая напряженная фаза войны, когда все французы, как жители колоний, так и жители метрополии, пройдут испытания в одинаковых условиях под управлением единой власти! Для начала нам удалось в короткий срок решить задачу нашей военной организации, отягощенную политическими проблемами, короче говоря, спаять в единое целое все наши вооруженные силы, независимо от их происхождения.

Отдельные шаги в этом направлении были проделаны в 1-й армии. Начало возникать подобие военного братства между африканскими дивизиями и подразделениями партизан. Уже к 20 сентября свыше 50 000 человек из внутренних сил принимали участие в боевых операциях под командованием генерала Делаттра. Еще 50 000 солдат готовились последовать их примеру. К регулярным частям также присоединились: 13 батальонов альпийских стрелков, сформированных в департаментах Савойя, Изер, Эн, Дром, Ардеш; партизанские отряды из Прованса, Шамбаррана, Верхней Марны, Морвана, Арденн, добровольческие части из Шаролле, Ломона, Йонны, Франш-Конте; отряды коммандос под различными названиями и множество мелких групп и бойцов, не входящих ни в какие отряды. Вскоре начали прибывать и крупные подразделения партизан из Центральной Франции и Аквитании.

В конце августа я принял в Париже генерала Шеванс-Бертена, военного уполномоченного по юго-западу Франции, и поручил ему направить в 1-ю армию большую часть внутренних сил его региона. Выполнение этого приказа Шеванс-Бертен возложил на своего заместителя Шнейдера. В итоге Шнейдеру удалось привести в Бургундию «Легкую тулузскую дивизию», в состав которой входили, в частности, «Вольный пиренейский корпус», «Бригада Эльзас-Лотарингия», контингенты из департаментов Тарн, Тарн и Гаронна, Аверон, а также бригады из Лангедока, Ло-и-Гаронны, Корреза. Он также направил туда военные бригады из Центрального массива, артиллерию из Пюи-де-Дом, даже мобильную жандармерию Виши, составивших вместе «Группу Оверни».

Приток этих разношерстных со всех точек зрения частей, с одной стороны, радовал командование 1-й армии, но с другой ставил перед ними множество проблем. Хотя надо признать, что вопрос субординации был быстро решен. Генерал Коше, под чье командование я отдал внутренние силы к югу от Луары, жестко пресек все попытки проявления независимости со стороны некоторых командиров и передал в непосредственное подчинение генерала Делаттра все части, пришедшие в зону его действия. Но встал вопрос, как организовать эти силы, дать им обмундирование, использовать их в военных условиях? Было ясно, что правительству придется взять на себя разработку этих правил и предоставление всего необходимого в соответствии с планом, разработанным им для этого решающего этапа войны.

Некоторые демагоги требовали от нас мобилизации всех учащихся призывного возраста. Этот массовый призыв в армию, которого не было со времен Французской революции, конечно, мог существенно увеличить численность наших вооруженных сил, в то время как два с половиной миллиона человек, попавшие в руки врага и имевшие статус военнопленных, были депортированы как участники Сопротивления или угнаны на работы в Германию. Кроме того, 300 000 человек погибли или были тяжело ранены в начале войны. Но прошло то время, когда количество живой силы решало все. Что бы мы стали делать с толпой призывников, когда не могли дать им ни оружия, ни командиров, ни техники? Было бы преступно и одновременно нелепо бросить всю эту необученную массу под огонь пушек, танков, пулеметов и самолетов немецкой армии. Я принял свое решение, исходя из принципа: использовать обстоятельства по максимуму, но не строить иллюзий.

Организовать для участия в боевых действиях кипучую и отважную молодежь, имевшую опыт подпольной борьбы, и влить ее в войска, пришедшие из Африки, казалось мне осуществимым с военной точки зрения и необходимым с точки зрения национальных интересов. Учитывая наши материальные лишения в тот момент, это было единственное, что мы могли сделать на период осени и зимы. Если бы война затянулась, это решение можно было бы пересмотреть. На практике я рассчитывал придать 1-й армии столько партизан, сколько она сможет принять, а из оставшихся сформировать новые соединения.

Как только мы смогли точно разобраться в реальном положении вещей в военизированных частях, то есть сразу после моего возвращения из поездки по берегам Роны и по югу Франции, Комитет национальной обороны принял мой план действий. Внутренние силы насчитывали примерно 400 000 человек. Конечно, такое количество бойцов, добровольно вступивших в партизаны, несмотря на связанный с этим риск, делало честь Франции, учитывая, что многие молодые люди не участвовали в борьбе и что официальные власти Виши до своих последних дней преследовали и выносили приговоры тем, кто боролся с врагом. Первым шагом стал декрет от 23 сентября, по которому партизаны, остававшиеся на военной службе, должны были подписать по всей форме контракт на срок до конца войны. Таким образом, положение партизан устанавливалось в законном порядке, 40 000 из них были направлены на флот и в военно-воздушные силы. Чтобы поддержать министра внутренних дел в обеспечении общественного порядка, жандармы и бойцы мобильной жандармерии, воевавшие в маки, были официально возвращены в свои подразделения; кроме того, было сформировано 60 Республиканских рот безопасности. Это нововведение в те дни было подвергнуто критике со всех сторон, но, тем не менее, существует и поныне. И, наконец, некоторым специалистам, в которых страна крайне нуждалась, — шахтерам, железнодорожникам и прочим — было предложено вернуться на рабочие места. В конечном итоге в одних только сухопутных войсках оказалось более 300 000 солдат, добровольно перешедших туда из внутренних сил.

Из этого количества, согласно моему решению, в армию Делаттра в скором времени были переданы около 100 000 человек. Из остальных предстояло сформировать семь новых дивизий; в данный момент формировались в Альпах 27-я дивизия под командованием де Валетта д'Озиа, в Париже — 10-я дивизия под началом Бийотта, в Бретани — 19-я дивизия под командованием Борни-Деборда. Партизаны, ведущие боевые действия в районах немецких укреплений у Сен-Назера, Ла-Рошели, Руайана и мыса Грав, должны были объединиться в 25-ю дивизию под командованием Шомеля и 23-ю дивизию под командованием Ансельма. К началу весны должны были быть сформированы: 1-я дивизия под началом Кайи в Берри и 14-я дивизия под началом Салана в Эльзасе. Помимо этих крупных соединений, военный министр должен был вновь создать полки всех родов войск, чтобы обеспечить военную подготовку в глубоком тылу и восполнить потери на фронте. В декабре планировался призыв выпускников 1943, в апреле — тех выпускников 1940, 1941, 1942, которые еще не воевали на полях сражений.

Намеченная программа была выполнена. Но проблема состояла не в том, чтобы сформировать воинские части, а в том, чтобы как следует вооружить их и экипировать. Винтовки разных систем, старые пулеметы и минометы, несколько древних автомобилей — вот все, что имели партизаны и что они использовали в перестрелках и засадах, но идти с таким вооружением в настоящий бой лицом к лицу с врагом было просто немыслимо. Сгруппировав эти подручные средства, переправив из Африки остававшееся там наше вооружение, собрав и отремонтировав трофейную технику, как взятую у немцев во Франции, так и захваченную еще в Тунисе и Италии, — только так мы могли хотя бы элементарно обеспечить формирующиеся части. Но этого было недостаточно для того, чтобы они могли померяться силами с вермахтом. Необходимо было иметь тяжелое вооружение. А во Франции не осталось ни одного предприятия, способного производить его. Все установки и оборудование наших военных заводов были демонтированы и увезены в Германию, немцы оставили в цехах лишь то, что использовалось исключительно для вспомогательных работ при ремонте техники. До налаживания производства требовались многие месяцы, поэтому мы были вынуждены обратиться за помощью к Соединенным Штатам.

Те не горели желанием помочь. Нужно признать, что наши союзники сами испытывали трудности при перевозках из Америки многих тонн военной техники для обеспечения своих войск, поэтому они совершенно не были готовы добавить к ним еще и грузы для нас. Тем более что это вооружение должно было направляться в части, созданные на базе внутренних сил Франции. А у англосаксов эти силы вызывали недоумение в военных штабах и беспокойство у политиков. Естественно, в ходе боев за освобождение они передали какую-то часть оружия нашим так называемым «повстанческим войскам», но в Вашингтоне и Лондоне и речи не шло о поставке этим войскам тяжелого вооружения, поскольку суда из Америки и так шли перегруженными. И кто мог гарантировать, что однажды эти силы не используют против англосакской гегемонии приобретенную ими мощь? Кроме того, передавая правительству генерала де Голля вооружение и технику, достаточные для обеспечения 8–10 дивизий, следовало предвидеть, что в конце зимы силы французской армии удвоятся и она, возможно, сыграет решающую роль в войне, и тогда союзники будут вынуждены допустить Францию к выработке условий мирного договора, а этого очень хотел избежать Рузвельт. Именно по этим причинам наши переговоры с американским и британским правительствами не привели к серьезным результатам. Со дня высадки их войск и вплоть до капитуляции Германии наши союзники больше не помогли нам вооружить ни одно крупное соединение. Во время встречи со мной в октябре в Париже генерал Маршалл не оставил на этот счет никаких иллюзий.

Но, может быть, союзники согласились бы, по крайней мере, обеспечить то стотысячное подкрепление, которое наша 1-я армия принимала в свои дивизии, службы и резервы? Тоже нет. Ссылаясь на планы снабжения, разработанные в их штабах, союзники отказывались принимать в расчет количественный рост наших войск. Нашей интендантской службе удалось предоставить 1-й армии необходимое дополнительное продовольствие и обмундирование, в остальном же нам приходилось выкручиваться самим.

Поскольку зима в Вогезах представляла угрозу для здоровья чернокожих солдат, мы отправили 20 000 выходцев из Центральной и Западной Африки, служивших в 1-й французской свободной дивизии и в 9-й колониальной дивизии, на юг страны. Их заменили таким же количеством партизан, которые таким образом сразу же получили все необходимое. Многие североафриканские полки, понесшие тяжелые потери за два года боев, вернулись в свои гарнизоны, а части, сформированные из внутренних сил, получили их оружие и заняли их место на боевых рубежах. Делаттр, умело распределяя ранее полученное его армией вооружение, смог обеспечить им также и новые подразделения. И, наконец, благодаря изобретательности, включавшей получение от американских техслужб новой техники взамен якобы полностью вышедшей из строя, ремонт этой поврежденной техники и использование ее наряду с новой, а также негласную реквизицию бесхозных танков, пушек, автомобилей у союзников, удалось создать некоторые ресурсы. Увы! При нашей нищете все средства были хороши для того, чтобы восстановить силы, которые на протяжении веков иногда превышали размеры необходимого, а то и попросту растрачивались впустую, и которых мы были практически лишены теперь! В целом, чего бы это ни стоило, 1-я армия получила необходимое вооружение и экипировку для своего увеличившегося состава.

Я отправился инспектировать 1-ю армию 23 сентября. Вместе с Дьетельмом и Жюэном мы приземлились в Таво рядом с Долем. Сначала мы направились в штаб армии в Безансоне, а на следующий день выехали в войска.

В это время 1-я армия усиливала натиск на позиции противника. Генерал Делаттр, еще разгоряченный быстрым броском с берегов Средиземного моря, рассчитывал, не останавливаясь, ворваться в Эльзас своим левым флангом, которому предстояло перейти Вогезы. На этом участке 2-й корпус под командованием генерала де Монсабера вел активные боевые действия на отрогах Вогезов в направлении Серванса и Роншана. Генерал де Монсабер, человек оптимистичный и веселый, не шалящий своих сил, успевал бывать на всех позициях и, обладая безошибочным чувством боя, максимально использовал возможности своих частей. При этом он оставался преданным всей душой своим солдатам и совершенно бескорыстным в отношении себя самого. В то время, когда я сам мог присваивать награды, он всегда говорил о заслугах других, но никогда о себе.

1-й корпус 1-й армии находился на правом фланге, занимая позиции от Люра до Ломона. Когда я приехал туда, корпус готовился к прорыву в районе Бельфора. Операция обещала быть трудной, учитывая узость участка, где предстояло сражаться, и мощь немецких укреплений. Но командир корпуса казался человеком, способным справиться с этой задачей. Генерал Бетуар никогда не полагался на волю случая, он всегда методично разрабатывал свои планы и, не теряя спокойствия, следовал им. Поэтому ему доверяли подчиненные, а вышестоящее начальство выбирало нередко для особо сложных операций.

Только блестящая победа могла принести удовлетворение генералу Делаттру. Горячий, подчас легко увлекающийся, насколько обидчивый, настолько и блестящий военный, он был напряжен до предела в своем желании ничего не упустить и принимал все происходящее близко к сердцу. Его подчиненным часто доставалось от него, но злились они недолго, по достоинству оценивая своего командующего.

Во время инспекции я часто имел возможность наблюдать генерала Делаттра при исполнении обязанностей. Несмотря на недостатки, в которых его упрекали и которые были продолжением его достоинств, я всегда считал его образцовым командиром. Не давая дружеским чувствам, которые я питал к нему, одержать верх и вмешиваясь в его работу, когда этого требовали интересы страны, я, тем не менее, всегда доверял Делаттру в том деле, которое было ему поручено. В остальном же он всегда старался подчеркнуть в отношениях со мной не только свою преданность, но и свою убежденность в правильности той тяжелой миссии, которую я выполнял.

В тот день в сопровождении Делаттра я объехал войска и службы. Все выглядело прекрасно, ведь людям было чем гордиться после столь победоносного преследования врага, они буквально светились отличным настроением. С технической точки зрения войска никому не уступали. Можно было легко убедиться, что при прочих равных условиях французы добивались успехов, по меньшей мере сравнимых с успехами британцев и американцев. Естественно, лучше всех это знали немцы, которые выставили против наших войск значительную часть своих сил.

Я смог также убедиться, что объединение войск, пришедших из Африки, и внутренних сил могло стать успешным. Еще оставалось взаимное предубеждение между частями различного происхождения. Представители движения «Свободная Франция» считали себя выше всех прочих. Люди, вышедшие из подполья, за которыми в течение долгого времени велась охота, которые страдали и бедствовали, охотно сохранили бы свою ведущую роль в деле освобождения страны. Алжирские, марокканские, тунисские полки, ранее отягощенные каждый своими проблемами, теперь чувствовали себя одинаково уязвленными. Но какие бы дороги ни уготовила тем и другим судьба, радость от возможности сражаться бок о бок превосходила все остальное в душах солдат, офицеров, генералов. Нужно отметить, что прием, оказываемый войскам населением в городах и деревнях, не оставлял ни малейшего сомнения в чувствах народа. На самом деле французская армия, к сожалению, значительно сократившаяся, проявляла доселе непревзойденные качества.

Это касалось прежде всего 2-й бронетанковой дивизии. 25 сентября, покинув расположение войск генерала Делаттра, я отправился инспектировать участок этой дивизии в районе Муайена, Ватимениля и Жербевилле. Во время своего короткого пребывания в Париже дивизия получила пополнение из нескольких тысяч молодых призывников. С другой стороны, именно эта часть, естественно, притягивала всю технику, как магнит железо. Короче, эта дивизия была полностью оснащена и укомплектована. 10 сентября она форсировала Марну к северу от Шомона, затем в течение нескольких дней дошла с боями до Андело и Виттеля, отбросила контратаки немецких танков к Домперу и, наконец, вышла на реку Мерт и заняла там свой участок фронта. Стабилизация положения заставляла нервничать Леклерка и его офицеров. Мне пришлось воззвать к их разуму: как и строительство укреплений, даже стремительное наступление требует долгой и тщательной подготовки. С этого момента Леклерк, стоя перед городом Баккара, где еще хозяйничали немцы, сконцентрировал все силы на подготовке штурма, чтобы овладеть городом в нужный момент.

Через месяц, вернувшись в войска, я нашел их готовыми к общему наступлению, которое, по замыслу Эйзенхауэра, должно было вскоре начаться. К концу октября на французском участке фронта царило нетерпение, которое усугублялось тем, что из занятых врагом Вогезов, Бельфора, Эльзаса, через Швейцарию или через линию фронта прибывали эмиссары, умоляя наши войска двигаться вперед. Прежде всего, я отправился в нашу авиационную группу, которой командовал Жерардо. Там я удостоверился, что он получил приказ, как мы и просили командование союзников, оказывать основную поддержку французской армии. На исходных позициях, куда я затем отправился, царил оптимистический настрой. Делаттр спросил меня: «Вы могли представить себе такое тогда, после поражения?» Мой ответ был следующим: «Я рассчитывал на это, поэтому мы с Вами оба находимся здесь».

Мои поездки по стране и в войска могли возыметь свое действие, которое было бы кратковременным, если бы не подкреплялось практическими мерами, предусмотренными нами в плане, разработанном еще в Алжире. Мы могли поздравить себя с такой предусмотрительностью, так как, несмотря на непростые условия, в которых правительство начинало свою работу в Париже, заседания Советов в течение этой сложной и насыщенной осени проходили четко по плану и без словопрений. Всего за несколько недель правительство смогло принять ряд мер, не дававших стране соскользнуть в пропасть.

Чем больше смута, тем сильнее должна быть власть. Выйдя из потрясений, первым делом следует дать стране возможность работать. Но основным условием нормальной работы является необходимость нормальной жизни трудящихся. 16 июля в Алжире правительством было принято решение, в котором, в частности, говорилось: «Сразу после освобождения следует немедленно существенно повысить уровень заработной платы». 28 августа, через день после освобождения Парижа, на совещании генеральных секретарей министерств под председательством Ле Троке, министра по делам освобожденных территорий, было предложено увеличить зарплаты примерно на 40 %. 13 сентября этот средний коэффициент был одобрен Советом министров. Кроме того, 17 октября было принято постановление по восстановлению системы семейных пособий и увеличению их на 50 %. Такое увеличение зарплат и пособий, несмотря на кажущуюся масштабность, по сути было очень скромным. Уровень его составил 225 по сравнению с индексом 100, средним уровнем оплаты труда на октябрь 1938, тогда как официальные цены выросли в 100–300 раз, а реальные цены на некоторые товары в 1000 раз.

Но стоило ли значительно увеличивать зарплаты, если при этом рушился курс национальной валюты, а государство оказывалось на грани банкротства? С этой точки зрения, мы буквально балансировали на краю пропасти. Да, прекратились изъятия из общественных фондов, которые осуществляли оккупанты и которые составляли свыше 520 миллиардов! Но нужно было финансировать военные действия и постепенно оплачивать восстановление железных дорог, портов, каналов, электростанций, исторических памятников, без чего было немыслимо возрождение страны. Расходы были огромны, а поступления в казну крайне неудовлетворительны. В сентябре экономическая активность в стране упала примерно до 40 % от уровня 1938. С другой стороны, обращение бумажных денег и долги по краткосрочным займам составили, соответственно, 630 и 602 миллиарда, то есть превысили довоенный уровень в три раза. Это огромное количество платежных средств, совершенно несоотносимое с низким уровнем производства, вызвало резкий скачок цен, который грозил со дня на день выйти из-под контроля. Чтобы обеспечить фонды Казначейства и одновременно справиться с инфляцией, было необходимо прибегнуть к крупному государственному займу.

Так появился «заем освобождения». Министр финансов Эме Леперк представил нам его условия: 3 %-я бессрочная рента по номиналу. Выпуск этих ценных бумаг начался 6 ноября и закончился 20 ноября. Некоторые операции требуют жертв: Леперк, человек чести, подающий большие надежды, погиб во время поездки на север страны, где он агитировал за подписку на заем. 19 ноября, за тридцать часов до окончания выпуска ценных бумаг, я обратился к стране с заявлением, что достигнутые цифры соответствовали неплохому успеху, но добавил: «Мне нужна полная победа!»

Окончательные цифры выглядели следующим образом: заем освобождения принес нам 165 миллиардов (на тот момент). Из этой суммы 127 миллиардов представляли «живые деньги», остальное — в казначейских бумагах. Треть от общей суммы была получена в последний день подписки. Если вспомнить тяжелейшую экономическую ситуацию в стране, поставившую на грань выживания почти всех французов, если отметить, что со времен Первой мировой войны ни одна кредитная операция не принесла и впоследствии не принесет такого результата, то можно сказать, что это действительно явилось полной победой и выражением доверия французов правительству. Сразу же после займа обращение бумажных денег снизилось с 630 до 560 миллиардов, а задолженность по краткосрочным кредитам — с 601 до 555 миллиардов. Угроза безудержной инфляции сразу же отступила. С другой стороны, средства, поступившие в Казначейство по займу и после конфискации незаконных прибылей по указу от 18 октября, дали нам возможность более или менее полно финансировать чрезвычайные расходы: на ведение войны и восстановление энергетических источников и коммуникаций. Учитывая эффективность сбора налогов, государство теперь имело средства для оплаты необходимых операций.

Государство должно было стать полновластным хозяином у себя в стране. Под влиянием различных политических и общественно-политических течений, подогревающих страсти, и при малейшем послаблении, ставящим под сомнение его авторитет, государство должно выполнить две неотложных задачи: восстановить систему правосудия и обеспечить общественный порядок. Это нужно было сделать решительно и без проволочек — сейчас или никогда. Все необходимые меры были приняты.

С 13 сентября по распоряжению правительства предписывалось начать организацию специальных судов, что было предусмотрено указом от 24 июня. В каждом регионе должен был заседать трибунал под председательством магистрата, включающего присяжных, назначаемых председателем апелляционного суда. Список граждан, которые могут быть присяжными, составляется комиссаром Республики. Этот суд должен был заниматься делами о сотрудничестве граждан Франции с врагом с соблюдением всех законных и процессуальных норм: право обвиняемых на защиту, возможность обращения в кассационный суд, к главе государства. По мере исполнения своих обязанностей этими судами местные власти должны были завершить роспуск военных судов, созданных внутренними силами во время освобождения; произвольные аресты были запрещены, за штрафы, налагаемые в результате незаконных арестов, назначалось наказание как за мошенничество, незаконные массовые казни приравнивались к убийству. Понемногу прекращались репрессии, в результате которых движение Сопротивления рисковало потерять свое доброе имя. После этого еще отмечались случаи незаконных арестов, грабежей и убийств, виновные в которых, впрочем, понесли наказание по всей строгости закона. Но подобные вспышки были уже редкостью.

Из французов, виновных в убийстве или доносе на бойца Сопротивления в оккупационную администрацию, повлекшем за собой его смерть, было казнено без суда и следствия всего 10 842 человека, из них 6 675 человек погибли в ходе военных действий по освобождению страны партизанами, а остальные — в ходе репрессий. С другой стороны, 779 человек было казнено по приговорам законных судов и военных трибуналов. Это печальный итог, но эти цифры несоизмеримы с числом совершенных преступлений и их ужасающих последствий, а тем более далеки от впечатляющих данных, которые позднее выдвинули безутешные сторонники поражения и коллаборационизма. Печален сам факт, что речь идет о людях, действия которых не всегда оправдывались низменными причинами. Среди этих бойцов «отрядов милиции», чиновников, полицейских, пропагандистов были люди, привыкшие просто слепо повиноваться распоряжениям свыше. Некоторые позволили себя увлечь миражу авантюризма, другие считали, что защищают правое дело, и это оправдывало любые средства. Хотя они были виновны, многие из них не были трусами. Вновь в национальной драме французская кровь пролилась с обеих сторон. Лучшие погибли, защищая Родину, которая чтит их и выражает им свою любовь, склоняясь над ними в своем горе. Увы! Некоторые из ее сыновей нашли смерть в стане противника. Родина осудила их, но тихо оплакивает и этих своих детей. Время вершит свое дело. Когда-нибудь иссякнут слезы, утихнет ярость, зарастут могилы. Но останется Франция.

Как только установилась нормальная работа органов правосудия, не осталось больше никаких оснований для существования вооруженных сил вне регулярной армии. Однако, вопреки отданным мною распоряжениям, многие организации, прежде всего «Национальный Фронт», упорно сохраняли в своем распоряжении военизированные подразделения. Эти «патриотические силы милиции» утверждали, что служат заслоном на пути «возврата фашизма». Но создается впечатление, что они сами готовы были оказать давление на власть с целью навязать ей свои условия или захватить ее. Не обращая внимания на устремления многих министров и демарши различных комитетов, я приказал правительству официально распустить эти отряды милиции. 28 октября этот указ был подписан и опубликован в печати.

Как я и ожидал, реакция была бурной. В воскресенье 29 октября члены Национального совета Сопротивления попросили у меня аудиенции. Вчерашних соратников по борьбе я принял у себя дома, с уважением и по-дружески. Но на все их единодушные просьбы пересмотреть принятое решение отвечал отказом. Что это было? Результат запугивания коммунистов или следствие иллюзий, так часто возникающих у так называемых благонамеренных людей? Активнее всего протестовали как раз представители движений умеренного толка. Зато представители компартии, наоборот, занимали во время встречи сдержанную позицию, то ли чувствуя, что исход ее предрешен заранее, то ли обдумывая планы выражения своего раздражения другим способом. 31 октября Совет министров принял детально разработанное постановление по данному поводу.

Любые вооруженные силы, не входящие в состав армии или полиции, немедленно распускались, при необходимости силовым путем. Было запрещено, под страхом суровых санкций, владеть оружием без обоснованного разрешения префектов. Любое оружие, находящееся во владении частных лиц, должно быть сдано в течение недели в комиссариаты полиции или бригады жандармерии. В эти подразделения предлагалось записаться — а записалось очень мало! — «гражданам, желающим содействовать защите конституционных законов и свобод республики», с тем, чтобы власти могли, в случае необходимости, прибегнуть к их помощи.

Было ли это совпадением или провокацией, но на следующий день, 1-го ноября, в Витри-сюр-Сен был взорван состав с боеприпасами. Около тридцати человек погибло и примерно сто было ранено. Взрыв произошел как раз утром, когда я отправился на Мон-Валерьен, кладбище Витри и в Венсеннский замок, чтобы в День Всех Святых воздать почести погибшим участникам Сопротивления.

Коммунисты не преминули сообщить, что это — «преступление пятой колонны», активно действующей в стране. 2 ноября политбюро компартии в своем коммюнике, говоря о «покушении в Витри», яростно нападала на генерала де Голля, который хочет распустить отряды добровольческой милиции. «И вновь, — заявляло политбюро, — глава правительства позволил себе пренебрежительное отношение к силам французского Сопротивления». Два дня спустя на Зимнем велодроме собрался митинг, организованный Национальным фронтом, где ораторы яростно выражали свой протест. 25 ноября в департаменте Воклюз, в замке Тимон, где квартировала республиканская рота безопасности, произошел взрыв бомбы, убивший 32 человека. Следствию не удалось найти виновных. Но все говорит о том, что это был эпилог «дела о добровольческих отрядах». Последние незаконно вооруженные группы исчезли. После этого не было никаких таинственных взрывов.

Однако национальные интересы требовали, чтобы люди, сражавшиеся в первых рядах, теперь могли так же участвовать в деле возрождения страны. За исключением руководителей компартии, имеющих вполне определенные цели, основная масса участников Сопротивления была несколько дезориентирована. Когда враг бежал, а режим Виши разваливался, им хотелось, как Фаусту Гете, сказать: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» На деле освобождение лишило их деятельность основной цели, их начинала охватывать растерянность и ностальгия. Тем более, что это были горячие люди с авантюрным складом характера, испытавшие в опасности мрачное очарование подпольной борьбы, от которого они не смогут больше избавиться. Те из них, кто имеет бойцовские качества, полностью вольются в ряды регулярной армии. Но большинство новоиспеченных политиков или политических деятелей старого закала торопились возродить свою общественную жизнь. Они надеялись найти свое место, откуда могли быть услышанными или, как некоторые, могли получить доступ к командным постам.

Со своей стороны, я хотел бы собрать наряду с правительством как можно более представительное Консультативное собрание. Распоряжения по организации власти в метрополии предусматривали, что Национальное собрание из Алжира переедет в Париж и будет значительно расширено. Я вовсе не считал, что подобная коллегия способна действовать. Хорошо зная, что все парламенты за красивыми лозунгами скрывают боязнь реальных действий и ответственности, с ними связанной, сознавая противоречия, уже раздиравшие Сопротивление, я не ожидал от его представителей реального содействия выработанной нами политике. Но, по меньшей мере, я надеялся, что они поддержат дух возрождения страны, которым вдохновлялся наш народ. Во всяком случае, я посчитал полезным дать им возможность разрядить страсти. И, кроме того, как можно игнорировать предложения такого собрания в адрес правительства, а также тот кредит доверия, который оно может ему обеспечить. 12 октября принято постановление по составу нового Национального собрания.

В него входят 248 членов, из них 173 представляют организации Сопротивления, 60 парламентариев, 12 генеральных советников заморских территорий и департаментов, а также 18 членов Национального совета Сопротивления. Заседание Собрания было открыто 7 ноября. Оно проходило в Люксембургском дворце, так как, чисто из символических соображений, я хотел предоставить помещение Бурбонского дворца под будущее Национальное собрание. Феликс Гуэн был избран председателем, как и в Алжире. 9 ноября я прибыл, чтобы открыть первое рабочее заседание.

С трибуны, откуда я обратился с приветствием от имени правительства к Собранию, я видел амфитеатр, заполненный соратниками, представляющими все организации Сопротивления и принадлежащими к различным лагерям общественного мнения. Со всех мест раздаются аплодисменты. Собравшиеся, как и я сам, проникнуты убеждением, что это заседание закрепляет великую победу французского народа, пришедшую на смену периоду горя и поражений. Так положен конец угнетению Франции и начинается развязка драматического этапа освобождения. Сделано все необходимое, и, избежав опасности затонуть при отплытии, корабль вновь выходит в открытое море.

После освобождения Парижа прошло десять недель. Сколько важного для нашего будущего сделано за этот короткий промежуток времени. Между народом и его вождем установилась связь, и это пресекает все попытки оспорить власть в стране. Государство выполняет свои полномочия. Правительство работает. Армия, вновь объединенная, пополненная и пылающая новым боевым духом, ведет сражения на подступах к Эльзасу, в Альпах, на Атлантическом побережье плечом к плечу с союзниками. Администрация осуществляет свои функции. Правосудие выполняет свои задачи. Восстановлен общественный порядок. Проводятся широкие реформы, цель которых — снять угрозу потрясений в обществе, висевшую над страной. Банкротство государства предотвращено, и казна постепенно наполняется, на некоторое время нам удалось спасти национальную валюту. А главное, Франция вновь обрела веру в себя и вновь уверенно смотрит в будущее.

Будущее? Оно рождается уже сейчас в тех испытаниях, которые отделяют нас от победы и от возрождения. Пока идет война, я беру на себя за него ответственность. Но потом оно в основном будет зависеть от тех, кому завтра предстоит стать законными избранниками народа. Пусть они объединятся в деле возрождения страны, как они объединены в борьбе, тогда осуществятся все чаяния. Если же они покинут меня и будут рвать друг у друга видимость власти, мы скатимся в пропасть.

Но мы сейчас — в настоящем. Франция в пламени войны обрела себя. Теперь она должна выйти на мировую арену.

 

Глава вторая

Возвращение ранга

На освобожденную Францию обратились взоры всех государств. Эта страна, столько веков занимавшая первое место, вчера еще бывшая в бездонной пропасти, за которую ее сыны не прекращали бороться, сегодня объявила себя суверенным государством и вступила в войну. Какой она станет, какую дорогу выберет, какое место займет?

Без сомнения, считалось, что генерал де Голль, занимавший сейчас пост в Париже, удержится там какое-то время во главе исполнительной власти. Но на кого и на что конкретно распространялась его власть? Этот руководитель не пользовался поддержкой монарха или парламента, не опирался на результаты какого-либо референдума и не располагал никакой собственной политической партией. Долго ли он будет вести за собой самый непостоянный и непокорный на свете народ? На разоренной земле, среди обездоленных людей, перед лицом глубоко расколотого общества не столкнется ли он с трудностями, перед которыми почувствует себя бессильным? И, наконец, кто мог предугадать, не захватят ли власть коммунисты, окрепшие в Сопротивлении и имевшие перед собой только осколки бывших политических партий и объединений и жалкие остатки полиции, правосудия, администрации? До того, как выработать определенную тактику в отношении временного правительства Франции, главы других стран хотели знать, куда повернет страна.

Следовало признать, что Франция сделала поворот к лучшему: никакой гражданской войны, социальных потрясений, беспорядка в армии, экономического кризиса, правительственной анархии! Наоборот! Страна возвращалась в прежнее состояние, невзирая на нищету и разруху, торопилась восстановить силы, все более активно включалась в войну под руководством практически единодушно поддерживаемого народом правительства. Так, несмотря на все еще существующие проблемы, видели нас другие страны. Союзники и нейтральные государства не могли больше оттягивать официальное оформление отношений с Францией.

Естественно, сделав это раньше, те из великих держав, кто сражался на одной стороне с нами, могли бы оказать нам огромную моральную поддержку в той критической ситуации, из которой мы только что вышли. Но недовольство и претензии президента Соединенных Штатов и английского премьер-министра способствовали тому, что принятие такого важного решения затянулось до последней минуты. Теперь же больше не было времени ждать! Впрочем, Франклин Рузвельт был вынужден решать эту проблему, учитывая мнение американских избирателей, у которых он должен был получить президентский мандат на следующий срок и которые выражали неудовольствие по поводу несправедливой позиции президента по отношению к дружественной Франции. Президентские выборы должны были состояться 7 ноября, а 23 октября Вашингтон, Лондон и Москва признали в надлежащем порядке и должной форме временное правительство Французской Республики. В Белом доме и на Даунинг-стрит, чтобы спасти лицо, сослались на то, что Эйзенхауэр считал теперь возможным «передать свою власть на французской территории правительству де Голля», как будто бы Верховный главнокомандующий войск союзников хотя бы на минуту действительно осуществил эту власть над кем-нибудь, помимо своих солдат. Видя, что «великие державы» склонились перед неизбежным, другие запоздавшие страны, в свою очередь, предприняли официальные шаги. Мы, естественно, воздержались от выражения благодарности кому бы то ни было за это признание in extremis. Во время одной из пресс-конференций, а именно 25 октября, в ответ на вопрос «каковы Ваши впечатления от признания Вашего правительства союзниками?» я ограничился следующей фразой: «Французское правительство удовлетворено тем, что его соизволили назвать правительством».

В Париже широко открылись двери посольств, которые были закрыты во время оккупации, а затем лишь слегка приоткрыты. Те же дипломаты, что были делегированы к нам в Алжир, прошли передо мной для вручения верительных грамот, но на этот раз как полномочные представители своих стран. Джефферсон Кеффри, посланный из Вашингтона на смену Эдвину Уилсону, был единственным среди представителей союзников, кого мы еще не знали. Что же до нейтральных государств, то их дипломатический корпус в Виши был распущен, и новое французское правительство благожелательно приняло новых посланников. Проблемы возникли только с папским нунцием. Ватикан желал, чтобы монсеньор Валерио Валери был аккредитован при правительстве генерала де Голля, как он был аккредитован при правительстве маршала Петена, что, на наш взгляд, было невозможно. После долгих прений Святой престол испросил нашего согласия на аккредитацию монсеньора Ронкалли. Это было тут же сделано, но перед самым отъездом монсеньора Валерио Валери я выразил ему наше высокое уважение.

С другой стороны, нам пришлось расширить и сделать перестановки в штате наших представительств в столицах других государств. Рене Массигли был направлен в Лондон, Анри Бонне — в Вашингтон, Жак Маритен — в Ватикан, генерал Печкофф — в Чунцин. В столицах союзнических государств наши представители официально приняли свои полномочия. На набережной Орсэ, долгое время пребывавшей в роли спящей красавицы, пробуждалась жизнь. Министр иностранных дел Жорж Бидо при поддержке генерального секретаря Раймонда Брюжера начал знакомство с делами, навалившимися на него в одночасье.

Что будет с Европой после поражения Германии, и какая судьба ожидает эту страну? Это основная проблема, которая в ходе событий встанет со дня на день и которой, поверьте, я занимался прежде всего.

На протяжении всего лишь одной человеческой жизни Франция испытала три войны, развязанных своим соседом за Рейном. Первая окончилась отторжением части территории страны и человеческим унижением. Победив во второй, мы, как известно, вернули Эльзас и Лотарингию, но пеной потерь и разрушений, обескровивших и разоривших нас. Ко всему прочему, недоброжелательное отношение англосаксонских держав, использовавших непрочное положение нашего правительства, вынудило нас отказаться от гарантий и репараций, обещанных нам в обмен за контроль над рейхом и границей по Рейну. В третью войну при первом же столкновении наша армия перестала существовать, официальная государственная система капитулировала, страна познала оккупацию, организованное разграбление богатств, принудительный труд, аресты двух миллионов человек. Несомненно, каким-то чудом сохранились независимость и суверенность части колониальной империи. Понемногу восстановилась и армия, а в метрополии разворачивалось движение Сопротивления. В деле освобождения Франции большую роль сыграло наличие у нее значительных вооруженных сил, прочное положение правительства и единодушие ее граждан. Отныне страна могла уверенно идти к победе. Но также ясно было, что придет она к ней настолько ослабленной, что ее положение в мире, единство ее заморских территорий и даже сама основа ее существования еще долго будут находиться под угрозой. Так будет, если только страна не использует эту, вероятно, последнюю возможность и не возродит свою мощь. Я стремился именно к этому.

Чтобы восстановление Франции стало реальностью, необходимо было вырвать клыки у германской агрессии. В зарождающемся и неспокойном мире перспектива жить, как прежде, под угрозой войны с соседом, который столько раз демонстрировал вкус и умение воевать, для нашей страны была бы несовместима с планами ее экономического развития, политической стабильности, общественного и морального равновесия, без которых все наши усилия останутся втуне. Не оставляет сомнений, что истощение Германии, оккупация ее союзниками, аннексия ее восточных территорий помешают на многие годы свершиться худшему. Но что затем? Какой путь должен пройти немецкий народ после своего неминуемого поражения? Выберет ли он путь мудрости и покоя? Надолго ли хватит этих перемен? От того, что принесет в этом плане будущее, будет зависеть наша безопасность. Но, поскольку будущее было неизвестно, следовало действовать так, как если бы угроза германской агрессии продолжала существовать. Какими гарантиями нам следовало бы заручиться, дав при этом возможность великому немецкому народу жить, идти по пути прогресса, сотрудничать с нами и со всем миром?

Централизованного немецкого рейха больше не должно быть! Вот, по моему мнению, каким должно быть первоочередное условие, при котором Германия не повернула бы вспять. Каждый раз, когда одна из наиболее амбициозных немецких стран подминала под себя остальные зарейнские государства и подавляла их политическую инициативу, поднимал голову империализм. Самым ярким примером этому являются правления Вильгельма II и Гитлера. И наоборот, если бы каждое из германских государств существовало независимо от других, со своим собственным правительством, следовало бы своим интересам, данное федеральное сообщество было бы далеко от мысли порабощать своих соседей. Шансы на это увеличились бы, если Рурская область — арсенал стратегического сырья для Германии — получила бы особый статус под международным контролем. С другой стороны, прилегающие к Рейну немецкие земли, естественно, должны быть оккупированы французской, британской, бельгийской и голландской армиями. Если бы экономика этого района была связана с сообществом стран Запада и при этом ничто не мешало включить в него и другие германские государства, то, при условии превращения Рейна в свободный международный торговый путь, можно было бы создать здесь зону сотрудничества всех соседних стран. И, наконец, все говорило за то, чтобы Саарская область, оставаясь немецкой территорией, была признана отдельным государством, а ее экономика влилась бы в экономику Франции, что, благодаря наличию угля, решило бы вопрос о наших репарациях. Таким образом, германское сообщество сохранило бы свое разнообразие и свою связь с Западом, потеряв при этом возможность развития военной отрасли, но не экономики в целом. Даже более того, ни одна из немецких земель не будет аннексирована французами, что оставит двери для примирения широко открытыми.

Такая концепция Германии завтрашнего дня была увязана в моем понимании с видением Европы в целом. В Европе, после страшных переделов, пережитых ею за тридцать лет, и глубоких изменений на всем свете, мир и равновесие могли быть восстановлены только путем объединения славян, германцев, галлов и латинян. Несомненно, не следовало забывать тиранических и завоевательных на тот момент устремлений советского режима. Используя методы тоталитарного подавления и, с другой стороны, призывая народы Центральной и Восточной Европы к солидарности перед лицом немецкой опасности, большевизм, несомненно, попытался бы распространить свою власть на земле по Висле, Дунаю и на Балканах. Но, как только Германия перестанет представлять собой угрозу, такое подчинение, лишенное породивших его оснований, рано или поздно покажется невыносимым его вассалам, а сами русские потеряют всякое желание действовать за пределами своих границ. Если же Кремль будет упорствовать в установлении своего господства, это вызовет недовольство попавших в его подчинение наций. История не знает таких режимов, которые бы смогли устоять против желания народов. Я считал также, что своевременное выступление западных союзников против хозяев Кремля при условии, что оно будет согласованным и решительным, поможет сохранить независимость полякам, чехам, венграм и Балканским странам. После этого можно будет приступать к строительству новой Европы в виде организованного сообщества всех его народов от Исландии до Стамбула, от Гибралтара до Урала.

Таков был мой план, хотя я хорошо знал, что ничто никогда не происходит в точности так, как бы этого хотелось, и отдавал себе отчет в том, что именно в моей политике не будет поддержано как извне, так и внутри страны в первую очередь потому, что Франция еще очень слаба. Тем не менее, я был убежден, что Франция могла принять участие в осуществлении этой великой миссии, сыграть важную роль и послужить интересам как своим, так и всего человечества. Но для начала нам нужно было принять участие в переговорах, полных недомолвок и разногласий, на которых Америка, Россия и Англия принимали важнейшие решения без нас.

Нам нужно было подняться до их высот, а мы начали с самого низа. На совещание в Думбартон-Оксе в сентябре-октябре 1944, посвященное подготовке к созданию Организации Объединенных Наций, куда собрались представители США, Великобритании, России и Китая, Франция не была приглашена. По вопросу о составе Совета Безопасности, призванном осуществлять управление всей организацией, на совещании было решено, что данный Совет будет сформирован только из представителей четырех «великих держав». «И так будет правильно! — заявил г-н Коннелли, председатель комиссии по иностранным делам Сената США. — Ведь Соединенные Штаты, Англия, Россия и Китай и есть те четыре нации, что пролили свою кровь за весь мир, тогда как Франция слишком мало участвовала в этой войне». В Лондоне больше года вела работу Европейская комиссия, в которой представители британского, американского и советского правительств, не приглашая нас, занимались вопросами Европы и, в частности, Германии. В сентябре Президент и премьер-министр встретились в Квебеке для выработки своей позиции, о чем нас никто не информировал. В октябре Черчилль и Иден посетили Москву для достижения договоренности со Сталиным и Молотовым, и о результатах встречи нам также не было сообщено. Все происходило так, как если бы союзники старались держать Францию в неведении относительно своих действий.

Не в наших силах было прекратить проведение политики отчуждения Франции, но только мы могли сделать так, чтобы ее осуществление стало невыносимым для ее руководителей. Ведь то, что они решат по поводу Европы и, в первую очередь, Германии, не сможет быть выполнено без согласия Франции. Через короткое время мы будем сражаться на берегах Рейна и Дуная с многочисленной армией. Кроме того, по окончании войны мы останемся в Старом Свете, тогда как Америка уйдет в свое полушарие, а Англия на свой остров. И у нас найдутся силы разорвать этот узкий круг приближенных и снять печать молчаливого послушания, к чему нас принуждали наши три партнера. Уже сейчас освобождение нашей территории, восстановление государства и наведение порядка в стране позволяют нам встать в один ряд с этими державами. 30 октября мы пригласили гг. Черчилля и Идена посетить нас в Париже. Для протокола, не питая иллюзий, мы в то же время направили гг. Рузвельту и Корделл Хэллу такое же приглашение, которое было отклонено. Черчилль и Иден прибыли 10 ноября. Мы встретили их с надлежащими почестями. Весь Париж устроил им радостную встречу. С Бидо и другими министрами я встречал их в аэропорту Орли и сопроводил премьер-министра до набережной Орсэ, где мы его разместили. Следующий день был праздником Победы. После посещения могилы Неизвестного солдата и военного парада Черчилль и я в одной машине торжественно проехали по Парижу под крики «ура». Премьер возложил венок к памятнику Клемансо под звуки оркестра, который по моему указанию играл гимн «Отец победы». «Это в Вашу честь», — сказал ему я. И это было действительно данью уважения к его заслугам. Потом я напомнил ему, как в Чекерсе однажды дождливым вечером он напел мне старинную песенку «Полюса» и не пропустил ни одного слова из нее. Мы посетили дворец Инвалидов и поклонились могиле Фоша. Потом этот выдающийся англичанин подошел к могиле Наполеона и долго молча стоял перед ней. «В мире, — сказал он мне, — нет ничего более великого!» Затем был официальный завтрак в Военном министерстве, где располагалось правительство, который закончился дружественными речами с обеих сторон.

После завтрака Уинстон Черчилль сообщил мне, как тронут он был тем, что ему довелось увидеть и услышать. «Скажите мне, что Вас поразило больше всего?» — спросил я его. «О, единодушие! После стольких событий, когда в той же Франции и вы, и я подвергались нападкам и на словах, и в прессе, теперь же нас встречали только с энтузиазмом! Это говорит о том, что в глубине души французский народ был с Вами, служащим ему, и со мной, помогавшим Вам в этом». Черчилль добавил, что он находился под впечатлением хорошей организации всех официальных церемоний. Он признался, что британское правительство долго обсуждало вопрос о его поездке, прежде чем дать на нее согласие, настолько велико было опасение беспорядков в Париже. Теперь же он увидел, что все находились на положенных местах, толпа держалась за барьерами, разражалась овациями или хранила молчание тогда, когда это было уместно, наконец, он был доволен прекрасной выучкой войск, которую Французские внутренние силы продемонстрировали вчера на параде. «Я думал, — заявил он, — что присутствую при возрождении страны».

В течение дня в моем кабинете на улице Сент-Доминик у нас состоялось совещание, где рассматривалась возможность франко-британского сотрудничества по вопросам урегулирования мировых проблем. Вместе с Черчиллем присутствовали Иден и Дафф Купер, с моей стороны были Бидо и Массигли. На этот раз речь шла о делах, а не о личных впечатлениях, поэтому наши собеседники оказались довольно сдержанными.

В том, что касалось вооружения французской армии, они не согласились оказать нам сколько-нибудь значительную помощь и не высказали стремления присоединиться к нам в обращении за поддержкой к США. По вопросу о Германии они признали, что у Франции должна быть своя оккупационная зона, но уклонились от уточнения, какая именно. Еще меньше они хотели детально рассматривать проблему будущего правления в германских государствах, в Руре, в Рейнской области, в Сааре и т. д. Напротив, они не скрывали от нас, что в Москве, несколькими днями раньше, они согласились с планами Сталина по будущим границам России и Польши, направили в советскую столицу трех польских министров гг. Миколайчика, Ромера и Грабского, чтобы заставить их договориться с Люблинским комитетом, как этого требовали русские. Кроме того, они сообщили, что наконец заключили с Кремлем своего рода соглашение о разделе Балкан на две зоны влияния. «В Румынии, — сказал Черчилль, — русские будут контролировать 90 % территории, а мы, англичане, — 10 %. В Болгарии у них будет 75 %, а у нас — 25 %. Но в Греции у нас уже будет 90 %, а у них — 10 %. В Венгрии и Югославии у нас будут равные права». Всем нашим попыткам перейти к коренным вопросам по Леванту британские министры противопоставили уклончивую позицию. Они продемонстрировали то же нежелание детально обсуждать вопросы по Индокитаю и по Дальнему Востоку.

По вежливой осторожности ответов Черчилля и Идена чувствовалось, что они считали себя участниками какой-то игры, к которой мы не были допущены, и соблюдали с нами дистанцию, явно навязанную другими. Однако они заявили о своем доверии к Франции и высказали уверенность в том, что она займет свое место среди великих держав. Они предложили немедленно начать переговоры по выработке соглашения о франко-британском альянсе и даже передали нам совместное приглашение Англии, США и Советской России принять вместе с ними участие в работе Европейской комиссии в Лондоне.

Этим первым шагом не следовало пренебрегать. Но это нас совершенно не удовлетворяло. Во всяком случае, Черчилль мог убедиться из наших бесед, что мы не согласимся ни на какое другое положение, кроме полноправного членства. Продолжая затем свой визит, он также мог вынести впечатление, как это было уже продемонстрировано на Елисейских полях, что французский народ не заслуживал того, чтобы его дела решались кем-то со стороны.

12 ноября Черчилль был принят в Парижской Ратуше, где, по его просьбе, присутствовали не только представители муниципального совета, но и Национального совета Сопротивления, Парижского комитета освобождения, а также многие участники августовского восстания. «Я иду на эту встречу, — сказал он мне, — чтобы увидеть настоящих бойцов!» Может быть, при этом он лелеял и надежду встретить там также и противников де Голля. По возвращении со встречи он описал мне то удивление, которое испытал. «Я ожидал, — рассказывал он, — что встречусь с бурлящей и неорганизованной толпой повстанцев. Однако, меня встретили настоящие парламентарии, по крайней мере люди, похожие на них, республиканские гвардейцы в парадной форме отдали мне честь, и меня ввели в зал, заполненный пылкой, но ведущей себя достаточно сдержанно толпой, где ко мне с речами обратились ораторы, явно готовящиеся выставлять свои кандидатуры на выборах. Глядя на Ваших революционеров, вспоминаешь наших лейбористов! Тем лучше для общественного порядка, но все-таки жаль, что все не было так живописно, как хотелось бы». Вечером, после очередного совещания в компании с Иденом и Бидо и ужина в посольстве Великобритании, я повез Черчилля по частям нашей 1-й армии.

Весь день 13 ноября под беспрерывно падающим снегом Черчилль ездил по войскам, он увидел возрождающуюся французскую армию, ее крупные соединения в строю, функционирующие службы, штабы за работой, уверенных в себе генералов; все было готово к наступлению, которое должно было начаться на следующий день. Он был под впечатлением от увиденного и заявил, что он имел все основания доверять Франции более, чем когда бы то ни было.

Но этого чувства доверия Черчилля было недостаточно, чтобы заставить его проводить по отношению к нам политику честного сотрудничества, которая могла помочь возродить Европу и поддержать на Востоке, в Азии и в Африке престиж Запада. Его нынешняя поездка была для нас, быть может, последней возможностью заставить его раскаяться. Я не упустил этого случая и попытался повлиять на него во время бесед, которые мы вели наедине.

Я не уставал повторять Черчиллю: «Вы же видите, Франция встает на ноги. Но, как бы я в нее ни верил, быстро вернуться к своей былой мощи она не сможет. Вы, англичане, со своей стороны, заканчиваете войну в блеске славы. Однако, как бы это ни было несправедливо, Ваше положение в мире может пошатнуться, учитывая Ваши потери и расходы, центробежные силы внутри Британского Содружества и, самое главное, рост сил Америки и России, а скоро и Китая! Наши страны должны занять в этом будущем новом мире свое место, а они одновременно потеряли свою мощь. Если и дальше они будут действовать раздельно, сколько продержится каждая из них? И наоборот, пусть Англия и Франция объединятся и вместе участвуют в урегулировании проблем, которые встанут на повестку дня завтра, тогда их позиция будет достаточно весомой, чтобы без их решения или согласия ничего не предпринималось. Именно эта общая воля должна лежать в основании союза, который Вы нам предлагаете. Если же нет, то зачем подписывать документ, который будет просто двусмысленным?»

«Равновесие в Европе, — добавил я, — гарантированный мир на Рейне, независимость государств на Висле, Дунае и на Балканах, наша поддержка, в рамках содружества, тех народов, которым мы открыли путь к цивилизации во всех частях света, новая форма объединения наций, являющая собой нечто иное, чем поле раздоров для Америки и России, и, наконец, проведение политики, в которой признано главенство человеческого фактора над развитием механизации в обществе, — вот, не так ли, наши основные интересы в недалеком будущем. Так давайте объединимся и будем бороться за эти интересы вместе. Если Вы этого хотите, то я готов на это, а наши народы пойдут за нами. Америка и Россия, погрязшие в своем соперничестве, не смогут нам помешать. Впрочем, мы заручимся поддержкой многих стран и всего мирового сообщества, инстинктивно опасающихся огромных держав. В конце концов, Англия и Франция вместе приступят к строительству нового мира, как уже дважды за последние тридцать лет они вместе выступали во время войны».

Уинстон Черчилль ответил мне: «Я считаю, будьте в этом уверены, что Франция и Великобритания не должны разделяться. Вы сами свидетель тех усилий, которые я предпринимал в наиболее трудное время, чтобы не допустить этого. И сегодня также я предлагаю Вам заключить с нами принципиальный союз. Но в политике, как и в стратегии, лучше всего убеждать сильнейших, чем идти против них. В этом я и пытаюсь преуспеть. У американцев есть огромные ресурсы, которые они не всегда используют по назначению. Я же стараюсь направить их на путь истинный, не забывая при этом, естественно, извлекать пользу для своей страны. Я завязал тесные дружеские отношения с Рузвельтом, и, общаясь с ним, я избрал путь высказывания предположений, подталкивая его в нужном направлении. Что же касается России, то это огромный зверь, давно уже жаждущий добычи. Сегодня невозможно помешать ему рвать ее, тем более что он попал в самую середину стада. Но нельзя дать ему захватить все. Я пытаюсь сдерживать Сталина, у которого, помимо большого аппетита, есть и здравый смысл. И более того, после трапезы наступает время переваривания пищи. Когда придет час переваривать ее, тогда для успокоившихся русских настанет трудное время. Тогда Святому Николаю, возможно, удастся оживить бедных детей, которых людоед посадил в чан для засолки. А пока я участвую во всех делах, не соглашаюсь делать что-либо безвозмездно и даже получаю какие-то дивиденды».

«Что до Франции, — продолжал Черчилль, — то, благодаря Вам, она возрождается. Не торопитесь! Двери уже приоткрываются. Позже они откроются широко. И мы увидим Вас за столом административного Совета. Ничто не помешает нам тогда работать сообща. А до тех пор предоставьте действовать мне!»

Премьер-министр простился со мной 14 ноября и поехал с инспекцией на британский участок фронта. Иден к тому времени уже вернулся в Лондон. Из всего, что они изложили, можно было сделать вывод, что Англия положительно относилась к восстановлению политического престижа Франции и что это отношение сохранится в целях поддержания равновесия, традиций и безопасности, что она желала формального союза с нами. Но также было ясно, что Англия будет вести свою игру, полагая, что сможет самостоятельно лавировать между Москвой и Вашингтоном, ограничивая их требования и одновременно извлекая пользу для себя. Англичане полагали возможным вести переговоры на базе эмпиризма и компромисса по тому мирному будущему, которое мы, французы, хотели помогать строить в соответствии с принципами логики и справедливости, как мы их видели. В конечном счете, они преследовали определенные цели в тех областях, где другие страны еще полностью не утвердились и где британские амбиции могли воспользоваться возможностями маневрирования и экспансии.

Прежде всего это касалось Средиземноморья: Афины, Белград, Бейрут, Дамаск, Триполи уже завтра, по планам британского правительства, должны были в той или иной мере попасть под влияние Англии, ранее опиравшейся на Гибралтар, Мальту, Кипр, Каир, Амман и Багдад. Так должен был быть создан противовес тем уступкам, которые Великобритании пришлось бы сделать для удовлетворения аппетитов русских и капиталистической идеологии американцев. Никакие испытания не меняют характер человека, никакие кризисы не меняют природы государств.

В итоге, в клубе великих держав на почетных местах сидело столько выразителей эгоистичных побуждений, сколько там было записано членов. В Вашингтоне Рузвельт открыл мне цели американской политики, задрапированные идеалистическими лозунгами, но очень практичные по сути. Лондонские руководители продемонстрировали нам свое желание достичь своих чисто британских целей. Впоследствии хозяева Кремля покажут нам, что их единственными интересами были интересы советской России.

Действительно, г-н Богомолов, сразу же по окончании визита гг. Черчилля и Идена, стал торопить меня с поездкой в Москву. Поскольку Франция была свободна и постепенно оживала, а ее правительство снова вернулось в Париж, в мои планы входило установить прямой контакт со Сталиным и его правительством. Итак, я принял его приглашение, а также подготовленную г-ном Молотовым и нашим послом Роже Гарро программу пребывания. Была достигнута договоренность, что я поеду на неделю в советскую столицу в сопровождении Жоржа Бидо. Таким образом, мы могли обменяться мнениями о будущем мирном урегулировании. Вероятно, это также даст возможность каким-то образом возобновить франко-российскую солидарность, которая зачастую недооценивалась и предавалась, тем не менее соответствовала естественному порядку вещей перед лицом как немецкой угрозы, так и попыток англосаксов установить свое господство. Я даже рассматривал проект пакта, по которому Франция и Россия обязались бы действовать сообща в том случае, если вновь появится опасность со стороны Германии. Эта опасность, естественно, могла быть делом отдаленного будущего, но заключение российско-французского договора в ближайшее время могло бы помочь нам участвовать в урегулировании европейских дел.

Перед поездкой в Москву я решил публично заявить о тех целях, которые Франция будет преследовать в будущих переговорах по мирному урегулированию. На заседании Консультативной ассамблеи были открыты дебаты по вопросам нашей внешней политики. Как это принято, ораторы говорили пространными общими фразами с уклоном в идеализм, но не могли сказать ничего конкретного, когда речь заходила о практических целях. Все осуждали гитлеровский режим, но воздерживались от уточнения, что же именно нужно делать с Германией. В адрес наших союзников расточались теплые слова, но от них требовали только дружбы. Все признавали необходимость для Франции занять свое место, но избегали уточнения — каким путем и какими средствами. В заявлении, с которым я выступил 22 ноября, я всего лишь постарался высказать наши цели.

Во-первых, я заметил, что «у нас начинают появляться средства для проведения дипломатической акции, соответствующей тому уровню, на котором находится сейчас Франция». «Почти все правительства других стран, — говорил я, — уже признали правительство Французской Республики. Что же до Германии, то наши пушки в Эльзасе и на других участках в состоянии заставить ее признать нас единственно возможным способом — через победу… С другой стороны, мы принимаем участие в заседаниях Европейской комиссии в Лондоне и Комиссии по итальянским делам… Мы провели с британскими премьер-министром и министром иностранных дел переговоры по широкому ряду вопросов в обстановке открытости и дружелюбия… Мы планируем провести на той же ноте и переговоры с советским правительством в ходе нашей ближайшей поездки в Москву… Мы рассчитываем когда-нибудь в такой же обстановке иметь беседу с президентом Соединенных Штатов Америки». Таким образом я старался показать, что Франция вновь выходила на соответствующий уровень, где снова могла играть приличествующую ей роль.

Эта роль должна была соответствовать ее рангу великой державы. Я настаивал на этом, когда коснулся вопроса о будущей структуре Организации Объединенных Наций и нашего стремления войти в ее правящий орган — Совет Безопасности. «Мы полагаем, — говорил я, — что державы, имеющие возможности действовать в материальном и моральном плане в различных частях света, должны вместе взять на себя обязанность придавать импульс и направлять другие страны… В наших глазах Франция, вне всякого сомнения, является одной из таких держав». Далее я добавил: «Мы готовы, как и раньше, нести нашу долю ответственности, связанную с выполнением этого первоочередного долга. Взамен мы снимаем с себя обязательства по решению вопросов относительно участия в любых мерах в Европе и других частях света, а также по участию в переговорах, в которых мы не имеем равного права голоса со странами, активно в них участвовавшими».

Это прежде всего касалось вопроса о Германии. «Идет ли речь об оккупации немецкой территории, или о внедрении на ней административной системы, или о выборе режима правления в этой стране, или об определении ее границ, или о принятии мер военного, экономического, морального контроля, или же о судьбе народов, которые могут быть отделены от немецкого государства, Франция примет участие в обсуждении этих вопросов, если только ее не отстранят». Я внес уточнение: «Решение по этим вопросам мыслится нами только с той точки зрения, согласно которой оно должно обеспечить элементарную безопасность для всех стран по берегам Рейна, как Франции, так и Бельгии, Голландии, Англии». Но я утверждал, что определение для Германии судьбы обязательно мирного государства, в глазах Франции, является возможностью наконец приступить к плодотворному созиданию общеевропейского единства. «Мы верим в это, — заявил я, — и мы надеемся, что это строительство начнется с конкретных действий, объединяющих три полюса: Москву, Лондон и Париж».

Выразив наше стремление урегулировать с Италией «вопрос о репарации нанесенного нам ущерба» и наше пожелание «в дальнейшем завязать с правительством и народом Италии отношения, позволяющие перейти к открытому примирению», а затем, упомянув о событиях на Тихом океане и нашем решении «принять все возрастающее участие в совместных боевых действиях», о нашем желании «вернуть себе все, что было у нас вырвано врагом», в заключение я сказал следующее: «Вероятно, сейчас сама История предоставляет Франции тот случай, когда народ может выбрать свою судьбу, тем более великую, чем горше были его испытания. Но нам не удастся ни защитить свои права, ни выполнить свой долг, если мы откажемся от возможности стать мощной державой… Несмотря на потери и муки, невзирая на усталость народа, мы должны строить наше могущество! Вот какой отныне должна быть великая цель, к которой Франция должна идти невзирая ни на что!».

Ассамблея встретила горячими овациями мою речь. Все ее члены единодушно проголосовали за повестку дня, куда было внесено одобрение внешней политики правительства. Однако по этому вопросу между «политиками» и мною были разногласия в образе мыслей. Дело не в том, что эти парламентарии, мыслящие категориями вчерашнего или завтрашнего дня, не полностью приняли те конкретные цели, которые я им представил. Но они приветствовали их как бы отстранение и в глубине души были далеки от них. Больше, чем проблемы государства — границы, безопасность, равновесие сил, — их волновали сами доктрины, влияющие на общественное мнение. При этом они в основном ориентировались на те положения, которые были настолько же туманны, насколько волнующе действовали на публику.

Как только провозглашался, например, «близкий триумф справедливости и свободы над раздавленным фашизмом», или «революционная миссия Франции», или «солидарность всех демократических сил», или же «установление мира через сотрудничество народов», вот тогда делегаты становились восприимчивыми ко всему услышанному. Но, как только речь заходила конкретно о Рейнской области, Сааре, Руре, Силезии, Галиции, Леванте, об Индокитае или же мы отказывались поддержать решения, которые союзники хотели вынести без нас; как только мы давали понять, что соединяем с ними судьбу нашей страны, не потому, что Англия — страна с парламентским правлением, Америка — демократическая страна, а Россия — советское государство, но в силу того, что все они борются с нашим врагом, аудитория, оставаясь внимательной и доброжелательной, тут же давала понять различными способами, что я слишком резко освещаю факты. Тем не менее, сама идея моей скорой поездки в Москву и даже возможность заключения пакта вызвала единодушное одобрение членов Ассамблеи. Их отношение было благосклонным в той мере, в какой они хотели видеть в этом не более чем дружеский жест по отношению к союзнику.

24 ноября я улетел в Россию. Со мной были г-н Жорж Бидо, а также генерал Жюэн, гг. Палевски, Дежан и прочие, а г-н Богомолов должен был сопровождать нашу делегацию. Приземлившись в Каире, я нанес визит королю Фаруку. Осторожный, хорошо информированный, отличавшийся живым умом, молодой правитель показал мне, насколько он был обеспокоен положением в Египте. Хотя его страна напрямую не участвовала в международном конфликте, король выразил радость по поводу скорого разгрома гитлеровской Германии. Но он также выразил и опасение, что победа Запада скажется на уже шатком равновесии арабских государств Востока. Он предвидел, что в связи с этим мог пострадать союз Судана и Египта, и более всего опасался, что будет создано еврейское государство в Палестине. Последствия этого для арабов могли быть следующими: разжигание крайнего национализма, тяжелый кризис внешней политики, значительные беспорядки внутри страны.

Король, впрочем, выразил симпатию свою личную и всего народа по отношению к Франции. «Мы уверены в Вашем будущем, — говорил он, — потому что в нем заинтересованы». Когда я заметил ему, что, несмотря на это, его правительство резко реагировало на наши предложения по условиям перехода Сирии и Ливана к независимости, он заявил, улыбаясь: «Это всего лишь политика!» Я знал, что лично он неодобрительно относился к Нахас-Паше, которого англичане навязали ему в качестве премьер-министра. В конце беседы король Фарук уверил меня в своем уважении к французской колонии, содействующей, в первую очередь, развитию его страны.

Следующим этапом нашего путешествия был Тегеран. В столице Ирана царила напряженная атмосфера города, подвергнувшегося тройной оккупации. Британцы, русские и американцы, расталкивая нищую толпу, следили друг за другом, а высшие слои персидского общества в это время предавались унынию. Контрастом этому было выказываемое в образованном обществе высокое уважение к Франции. Я убедился в этом, когда принимал в здании нашей дипломатической миссии многих именитых людей, приглашенных послом Пьером Лафоном.

Шах во время моего визита к нему также продемонстрировал в высшей мере дружеское расположение. С грустью он поведал о том положении, в какое поставило его империю и его самого присутствие трех великих держав, соперничество которых грозило расшатать государственную систему и разорвать целостность страны. Монарх, находившийся в подавленном состоянии, спросил у меня совета. «Вы видите, в каком положении мы находимся, — сказал он. — По Вашему мнению, какую линию поведения я должен выбрать? Вы, который взяли на себя ответственность за судьбу своей страны в самое трудное время, Вы можете мне подсказать».

Я ответил Мохаммеду Реза Пехлеви, что если когда-нибудь перед Ираном вставала необходимость иметь правителя как символ самостоятельности и единства страны, то именно сейчас и более чем когда-либо. Необходимо было, чтобы он ни под каким предлогом не отказывался от трона. «Что касается иностранных держав, — заявил я, — то перед ними Ваше Величество должно стать олицетворением независимости. Вы можете оказаться в положении, когда будете вынуждены терпеть вмешательство в Ваши права. Вы всегда должны громко заявлять свой протест. Если кто-либо из трех оккупировавших стран попытается склонить Вас на свою сторону, Вы должны держаться недоступно, даже если такая позиция приведет к тяжелым последствиям! Суверенитет может тлеть как огонь под пеплом, но если он есть, то пламя рано или поздно возгорится вновь». Я уверил шаха, что как только Франция вернет себе силы и авторитет, она обязательно приложит все усилия, чтобы помочь Ирану добиться ухода войск союзников сразу же после устранения немецкой угрозы для страны. Шах поблагодарил меня, добавив, что высказанное мной личное мнение стало для него моральной поддержкой.

26 ноября мы приземлились в Баку. На аэродроме, выслушав приветствия встречавших нас представителей советской власти, я принял рапорт почетного караула и наблюдал, как красиво — винтовки наперевес, с прекрасной выправкой, чеканя шаг — маршировала рота почетного караула. Да, это была она — вечная русская армия. После встречи на аэродроме, на огромной скорости нас отвезли в город и разместили в доме, где наши хозяева во главе с г-ном Богомоловым проявили к нам крайнюю предупредительность. Но, когда мы выразили желание как можно скорее продолжить нашу поездку, советская сторона заявила, что дальше мы полетим на русских самолетах, поскольку наш экипаж не знает ни маршрута, ни сигналов; затем нам сообщили, что плохая погода в начале зимы делает полет рискованным и, наконец, что для нас зарезервирован специальный поезд, который вскоре прибудет. Короче, мы были вынуждены провести в Баку два дня, которые мы старались заполнить хоть как-то: поездкой в полупустой город, представлением в городском театре, чтением сообщений агентства ТАСС и обедами, отличавшимися неслыханной роскошью и изобилием.

Специальный поезд назывался «великокняжеским», потому что раньше служил великому князю Николаю во время Первой мировой войны. В хорошо оборудованных вагонах на малой скорости, к чему обязывало состояние железных дорог, мы проделали путь за четыре дня. Выходя на станциях, мы оказывались каждый раз окруженными молчаливой, но явно дружелюбной толпой.

Я высказал просьбу проехать через Сталинград — жест уважения к русской армии, одержавшей там решающую победу в войне. Мы увидели полностью разрушенный город в развалинах, но, несмотря на это, довольно много людей самоотверженно работали на улицах, власти на деле осуществляли призыв к восстановлению города. После того, как мы осмотрели поле битвы, наши сопровождающие провели нас на разрушенный металлургический завод, где недавно отремонтированная печь уже выдала первую плавку. А большой завод по производству танков, который мы затем посетили, был уже полностью восстановлен и переоборудован. Когда мы заходили в цеха, вокруг нас собирались рабочие для дружеской беседы. Возвращаясь, мы встретили колонну людей под конвоем вооруженных солдат, — как нам объяснили, это были русские заключенные, работавшие на стройках. Я должен заметить, что, если сравнивать их с «вольными» рабочими, заключенные работали не хуже, но и не лучше и были точно так же одеты. Я передал в городской совет почетный меч, который привез из Франции в дар городу Сталинграду, затем принял участие в банкете, меню которого представляло резкий контраст с нищетой, царившей в городе, после этого мы вернулись в «великокняжеский» поезд. В субботу 2 декабря, в полдень, мы прибыли в Москву.

На перроне вокзала нас встречал г-н Молотов в окружении народных комиссаров, чиновников и генералов. Присутствовал в полном составе и дипломатический корпус. Оркестр сыграл государственные гимны. Перед нами с прекрасной выправкой прошел батальон курсантов. Выйдя из здания вокзала, я увидел собравшуюся на площади большую толпу, откуда неслись в мой адрес приветственные возгласы. Затем я поехал в посольство Франции, где хотел устроить личную резиденцию, чтобы быть вдали от суеты, связанной с ведением переговоров. Бидо, Жуэн и Дежан разместились в здании, предоставленном им советским правительством.

Мы провели в Москве восемь дней. За все это время мы обменялись с русскими множеством идей, информацией и различными предложениями. Бидо и Дежан вместе с Гарро и Лалуа, которые хорошо говорили по-русски, провели ряд встреч с Молотовым и его сотрудниками. Жуэн в сопровождении Пети, руководителя нашей военной миссии, имел длительную беседу с представителями Генерального штаба и его начальником генералом Антоновым. Но, естественно, все основные решения зависели от нашей встречи со Сталиным. Беседуя с ним на различные темы, я вынес впечатление, что передо мной необычайно хитрый и беспощадный руководитель страны, обескровленной страданием и тиранией, но в то же время человек, готовый на все ради интересов своей родины.

Сталина обуревала жажда власти. Жизнь, наполненная подпольной политической деятельностью, а потом интригами и заговорами, научила его прятать свое подлинное лицо и душу, отбросить иллюзии, жалость, искренность, видеть в каждом человеке препятствие или угрозу, он сочетал в своем характере расчетливость, недоверие и настойчивость. Революция, работа в партии и на государственной службе, а также война дали ему возможности и средства подчинять себе или ликвидировать мешающих ему людей. Он добился всего, что имел, используя все уловки марксистской доктрины и рычаги давления тоталитарного режима, выказывая сверхчеловеческую дерзость и коварство.

С тех пор, стоя один перед лицом России, Сталин видел ее загадочной, более сильной и более вечной, чем ее рисовали все теории и политические доктрины. По-своему он любил ее. Она же приняла его как царя и подчинилась большевизму, используя его как средство борьбы с агрессором в войне, которой прежде не было равных. Собрать воедино славянские народы, раздавить германскую агрессию, подчинить своему влиянию Азию, выйти к морским просторам — вот каковы были мечты русской нации, ставшие целью деспота, вставшего во главе государства. Для их достижения необходимы были два условия: сделать страну мощной, современной, а значит, индустриальной державой и, когда наступит время, вовлечь ее в мировую войну. Первое условие было выполнено ценой неслыханных человеческих жертв, лишений и страданий. Сталин, когда я его увидел, завершал выполнение второго условия, стоя посреди могил и развалин. На его счастье, он имел дело с народом до такой степени живучим и терпеливым, что даже страшное порабощение не парализовало до конца его способности и волю. Он располагал землями, настолько богатыми природными ресурсами, что самый разнузданный грабеж не смог их истощить. Он имел союзников, без которых не смог бы победить своего противника, но и они без него не имели на это шансов.

В течение приблизительно пятнадцати часов, что длились в общей сложности мои переговоры со Сталиным, я понял суть его своеобразной политики, крупномасштабной и скрытной одновременно. Коммунист, одетый в маршальский мундир, диктатор, укрывшийся как щитом своим коварством, завоеватель с добродушным видом, он все время пытался ввести в заблуждение. Но сила обуревавших его чувств была так велика, что они часто прорывались наружу, не без особого мрачного очарования.

Наша первая беседа состоялась в Кремле, вечером 2 декабря. Лифт доставил французскую делегацию ко входу в длинный коридор, вдоль которого была выставлена многочисленная охрана. В конце коридора располагалась большая комната, в которой находились стол и несколько стульев. Молотов ввел нас в нее, и тут появился маршал. После обмена обычными любезностями все уселись вокруг стола. Сталин, говорил ли он или молчал, опустив глаза, все время чертил какие-то каракули.

Мы сразу приступили к вопросу о будущем Германии. Никто из присутствующих в комнате не сомневался, что рейх скоро падет под ударами союзнических армий; Сталин подчеркнул, что самые тяжелые из этих ударов были нанесены русскими. Мы быстро пришли к принципиальному согласию о том, что Германию необходимо обезвредить на будущее. Но когда я заметил, что сам факт отдаления друг от друга России и Франции повлиял на разжигание германских амбиций, последующий разгром Франции и, следовательно, вторжение врага на советскую территорию, когда я обрисовал перспективу прямого соглашения между правительствами в Москве и Париже для определения принципов урегулирования, которые они могли бы вместе представить союзникам, Сталин проявил сдержанность. Более того, он стал настаивать на необходимости изучить каждый пункт соглашений с США и Великобританией, из чего я сделал вывод, что у него были все основания рассчитывать на согласие Рузвельта и Черчилля по интересующим его вопросам.

Тем не менее, он спросил меня о гарантиях, которые Франция планировала получить на Западе. Но, когда я заговорил о Рейнской области, Сааре и Руре, он заявил, что по этим пунктам решение может быть принято только на четырехсторонних переговорах. При этом на мой вопрос по поводу восточной границы Германии он ответил категорично: «Исконно польские земли в Восточной Пруссии, Померании и Силезии должны быть возвращены Польше» — «То есть, — спросил я, — граница пройдет по Одеру?» — «По Одеру и Найзе», — уточнил он, — кроме того, граница должна быть исправлена в пользу Чехословакии».

Я заметил, что мы не имели принципиальных возражений по поводу этих территориальных изменений, которые, помимо всего, должны были, в порядке компенсации, позволить уладить вопрос с восточной границей Польши. Но при этом я добавил: «Позвольте мне заметить, если, по-вашему, вопрос с Рейнской областью сейчас решать преждевременно, то получается, что вопрос с границей по Одеру уже решен». Сталин помолчал, по-прежнему рисуя палочки и кружки, потом, подняв голову, сделал мне следующее предложение: «Давайте вместе обсудим франко-русский договор с тем, чтобы обе наши страны могли обезопасить себя от новой немецкой агрессии».

«Мы готовы к этому, — ответил я, — по тем же причинам, что способствовали заключению старого франко-русского альянса и даже, — добавил я не без лукавства, — к подписанию пакта 1935». Сталин и Молотов, задетые за живое, воскликнули, что пакт 1935, подписанный ими и Лавалем, по вине последнего не был выполнен ни по духу, ни по букве. Тогда я указал, что, упоминая договор 1935 и альянс 1892, я хотел подчеркнуть, что перед лицом германской опасности совместное выступление России и Франции соответствовало естественному порядку вещей. Что же до того, каким образом мог быть реализован новый пакт, то я считал, что тяжелый опыт прошлого мог бы послужить уроком руководителям обеих стран. «Что касается меня, — добавил я, — то я не Пьер Лаваль». После чего была достигнута договоренность, что Бидо и Молотов займутся выработкой текста договора.

В течение последующих дней министры обеих стран встречались много раз. Они обменялись проектами договора, которые, впрочем, были очень схожи. В то же время мы были постоянно заняты бесчисленной вереницей приемов, визитов и экскурсий. В частности, на Спиридоновке Молотов устроил завтрак, где присутствовали Деканозов, Литвинов, Лозовский, заместители министра иностранных дел. Был также и Сталин. Во время десерта он поднял бокал и произнес тост в честь заключаемого нами договора. «Речь идет, — воскликнул он, — о настоящем альянсе, а не таком, как с Лавалем!» Мы долго беседовали вдвоем. На мои поздравления по поводу успехов русской армии, войска которой под командованием Толбухина только что продвинулись в глубь территории Венгрии, он возразил: «Это всего лишь несколько городов! Нам нужны Берлин и Вена». Временами он, казалось, расслаблялся, даже шутил. «Должно быть, трудно, — говорил он, — управлять такой страной, как Франция, где весь народ такой беспокойный!» «Да, — отвечал я. — И чтобы это делать, я не могу брать пример с Вас, ведь Вы неподражаемы». Он упомянул имя Тореза, которому французское правительство дало разрешение вернуться в Париж. На мое недовольное молчание маршал заметил: «Не обижайтесь на мою нескромность, я только хочу позволить себе сказать Вам, что я знаю Тореза и, по-моему, он хороший француз. На Вашем месте я бы не стал сажать его в тюрьму». Затем он добавил с улыбкой: «По крайней мере, не сразу!» — «Французское правительство, — ответил я, — относится к французам соответственно тому содействию, какое ожидает от них».

В другой раз наши хозяева предоставили нам возможность восхищаться балетным спектаклем в Большом театре. Также в нашу честь на Спиридоновке был устроен прием с широким размахом, на котором собралось много народных комиссаров, чиновников высокого ранга, генералов, их жен и все представленные в Москве иностранные дипломаты и офицеры союзников.

Нас также привезли в Дом Красной армии на впечатляющий концерт народных песен и танцев. Во время всех этих мероприятий Молотов не покидал нас, он всегда был точен в своих выражениях и крайне осторожен в том, что касалось сущности вопросов. Иногда он оставлял нас на других сопровождающих, например, когда мы присутствовали на службе в церкви Святого Людовика, единственном католическом храме, открытом в столице, или поехали на Воробьевы горы, откуда Наполеон созерцал Москву, посещали выставку трофейного оружия, спускались в метро, ездили на различные заводы, были в военном госпитале и школе радистов. По холодным улицам, скользя по снегу, шли молчаливые и погруженные в себя прохожие. У нас сложилось впечатление, что те русские, люди из толпы или представители элиты, с кем нам удалось пообщаться, горели желанием выказать нам свою симпатию, но при этом их сдерживали запреты, подавлявшие непосредственное проявление чувств.

Мы, французы, старались проявить по отношению к этому великому народу наше дружеское восхищение, используя возможности, предоставляемые на различных встречах и протокольных мероприятиях. В посольстве я устроил обед для целой когорты представителей интеллигенции и писателей, официально признанных советскими властями как «друзья Франции». В их числе, в частности, были Виктор Финк и Илья Эренбург, оба талантливые люди, но использующие свой талант только в заданном направлении и тоне. Среди приглашенных находился также граф Игнатьев, генерал, который в царское время был в Париже военным атташе, а потом долгое время одним из предводителей эмиграции. Годы не сказались на нем, форма сидела на нем удивительно, он блистал великосветскими манерами, но, похоже, стеснялся своей роли. Жан-Ришар Блок, «укрывшийся» в России, представлял мне гостей одного за другим с натянутой любезностью. Все гости, проявлявшие легкое нетерпение и имевшие стесненный вид, походили на чистокровных лошадей в путах. В один из вечеров мы собрали в посольстве всю официальную Москву. Во всех разговорах, казалось, сквозила сердечность, однако чувствовалось, что публика была охвачена каким-то смутным беспокойством, как будто люди нарочно прятали свое «я» за серой посредственностью, которая была всеобщим убежищем.

Тем временем подготовка договора шла с осложнениями. По правде говоря, все мелкие разногласия между проектами Бидо и Молотова могли быть улажены в одну минуту. Но понемногу советская сторона раскрывала свои намерения поторговаться. Сначала они попытались получить над нами перевес, подняв вопрос о ратификации договора. «Учитывая, что Ваше правительство имеет статус временного, кто же у Вас имеет право ратифицировать пакт?» — спросил Молотов у Дежана, а затем у Бидо. В конце концов советский министр иностранных дел повернулся ко мне, тогда я положил конец его сомнениям. «Вы подписали, — сказал я, — договор с Бенешем. Его правительство, насколько мне известно, является временным. Кроме того, оно находится в Лондоне». С этого момента речь о проблеме ратификации больше не заходила.

После этого наступил день настоящих споров. Как мы и ожидали, речь шла о Польше. Желая знать точно, что русские намереваются делать в Варшаве, когда их войска войдут туда, я задал прямой вопрос об этом Сталину во время встречи в Кремле 6 декабря. Вместе со мной там находились Бидо, Гарро и Дежан, со Сталиным были Молотов, Богомолов и прекрасный переводчик Подзеров.

Я напомнил, что во все времена Франция желала независимости Польши и поддерживала ее. После Первой мировой войны мы в значительной степени способствовали ее возрождению. Вне всякого сомнения, политика, проводимая впоследствии Варшавой, в частности, правительства Бека, нас не удовлетворяла и в итоге поставила под угрозу наши отношения, влияя на отдаление от нас СССР. Однако мы считали необходимым, чтобы Польша вновь стала хозяйкой своей судьбы, оставаясь при этом дружественной и к Франции, и к России. Мы были готовы действовать в этом направлении, используя все имеющееся у нас влияние на поляков, как я подчеркнул: «На всех поляков». Я добавил, что решение проблемы границ, в том виде, как ее изложил Сталин, то есть по «линии Керзона» на востоке и по «Одер-Найзе» на западе, казалось нам приемлемым. Но я повторил, что с нашей точки зрения Польша должна была стать действительно независимой. Право выбора будущего правительства принадлежало польскому народу. Он мог сделать это только после освобождения и путем свободных выборов. На тот момент французское правительство поддерживало отношения с польским правительством в Лондоне, которое не прекращало борьбу с немцами. Если когда-либо Франции придется изменить свою политику в этом плане, она сделает это только с согласия всех трех союзников.

Взяв слово в свою очередь, маршал Сталин разгорячился. По его речи, громовой, жалящей, красноречивой, чувствовалось, что «польский вопрос» был центральным в его политике и что он принимал его близко к сердцу. Он заявил, что Россия «резко изменила свое отношение» к Польше, которая веками была ее врагом и в которой отныне она хотела видеть друга. Но для этого необходимо было выполнить некоторые условия. «Польша, — сказал он, — всегда служила немцам коридором для нападений на Россию. Этот коридор нужно перекрыть, и перекрыть его должна сама Польша». Для достижения этих целей перемещение границ на реки Одер и Найзе могло стать решающим, с этого момента польское государство становилось сильным и «демократическим». Поскольку, как заявил маршал, «государство не может быть сильным не будучи демократическим».

Сталин вначале коснулся вопроса о правительстве, которое должно быть установлено в Варшаве. Он говорил об этом резко, слова его были полны ненависти и презрения к «людям в Лондоне», при этом он возносил хвалу Люблинскому комитету, сформированному под эгидой СССР, и утверждал, что в Польше ждут и желают только его. Он обосновывал этот выбор, который, если ему верить, сделал бы польский народ, причинами, явно демонстрировавшими его собственную предвзятость. «В битве, которая освободит их страну, — заявил он, — поляки не видят места для реакционного правительства в Лондоне и армии Андерса. Напротив, они одобряют присутствие и действия Комитета национального освобождения и армии генерала Берлинга. Они знают, что именно по вине агентов лондонского правительства потерпело поражение Варшавское восстание, потому что они начали его с преступным легкомыслием, не проконсультировавшись с советским командованием и в тот момент, когда русские войска не могли вмешаться. Кроме того, Польский комитет национального освобождения приступил к осуществлению аграрной реформы на освобожденной территории, что вызвало горячее одобрение населения. Земли, принадлежавшие эмигрировавшим реакционерам, раздаются крестьянам. Именно отсюда завтрашняя Польша будет черпать свои силы, как это делала Франция во время Великой французской революции».

Сталин затем обратился ко мне: «Вы сказали, что Франция имеет влияние на польский народ. Это действительно так! Но почему Вы не воспользуетесь им, чтобы посоветовать ему правильное решение? Почему вы придерживаетесь той же отстраненной позиции, на которой стояли до сегодняшнего дня Америка и Англия? Я должен заметить, что мы ждем от Вас действий с реалистических позиций и в одном направлении с нами». И затем он добавил, как бы про себя: «Тем более, что Лондон и Вашингтон еще не сказали свое последнее слово». Я ответил: «Я приму к сведению Ваше мнение. Я вижу, что такая позиция может иметь широкие последствия. Но я должен повторить еще раз, что выбор будущего правительства Польши — это дело польского народа, который, по нашему мнению, должен иметь право выразить свою волю через всеобщие выборы». Я ожидал сколько-нибудь бурной реакции маршала, но он, наоборот, улыбнулся и мягко и тихо проговорил: «Ну, мы как-нибудь договоримся».

Желая узнать до конца его намерения, я спросил у Сталина, какую судьбу он предусматривал для Балканских государств. Он ответил, что Болгария, если она примет условия союзников по перемирию, сохранит свою независимость, но «получит заслуженное наказание», и что она тоже должна будет стать «демократической». То же будет и с Румынией. Венгрия была уже готова сдаться союзникам, но немцы, узнав об этом, «я уж не знаю, как, — сказал Сталин, — арестовали венгерского диктатора Хорти». «Если в Венгрии, — добавил маршал, — будет сформировано демократическое правительство, мы поможем ей повернуться против Германии». С Югославией в этом плане проблем не было, «поскольку она объединилась и восстала против фашизма». Сталин с бешенством говорил о Михайловиче, которого, как он думал, англичане прятали в Каире. Что касалось Греции, то «русские туда не вошли, дав место британским войскам и кораблям. Чтобы знать, что происходит в Греции, следует обращаться к британцам».

Как стало ясно на этом совещании, представители СССР были полны решимости поступать по своему усмотрению и действовать своими методами в отношении государств и территорий, которые они уже оккупировали или собирались это сделать. Таким образом, следовало ожидать с их стороны жестокого политического гнета в Центральной Европе и Балканских странах. Было понятно, что в этих вопросах Москва не ждала решительного противодействия Вашингтона и Лондона. И, наконец, можно было догадаться, что Сталин постарается совершить с нами сделку: выторговать наше публичное признание его политики в Польше.

Как в хорошо поставленной драме, где интрига держит зрителя в напряжении, пока все перипетии завязываются в клубок и множатся до момента развязки, так и проблема договора предстала вдруг с неожиданной стороны. Вдруг проявился г-н Черчилль. «Я полагаю, — кратко телеграфировал он маршалу Сталину, — что в связи с визитом генерала де Голля Вы рассчитываете подписать с ним договор о безопасности, аналогичный тому, что Ваше и мое правительства заключили в 1942. В этом случае почему бы нам не подписать трехсторонний договор России, Великобритании и Франции? Я, со своей стороны, к этому готов». Советские представители сообщили нам о предложении англичан, которое они находили удовлетворительным. Но я был с этим не согласен.

Во-первых, мы не могли принять форму обращения, выбранную Черчиллем. Почему он адресовался исключительно к Сталину в вопросе, касающемся Франции в той же мере, что Лондона и Москвы? Тем более, как я полагал, перед лицом немецкой угрозы Россия и Франция должны были заключить между собой отдельный договор, так как именно для них опасность была прямой. История предоставила этому страшное подтверждение! В случае возникновения германской угрозы британское вмешательство могло не произойти в нужное время и в нужном масштабе. Кроме того, Англия не смогла бы ничего предпринять, не получив согласия других государств Британского Содружества, что было бы довольно сложно и заняло бы массу времени. Должны ли в военной ситуации Париж и Москва ждать согласия Лондона, чтобы начать действовать? Наконец, если бы я захотел возобновить и уточнить когда-нибудь существующий договор между французами и англичанами, я бы не начал это, не урегулировав сначала с Лондоном основные пункты послевоенного устройства, по которым соглашения не было: судьбу Германии, Рейнской области, Рура, территориальные вопросы на Востоке и т. д. Короче, мы не одобрили проект трехстороннего договора. С другой стороны, мы полагали, что наступил момент подвести итог переговорам с русскими. Вместе с Бидо, Гарро и Дежаном 8 декабря я отправился в Кремль на последнюю рабочую встречу со Сталиным, Молотовым и Богомоловым.

Я начал с того, что напомнил, каким Франция видела урегулирование судьбы Германии: на левый берег Рейна не должен больше распространяться суверенитет германского государства, отделенные таким образом территории, оставаясь в принципе немецкими, получают автономию и присоединяются к Западной зоне; над Рурским бассейном устанавливается международный контроль; восточная немецкая граница переносится на линию Одер-Найзе. Мы сожалели, что Россия не соглашалась незамедлительно заключить с Францией договор, включающий эти условия, который затем был бы представлен Англии и США. Но наша позиция, независимо от этого, не менялась.

Касательно альянсов, мы полагали, что они должны строиться «в три этажа»: франко-советский договор, обеспечивающий первую степень безопасности; англо-советский договор и договор между Францией и Великобританией на второй ступени; будущий пакт Организации Объединенных Наций, в котором главную роль будут играть США и который явится венцом всех соглашений и последней инстанцией. Я еще раз перечислил причины, по которым мы не согласились принять предложение Черчилля о трехстороннем англо-франко-русском договоре. В конце своей речи я подтвердил наше намерение покинуть Москву утром 10 декабря, как это и было предусмотрено.

Сталин снова не сказал ничего определенного по поводу моих предложений о будущих немецких границах. Он подчеркнул преимущества, которые, по его мнению, мог дать трехсторонний договор, но внезапно его мысль сменила направление. «В конце концов, — воскликнул он, — Вы правы! Я не вижу, почему бы нам не подписать договор вдвоем. Но нужно, чтобы Вы поняли, что Россия крайне заинтересована в «польском вопросе». Мы хотим видеть Польшу дружественной союзникам и абсолютно антигерманской. А это невозможно при правительстве, которое находится в Лондоне и крайне отрицательно относится к русским. И, напротив, мы могли бы договориться с другой Польшей — великой, сильной, демократической. Если Вы разделяете нашу точку зрения, то признайте публично Люблинский комитет и установите с ним официальные отношения. Тогда мы сможем заключить с Вами договор. Кроме того, обратите внимание на то, что мы, русские, признали Польский комитет национального освобождения, что он устанавливает порядок в Польше по мере изгнания оттуда врага нашими войсками, и поэтому Вы должны обращаться именно в этот Комитет по всем вопросам, представляющим для Вас интерес в этой стране, в частности, о судьбе военнопленных и депортированных французов, оставленных там при отступлении немцами. Что касается Черчилля, то я телеграфирую ему о том, что его проект не был принят. Он, конечно, будет обижен, но ничего страшного, он сам задевал меня довольно часто».

С этого момента все стало ясно. Я недвусмысленно заявил Сталину, что Франция была готова заключить с Россией договор о безопасности, что она относилась к Люблинскому комитету вполне доброжелательно, но не могла ни признать его в качестве правительства Польши, ни поддерживать с ним официальные отношения. Практические вопросы, касающиеся французских военнопленных, могут быть постепенно решены через обычного представителя, которого мы пошлем в Люблин и у которого не будет дипломатического статуса. Я добавил: «Франция и Россия имеют общий интерес в появлении независимой Польши — единого, сильного и имеющего реальный вес на мировой арене государства, а не искусственного образования, к которому Франция, со своей стороны, не испытывала бы доверия. По нашему мнению, вопрос о будущем польском правительстве должен решаться самими поляками после освобождения страны и с согласия всех четырех союзников». Сталин не сделал по этому поводу никакого нового замечания. Он только любезно сказал, что будет рад снова встретиться с нами на следующий день на обеде, который он даст в нашу честь.

Весь день 9 декабря царила довольно тяжелая атмосфера. Молотов подтвердил Бидо, что для заключения договора необходимо выполнить условие, поставленное Сталиным. И даже больше! Он дошел до того, что передал ему текст проекта договора между французским правительством и Люблинским комитетом, по которому Париж официально признавал Польский комитет национального освобождения. Русские даже предложили свои услуги в составлении текста коммюнике с сообщением этой новости по всему миру. Министр иностранных дел Франции, естественно, довел до сведения советского народного комиссара, что это предложение было неприемлемо. Что касается меня, то я объяснял такие действия наших партнеров не только желанием видеть Францию на своей стороне в «польском вопросе», но и тем мнением, которое у них сложилось о наших намерениях. Они твердо были уверены, что, несмотря на мои слова, мы более всего жаждали подписать в итоге договор, без которого генерал де Голль рисковал по возвращении в Париж попасть в неловкое положение. Но в этом заключалась их ошибка, и я был решительно настроен показать им это.

Тем временем представители Люблинского комитета, прибывшие за несколько дней до этого из Галиции, все чаще обращались в посольство Франции с просьбой быть принятыми генералом де Голлем «для ознакомления». Два месяца назад они были приняты гг. Черчиллем и Иденом во время визита последних в Москву, а также встретились с г-ном Миколайчиком, главой польского правительства в Лондоне, и многими из его министров, приехавших в СССР по просьбе англичан и советской стороны. У меня не было оснований отказать им в визите. Их пригласили в посольство и провели ко мне 9 декабря во второй половине дня.

Там, в частности, были: г-н Берут, их президент, г-н Осубка-Моравский, представитель по «иностранным делам», и генерал Роля-Жимерский (маршал Польши, Главнокомандующий Войска Польского), ответственный за «национальную оборону». В ходе беседы у меня создалось об их группе довольно посредственное впечатление. Я выразил глубокую симпатию, которую Франция испытывает к их стране, перенесшей столько испытаний и не переставшей бороться против Германии, высказал пожелание французского правительства видеть возрожденную Польшу, независимую, дружественную Франции и ее союзникам, надежду на установление согласия между поляками для восстановления государственной власти. Потому, как они отвечали мне, было видно, что они полностью поглощены своими распрями и амбициями, подчиняются требованиям коммунистической партии, к которой явно принадлежат сами, и нацелены повторять приготовленные для них речи.

Г-н Берут ничего не сказал о войне. Он говорил об аграрной реформе, что он ожидал от нее с политической точки зрения, и рассыпался в горьких упреках в адрес «эмигрантского» правительства в Лондоне. Г-н Осубка-Моравский любезно заявил, что Польша, бывшая во все времена другом Франции, остается им сейчас более чем когда бы то ни было. Также он высказал пожелание в тех же выражениях, что употребляли Сталин и Молотов на эту тему, чтобы был подписан договор между Польским комитетом и французским правительством, чтобы был осуществлен обмен дипломатическими представителями и опубликовано совместное коммюнике с этим сообщением. Генерал Роля-Жимерский сообщил, что Комитет освобождения имел под своим началом 10 хорошо экипированных дивизий и выразил полное доверие советскому командованию. Несмотря на мои попытки подтолкнуть его к этому, он не сделал ни единого намека на действия польской армии в Польше в 1939, во Франции в 1940, в Италии, Франции, Нидерландах в 1944, ни на бои, которые вело польское национальное Сопротивление. Между стереотипными речами моих собеседников и тем, как «Правда» ежедневно трактовала «польский вопрос», было слишком много общего, чтобы я был расположен признать независимую Польшу в Люблинском комитете.

Я сказал гг. Беруту, Моравскому и Жимерскому, что французское правительство было готово направить офицера Кристиана Фуше для урегулирования на контролируемой ими территории практических вопросов, интересующих французскую сторону, в частности, по нашим военнопленным. Мы не были против присутствия в Париже члена их организации, который мог бы заниматься аналогичными делами, если бы в этом была необходимость. Но мы имели официальные отношения, как и почти все союзники, с польским правительством, находящимся в Лондоне, и мы не предусматривали подписания ни соглашения, ни протокола, ни обмена дипломатическими представителями с Комитетом освобождения. Я должен сказать, что г-н Осубка-Моравский после этого заявил, не без достоинства, что в таком случае лучше было бы отложить поездку Фуше в Люблин. «Как вам будет угодно!» — ответил я. После чего посетители отбыли.

Между тем, по моему приглашению, ко мне прибыли гг. Аверелл Гарриман, посол Соединенных Штатов, и Джон Бальфур, поверенный в делах Великобритании. Я считал необходимым поставить их в известность обо всем, происходящем между нами и советской стороной, и информировать их о том, что мы не признали Люблинский комитет. Казалось, они были удовлетворены этим. Гарриман, тем не менее, сказал мне: «Что касается нас, американцев, то мы приняли решение доверять Москве». С одной стороны, услышав об этом, а с другой стороны, зная, что дал мне понять Сталин относительно изменения позиции США и Британии в «польском вопросе», я предложил обоим дипломатам сообщить от моего имени гг. Рузвельту и Черчиллю, что если когда-либо они изменят свое отношение к этой проблеме, то я ожидаю, что они предупредят меня об этом так же незамедлительно, как я всегда поступаю по отношению к ним.

В течение этого дня, посвященного дипломатическому фехтованию, был один волнующий час, когда я произвел смотр летчиков полка «Нормандия-Неман». Сначала мы договорились с русскими, что я проинспектирую полк в районе Инстербурга, где он действовал. Но, как и во время путешествия Баку — Москва, наши союзники попросили меня отказаться от полета в связи с плохой погодой. С другой стороны, поездка туда и обратно по железной дороге заняла бы три дня и три ночи. Тогда Сталин, узнав об этом, дал приказ привезти в Москву на поезде весь полк. Так я смог поприветствовать этот прекрасный полк — единственные вооруженные силы Запада, сражавшиеся на русском фронте, — и познакомиться с каждым из них, столь доблестно служившим делу победы. Я воспользовался их личным присутствием, чтобы наградить многих из полка, а также русских генералов и офицеров, приехавших с фронта по этому случаю.

Когда нам нужно было отправляться на обед, который давал Сталин, переговоры по-прежнему находились на мертвой точке. До последнего момента русские настойчиво пытались получить от нас, по меньшей мере, коммюнике об установлении официальных отношений между французским правительством и Люблинским комитетом, которое было бы опубликовано одновременно с сообщением о заключении франко-русского договора. Мы не пошли на это. Если я был полон решимости не возлагать на Францию ответственность за порабощение польского народа, то не потому, что питал иллюзии насчет практических последствий этого отказа. Совершенно ясно, что у нас не было средств помешать СССР выполнить свой план, чему будут попустительствовать Америка и Великобритания. Однако, хотя Франция в настоящее время имела мало политического веса, в будущем позиция, которую она заняла сейчас, могла стать решающей. Будущее длится долго. Однажды может произойти все, что угодно, и акт во имя сохранения чести и достоинства может в итоге обернуться хорошим размещением политического капитала.

Сорок человек русских — народные комиссары, дипломаты, генералы, чиновники высокого ранга, — все в блестящей военной форме, собрались в зале Кремля, куда вошла и французская делегация. Присутствовали также посол Соединенных Штатов и британский поверенный в делах. Мы поднялись по монументальной лестнице, вдоль которой висели те же картины, что и при царе. На них были изображены ужасающие сюжеты: битва на Иртыше, Иван Грозный, убивающий своего сына, и т. д. Маршал пожал всем руки и провел гостей в обеденный зал. Стол ослеплял немыслимой роскошью, был подан потрясающий обед.

Сталин и я сидели рядом и урывками переговаривались. Г-н Подзеров и г-н Лалуа дословно переводили реплики по мере ведения разговора. Наш разговор касался военных действий на настоящий момент, жизни, которую мы оба вели при исполнении наших обязанностей, нашей оценки врагов или союзников. О договоре речь не шла. Правда, маршал равнодушным тоном спросил, какое впечатление произвели на меня люди из Люблинского комитета, на что я ответил, что они показались мне действенной организацией, но никак не выразителем надежд и чаяний свободной Польши. Сталин вел прямые и простые разговоры. Он старался казаться простым человеком с зачатками культуры, произнося по поводу сложнейших проблем суждения, полные нарочито примитивного здравомыслия. Он ел все подряд и много и наливал себе по полному бокалу крымского вина, перед ним ставили все время новые бутылки. Сквозь маску добродушия в Сталине был виден беспощадный боец. Впрочем, русские, сидевшие вокруг стола, были напряжены и внимательно за ним наблюдали. С их стороны в отношении Сталина читались явные подчинение и страх, с его — молчаливая и бдительная властность, такими виделись со стороны отношения главного советского политического и военного штаба с этим руководителем, по-человечески одиноким.

Вдруг картина изменилась. Настал час тостов. Сталин стал разыгрывать потрясающую сцену. Во-первых, он произнес теплые слова в честь Франции и любезные — в мой адрес. Я ответил в том же духе в адрес его и России. Затем он поприветствовал Соединенные Штаты и президента Рузвельта, потом Англию и г-на Черчилля и выслушал с серьезным видом ответы Гарримана и Бальфура. Он выказал уважение Бидо, Жуэну, каждому из присутствующих французов, французской армии, полку «Нормандия-Неман». Выполнив все эти формальности, он приступил к главному театрализованному действу.

Тридцать раз Сталин поднимался, чтобы выпить за здоровье присутствующих русских. Каждый раз он поднимал тост за одного из них. Молотов, Берия, Булганин, Ворошилов, Микоян, Каганович и т. д., народные комиссары, были первыми, к кому обратился маршал, которого здесь называли Хозяин. Затем он перешел к генералам и чиновникам. Говоря о каждом из них, Сталин с пафосом указывал на его заслуги и его должность. При этом он постоянно превозносил величие России. Например, он восклицал в адрес командующего артиллерией: «Воронов! За твое здоровье! Ведь ты отвечаешь за развертывание на полях сражений наших артиллерийских установок. Благодаря этим установкам мы крушим врага вдоль и поперек по всей линии фронта. Давай! Смелей со своими пушками!» Обращаясь к начальнику штаба Военно-морского флота: «Адмирал Кузнецов! Не все знают, на что способен наш флот. Потерпи! Однажды мы покорим все моря!» Окликнув авиаконструктора Яковлева, разработавшего прекрасный истребитель «Як»: «Приветствую тебя! Твои самолеты прочесывают небо. Но нам нужно еще больше самолетов и еще лучше! Тебе их делать!» Иногда Сталин смешивал похвалу с угрозой. Он взялся за Новикова, начальника штаба Военно-воздушных сил: «Ты применяешь в деле наши самолеты. Если ты их применяешь плохо, ты знаешь, что тебя ждет!» Указывая пальцем на одного из своих помощников, он сказал: «Вот он! Начальник тыла. Его задача доставлять на фронт технику и людей. Пусть постарается как надо! А то повесим, как это у нас в стране принято». В конце каждого тоста Сталин кричал: «Иди сюда!» каждому, к кому он обращался. Тот, встав с места, подбегал, чтобы чокнуться своим бокалом с бокалом маршала, под взглядами других русских, напряженных и молчаливых.

Эта трагикомичная сцена была разыграна с целью произвести впечатление на французов, выставить напоказ советскую мощь и власть того, кто всем здесь управлял. Присутствуя при этом, я менее чем когда-либо был склонен участвовать в жертвоприношении Польши. После обеда в салоне я холодно рассматривал целый сонм настойчивых дипломатов, сидящих вокруг Сталина и меня: Молотов, Деканозов и Богомолов — с одной стороны, Бидо, Гарро и Дежан — с другой. Русские опять начали обсуждать вопрос о признании Люблинского комитета. Но, поскольку для меня он уже был решен и я дал это понять, очередная дискуссия по этой проблеме казалась мне бессмысленной. Более того, зная склонность мастеров дипломатии вести переговоры несмотря ни на что, даже в ущерб политическим целям, я опасался, что в пылу этого затянувшегося совещания наша команда сделает пагубные уступки по условиям желанного для русских договора. Конечно, исход дела был необратим, поскольку я принял решение, но было бы досадно, если бы французская делегация продемонстрировала недостаточную сплоченность.

Поэтому я подчеркнуто делал вид, что не заинтересован в обсуждении, проводимом этим ареопагом. Видя это, Сталин поднял ставку. «Ах, эти дипломаты, — воскликнул он, — такие болтуны! Чтобы заставить их замолчать, есть только одно средство: расстрелять их из пулемета. Булганин! Принеси один!» Затем, оставив переговаривающихся, окруженный многочисленными помощниками, он повел меня в соседний зал посмотреть советский пропагандистский фильм, снятый в 1938. Фильм довольно наивный, в нем показывали, как немцы предательски напали на Россию. Но вскоре подъем русского народа, храбрость его армии и доблесть его генералов заставили их отступить. Затем немцы в свою очередь были захвачены. После этого по всей Германии началась революция. Она победила в Берлине, где на развалинах фашизма и благодаря помощи Советов началась эпоха мира и процветания. Сталин смеялся, хлопал в ладоши. «Я боюсь, — сказал он, — что конец этой истории не нравится господину де Голлю». Я возразил, немного раздраженный: «Ваша победа в любом случае мне нравится. Кроме того, между вами и немцами в начале настоящей войны все происходило не так, как в фильме».

Между тем, я подозвал к себе Жоржа Бидо и спросил его, готовы ли Советы подписать договор. Министр иностранных дел ответил мне, что все зависело от нашего согласия на подписание совместного заявления французского правительства и Польского комитета, заявления, которое должно было быть опубликовано одновременно с коммюнике по поводу франко-русского договора. «В таком случае, — заявил я Бидо, — бесполезно и неприлично бесконечно затягивать переговоры. Я должен прекратить их». В полночь фильм закончился и зажегся свет, я встал и сказал Сталину: «Я оставляю Вас. Я уезжаю тотчас же поездом. Не знаю, как благодарить Вас и советское правительство за то, какой прием Вы оказали нам в Вашей мужественной стране. Мы обменялись информацией о наших точках зрения, мы достигли согласия в основном: Франция и Россия будут вместе продолжать войну до полной победы. До свидания, господин маршал!» Сталин сначала, казалось, не понял. «Оставайтесь, — прошептал он, — сейчас будет другой фильм». Но я уже протянул ему руку, он пожал ее и дал мне уйти. Я пошел к двери, прощаясь с присутствующими, у которых был ошеломленный вид.

Прибежал бледный г-н Молотов и проводил меня до машины. Ему я тоже выразил удовлетворение моим пребыванием в России. Он что-то невнятно проговорил, не пытаясь скрыть свое замешательство. Вне всякого сомнения, советский министр был глубоко огорчен провалом замысла, который так упорно пытался осуществить. Теперь же для смены тактики у него оставалось слишком мало времени до отъезда французов. Признание Люблинского комитета Парижем явно не удалось. Да и помимо этого, при сложившемся положении вещей, была большая вероятность того, что де Голль вернется во Францию, не заключив договора. Каковы будут последствия такого завершения дела? И не его ли Сталин обвинит в неудаче? Я же, приняв твердое решение взять над ним верх, спокойно возвращался в посольство Франции. Видя, что Бидо не последовал за мной, я послал за ним с приглашением вернуться. Мы оставили Гарро и Дежана, они могли вести разговор о возможных контактах, полезных, но ни к чему нас не обязывающих.

В глубине души я не сомневался в исходе дела. Действительно, к 2 часам утра прибыл Морис Дежан с отчетом о новых условиях. После длительной беседы Сталина с Молотовым русские объявили, что касательно отношений Парижа с Люблинским комитетом они готовы удовлетвориться подписанием более нейтрального текста заявления. Тогда Гарро и Дежан предложили такую редакцию текста: «По соглашению между французским правительством и Польским комитетом национального освобождения, г-н Кристиан Фуше направляется в Люблин, г-н X… направляется в Париж». На это г-н Молотов заметил, что «если генерал де Голль примет такое решение по «польскому вопросу», франко-русский договор будет подписан немедленно».

Я, разумеется, отказался от любого упоминания о «соглашении» между нами и Люблинским комитетом. Единственная новость, соответствующая действительности и политике Франции, будет заключаться в следующем: «Майор Фуше прибыл в Люблин». Дежан сообщил это Молотову, который, снова переговорив со Сталиным, дал нам знать, что он удовлетворен нашим предложением. Однако он упорствовал касательно даты публикации сообщения о приезде Фуше в Люблин. Советский министр настаивал, что это должно быть сделано одновременно с объявлением о подписании франко-русского договора, то есть через двадцать четыре часа. Но именно этого совпадения по времени я как раз стремился избежать, о чем категорически ему заявил. Наступило уже 10 декабря, день подписания договора, а приезд Фуше в Галицию будет объявлен самое раннее 28 числа. На этом мы и договорились.

Тем временем Бидо отправился в Кремль для подготовки с нашими партнерами окончательного текста договора. Когда мне передали текст, я полностью его одобрил. В нем было оговорено, что обе стороны брали на себя обязательство продолжать войну до полной победы, не заключать сепаратный мир с Германией и впоследствии совместно разработать меры для предотвращения возникновения новой угрозы со стороны Германии. Было также указано, что обе страны будут участвовать в создании Организации Объединенных Наций. Срок действия договора составлял двадцать лет.

Мне сообщили, что последние приготовления к подписанию договора проходили в комнате соседней с теми, где продолжали находиться приглашенные на званый вечер. В эти тяжелые часы Сталин постоянно был в курсе переговоров и решал вопросы по мере их возникновения. Но это не мешало ему обходить залы, беседовать, говорить тосты и выпивать со всеми. В частности, его вниманием был отмечен полковник Пуйад, командующий полком «Нормандия-Неман». В конце концов мне сообщили, что все готово для подписания договора, которое должно было состояться в кабинете г-на Молотова. Я прибыл туда в 4 часа утра.

Церемония подписания прошла с некоторой торжественностью, молча и без всяких просьб работали русские фотографы. Министры иностранных дел обеих стран, окруженные двумя делегациями, подписали экземпляры договора, составленные на французском и русском языках. Сталин и я держались позади них. «Таким образом, — сказал я ему, — вот договор и ратифицирован. В этом плане, я надеюсь, Вы можете больше не беспокоиться». Затем мы пожали друг другу руки. «Это нужно отметить!» — воскликнул маршал. Мгновенно были накрыты столы, и начался ужин.

Сталин показал прекрасную игру. Спокойным голосом он сделал мне комплимент: «Вы хорошо держались. В добрый час! Я люблю иметь дело с человеком, который знает, чего хочет, даже если его взгляды не совпадают с моими». По контрасту с неприятной сценой, которую он разыграл за несколько часов до этого, поднимая нарочито пышные тосты за своих соратников, теперь Сталин говорил обо всем отстранение и равнодушно, как будто рассматривал всех прочих, войну, Историю и себя самого с безмятежных высот. «В конце концов, — говорил он, — победителем оказывается только смерть». Он жалел Гитлера: «Несчастный человек, ему не выпутаться». На мое приглашение; «Приедете ли Вы к нам в Париж?» — он ответил: «Как это сделать? Ведь я уже стар. Я скоро умру».

Он поднял бокал в честь Франции, «которая теперь имела решительных, несговорчивых руководителей и которой он желал быть великой и сильной, потому что России нужен великий и сильный союзник». Наконец, он выпил за Польшу, хотя в зале не было ни одного поляка, как будто хотел показать мне свои намерения. «Цари, — сказал он, — вели плохую политику, когда хотели властвовать над другими славянскими народами. У нас же новая политика. Пусть славяне везде будут свободны и независимы! Так они станут нашими друзьями. Да здравствует Польша — сильная, независимая, демократическая! Да здравствует дружба Франции, Польши и России!» Он посмотрел на меня: «Что Вы об этом думаете, г-н де Голль?» Слушая Сталина, я мысленно измерял пропасть, которая в СССР разделяла слова и дела. Я ответил: «Я согласен с тем, что г-н Сталин сказал о Польше», и подчеркнул еще раз: «Да, я согласен с тем, что он сказал».

Прощание вылилось, как это любил Сталин, в излияния. «Рассчитывайте на меня», — заявил он. «Если у Вас или у Франции возникнет в нас нужда, мы разделим с Вами все вплоть до последнего куска хлеба». Внезапно, увидев рядом с собой Подзерова, русского переводчика, который присутствовал на всех переговорах и переводил все речи, маршал резко сказал ему с мрачным видом: «А ты слишком много знаешь! Очень хочется отправить тебя в Сибирь». Я вышел из комнаты со своими сотрудниками. Обернувшись на пороге, я увидел Сталина, сидящего в одиночестве за столом. Он опять принялся за еду.

Наш отъезд из Москвы состоялся в то же утро. Обратный путь опять лежал через Тегеран. В дороге я задавал себе вопрос: как общественное мнение во Франции воспримет договор с Кремлем, принимая во внимание изменения, происшедшие во франко-русском альянсе, и пропагандистскую войну против коммунизма, сильно повлиявшую на наши отношения. Во время пребывания в Тегеране мне был дан первый знак. Посол Лекюйер представил мне французскую колонию, впервые сплотившуюся в едином порыве, тогда как во время моих предыдущих визитов в 1941 и 1942 она разделялась во мнениях. Там, как затем и везде, самым сильным чувством было ощущение успеха.

Следующим этапом был город Тунис, где беем во дворце Бардо был дан большой прием в мою честь. Рядом с этим мудрым властителем, встречаясь с высокопоставленными тунисцами во дворце, полном воспоминаний о славном историческом прошлом, я увидел, как проявило себя молодое тунисское государство. Государственный строй, подготовленный нашим протекторатом, вскоре при поддержке Франции уже мог бы держаться на собственных крыльях. 16 декабря мы уже были в Париже.

Там все были полностью удовлетворены подписанием договора. Общественность видела в этом знак нашего возвращения в ряды великих держав. Политические круги расценивали подписание договора как звено в цепи, связывающей Объединенные Нации. Некоторые мастера — или маньяки — политических махинаций нашептывали, что договор стоило бы подкрепить соглашением по поводу французской коммунистической партии, относительно снижения ее активности в политической и общественной борьбе и ее участия в восстановлении страны. В целом, по различным причинам, мнение о договоре с Москвой было везде положительным. Консультативная ассамблея также дала ему высокую оценку. 21 декабря Бидо открыл прения докладом по условиям договора. Я выступил с заключительным словом, продемонстрировав «какой была раньше, какой является сейчас и какой будет идея франко-русского альянса, который мы только что заключили».

Однако всеобщая эйфория не могла отвлечь мои мысли от тех осложнений, которые я предугадал в ходе ведения переговоров в Москве. Следовало ожидать, что СССР, США и Великобритания заключат между собой сделку, в которой вполне могли пострадать права Франции, свобода народов и равновесие в Европе. Действительно, в начале января, без какого-либо уведомления по дипломатическим каналам Франции, англо-американская пресса объявила, что со дня на день состоится конференция гг. Рузвельта, Сталина и Черчилля. Эта «тройка» решит, что делать с Германией после того, как Рейх «безоговорочно капитулирует», выработает свою политику относительно народов Центральной Европы и стран Балканского полуострова и, наконец, проведет подготовку к созыву Ассамблеи для создания Организации Объединенных Наций.

То, что Францию не пригласили на это совещание, было мне, вне всякого сомнения, неприятно, но нисколько меня не удивило. Какие бы ни были наши успехи на пути, ведущем Францию к достойному ее положению на международной арене, я слишком хорошо знал, откуда нам пришлось начинать, чтобы считать, что мы уже достигли цели. Впрочем, решение «большой тройки» о нашем исключении из игры, по всей видимости, должно было иметь внешнее проявление, что сыграло бы нам на руку. Ведь ситуация уже была такова, что Францию не могли больше держать в стороне от готовящихся действий. Что бы гг. Рузвельт, Сталин и Черчилль ни решили по поводу Германии и Италии, для осуществления своих решений они будут вынуждены спросить согласия генерала де Голля. Что же касалось Вислы, Дуная и Балкан, то США и Великобритания, вне всякого сомнения, оставят их в распоряжение Советов. Но тогда весь мир заметит связь между отстранением Франции от решения мировых проблем и новым расколом Европы. Я решил, что наконец-то настало время заявить, что Франция больше не допустит подобного обращения с ней, и решил воспользоваться этой исключительной возможностью.

По правде говоря, из «большой тройки» только один был против нашего присутствия. Чтобы дать нам это понять, британцы и русские воспользовались официальными каналами информации. Я, естественно, не верил, что маршал Сталин, знающий мою позицию в «польском вопросе», и г-н Черчилль, явно рассчитывающий получить от своих партнеров карт-бланш на Востоке, горячо настаивали на том, чтобы генерал де Голль принимал в этом участие. Однако я не сомневался, что недвусмысленный отказ сотрудничать с нами исходил от президента Рузвельта. Он сам, впрочем, счел своим долгом объясниться. Он направил в Париж с этой целью в качестве «специального представителя» своего первого советника и личного друга Гарри Хопкинса.

Он прибыл за несколько дней до открытия Ялтинской конференции. Я принял его 27 января. Хопкинс, в сопровождении посла Кеффри, имел задание заставить нас «проглотить пилюлю». Но так как он был умным и дипломатичным человеком, то начал с главного и попросил разрешения приступить к фундаментальному вопросу франко-американских отношений. Именно так на самом деле возможно было развеять недоразумения. Хопкинс объяснился очень откровенно. Он сказал: «Между Парижем и Вашингтоном существуют затруднения. Однако война близится к концу. Будущее мира в определенной степени будет зависеть от взаимодействия Соединенных Штатов и Франции. Как помочь выйти их отношениям из того тупика, в котором они находятся?»

Я спросил Хопкинса, какова была, по мнению Америки, причина плохих отношений между двумя странами. «Причина эта, — ответил он мне, — прежде всего в том, что мы были ошеломлены и разочарованы, когда мы увидели в 1940 разгром Франции, а затем ее капитуляцию. Тот образ силы и мужества, который давно сложился у нас в отношении Франции, был разрушен в одно мгновение. Добавьте к этому следующее: те из крупных французских политических и военных деятелей, каждому из которых мы в свое время выказывали доверие, потому что для нас они символизировали ту Францию, в которую мы верили, не повели себя — и это меньшее, что можно сказать, — соответственно нашим ожиданиям. Не ищите других скрытых причин такого отношения моего правительства и народа к Вашей стране. Полагая, что Франция больше не та, какой была, мы не убеждены, что она может играть одну из ведущих ролей в послевоенном мире».

«Да, это верно, появились Вы, генерал де Голль, вокруг Вас сформировалось французское Сопротивление, силы которого вступили в борьбу с нашим общим врагом, вся Франция восторженно приветствует Вас и признает Ваше правительство. Но поскольку у нас вначале не было никаких оснований верить в это чудо, а затем Вы сами стали живым доказательством нашей ошибки, и, наконец, поскольку Вы не церемонились с нами, до сегодняшнего дня мы не очень благосклонно относились к Вам. Но мы воздаем должное тому, что Вы сделали, и рады видеть, как возрождается Франция. Однако как мы можем забыть то, что пережили из-за нее? С другой стороны, зная политическую неустойчивость, подтачивающую французское государство, какие могут быть у нас основания думать, что генерал де Голль еще долго будет в состоянии возглавлять страну? Разве мы не имеем права с осторожностью относиться к тому, что можно ожидать от Франции в деле несения вместе с нами ответственности за завтрашний мир?».

Слушая Гарри Хопкинса, я как будто вновь слышал слова президента Рузвельта, которые он сказал мне о Франции в Вашингтоне, за шесть месяцев до этих событий. Но тогда еще не было Освобождения. Я сам и мое правительство располагались в Алжире. У американцев еще оставался предлог, чтобы усомниться в настроениях во французской метрополии. Теперь же все прояснилось. Всем было известно, что наш народ принимал участие в борьбе и хотел принять участие в победе, все могли определить, чего стоила наша возрождающаяся армия. Я укрепился в Париже, и народ горячо поддержал меня. Но убедило ли это США в том, что Франция способна вновь стать великой державой? Действительно ли они хотели ей в этом помочь? Вот какие вопросы, с французской точки зрения, решали настоящее и будущее наших отношений с Америкой.

Я заявил специальному посланнику президента Рузвельта: «Вы уточнили почему, по Вашему мнению, ухудшились наши отношения. Я объясню Вам, что с нашей стороны привело к такому же результату. Опустим эпизодические и маловажные трения, связанные с ненормальными условиями, в которых развивался наш союз. Для нас главное заключается в следующем: при той смертельной опасности, в которой мы, французы, находимся с начала века, у нас не сложилось впечатление, что США считают свою судьбу связанной с судьбой Франции, что они хотят видеть ее великой и сильной, что они делают все, что могли бы, если бы хотели ей помочь остаться или вновь стать таковой. Может быть, действительно мы этого не стоим. В этом случае Вы правы. Но, возможно, мы снова поднимемся во весь рост. И тогда вы поймете, что ошибались. В любом случае, такое отношение заставляет нас отдалиться от вас».

Я напомнил, что несчастье 1940 было конечным результатом тяжких испытаний, обрушившихся на французов. Однако во время Первой мировой войны Соединенные Штаты вмешались лишь после трех лет борьбы, в которой мы изнемогали под ударами немецких агрессоров. США вступили в войну только потому, что их торговля страдала от немецких подлодок, и сначала попытались добиться компромиссного мира, при котором Франция не возвратила бы себе даже Эльзас и Лотарингию. После поражения Рейха американцы отказали Франции в гарантиях безопасности, которые ей официально пообещали, попытались надавить на нее, чтобы заставить отказаться от территориальных завоеваний и причитающихся ей репараций, и, наконец, оказали Германии всю необходимую помощь для восстановления ее мощи. «Результатом, — сказал я, — стал Гитлер».

Я напомнил о позиции невмешательства, которую выдерживали Соединенные Штаты, когда Третий рейх предпринял попытку подчинить Европу; о нейтралитете, которым они отгородились, когда Франция просила помощи и была разгромлена в 1940; об официальном отказе Франклина Рузвельта в ответ на призыв французского правительства, тогда как было бы достаточно простого обещания помощи, неофициального и неопределенного, чтобы подтолкнуть нашу государственную власть продолжать войну; о поддержке, длительное время оказываемой Вашингтоном французским руководителям, подписавшим капитуляцию, и грубых отказах тем, кто продолжал бороться. «Правда, — добавил я, — вы были вынуждены вступить в войну, потому что в Перл-Харборе японцы, верные союзники немцев, отправили на дно ваши корабли. Колоссальные усилия, которые вы предпринимаете с тех пор, сейчас обеспечивают победу. Будьте уверены, что Франция высоко это ценит. Она никогда не забудет, что без вас ее освобождение было бы невозможно. Тем не менее, пока Франция еще не достигла своего былого могущества, она не может не видеть, что Америка считает ее союзником «второго сорта». Доказательством этого служит тот факт, что Вашингтон поставляет вооружение французской армии в ограниченных количествах. Другим доказательством этого служит то, что Вы сами только что мне сказали».

«Вы разъяснили, — заметил г-н Гарри Хопкинс, — проблемы прошлого резко, но точно. Теперь Америка и Франция стоят перед лицом будущего. Еще раз поговорим о том, как быть, чтобы отныне они действовали вместе и при полном взаимном доверии?» — «Если таковы, — ответил я, — намерения Соединенных Штатов, то я не могу понять, как они берутся вершить судьбу Европы без Франции. Я тем более не могу это понять, что, постаравшись не допустить ее к предстоящим переговорам «большой тройки», они должны будут повернуться к Парижу, чтобы получить его согласие на принятое решение».

Гг. Хопкинс и Кеффри согласились с этим. Они заявили, что их правительство придает очень большое значение участию Франции в Европейской комиссии в Лондоне на равных условиях с США, СССР и Великобританией. Они даже добавили, что в вопросе о Рейнской области Соединенные Штаты были более расположены, чем оба других союзника, урегулировать проблему, как этого хотели мы. По данному пункту я заметил, что вопрос о Рейне не будет решаться США, СССР или Великобританией. Решение, если таковое имелось, могло быть найдено только Францией и Германией. Обе страны долго искали его в борьбе, завтра они, возможно, найдут его в результате мирных переговоров.

В заключение беседы я сказал обоим посланникам: «Вы пришли от имени президента Соединенных Штатов с тем, чтобы прояснить со мной суть наших отношений. Я думаю, что мы это сделали. У французов сложилось впечатление, что вы больше не рассматриваете величие Франции как необходимое для всего мира и для вас. Отсюда та холодность, что вы чувствуете в отношениях с нами и даже в этом кабинете. Если вы желаете, чтобы отношения Америки и Франции строились на другой основе, то от вас зависит, как сделать все необходимое для этого. В ожидании вашего выбора я передаю президенту Рузвельту мои дружеские приветствия накануне конференции, на которую он едет в Европу».

В то время как «большая тройка» собиралась в Ялте, я счел необходимым публично напомнить им о Франции на тот случай, если они о ней забыли. 5 февраля, выступая по радио, я высказал такое предупреждение: «Что касается определения условий будущего мира, мы дали понять нашим союзникам, что Франция, несомненно, не возьмет на себя абсолютно никаких обязательств по тем вопросам, в обсуждении которых она непосредственно не участвовала и не принимала решений на правах, равных с другими союзниками… Я уточняю, что присутствие французских вооруженных сил вдоль всего Рейна, отделение территории на левом берегу реки и Рурского бассейна от будущего немецкого государства, независимость польского, чехословацкого, австрийского и балканских народов являются условиями, которые Франция считает важнейшими… Мы не обеспокоены тем, как мы сможем их обеспечить, потому что нас 100 миллионов человек, объединившихся под французским флагом, в непосредственной близости от интересующих нас целей».

12 февраля «большая тройка», закончив совещание, опубликовала коммюнике, обнародовавшее принципы будущего послевоенного мира, относительно которых они договорились. В нем было заявлено, что война должна продолжаться до полной и безоговорочной капитуляции Рейха, что три великие державы оккупируют его территорию и при этом каждая займет определенную зону, что управление и контроль над Германией будут осуществляться военной комиссией, сформированной из главнокомандующих союзных стран и располагающейся в Берлине. Но, согласно коммюнике, Франция приглашалась присоединиться к Америке, Великобритании и России и оккупировать зону на немецкой территории, а также стать четвертым членом военного правительства Германии. С другой стороны, коммюнике подтверждало намерение «большой тройки» распустить все немецкие вооруженные силы, уничтожить навсегда как таковой штаб немецкой армии, покарать военных преступников и, наконец, заставить Германию заплатить, насколько это возможно, репарации в счет причиненного ею ущерба.

Для поддержания на планете мира и безопасности должна быть создана «общая международная организация». С этой целью предполагалось созвать 25 апреля в Сан-Франциско конференцию всех подписавших Атлантическую Хартию государств, на которой в основу будущей «организации» будут положены принципы, определенные на конференции в Думбартон-Оксе. Хотя Франция не принимала участия в этой конференции, в коммюнике было оговорено, что с ней вскоре проведут консультации три «великие державы», чтобы вместе выработать окончательный вариант принципов будущей организации, это означало, что Франция будет вместе с ними заседать в Совете Безопасности.

В коммюнике также содержалась «Декларация об освобожденной Европе». Речь шла, на самом деле, о Венгрии, Румынии и Болгарии, которые были заодно с Германией, а теперь их оккупировала Советская Армия. Декларация провозглашала право этих народов на самоопределение, восстановление демократии, свободные политические выборы, на основе которых начнут работу правительства, но не уточняла практических мер, необходимых для осуществления этих принципов, что фактически означало предоставление возможности советским оккупационным властям осуществлять управление по своему усмотрению. Три великие державы выражали свою надежду на то, что «правительство Французской Республики захочет присоединиться к ним для осуществления предложенной программы».

«Большая тройка» сообщала, наконец, что они «договорились» по «польскому вопросу». Они решили, что границей Польши на востоке будет «линия Керзона», на севере и на западе «ее территория будет значительно расширена». Правительство «национального единства», как его назвали, должно быть сформировано «на основе Временного правительства, уже действующего в стране», то есть Польского комитета национального освобождения, называемого также Люблинским комитетом. Конечно, указывалось, что он будет расширен «за счет включения в его состав демократических руководителей, проживающих в Польше и за рубежом». Но, поскольку о правительстве в Лондоне речи не шло, состав будущего правительства Польши, принципы государственной власти совершенно не уточнялись и не предусматривался никакой контроль со стороны Запада, можно было не сомневаться, какого рода правительство получит Польша. То же сообщалось и касательно власти, устанавливаемой в Югославии. Хотя по поводу этой страны коммюнике «большой тройки» говорило о ратификации уже избранного правительства некоей будущей Национальной ассамблеей, в действительности безусловно признавалась диктатура Тито. Таким образом Сталин получил все, что требовал по Восточной Европе, поэтому и только поэтому Франция не была — и не без основания — приглашена для выработки этих решений.

В течение того же дня, когда руководители американского, британского и советского правительств опубликовали свое коммюнике, посол Джефферсон Кеффри передал мне по их поручению два сообщения. Первое было адресованным Франции официальным приглашением присоединиться к трем союзникам для обсуждения вопросов по Германии. Во втором, приписывающем «обстоятельствам» неучастие Франции в обсуждении условий «Декларации об освобожденной Европе», выражалась надежда, что французское правительство, тем не менее, согласится взять на себя вместе с тремя другими союзниками обязательства, вытекающие из данной декларации. Одновременно г-н Кеффри вручил меморандум, адресованный мне президентом Соединенных Штатов от имени «большой тройки». Президент просил Францию вместе с США, Великобританией, СССР и Китаем на предстоящей конференции Объединенных Наций принять участие в консультациях между правительствами этих стран по окончательному определению принципов, сформулированных в Думбартон-Оксе, на которых будет строиться новая международная организация.

В целом, если на наш взгляд факт проведения тремя союзниками Крымской конференции без нас оставался недопустимым, то, напротив, шаги, предпринимаемые ими сегодня, нельзя было считать неуважительными. Конечно, многие из их решений могли показаться нам пагубными, а предложения, которые они доводили до нашего сведения, необходимо было тщательно изучить до того, как мы могли бы дать им ход. Но по основным пунктам данные извещения нас вполне удовлетворяли. Такое мнение сложилось у меня 12 февраля, когда я знакомился с документами, переданными г-ном Кеффри.

Однако во второй половине дня посол вновь испросил у меня аудиенции. Он принес мне личное послание президента Рузвельта. Последний сообщал о своем желании встретиться со мной. Он сам назначал место нашей встречи — город Алжир. Если я соглашусь приехать туда, он мог бы уточнить также и дату встречи.

Приглашение Рузвельта показалось мне неуместным. Г-ну Гарри Хопкинсу, который передал приглашение для получения ответа в течение его пребывания в Париже, Жорж Бидо дал понять, что направлять его не стоило. Встречаться с президентом накануне конференции, против моего присутствия на которой он возражал, мне действительно не подобало. Тем более, что мой визит не давал практически никаких преимуществ Франции, так как решения Ялтинской конференции были уже приняты, но, напротив, мог произвести впечатление, что я одобрял все, что было на ней оговорено. А мы были против авторитарного режима, навязываемого не только Венгрии, Румынии и Болгарии, присоединившимся к Германии, но также Польше и Югославии, которые были нашими союзниками. К тому же я подозревал, что по некоторым вопросам, связанным с Сирией, Ливаном и Индокитаем, напрямую интересовавшим Францию, члены «большой тройки» заключили между собой какое-то соглашение, несовместимое с нашими интересами. Если у Рузвельта была положительная причина желать видеть де Голля, то почему он не допустил его приезда в Крым?

И потом, на каком основании американский президент приглашал французского президента совершить к нему визит в город, находящийся на территории Франции? В начале ноября я приглашал его на встречу со мной в Париж. Хотя тогда он и не приехал на нее, он мог бы сделать это сейчас или попросить меня выбрать место для встречи. Но как я мог принять приглашение приехать в пункт на французской территории от главы иностранного государства? Может быть, для Франклина Рузвельта Алжир не являлся территорией Франции, но тогда было нелишне напомнить ему об этом. Более того, президент США во время поездки по арабским странам Востока приглашал для встреч на борт своего линкора, стоящего на якоре в территориальных водах этих стран, королей и глав этих государств, включая президентов Сирийской и Ливанской республик, которые являлись подмандатными территориями Франции. Таким образом Рузвельт предполагал принять генерала де Голля на том же корабле и на тех же условиях. Я считал, что, каково бы ни было на данный момент соотношение сил, такое поведение переходило все границы. Суверенитет и достоинство любой великой нации должны быть незыблемы. Я нес ответственность за суверенитет и достоинство Франции.

Посоветовавшись с Кабинетом министров, я попросил 13 февраля г-на Джефферсона Кеффри сообщить от моего имени президенту Соединенных Штатов, что «мне не представлялось возможным прибыть в Алжир в данный момент и без подготовки и, соответственно, я не смогу, к моему большому сожалению, принять его там; что французское правительство пригласило его в ноябре совершить поездку в Париж и очень сожалеет, что он не смог тогда приехать, но мы всегда будем рады принять его в столице в любое удобное для него время. Если он намеревался во время своей поездки, тем не менее, сделать остановку в Алжире, то мы просим его не отказать в любезности предупредить нас об этом, чтобы мы могли направить генерал-губернатору Алжира необходимые инструкции и устроить все в соответствии с его пожеланиями».

Этот случай крайне взволновал мировое общественное мнение. Со своей стороны, я бы предпочел, чтобы его так не раздували. Но американские газеты постарались представить дело так, как будто генерал де Голль умышленно нанес президенту США оскорбление. Рузвельт не счел нужным скрывать свое разочарование. По возвращении в Вашингтон он опубликовал по поводу несостоявшейся встречи коммюнике, в котором прорывалась язвительность. В речи, произнесенной им 3 марта перед Конгрессом с отчетом о результатах Ялтинской конференции, он сделал прозрачный намек на де Голля, упомянув о «примадонне, которая из-за своего каприза кинозвезды пренебрегла полезной встречей». Со своей стороны, я ограничился передачей прессе сообщения с изложением фактов.

Едкие речи президента США могли, конечно, оскорбить меня. Но я был убежден в том, что в них проявилось скорее плохое настроение Рузвельта, нежели глубокое чувство, настраивавшее его против меня. Если бы он прожил дольше и если бы после победы мы нашли возможность полностью объясниться, то я уверен, что он понял бы меня и одобрил причины, которыми я руководствовался в моей деятельности как глава Франции в тот период. Что же до меня, то никакие инциденты не могли заставить меня недооценивать широту его взглядов, заслуги и смелость. Когда 12 апреля смерть оторвала его от выполнения гигантской задачи в тот самый момент, когда он был уже готов увидеть победоносное ее завершение, я от чистого сердца высказал в его память мое сожаление и мое восхищение.

Однако во Франции многие политические группировки, чтобы заявить о себе, не преминули неодобрительно высказаться о том, каким образом я воспринял «приглашение» приехать в Алжир. Изрядное число «политиков», сделавших своей профессией преподносить Рузвельта как непогрешимого борца за демократию и живущих в мире, достаточно далеком от интересов высшего порядка и национального достоинства, которым я подчинялся, было шокировано моим поведением. Коммунисты осуждали меня, потому что в моем поведении проявлялась сдержанность относительно чрезмерных уступок, которые были сделаны Рузвельтом Советам. Многие деловые люди были обеспокоены моим жестом, повлиявшим на перспективы взаимоотношений с американским деловым миром, они в целом были склонны признавать правоту иностранца, лишь бы он был богат и силен, и порицать то, что с французской стороны могло показаться решительным действием. В остальном же, несмотря на формальные предосторожности, все эти группы начали отходить от меня по мере того, как для них вырисовывалась вдалеке возможность возврата к сладостным играм в иллюзии и шельмование.

Соответственно, мне пришлось констатировать тот факт, что мое представление о ранге и правах Франции совершенно не разделялось многими из тех, кто влиял на общественное мнение. Для поддержания политики национального честолюбия я должен был меньше рассчитывать на голоса общественности, пишущие перья, авторитеты. Признаюсь, что я глубоко переживал начало разногласий, которые в ближайшем будущем, по мере возникновения затруднений, подвергнут опасности мои усилия.

Но то, что было уже достигнуто, оставалось в силе. Никакое сопротивление извне, никакие раздоры внутри страны не могли отныне помешать Франции вернуть ее ранг в мировой политике. В конце концов, Ялтинская конференция сама только что это доказала. Поскольку нас просили незамедлительно стать одним из членов ареопага, сформированного великими державами для решения участи их врагов и построения мира, это означало, что нас рассматривали как одну из основных воюющих держав, а вскоре как одного из победителей. В мировой политике вскоре ничто больше не будет напоминать нам ни о положении побежденной нации, в каком находилась Франция, ни о законности режима Виши, который все признавали. Успех действий, предпринятых 18 июня 1940, был гарантирован международным правом, обеспечен силой оружия и верой в душу французского народа. Наша цель была вскоре достигнута, потому что наши действия вдохновлялись той Францией, которая останется Францией для своих детей и для всего мира. Вот что было непреложной истиной, невзирая на понесенные утраты и демонстративное непризнание. А успех возможен, только если он опирается на истину.

 

Глава третья

Порядок

Как писал Бюффон, если стиль существует, то он проявляется только через порядок и движение, то же применимо и к политике. Порывистый ветер перемен дует над освобожденной Францией. Но в ней должен быть установлен порядок, иначе достигнутое ничего не стоит. Ведь так глубоки раны, нанесенные нашей стране, так мучительны условия жизни среди продолжающейся разрухи и войны, так велико потрясение всех основ: государства, семьи, традиций, что страна оказалась погруженной в состояние всеобъемлющего кризиса. Радость освобождения на мгновение скрыла от французов истинное положение вещей. После этого действительность казалась еще более горькой. Я же когда смотрю вдаль, то хорошо различаю лазурь неба. Но вблизи, когда вижу, как рождаются в горниле общественных конфликтов ужасающие элементы смуты, я кажусь себе Макбетом перед котлом ведьм.

Во-первых, не хватает всего самого необходимого для обеспечения жизненных потребностей французов. Сто двадцать калорий в день — вот все, что полагается по официальным нормам на пропитание каждого француза. Необходимые продукты сверх нормы нельзя найти нигде, кроме черного рынка, что, конечно, просто разорительно для населения и деморализует его. Поскольку нет шерсти, хлопка и совсем нет кожи, многие носят изношенную одежду и обувь на деревянной подошве. В городах нет отопления! Ведь весь уголь с шахт идет на нужды армии, железных дорог, электростанций, базовых отраслей промышленности, госпиталей. До частных лиц не доходит ничего. Таким образом, эта зима одна из самых суровых, когда-либо пережитых нами. В домах, цехах, конторах, школах все мерзнут. Газ и электричество подаются нерегулярно и только на час. В связи с тем, что поезда ходят редко, автобусы почти исчезли, поскольку бензин найти невозможно, у горожан рабочий день удлиняется за счет времени, которое они затрачивают на то, чтобы добраться до рабочего места в лучшем случае на велосипеде, чаще всего — пешком. Сельские жители не покидают свои деревни. Возврат к нормальной жизни затягивается и осложняется еще и тем, что 4 миллиона молодых людей мобилизовано, взято в плен, депортировано, угнано на работы в Германию, четверть населения покинула свои родные места и ютится в руинах и в бараках.

Эти трудности и лишения угнетают и выводят из равновесия французов, считавших, что после освобождения они прекратятся, как по волшебству. Тем не менее, близок день, когда неудовольствие утихнет. Предполагается, что военные действия прекратятся через несколько месяцев, сразу же после этого начнутся поставки импорта, мужчины, угнанные в Германию и мобилизованные на фронт, вернутся к работе, коммуникации понемногу будут восстановлены и снова развернется производство. Естественно, потребуются годы для того, чтобы вернуться к прежним условиям жизни, но, несмотря ни на что, виден свет в конце туннеля. По сравнению с пережитым, предстоящие испытания уже не будут настолько суровыми и долгими, чтобы поставить под угрозу будущее нашей страны. Однако они ухудшают обстановку, усугубляя глубокие социальные, моральные и политические потрясения, поразившие Францию.

Каждый день моей жизни посвящен поиску путей преодоления национального кризиса. Не то чтобы я погрузился в мелкие проблемы, прислушиваясь к жалобам и критике, что слышатся со всех сторон. Проникаясь, более чем кто-либо, ежедневными заботами населения, постоянно подстегивая власти, я, тем не менее, осознаю, что все проблемы, существующие на сегодняшний день, решить разом невозможно. Но если настоящее лишь вереница бедствий, то тем более нужно строить будущее. Для этого необходима особая политика. У меня есть такая политика, и я стараюсь, чтобы она соответствовала масштабам стоящей передо мной цели. Улучшить социальные условия жизни, чтобы возобновилось нормальное течение трудовой жизни, и ликвидировать базу подрывной деятельности. Подготовить все для того, чтобы, когда придет время, народ сказал свое слово, не допуская до этого ни малейшего подрыва моего авторитета. Обеспечить действие правосудия таким образом, чтобы все совершенные проступки быстро карались, чтобы партизаны прекратили репрессии против коллаборационистов и чтобы после исполнения приговоров ничего не мешало примирению. Дать свободу прессе, ликвидировав те печатные органы, которые служили врагу. Привести страну к экономическому и финансовому равновесию, всячески поощряя любое предпринимательство, но избегая излишней государственной опеки. Управлять, подавая излишнюю инициативу и рискуя создать острые ситуации во имя достижения цели. Вот как я хочу действовать.

Для меня ясно, что ставкой в войне является не только судьба наций и государств, но и условия человеческой жизни. И это естественно. Ведь война всегда вызывает социальные сдвиги в обществе. Те причины, что ее вызывают, и поводы, по которым она начинается, всегда прикрывают разногласия в материальной и духовной жизни людей. Победы Александра Великого были победами определенной цивилизации. Страстный порыв варваров сокрушил Римскую империю. Без Корана не было бы арабских завоеваний. Без Евангелия — Крестовых походов. Старорежимная Европа ополчилась против Франции, когда Учредительное собрание возвестило: «Все люди рождаются свободными и равными в правах».

Как и все, я считаю, что в наши дни миром правит технический прогресс. Отсюда берет исток огромная проблема: является ли рабочий класс его жертвой или получает от него выгоду? Ответ на этот вопрос является краеугольным камнем, на котором зиждились такие массовые движения, как социализм, коммунизм, фашизм, овладевшие многими великими народами и разделившие другие народы. Отсюда проистекает тот факт, что сейчас знамена враждебных друг другу идеологий — либеральной, коммунистической, нацистской — реют над полями сражений и миллионы мужчин и женщин, захваченных шквалом бедствий, думают только об одном: что будет с ними и с их детьми. Отсюда вытекает очевидность того, что волна страстей, надежд, страданий, пронесшаяся над воюющими странами, огромная человеческая мясорубка, в которую попали народы сражающихся государств, усилия, предпринимаемые их правительствами для возрождения, — все это неизбежно ставит социальный вопрос на первое место среди всех прочих, которые должны решать государственные власти. Я уверен, что без глубоких и немедленных перемен в этой области прочного порядка не добиться.

Насколько это правильно в отношении Франции! Война захватила ее в разгар острой социальной борьбы, подогреваемой еще и тем, что наша экономика, сильно отстающая в развитии, отрицала необходимые изменения, а политический режим, лишенный силы и веры в себя, не мог их навязать. В отличие от многих других стран, нам не посчастливилось обладать обильными запасами угля и нефти, питающих крупную промышленность. Перед Первой мировой войной гонка вооружений в мире заставляла нас отдавать на нужды армии значительную часть государственных ресурсов. Затем, не сумев правильно урегулировать вопрос получения необходимых репараций, мы сами несли бремя восстановления страны. И, наконец, перед лицом очередной немецкой угрозы нам пришлось вновь заняться вопросом вооружения. В подобных условиях не делались необходимые инвестиции в производство, оборудование не обновлялось, природные богатства оставались под спудом, а тем временем государственный бюджет с трудом сводил концы с концами, курс франка падал. Все эти задержки и помехи, усугубляемые косностью и эгоизмом правительства, мало содействовали тому, чтобы производители, а вместе с ними и власти предприняли реформы, которые пошли бы и на пользу трудящимся. Правда, в 1936 под давлением народных волнений были сделаны некоторые уступки. Но этот порыв быстро увяз в парламентской тине. Когда Франция вступила в войну, ее раздирали тяжелые социальные противоречия.

Во время войны в умах произошел колоссальный переворот. Разгром 1940 многим показался безнадежным крахом во всех областях государственной системы и правящих кругах, что подтолкнуло к необходимости их заменить. Сотрудничество части деловых кругов с оккупантами, яркое проявление страсти к наживе, контраст между нищетой, в которую оказалось ввергнуто почти все население, и роскошью, в которой жили отдельные граждане, — все это обостряло социальные конфликты. И потом, эта война, в которой Гитлер боролся одновременно против демократических стран и против СССР, привела представителей различных идеологических систем в единый лагерь Сопротивления. Нация видела, что трудящиеся проявляли себя как истинные патриоты, рискуя жизнью, переходили на сторону повстанцев, как это было в эпоху Революции, в дни 1830, в ходе восстания 1848, на баррикадах Коммуны. И на этот раз они поднимали восстания против врага или уходили в маки. Сама мысль о том, что рабочие снова могли отделиться от нации, была невыносима для возрождающейся Франции. Короче, обновить экономику, чтобы она служила всему обществу, а уже затем приносила прибыль отдельным лицам, улучшить условия жизни рабочих — вот таким было общее стремление.

Режим Виши попытался удовлетворить это желание. В финансовой и экономической областях технократы, невзирая на все преграды, смогли совершить неоспоримые достижения; социальные доктрины «национальной революции» — идея корпоративной организации, хартия труда, семейные привилегии — были весьма полезны и привлекательны. Но тот факт, что эти меры совпали с капитуляцией и осуществлялись прогитлеровским режимом Виши, мог только оттолкнуть массы к совсем иному учению.

Коммунизм отвечал их надеждам и их гневу. Отторжение старой структуры общества, усугубившееся нищетой и лишениями, сконцентрировалось в период Сопротивления и дошло до апогея после освобождения. Французская коммунистическая партия получила исключительную возможность и не упустила ее. Умышленно смешав восстание против оккупантов с классовой борьбой, ФКП набирала популярность и имела все шансы встать во главе страны. Она щедро раздавала обещания обществу, придя к власти, немедленно осуществить реформы, которые якобы невозможно провести, имея в распоряжении Национальный совет Сопротивления, комитеты освобождения и вооруженные отряды. Если только де Голль, перехватив инициативу, не осуществит реформы, с помощью которых объединит представителей общественного мнения, получит поддержку трудящихся и обеспечит на совершенно новой основе экономический подъем в стране.

В выполнение этой работы я незамедлительно впряг правительство. План преобразований был выработан уже давно. Ведь я с самого начала подготовил для этого плацдарм, а представители Сопротивления, кем бы они ни были, оказались единодушны в своих намерениях. Все политические и общественные движения выработали свою позицию по этому вопросу. Подготовительные комитеты, работая в Лондоне и Африке или в подполье во Франции, разработали проекты преобразований. Делегаты, в частности, те, кто заседал в Консультативной ассамблее в Алжире, одобрили их в основных чертах. Можно сказать, что важнейшей чертой французского Сопротивления является воля к социальному обновлению. Но его необходимо было осуществить на деле. Таким образом, мои полномочия и кредит доверия, предоставленный мне общественным мнением, дают мне средства для осуществления этой задачи. В течение всего лишь одного года распоряжения и законы, принятые под мою ответственность, внесли в структуру французской экономики и в условия жизни трудящихся перемены огромной значимости, которые довоенный режим впустую обсуждал более полувека. Здание будет построено, по всей видимости, прочным, раз впоследствии в него не внесут никаких добавлений и ни от чего не откажутся.

Прежде всего, основные источники энергии были переданы в руки государства. В 1944 было учреждено «Национальное объединение угольных шахт Севера и Па-де-Кале», затем к нему добавились и угольные шахты Луары. Немного позже правительство приняло решение взять под свой контроль производство и распределение ресурсов электричества и газа. Осуществление этого плана проходило по мере уточнения состояния дел. В 1945 было создано «Бюро нефтяной промышленности», на которое было возложено создание, реализация, координация всего, что относится к изысканиям и производству горюче-смазочных материалов. В конце года будет создан Комиссариат по атомной энергии Франции. Жизнедеятельность нашей страны зависит от угля, электроэнергии, газа, нефти, а впредь будет зависеть от расщепления атома; для подъема французской экономики на уровень, которого требует прогресс, необходимо широкомасштабное развитие этих источников энергии, для этого нужны усилия всего общества, а значит, настоятельно необходима национализация энергетической отрасли промышленности.

Соответственно, государство берет на себя управление кредитами, а поскольку оно само берется вносить наиболее емкие инвестиции, должно прямо получать для этого средства. Это будет осуществлено посредством национализации Банка Франции и крупных кредитных учреждений. Поскольку одним из основных источников получения средств для Франции стали территории Французского Союза, прежняя «Центральная касса «Свободной Франции» преобразуется в «Центральную кассу заморских департаментов Франции» и государство подключается к обеспечению экономического развития этих новых стран. Теми же причинами обусловлено решение объединить в единую сеть авиалиний — «Эр Франс» — воздушные пути, эксплуатируемые до войны фирмами на дотациях. Еще до конца 1945 наши транспортные самолеты вновь появились во всех пяти частях света. Что же до объявленной национализации предприятий Рено, то это было обусловлено в основном необходимостью поместить под власть государства «ведущий завод отрасли». Наконец, для эффективного вложения инвестиций в новую экономику, то есть для того, чтобы отказаться от чего-то сегодня во имя строительства будущего, в том же году был создан «Верховный комиссариат по оборудованию и модернизации».

Но истинного прогресса никогда не будет, если те, кто его совершают собственными руками, не получат от этого выгоду. Правительство, приведшее страну к освобождению, хочет, чтобы это имело место не только в виде увеличения зарплат, но и при помощи мер, которые значительно улучшат положение рабочих. В 1945 был полностью реформирован и распространен на многие области производства порядок социального страхования. Каждый наемный работник получил обязательное страховое обеспечение, что ликвидировало страх болезни, несчастного случая, безработицы, что висел над трудовым человеком испокон веков. Среди нас всегда будут бедные, но больше не будет нищих. С другой стороны, вступила в действие полная система семейных пособий. Нация должна и будет выделять семьям материальную помощь в размере, соответствующем количеству детей в семье, эта помощь будет оказываться со дня заявления о рождении ребенка до того момента, когда он станет способен сам содержать себя. В связи с этим повысится рождаемость, которая некогда питала дух предприимчивости и величия нашей нации, но которая за последние сто лет так упала, что Франция уже стала малочисленной, стареющей страной. В то же время был полностью пересмотрен статус сельскохозяйственных арендаторов. Отныне земледелец, обрабатывающий арендуемую землю, будет иметь гарантии, что останется на ней так долго, как захочет, если выполняет условия своей аренды. Кроме того, он имеет право преимущественного приобретения на эту землю в том случае, если она будет выставлена на продажу. Это притормозит массовый исход крестьян из деревни.

Помимо этого, составленный мною план преобразований гораздо шире реформ материального порядка. Его цель — повысить степень ответственности трудящихся в сфере национальной экономики, что в свою очередь повысит их значимость, ранее сводившуюся к роли простых орудий. Я хочу добиться того, чтобы они включились в деятельность предприятий, чтобы их труд давал им те же права, что имеет капитал, чтобы их вознаграждение было связано, как и доходы акционеров, с результатами деятельности. Чтобы подготовить повышение статуса рабочих, в феврале 1945 появились на свет заводские комитеты. В каждый комитет входил директор предприятия, представители рабочих, служащих и руководящих работников. Комитет находился в курсе всей деятельности на предприятии, делал заключения по всем вопросам, касающимся производительности труда, самостоятельно управлял распределением средств, помимо установления заработной платы и выделения средств на материальные и социальные нужды персонала. Сближая всех тех, кто, вне зависимости от своей должности, участвует в одном деле, подталкивая их к совместному изучению процесса производства, его достижений и недостатков, вызывая у них интерес к труду, я рассчитывал, что будет сделан еще один шаг к единению капитала, труда и техники, в чем я вижу будущее экономики.

Эти изменения, какими бы всеобъемлющими они ни были, происходили без потрясений. Естественно, что привилегированные социальные группы восприняли их безрадостно, некоторые из них затаили неудовольствие, которое позднее высказали в полном объеме. Но на данный момент практически все, понимая силу потока перемен, смирились с ними, тем более что боялись худшего. Коммунисты считали, что все сделанное недостаточно и что правительству мешают идти дальше реакционные привязанности, но выступать против этих реформ коммунисты воздерживались. Что же до «политиков», то они, в соответствии с правилами своего искусства, с оговорками в ту или иную сторону, в целом одобряли мою деятельность и на Ассамблее проголосовали в ее пользу большинством голосов.

Многие из них примкнули к моей программе, потому что она отвечала ранее выдвигавшимся требованиям, другие принимали ее как уступку во имя общественного спокойствия. Но все политики эффектно потрясали этой программой перед своими избирателями. Лишний раз я смог убедиться, что если у них и у меня одна цель, то причины, побудившие ее выбрать, совершенно разные. Если они тщательно выверяли свою позицию с учетом всех предрассудков, которые имели место в представляемых ими политических течениях и партиях, то меня такие соображения мало заботили. Напротив, для меня они были незначительными по сравнению с той движущей силой, которая меня вдохновляет, — мощью Франции.

Ведь сегодня, как и всегда, именно на государство возлагается бремя созидания национальной мощи, которая отныне почти целиком зависит от экономики. Соответственно, экономикой необходимо управлять, тем более что она в упадке, что ее нужно обновлять, а этого не случится, если не поставить перед ней определенные цели и способствовать их достижению. Такова в моих глазах основная подоплека мероприятий по национализации, модернизации и контролю над экономикой, осуществляемых моим правительством. Такая концепция власти, вооруженной всем необходимым для решительных действий в экономической сфере, напрямую связана с моим представлением о государстве. Я вижу его не таким, каким оно было вчера и каким его вновь хотят видеть некоторые политические партии, — то есть результатом ряда компромиссов, рожденных из конгломерата противоречивых интересов, — но властной структурой, способной принимать серьезные решения и осуществлять решительные действия, выражающие исключительно национальные интересы и служащие только им. Для планирования и принятия решений ему необходимы органы власти во главе с авторитетным арбитром. Для их исполнения государству нужны служители, отобранные и подготовленные таким образом, чтобы они могли составить эффективно действующий и однородный коллектив для работы во всех сферах деятельности государства. Из двух этих условий первое уже выполняется сегодня, и я сделаю все, чтобы оно выполнялось и завтра. Для осуществления второго я создал в августе 1945 Национальную школу администрации. Когда задуманная государственная структура окончательно примет форму, тогда новые рычаги в руках государства помогут ему разумно влиять на деятельность Франции, превратив ее в сильную и процветающую страну.

Эта же мысль, помимо требований, предъявляемых справедливостью и своевременностью, заставила меня ввести трудящихся в ряды ответственных участников деятельности предприятий. Единство Франции требовало, чтобы они вновь почувствовали свою принадлежность к национальному сообществу, от которого многие открещиваются из бунтарства или от отчаяния. Если к тому же рабочий класс вложит в общее дело все свои силы и способности, какой же начнется подъем производительности труда, мощи производства и, следовательно, мощи страны!

Для того, чтобы новая структура дала свои плоды, потребуется время. До того надо будет выжить. Возобновление работ на заводах и в шахтах, восстановление мостов, портов, железных дорог, каналов, электростанций, ремонт поездов, грузовиков, барж требовало усилий всего народа. При создавшемся положении вещей я хотел использовать во имя общественного блага все, что только возможно. Конечно, коммунисты тоже не были исключением, ведь в этот период само существование Франции находилось под угрозой, и для ее спасения весь народ должен был приняться за дело. Я вовсе не питал иллюзий насчет лояльности той или иной партии. Я слишком хорошо знал, что любая из них, особенно ФКП, нацелена на захват полной власти, и если только я дам послабление, она тут же пойдет на приступ. Но участие коммунистической партии в Сопротивлении, влияние ее на рабочий класс, желание общества и мое собственное желание видеть ее повернувшейся лицом ко всей нации побудили меня дать коммунистам место в работе по восстановлению страны. Упираясь, огрызаясь, вставая на дыбы, ФКП идет в общей упряжке и, слушаясь узды, вместе со всеми тянет нагруженную телегу. Мое дело — держать поводья. У меня достанет на это сил во имя доверия, выказанного мне французским народом.

Политика единства побудила меня уже в Алжире ввести коммунистов в мое правительство. То же я сделал и в Париже. Кроме того, один комиссар Республики, три префекта и много высокопоставленных чиновников были назначены из выходцев из «партии», чтобы испытать их на этих постах. В Консультативной ассамблее я дал возможность коммунистам быть представленными соответственно их значимости. В ноябре 1944 я принял предложение министра юстиции предоставить г-ну Морису Торезу, осужденному пять лет тому назад за дезертирство, помилование по амнистии. Решение об амнистии было оглашено Советом министров. Генеральный секретарь «партии» отныне мог покинуть Москву и вернуться на родину. Впрочем, уже давно со всех сторон меня призывают к снисходительности в отношении него. Само заинтересованное лицо присылало мне множество ходатайств. Однако, если я и счел необходимым проявить великодушие и именно в это время, то по своему собственному решению. С учетом давних обстоятельств, происшедших с тех пор событий, потребностей сегодняшнего дня возвращение Мориса Тореза на пост главы ФКП могло дать больше выгоды, чем беспокойства.

Так и будет, пока я сам буду находиться во главе государства и нации. Настойчиво, день за днем, коммунисты будут расточать угрозы и дутые обещания. Тем не менее, они не сделают попытки переворота. Даже более того, пока я буду у власти, не произойдет ни одной забастовки. Несомненно, что «партия» не предпринимала никаких мер, чтобы воздействовать на мнение политиков, профсоюзов, избирателей и подчинить себе другие политические течения, чтобы использовать в своих целях их комплекс неполноценности, сложившийся ввиду собственной несостоятельности, и их тайное желание заставить де Голля уйти в отставку. Но когда целью коммунистов вместо захвата власти становится обеспечение перевеса голосов в рамках парламентского режима, общество рискует гораздо меньше. Правда, на моем пути они постарались поставить как можно больше препятствий и развязали закулисную кампанию по моей дискредитации. Однако вплоть до моего ухода со своего поста они воздерживались от открытого непризнания моей власти и от оскорбления моей личности. Везде, где я появлялся, их представители всегда выказывали мне уважение, а их избиратели в толпе всегда кричали вместе со всеми «Да здравствует де Голль!».

Что касается Тореза, то, продолжая усилия по продвижению коммунистических идей, он много раз действовал в интересах французского государства и оказывал правительству услуги. На следующий же день после своего возвращения во Францию он принял участие в ликвидации остатков отрядов «патриотической милиции», которые кое-кто из его соратников упорно поддерживал. В той мере, в какой ему это позволяли суровые и жесткие правила его партии, Торез выступал против незаконных действий Комитетов освобождения и актов насилия, к которым были склонны некоторые экстремистски настроенные группы. Многим рабочим, в частности, шахтерам, прислушивающимся к его «проповедям», он постоянно давал инструкции работать по мере сил и участвовать во что бы то ни стало в процессе производства. Была ли это всего лишь политическая тактика? Не хочу в этом разбираться. Мне достаточно было того, что это шло на пользу Франции.

На самом деле руководители «партии», отказываясь временно от навязывания своих позиций, были нацелены в основном на подготовку того, что должно было последовать после победы в войне. Так же обстояло дело и с другими политическими партиями и течениями. По мере того, как определялась перспектива результатов выборов, каждая из них занималась только собой, своей организацией, составлением отдельной программы. Сначала Комитеты освобождения объединялись повсюду, чтобы потребовать созыва «съезда французского Сопротивления», но попытка эта ни к чему не привела ввиду немедленно проявившегося противостояния между кругами, вдохновляемыми коммунистами, и всеми прочими. С этого времени все внимание было перенесено на съезды различных партий. В ноябре был созван съезд социалистов. В январе настала очередь «Движения за национальное освобождение», затем «Национального фронта». В феврале собрались делегаты «Республиканской федерации», вслед за ними делегаты бывшей «Социалистической французской партии», и одновременно создавалось «Республиканское народное движение». В течение того же месяца социалисты и коммунисты решили действовать заодно и создали т. н. «комитет согласия» для управления совместной деятельности. В апреле провела заседание «Коммунистическая молодежь». В это время руководители «Радикальной партии» начали перегруппировку. Короче говоря, инструменты, на которых все эти годы играли под сурдинку, зазвучали во весь голос.

Само собой разумеется, я напрямую не вмешивался в деятельность ни одной из этих групп. Но я пристально следил за развитием политических сил в стране. В течение ближайшего времени, естественно, съезды и резолюции не будут иметь большого значения, поскольку де Голль находится у власти и будет продолжать управлять до тех пор, пока не сдержит свое слово, данное стране. Но он это сделает в самое короткое время. И тогда произойдет то, что в значительной степени будет зависеть от планов, разрабатываемых в настоящее время. Я должен сказать, что участники процесса разработки этих планов меня разочаровывали.

Больше всего меня поражало в реформирующихся партиях их горячее желание взять в свои руки, как только представится такая возможность, всю власть в Республике и их неспособность, видимая уже сейчас, эффективно ее осуществлять. В этом отношении ничто не позволяло предвидеть какие-либо улучшения, по сравнению с пустыми уловками, в которых заключалась довоенная политика правящего режима, приведшая страну к страшной катастрофе. На словах все друг за другом горячо отказывались от такой практики. «Революция!» — вот какой лозунг преобладал во всех выступлениях. Но никто не уточнял, что это значит на самом деле, какие реальные изменения должны быть добровольно или насильно осуществлены и, важнее всего, какая власть и с какими полномочиями возьмет на себя их выполнение. Коммунисты же знали, чего хотели. Но они воздерживались от объяснения всех своих планов. Партии, которые бросались смелыми фразами, но по сути своей были вполне умеренны, осмотрительно прикрывались лозунгом Жоржа Бидо «Революция через закон!». Левые группы или выдававшие себя за таковых были суровы в критике и приветствовали исключительные меры, но идеалистичны и разобщены во всем, что касалось конструктивных решений. Принимая делегации, читая газеты, слушая ораторов, я приходил к мысли, что революция для зарождающихся партий была не акцией с определенными целями и подразумевающей действие и риск, но позицией постоянного недовольства любой политикой, даже если они изначально ратовали за нее.

Не скрою, эти признаки доставили мне много беспокойства. Если замешательство и беспомощность властей послужили прямыми причинами духовного смятения в обществе, слабости дипломатии, краха стратегии, наконец, разъединения нации, которые привели нас в пропасть, то какой же злой гений продолжал направлять нас в тот же туман? Когда задумываешься об острейших проблемах, встающих ежедневно перед Францией, то понимаешь, что нельзя представить себе, что их можно решить иначе, чем под эгидой беспристрастного и сильного государства. Но я убеждался в том, что мои мысли мало кто разделял.

Для меня же разделение полномочий, власть настоящего главы государства, получение поддержки народа путем референдума каждый раз, когда речь идет о судьбе государства или его институтов, являются в такой стране, как наша, необходимыми основами демократии. К сожалению, все те, кто играл или будет играть определенную роль в политике, склонялись к противоположному мнению. Будущие руководящие кадры рассматривали власть завтрашнего дня как органичную часть тайной политики политических партий, главу государства — как статиста, выбранного парламентскими группами, всеобщее избирательное право — как предназначенное исключительно для борьбы во время парламентских выборов. Относительно меня самого, допуская мое главенство при временном режиме, отдавая должное моим заслугам и популярности, выражая при случае показное согласие со мной, они не скрывали обеспокоенности масштабом моих полномочий и недоверия, внушаемого так называемой «личной» властью. Хотя моим действиям и не оказывалось прямого сопротивления, на горизонте уже сгущались тучи, и я уже тогда работал в атмосфере, отягощенной критикой и возражениями.

На Консультативной ассамблее эта точка зрения на генерала де Голля проявлялась очень ярко, но оценки давались в диапазоне от благожелательных и даже восторженных до резко критических. Я появлялся там часто, стараясь получить информацию, что называется, «из первых рук» и использовать аудиторию для публичного объяснения моих действий и их мотивов. Но также меня по природе моей влекло ко всему, что в Ассамблее было от глубокой и противоречивой жизни, как горячей, так и завуалированной человечности, пылких и сдержанных страстей, громогласных дебатов, споров и столкновений. По требованиям протокола, мой приход и уход с Ассамблеи обставлялся с некоторой торжественностью. Но все время, что я участвовал в ее работе, я старался ни к чему не принуждать ее участников, уважал ее распорядок, сидел на одной из общих скамей, говорил с той же трибуны, что и ее члены, беседовал с ними в кулуарах. Заседания, нужно сказать, часто были довольно бесцветными, большинство ораторов зачитывало монотонным голосом текст, изобилующий общими рассуждениями и мало привлекающий внимание. Однако, время от времени, талант некоторых членов Ассамблеи, в том числе и министров, таких, как гг. Ориоль, Бастид, Бидо, Бонкур, Кот, Денэ, Дюкло, Эрвэ, Ланьель, Марен, Мендес-Франс, Филип, Плевен, Шуман, Тетжен и др., придавал живость дебатам. Иногда, при обсуждении горячей темы, страсти вспыхивали, общее волнение воцарялось над рядами, красноречивые фразы буквально взрывались в напряженной атмосфере и провоцировали вихри гнева или воодушевления.

Много раз я брал слово на Консультативной ассамблее, иногда чтобы сделать обстоятельный доклад о больших проектах, например: 22 ноября о планах правительства, 21 декабря о только что заключенном франко-русском договоре, 2 марта о принципах внутренней политики во Франции, 20 марта об Индокитае, на который наступали японцы, 15 мая об уроках, которые следовало извлечь из войны после победы. Но чаще я без подготовки вступал в полемику в ходе дебатов. В каждом таком случае присутствующие становились единомышленниками, что в ту же секунду ярко проявлялось. Масштаб обсуждаемых планов, эмоциональное воздействие произносимых речей, человеческий контакт с генералом де Голлем напоминали делегатам о связывавшей нас солидарности и давали возможность ощутить притягательность национального единения. На какое-то мгновение мы чувствовали себя сплоченными, и это было хорошо.

Однако, если аплодировать де Голлю было в определенном смысле само собой разумеющимся, то это вовсе не значило, что его правительство не подвергалось критике. Из всех замечаний, адресованных властям, сочилась язвительность. В ряде случаев она выливалась в настоящие выпады и перепалку между министрами. Однажды Жюль Жанненэ, государственный министр, подвергся нападкам из-за одобрительных слов, произнесенных в июле 1940 в адрес маршала, но ведь с тех пор он не прекращал поддерживать Сопротивление. В первые месяцы 1945, когда на рассмотрение Консультативной ассамблеи был передан государственный бюджет, разразились бурные дебаты. Поскольку изучался вопрос ассигнований на Министерство юстиции, предметом обсуждения стал вопрос о чистке. Министр юстиции Франсуа де Ментон попал под огонь беспощадных обвинений. Подавляющее большинство потребовало осудить «его преступную слабость», отказывая ему в доверии, что было, конечно, выражением пустой и беззубой злобы, но определяло степень общего возбуждения. Через некоторое время Пьер-Анри Тетжен, министр информации, стал, в свою очередь, мишенью. Нехватка бумаги, из-за которой страдала пресса всех направлений, была вменена ему в вину в экстравагантных выражениях. «Циник, защитник немецких агентов, представитель трестов, аферист, хулитель прав человека, преследователь газет Сопротивления, виновник отсутствия Франции на Ялтинской конференции, в таком обличье меня представляли», — заявил Тетжен в ответ на обвинения. Когда было начато изучение бюджета по военнопленным, министр Анри Френэ стал объектом жестоких упреков со всех сторон, хотя в это время пленные еще были в руках немцев и никто не мог оценить, чего стоили меры, предпринимаемые для их возвращения.

Эта суматоха в действительности прикрывала собой определенные притязания. Ассамблея не смирилась с тем, что была лишь консультативной. Она хотела, чтобы от нее зависела власть. Вскоре моя догадка подтвердилась, и намерения Ассамблеи были подтверждены. 19 марта я принял делегацию представителей большинства политических группировок. «Мы явились, — сообщили мне уполномоченные, — чтобы сообщить Вам, что Ассамблея находится в большом замешательстве. Причина этого в той ограниченной роли, которая ей предоставлена, и в том факте, что правительство действует, не считая себя связанным нашим мнением и результатами голосования. Мы требуем, чтобы отныне исполнительная власть не принимала решений, противоречащих точке зрения Ассамблеи».

Уступить этим требованиям означало бы, естественно, усугубить смуту в стране. «Только народ является верховной властью, — ответил я делегатам. — Пока он не будет в состоянии выразить свою волю, управление я беру на себя. Вы захотели мне помочь, ответив на мой призыв. Это была ваша миссия и ваша слава. Но это отнюдь не умаляет моей ответственности. Даже тот шаг, что вы совершаете сейчас, доказывает, что вся ответственность за государство лежит на мне, ведь именно у меня вы просите выделить вам ее часть. Но положение во Франции не позволяет распылять власть».

«Однако, — возразили делегаты, — мы представляем Сопротивление! Не ему ли надлежит выражать волю народа в отсутствие законной власти?»

«Вы являетесь, — сказал я, — уполномоченными движений и партий Сопротивления. Это, несомненно, дает вам право заявлять о себе. Именно поэтому я учредил Консультативную ассамблею и выбрал вас для участия в ней. Все проблемы передаются вам на рассмотрение. Я сам и мои министры участвуем в ваших прениях, прислушиваемся к вашему мнению. Вы участвуете в работе правительства, задавая ему вопросы, получая от него разъяснения, давая заключения по различным вопросам. Но дальше этого я не пойду. Учтите, что французское Сопротивление шире, чем политические движения, и что Франция шире, чем Сопротивление. От имени всей Франции, а не какой-либо фракции, сколь бы значительна она ни была, я выполняю свою задачу. До будущих всеобщих выборов я отвечаю за судьбу страны перед ней самой и только перед ней одной».

Делегаты удалились, не скрывая своего недовольства. Но после их визита в Ассамблее спала напряженность. Привыкнув к той перспективе, что была ей четко представлена, она вернулась к нормальной работе. В целом ее деятельность была полезна. Изучение в комиссиях и обсуждение на открытых заседаниях проектов, касающихся экономических и социальных реформ, реформ правосудия, администрации, образования, управления заморских территорий, дали правительству не только поддержку большинства при голосовании, но и множество удачных предложений. Внимание и почтение, с каким люди, сами прошедшие немало испытаний, относились к действиям армии, вдохновляли командиров и бойцов. Регулярные заседания предпарламента в зале Люксембургского дворца, идеи, которые свободно там высказывались, факт того, что проводимая правительством политика, в общем и целом, одобрялась, усилили внимание других стран к Франции. Наконец, сложившееся в обществе впечатление, что основные меры, принимаемые правительством, обсуждаются открыто, выслушиваются жалобы и критика, что таким образом правительство соблюдает права народа, внесло свой вклад в возрождение свободного обмена мнениями и мыслями, который собственно и является основным условием национального возрождения.

Не менее важна была демонстрация торжества правосудия. В этой области пришлось столкнуться с яростными требованиями мщения. После всего происшедшего эта реакция была вполне понятна. Коллаборационизм приобрел, в виде политических решений, полицейских и реже военных мер, определенных административных действий, публикаций в прессе и пропагандистских речей, не только характер национального унижения, но и дискриминации и преследования большого числа французов. При помощи многих официальных лиц и массы доносчиков, подстрекаемых и одобряемых шайкой газетных писак, было казнено 60 000 человек, свыше 200 000 — депортированы, из них выжили не более 50 000. Кроме того, 35 000 мужчин и женщин были осуждены трибуналами режима Виши, 70 00 «подозрительных лиц» интернированы, 35 000 чиновников смещены со своих постов, 15 000 военных лишены званий по обвинению в участии в Сопротивлении. Теперь же бушевала ярость. Несомненно, правительство должно было сохранять спокойствие. Но предать забвению столько преступлений и злоупотреблений означало дать возможность чудовищному нарыву отравить страну навсегда. Нужно было вершить правосудие.

Правосудие свершилось. В течение зимы активно работали суды, созданные для вынесения приговоров по фактам коллаборационизма. Естественно, строгость применяемых к преступникам мер зависела от состава судебных заседателей. Влияла и обстановка на местах. Иногда слушания проходили при массовых беспорядках. В некоторых районах даже произошли волнения с требованиями к судам выносить смертные приговоры. Так было, например, в городах Ним, Мобеж, Бурж, Аннеси, Алес, Родез. В некоторых местах около двадцати несчастных, представших перед судом, были растерзаны толпой. Правительство было вынуждено много раз подавлять эти вспышки гнева. Мне пришлось воззвать к бдительности и твердости министров внутренних дел и юстиции, чтобы применить санкции против чиновников, виновных в мягкотелости в деле поддержания порядка, потребовать наказания людей, вызвавших волнения. Но роль правосудия все же была выполнена настолько беспристрастно, насколько это было по-человечески возможно в водовороте разбуженных страстей. Редкие приговоры были, задним числом, признаны необоснованными.

Суды вынесли 2071 смертный приговор, не считая приговоров, вынесенных заочно. После рассмотрения и заключения комиссии по помилованию Министерства юстиции и мотивированного одобрения этих заключений министром юстиции дела были переданы мне. Я изучил их все при непосредственной помощи советника Патэна, начальника управления по уголовным делам и помилованию Министерства юстиции, принимая адвокатов столько раз, сколько они просили о встрече. Ничто в мире не показалось мне таким печальным, как картины убийств, пыток, доносов, призывов к предательству, прошедшие перед моими глазами. По совести говоря, кроме сотни случаев, все приговоренные заслуживали смерти. Тем не менее, я дал разрешение на помилование 1303 из них, смягчив приговоры всем женщинам, почти всем несовершеннолетним, а из мужчин тем, кто действовал по официальному приказу и рискуя своей жизнью. Я отклонил 768 просьб о помиловании. В этих случаях речь шла о приговоренных, чьи собственные и самопроизвольные действия явились причиной смерти других французов или непосредственно служили на пользу врагу.

Что касается 39 900 приговоров к лишению свободы, вынесенных судами, в целом они были справедливы и умеренны. В то же время в Бельгии было вынесено 55 000 таких решений, а в Голландии свыше 50 000. При этом правительство, сократив сроки тюремного заключения, смягчило большое количество приговоров. Так, в частности, поступили со многими несчастными молодыми людьми, давшими себя вовлечь в ряды «Милиции», «Легиона французских волонтеров» или в «Африканскую фалангу», им позволили записаться в Индокитайский экспедиционный корпус. Следует добавить, что судьи вынесли 18 000 постановлений о закрытии дел. К середине 1945 из 60 000 виновных или подозреваемых, арестованных в ходе освобождения, не осталось ни одного, кто бы оставался под стражей, по меньшей мере, без предъявления обвинения по всем правилам. Учитывая большое число случаев коллаборационизма, множество зверств, совершенных против борцов Сопротивления, памятуя о той волне гнева, охватившей страну, как только враг бежал, можно сказать, что «чистка» с помощью судов прошла настолько снисходительно, насколько возможно.

То же было и в сфере государственной власти. Там, правда, чувствовалось особенное озлобление в связи с тем, что режим Виши лишил должностей порядка 50 00 человек, а также с тем, что некоторые представители власти с омерзительным рвением служили захватчику. Временное правительство приняло решение проконсультироваться с самой администрацией на предмет установления карательных санкций. В каждом департаменте министерства комиссия по «чистке» проводила сбор информации, решение же выносилось министром в виде постановления или правительством в виде декрета. Естественно, чиновникам была предоставлена возможность направлять ходатайства в Государственный совет. В действительности же огромное большинство чиновников проявило себя достойно. Многие из них даже, выполняя свои обязанности, помогали в борьбе против врага и его приспешников. При персонале в 800 000 человек было заведено лишь 20 000 дел, по которым было вынесено 14 000 приговоров, из которых менее 5 000 составляли решения о снятии с должности. Поэтому я со всей ответственностью за свои слова объявил по радио 18 января: «Те, кто имеют честь служить государству, служат ему пылко и дисциплинированно и заслуживают поддержки и уважения со стороны граждан».

Высший суд, призванный рассматривать дела о сговоре с врагом и нанесении ущерба внешней безопасности государства, совершенные высшими должностными лицами, начал заседания в марте. Руководил заседаниями первый председатель Кассационного суда г-н Монжибо, его помощниками были председатель Палаты по уголовным делам г-н Дона-Гиг и первый председатель Апелляционного суда Парижа г-н Пикар. Суд присяжных, назначенных по жребию по двум спискам из 50 человек, составленным Консультативной ассамблеей, включал 24 члена, из которых 12 были в 1940 депутатами или сенаторами. Председатель Морнэ занимал место прокурора. Следствие по делу было поручено специальной комиссии, сформированной из 5 судей и 6 членов Ассамблеи.

Мне показалось необходимым сделать так, чтобы люди, занимавшие самые высокие посты и несущие ответственность за действия режима Виши, могли предстать перед судебным органом, созданным именно для этого случая. Ни обычные трибуналы, ни суды, ни военные советы не соответствовали уровню подобных процессов. Учитывая то, что осуждаемые личности играли важную политическую роль, будучи министрами, верховными комиссарами, генеральными резидентами или генеральными секретарями, судящий их орган должен был обладать политической правоспособностью. Это требование предъявлялось к таким судам во всех подобных случаях, во все времена и во всех странах. В данном случае я объявил об учреждении Высшего суда распоряжением от 18 ноября 1944.

Его создание произошло в исключительных с точки зрения юриспруденции обстоятельствах. Может создаться мнение, что я планировал переложить на государственные органы, созданные позднее в официальном порядке и в соответствии с законом, обязанность выполнить все необходимое. Но внутренний порядок и внешнее положение Франции требовали, чтобы капитуляция, нарушение альянсов и добровольное сотрудничество с врагом были осуждены без промедления в лице руководителей, признанных ответственными за это. Без этого во имя чего мы будем карать исполнителей? Как и во имя чего мы будем требовать для Франции статуса великой воюющей и победоносной державы? В этом деле, как и во многих других, я взял все на себя. Впоследствии, после созыва Национальной ассамблеи, она должна была утвердить эту судебную процедуру, что и было сделано. Естественно, после учреждения Высшего суда я воздерживался от любых шагов, могущих повлиять на судебное преследование, следствие, вынесение приговоров, от дачи любых свидетельских показаний и от каких бы то ни было поручений судебных органов по данному делу. Поскольку я хотел, чтобы судебное разбирательство проходило в спокойной обстановке, не подвергаясь риску быть сорванным беспорядками или манифестациями, я отказался предоставить Высшему суду место в Бурбонском дворце — чего многие требовали — и разместил его во Дворце правосудия, обеспечив охрану многочисленной службой безопасности.

Первым процессом Высшего суда стало слушание дела адмирала Эстева. На момент прихода союзников в Северную Африку он занимал пост генерального резидента в Тунисе. По приказу Петена этот несчастный допустил высадку немцев, отдал распоряжение очистить им дорогу, запретил французским войскам в Тунисе соединиться с теми, кто сражались с врагом. Но оккупация территории Туниса, в частности города Бизерты, частями Акса вынудила американцев, французов и британцев начать там длительное сражение. С другой стороны, присутствие немцев и итальянцев в Тунисе дало повод местным националистам выступить против Франции, что имело тяжелые последствия в области политики.

Адмирал Эстева был приговорен к лишению свободы. В конце своей карьеры, которая до этих событий была образцовой, этот старый моряк, введенный в заблуждение ложной необходимостью дисциплины, оказался сообщником, а затем и жертвой пагубной аферы.

Следующим на скамье подсудимых оказался генерал Денц. На посту Верховного комиссара Леванта он позволил весной 1941 немецким эскадрильям приземляться на аэродромах Сирии, как этого требовал режим Виши, указал пункты, в которых вермахт в случае необходимости мог осуществить высадку, а в итоге заставил войска, которыми командовал, сражаться против отрядов «Свободной Франции» и британцев. Натолкнувшись на серьезное сопротивление, Денц сразу же запросил, на каких условиях он мог бы подписать перемирие. Эти условия были выработаны мной по договоренности с английским командованием и включали передачу полномочий Верховного комиссара Виши комиссару «Свободной Франции», а также предоставление возможности всем французским военным и чиновникам присоединиться ко мне. Я дал знать, что в случае принятия этих условий против Верховного комиссара и его подчиненных не будет начато никакое судебное преследование.

Но вместо того, чтобы подписать соглашение, генерал Денц начал борьбу не на жизнь, а насмерть, что было только на пользу врагу. Несчастный дошел до того, что запросил непосредственной поддержки немецкой авиации. Вынужденный сложить оружие после многих потерь с обеих сторон, он заключил с британцами договор, который, конечно же, был по душе Британии, но совсем не устраивал Францию. В самом деле, именно британцам, а вовсе не «Свободной Франции» верховный комиссар режима Виши вверял судьбу подмандатных Франции территорий и государств. По тому же договору его части и чиновники его администрации не передавались «голлистам», а немедленно были переправлены в метрополию на кораблях, направленных режимом Виши по согласованию с немцами. Таким образом, ничто более не оправдывало судебный иммунитет, который я в свое время мог бы ему предоставить. Генерал Денц был приговорен к смертной казни. Но с учетом его преданности и заслуг в прежние времена, из сочувствия к драме растерянного солдата я тут же его помиловал.

Процесс над служителями жалкого режима Виши привел Высший суд к необходимости начать и процесс над самим его руководителем. 17 марта суд принял решение о заочном осуждении маршала Петена. Это было печально, но неизбежно. Но насколько для меня было необходимо, как в национальном, так и в международном плане, чтобы французское правосудие вынесло торжественный вердикт по этому делу, настолько же я желал, чтобы судьба держала вдали от французской земли этого восьмидесятидевятилетнего обвиняемого, старика, в которого во время бедствия верили многие французы и к которому, несмотря ни на что, питали еще уважение или жалость. Генералу Делаттру, спрашивающему меня, как себя повести, если его войскам придется у Сигмарингена или еще где-нибудь столкнуться с Петеном и его бывшими министрами, я ответил, что все должны быть арестованы, но мне бы не хотелось, чтобы кто-либо встретился с самим маршалом.

Итак, 23 апреля Петен прибыл в Швейцарию. Он добился от немцев согласия на отъезд, а у швейцарцев — на прием. Когда г-н Карл Бургхардт, посол Швейцарской конфедерации, сообщил мне об этом, я ответил ему, что французское правительство не видело никакой необходимости срочно требовать экстрадиции Петена. Но несколько часов спустя Карл Бургхардт появился вновь. «Маршал просил, — заявил он мне, — пустить его во Францию. Мое правительство не может отказать ему в этом. Филипп Петен будет доставлен на вашу границу». Жребий был брошен. Старый маршал не сомневался, что будет осужден. Но он хотел лично предстать перед французским судом и понести наказание, каким бы оно ни было. Это было смелое решение. Генерал Кёниг принял маршала под свою ответственность в Валорбе. Привезенный на специальном поезде и под основательной охраной, чтобы избежать возможных актов насилия, которые некоторые хотели учинить над ним, Петен был помещен в форт Монруж.

Пока вершилось правосудие, было желательно, чтобы общественность находилась в курсе того, что вменялось маршалу в вину. Естественно, излишнее смакование процесса в прессе было бы недопустимо, но объективная информация по тем вопросам, что задевали всех за живое, внесла бы упорядоченность в настроения умов публики. К сожалению, суды проходили в то время, когда газеты из-за нехватки бумаги выпускались в ограниченном формате и могли изложить судебные слушания лишь в виде кратких отчетов. По той же причине общественность была недостаточно осведомлена о ходе военных операций, действиях дипломатов, состоянии экономики, положении в союзнических странах. Основные эпизоды этого периода в основном не были известны французам. Многие из них считали, что новости задерживались цензурой, а большинство, додумывая ход, причины и последствия происходящих событий и не зная о том, что делалось для решения текущих проблем, делали печальные заключения о том, что Франция ни на что не способна.

В действительности страшный дефицит бумаги душил прессу. Бумажная промышленность находилась в ужасном состоянии, а из-за отсутствия валюты мы могли заказывать за границей лишь небольшие партии бумаги, кроме того, конвои союзников сопровождали транспорты также и с другими грузами. Таким образом, приходилось жестко лимитировать тираж и объем газет. Помимо этого, почти все они принадлежали агрессивным политическим течениям, и драгоценная бумага отводилась пропаганде в ущерб информации. Насколько же реальность оказалась далека от планов, вынашиваемых во время Сопротивления!

Мечтой подпольщиков было создать сильную прессу. Они хотели видеть ее честной и искренней, свободной от власти денег, тем более что возмущение печатными изданиями времен оккупации добавилось к недобрым воспоминаниям о довоенных газетах, не отличавшихся независимостью и правдивостью. К тому же большинство мелких движений и партий Сопротивления выпускали в подполье ежедневные и еженедельные печатные издания и теперь считали, что имеют право печатать их открыто, имея безусловный приоритет.

Еще со времен Алжира правительство заранее приняло решение о положении прессы в ходе освобождения. Постановление от 6 мая 1944 гласило, что все газеты, выходившие в обеих оккупированных зонах, не могли более издаваться. На их имущество налагался арест, а органы печати подполья могли арендовать их оборудование. Поскольку не было и речи о создании в прессе какой-либо монополии, прочие газеты, новые или старые, также могли выходить в свет. С другой стороны, данное постановление было направлено на укрепление независимости прессы от финансовых групп, таким образом, деятельность издательств и рекламных агентств была регламентирована. Также предусматривалось, что отпускные цены на периодические издания будут достаточно высокими, чтобы обеспечить их существование, и что все бухгалтерские отчеты и балансы должны быть опубликованы в обязательном порядке.

В соответствии с этими принципами возродилась французская пресса, но, как известно, не без волнений и трений. В Париже и административных центрах департаментов в основном новые и неопытные люди начинали выпускать газетные листки в тех же помещениях, где когда-то выросли известные органы печати. Тем не менее, так велика была радость французов вновь получить свободу мысли и информации, что все газеты и журналы продавались полными тиражами. Тогда был настоящий бум периодических изданий, каждое из которых было — по известным причинам — крохотным, но многотиражным. Пресса отражала все разнообразие мнений.

Конечно, коммунисты не были в последних рядах. Под их эгидой два парижских ежедневника — «Юманите» и «Се Суар», 70 еженедельников, среди которых «Аксьон», «Авангард», «Ля Терр», «Ле Леттр Франсез» и пр., и 50 провинциальных газетных листков претендовали на раскрытие всюду происков фашизма и саботажа и поддерживали любую оппозицию и всех недовольных. Они были также широко представлены в редакциях «Фрон Насьональ», «Франтирер», «Либерасьон», «Канар аншенэ» и т. д. Социалисты довольствовались в Париже изданием «Попюлер», но зато в департаментах выпускали много местных газет, таких, как «Либерасьон Нор», «Ле Провансаль», «Ля Репюбликдю Сюд-Уэст» и пр., используя их, в основном, для восстановления своей партии. Партия христианских социалистов чувствовала, что ветер дует им в корму, и радовалась значимости своего издания «Л'Об», большому тиражу «Уэст-Франс», росту «Тан Презан» и «Тэмуаньяж кретьен». Что же касается листков различных движений — «Комба», «Ле Паризьен либерэ», «Резистанс», «Дэфансде ля Франс», «Франс либр», — эклектических и разнообразных по форме и содержанию, то они процветали как в столице, так и в провинции.

В ту область, куда ринулись вышедшие из подполья газеты Сопротивления, пытались пробиться и другие издания, для чего им требовалось официальное разрешение. Я выступал за то, чтобы они получали его, каждый раз, когда речь шла о предприятии, имевшем достаточно средств для достижения успеха. «Фигаро», которая во время оккупации южной зоны была, как говорится, «потоплена», вновь начала выходить за два дня до освобождения столицы. Несмотря на то, что ее владелец не имел на это права, я сделал все необходимое, чтобы он мог, тем не менее, издавать свою газету. Издания «Л'Эпок» и «Л'Ордр», переставшие выходить во время оккупации, чтобы не быть под контролем врага, получили разрешение на возобновление деятельности и, следовательно, на свой лимит бумаги. Что касается «Ля Круа», выходившей некоторое время в южной зоне после прихода немцев, я решил, что ничто не мешает ее возрождению, поскольку многие из ее редакторов участвовали в Сопротивлении. Новым газетам, таким, как «Ле Монд», «Пари-Пресс», «Ле Нувель дю Матэн», «Ля Депеш де Пари» и многим другим, я дал разрешение на начало деятельности. Мне казалось правильным и необходимым, чтобы французская пресса могла широко и свободно освещать различные точки зрения.

Тот же ураган свободы потрясал литературные и артистические круги. Многие писатели оказались в числе первых, втянутых в эту войну, нужно сказать, что большинство, и зачастую самые великие из них, встали на сторону Франции, показывая себя с самой прекрасной стороны. Но иные, увы, оказались в стане противника со всей мощью своих идей и таланта. И против них поднялась сейчас волна негодования особенно потому, что всем было хорошо известно, к каким преступлениям и к какому наказанию их красноречие подтолкнуло многих и многих несчастных. Суды приговорили к смертной казни нескольких известных писателей. Если они не служили врагу прямо и преданно, я принципиально смягчал им приговор. В противном же случае — единственном! — я не счел себя вправе подписать помилование, ведь в литературе, как и во всем остальном, талант означает ответственность. Чаще всего суды выносили достаточно мягкие приговоры, но все необдуманные или непоследовательные судебные решения становились поводом для громогласного общественного осуждения и дискредитации, в особенности тех деятелей литературы и искусства, которые получили широкую известность. Естественно, соперничество порождало клеветнические слухи, нередко приводящие к досадным ошибкам и прискорбным последствиям. Короче говоря, в мире литературы и искусства небо было затянуто грозовыми тучами.

Французская академия была этим крайне озабочена. Но она и сама стала объектом для нападок. «Нужно ли распустить Академию?» — под таким лозунгом проходила кампания, вызвавшая множество откликов. Повсюду обсуждалось преступное поведение многих членов Академии и широкого круга ее слушателей. Ко мне обращались с настойчивыми просьбами применить власть и обновить состав Академии или даже распустить ее. Эта кампания сопровождалась большой шумихой в прессе.

Постоянный секретарь Академии, знаменитый и смелый писатель Жорж Дюамель, ввел меня в курс проблемы. Он обрисовал мне трудности, которые пришлось преодолеть при поддержке нескольких членов Академии, чтобы во время оккупации не дать им занять неправильную позицию, когда на академиков оказывалось сильнейшее давление. Теперь для возобновления своей деятельности Академии пришлось преодолеть значительные препятствия. Должна ли она исключить из своих рядов или, по крайней мере, «заморозить» членство тех, чья репутация не была безупречна, и тех, кто находился под следствием? Сколько же споров предстояло выдержать по этому поводу! С другой стороны, около дюжины академиков умерло с 1939, их места оставались свободными. Конечно, сейчас уже можно было бы перейти к выборам, но как добиться кворума? Самое главное, приходилось опасаться того, что само учреждение после стольких потрясений и расколов сможет возродиться лишь с огромным трудом. Но в таком случае, как может Академия остаться образцом французской мысли, языка, литературы, которым она должна быть по своему предназначению и в качестве которого она внесла такой неоценимый вклад в блистательную славу нашей страны? «Все уладилось бы легче, — сказал мой знаменитый собеседник, — если бы Вы сами вступили в Академию».

После долгих раздумий я отклонил это предложение. «Глава государства, — ответил я Жоржу Дюамелю, — является покровителем Академии, как же он может стать ее членом? И потом, де Голль, и Вы это знаете, никогда не станет вступать в какие-либо организации, входить в какие-либо группы, объединения или получать какие-либо отличия и привилегии. Таким образом, в высших интересах нации Академия должна вновь взять на себя присущую ей роль. В мои намерения входит ничего не менять в ее структуре, данной ей Ришелье, и помимо тех случаев наказания, о которых Вы знаете, гарантировать Вашему сообществу независимость и безопасность. Тем не менее, я считаю, что она должна правильно оценивать и учитывать те из ряда вон выходящие обстоятельства, в каких мы оказались, чтобы возобновить свою деятельность на новой основе. Раз многие кресла оказались свободны, почему бы Академии не прибегнуть к чрезвычайной процедуре и не приостановить на какой-то срок действие правил приема? Почему бы ей не призвать в свои ряды нескольких выдающихся писателей, которые этого достойны и в испытаниях проявили себя борцами за свободу мысли и Франции? Ее престиж и ее популярность, я уверен, от этого только выиграют».

Однако, несколько дней спустя, когда я собрал всех академиков, я убедился, что если мои успокоительные обещания были приняты легко, то совсем не так обстояло дело с предложениями по обновлению Академии. В итоге Академия, успокоенная восстановлением повсюду порядка, все же вернулась к прежней жизни. Со своей стороны, я радовался тому, что это ценное учреждение вновь оживало, хотя и сожалел, что она не смогла вся целиком на должном уровне воздать почести освобождению Франции.

Так, благодаря прогрессу в социальной сфере, обретению свободы, свершению правосудия и деятельности властей, нация пришла в себя. После всех потрясений войны началось постепенное выздоровление. Однако оно было бы попросту невозможно, если бы страна не восстановилась материально. Если бы в тот момент, когда фортуна начала нам улыбаться, наши финансы иссякли, а наша экономика была развалена, это разрушило бы и статус Франции, и порядок внутри страны, и наше будущее. Если же, напротив, несмотря на ужасающие условия нашего положения, власть сможет обеспечить прочную базу для возрождения, то все остальное со временем восстановится. Речи не было, естественно, ни о каком талисмане или волшебной палочке! Подействовать могли только решительные меры.

Бюджет, разработанный правительством на 1945, беспощадно высветил наше плачевное финансовое положение, каким оно стало за пять лет войны и четыре года оккупации: 390 миллиардов по статье предусмотренных расходов, из них 175 миллиардов на военные цели, против 175 миллиардов текущих поступлений, то есть дефицит составил 55 %. Государственный долг возрос до 1 800 миллиардов, что в четыре раза превысило довоенный уровень. В целом, краткосрочный долг составлял 800 миллиардов, и кредиторы могли в любой момент потребовать его выплаты. Поскольку в добавление к этому с 1939 четверть затрат авансировалась Банком Франции, обращение бумажных денег возросло в четыре раза.

Такой рост расходов, долгов и денежной массы в обращении лег на плечи разрушенной промышленности. На начало 1945 производительность труда не достигла и половины уровня 1938, а доходы от внешней торговли равнялись нулю. Вне всякого сомнения, заем освобождения, изъявший из обращения часть наличных средств, помог избежать неминуемой катастрофы, которую вызвал бы внезапный приток такой денежной массы на пустые почти на три четверти рынки. С другой стороны, казна получила необходимые на данный момент средства. Но каким бы спасительным ни оказалось это средство, теперь нужно было совсем другое — долгосрочные меры.

Здесь столкнулись мнения экспертов. Не считая коммунистической системы, которая сочетала принудительное производство с мизерным потреблением, и теории свободного рынка, по которой следовало оставить дела развиваться своим порядком, мы оказались перед следующим выбором. Одни заявляли: «Перед лицом инфляции следует взять быка за рога. Совершим радикальное изъятие наличности, объявив, что находящиеся в обращении бумажные деньги более недействительны и что их владельцы должны срочно обменять их в государственных кассах, но при этом они получат в новых чеках только четверть их авуаров, а остаток будет зачислен в кредит владельцев, но без права его использования. Одновременно с этим заблокируем счета и дадим возможность каждому владельцу снимать с них лишь очень ограниченные суммы. Таким образом, мы снизим покупательную способность и, одновременно, поле деятельности черного рынка. Заблокируем также на достаточно низком уровне цены, чтобы потребители, ограниченные в платежных средствах, все же могли оплатить самое необходимое. Пусть дорожают без ограничений только предметы роскоши. Очевидно, следует принять во внимание, что эти ограничения также скажутся и на ресурсах казны. Во избежание этого следует учредить высокий налог на капитал. Это жесткие меры, но генералу де Голлю стоит применить свою власть для преодоления кризиса». Так рассуждали сторонники силовых методов. В поддержку своей доктрины они приводили пример правительства в Брюсселе, где г-н Камиль Гютт, министр финансов Бельгии, действительно смог стабилизировать бельгийский франк за счет одновременного блокирования обращения бумажных денег, счетов в банках, цен и зарплат.

Другие говорили: «Инфляция не столько причина, сколько следствие нарушения финансового равновесия. А оно неизбежно. Во время тотальной войны ничего нельзя сделать для того, чтобы производство пищевых продуктов и товаров народного потребления держалось на нормальном уровне, ведь большая часть сырья, оборудования и рабочих рук используется в совершенно других целях. Также ничего не может помешать правительствам раздавать большому числу людей самых разных категорий крупные вознаграждения. Во всех воюющих государствах мы видим часть населения с собственными средствами, превышающими те, что были раньше, видим и нехватку товаров народного потребления, рост цен, брешь в бюджете. Если ситуация во Франции хуже, чем везде, то это вызвано тем, что наша страна несколько лет была отрезана от внешнего мира, что оккупанты вычерпали ее ресурсы, а их присутствие вызвало остановку или замедление в развитии многих отраслей промышленности. Теперь же нехватка сырьевых ресурсов и оборудования, недостаток импорта и необходимость расходовать большую часть еще оставшихся у нас средств на срочные восстановительные работы — все это тормозит восстановление нормального уровня производства. Все зависит от того, как оно начнет восстанавливаться. Грубые методы усугубят наше бедственное положение, отбив у производителей желание приступить к работе и заставив их потерять доверие к государству. Напротив, надо подталкивать экономику к свободному и самостоятельному росту и развитию. Что касается избытка наличности, то выжмем ее с помощью казначейских бон, содействующих накоплению сбережений и дающих населению чувство, что каждый является собственником. В соответствии с этим следует воздержаться от всякого систематического налогообложения капитала. Нужно попросту конфисковать средства лиц, разбогатевших преступным путем. Этот метод совершенно реален и благодаря вере страны в генерала де Голля приведет нас к возрождению». Окончательное решение оставалось за мной. Я был в курсе дела, получая информацию из административных отчетов, публикаций в прессе, а также узнавая мнения экспертов, различных заинтересованных групп. В Консультативной ассамблее Андре Филип, основной докладчик по бюджету, Жюль Мок и другие делегаты в начале марта начали агитацию за изъятие денежных знаков, счетов и капитала, тогда как Рене Плевен высказывался за совершенно другой план действий. Следует отметить, что по этому вопросу в правительстве произошел раскол. Каждая из теорий имела своего горячего и сведущего защитника. Мендес-Франс, министр национальной экономики, выступал за первую доктрину, Плевен, министр финансов, полностью поддерживал вторую. Поскольку оба были компетентными специалистами и амбициозными людьми, то их соперничество и равная готовность нести ответственность за последствия своего решения, а также тот факт, что их спор касался проблемы, от которой зависела судьба французского народа, привели меня к выводу, что любая грубо проведенная реформа будет напрасна и вредна. После долгих размышлений наедине с собой и споров с ними я высказался за более прогрессивный путь и отказался от блокады цен.

При этом я вовсе не был убежден удачно построенной аргументацией, поскольку, на мой взгляд, в экономике, а тем более в политике или стратегии, не существует абсолютной истины. Но есть обстоятельства. Эта мысль и диктовала мое решение. Страна больна и изранена. В таком случае я предпочитаю, по крайней мере в данный момент, не применять шоковую терапию, тем более, что в ближайшие месяцы положение улучшится. Если бы не было другого способа вытащить ее из этой ситуации, кроме как поставить на карту все, то я бы не преминул это сделать. Но зачем подвергать ее страшным конвульсиям, если она уже готова выздороветь?

Что же касается успешного опыта правительства в Брюсселе, то я не думаю, что он подошел бы Франции. Материальное и моральное положение бельгийцев и французов совершенно различны. Бельгия пострадала от оккупации меньше, чем Франция, изъятие ее ресурсов было довольно ограниченным, бельгийские военнопленные давно уже вернулись домой, в настоящее время участие Бельгии в войне не столь разорительно. Кроме того, у них не было своего режима Виши, подобного нашему, коммунисты там не имеют такого веса, смута и растерянность в стране не так глубока. В этой небольшой стране коммуникации налаживают союзнические армии, контроль администрации осуществляется без затруднений.

Также у г-на Камиля Гютта есть возможности не допустить того, чтобы блокирование цен и денежных ресурсов населения помешало снабжению страны. Во-первых, бельгийское правительство располагает в Америке крупным запасом валюты от продажи в США через Конго руды, в частности урановой, осуществлявшейся в ходе всей войны. Во-вторых, порт Анвер является пунктом назначения большинства конвоев союзников, а англичане и американцы по политическим и стратегическим причинам хотят облегчить деятельность бельгийских властей, в частности правительство Спаака может импортировать в значительных количествах продукты питания из США и Канады. Таким образом, если бы накануне блокирования цен бельгийские производители прекратили всякие поставки, правительство смогло бы насытить рынки питанием и предметами первой необходимости, купленными в Новом Свете, и имело бы возможность продавать их по низким ценам. Поэтому после некоторых потрясений в стране восстановилось бы равновесие, поскольку гражданам не угрожали бы голод и лишения.

Но что же у нас? Где же наши кредиты? В других странах у нас только долги. Договоры, подписанные когда-то с Вашингтоном и Оттавой по «импортным поставкам в течение шести месяцев», начали осуществляться на деле только весной 1945. Независимо от политических мотивов, по которым наши союзники держали нас в ежовых рукавицах, они не хотели перегружать свои корабли и заставлять их менять курс, чтобы зайти в наши порты, удаленные от полей сражений. В целом, бельгийский опыт не сможет меня убедить принять систему блокирования цен и изъятия денежных средств. Пусть освобожденная нация производит как можно больше! Пусть государство помогает и воодушевляет ее! Пусть в обмен на это она даст ему в виде обычных налогов и сбережений средства, чтобы покрыть расходы, которые оно берет на себя для общего блага! Такое решение я принял в марте 1945.

Это решение я не изменил. До самого конца оно служило руководством в финансовой и экономической политике временного правительства. Однако, помимо обычных расходов, следовало позаботиться об огромном дефиците бюджета 1945 из-за затрат на военные нужды и восстановление страны, прием и возвращение к нормальной жизни военнопленных и депортированных, помощь вернувшимся беженцам, направление по домам демобилизованных, отправку наших войск в Индокитай. Но увеличение поступлений в бюджет, конфискация незаконных прибылей, обмен на 3 %-е ренты 4 %-х ценных бумаг выпусков 1917 и 1918 и 4,2 %-х бумаг 1932, тем более эмиссия казначейских бон, на которые не перестанет подписываться население, — все это позволило нам выстоять. Конечно, с июня начался обмен банковских билетов, что изъяло в пользу государства эквивалент стоимости старых денежных знаков, которые не были представлены в банки. Но эта операция должна быть произведена из расчета франк за франк. Конечно, в период с января по декабрь будет произведено выравнивание цен и зарплат, но государство должно держать все под контролем и увеличение не превысит 50 %. В то же время будет продолжаться рост производства, тем более что в феврале и марте были подписаны договоры с Бельгией, Швейцарией, Великобританией и США и начались поставки по импорту. В итоге к концу 1945 экономическая активность в стране увеличилась в два раза по сравнению с уровнем 1944, а обращение бумажных денег было не больше, чем в момент моего возвращения в Париж. В такое время и в такой области, где нет никаких шансов удовлетворить кого бы то ни было, я не ожидал волны энтузиазма по поводу своего решения. Но меня и это устраивало, поскольку, пройдя по краю пропасти, страна к концу года вышла на дорогу, ведущую к новому расцвету.

Как и ожидалось, Пьер Мендес-Франс вышел по собственному желанию из состава правительства в апреле. Он сделал это с достоинством, и я сохранил свое уважение к этому чрезвычайно ценному сотруднику. Впрочем, если я и не принял проповедуемую им политику, я не исключаю возможности, что когда-нибудь возьму ее на вооружение, если изменятся обстоятельства. Чтобы применить ее на деле, Мендес-Франс должен оставаться верным своей доктрине. В этом смысле для министра уход с поста может оказаться услугой государству. Я слил в одно министерство министерства финансов и экономики, и Плевен стал его главой. Соратник с блестящим умом и широким кругозором, простой служащий, умело и настойчиво решающий сложные задачи, он выполнял свои функции скромно и спокойно, что соответствовало нашему нищенскому положению, но так, что страна продвигалась в нужном направлении в области экономики. Хотя иногда я считал его обходные маневры ненужными, а гибкость чрезмерной, я полностью ему доверял и постоянно поддерживал.

Так же я относился и ко всем другим министрам, придерживаясь в их отношении той особой позиции, какой от меня требовало мое положение арбитра, но веря в их способности и ценя их дружбу. Сегодня, после стольких лет и стольких перемен в отношениях, я не могу вспоминать без волнения единство нашей команды и поддержку, которую ее члены оказали мне в свершении исторической задачи. Какими бы разными ни были мои двадцать соратников, нас до самого дня победы объединяла одна и та же цель. Конечно, большинство из них принадлежали к разным партиям, но память о недавних бедах страны и вера в мои силы не позволяли никому из них даже думать об игре в одиночку. Быть министром — это значило нести ответственность перед де Голлем и только перед ним одним, а из этого следовало, что для осуществления власти необходимо было единство, без которого невозможно восстановление порядка в государстве и в стране.

Я часто советуюсь со строгим и осмотрительным Жюлем Жанненэ. Министр в правительстве Клемансо во время Первой мировой войны, он не хотел более служить никому. Теперь Жанненэ мой министр, всецело преданный общественному делу, он делился с нами своими юридическими знаниями и политическим опытом, благодаря чему я доверил ему подготовку проектов по созданию новых институтов власти. Никто более бывшего председателя Сената не был убежден в необходимости полного преобразования старого режима. Я постоянно обращался к трем «военным» министрам. Андре Дьетельм — я считаю, что нет более верного товарища и более сознательного служащего, — с боевым настроением, имея дело с совершенно разным человеческим материалом и с огромной нехваткой средств, организовал, подобрал кадры, экипировал армию, которая стала победоносной. Луи Жакино умело действовал так, что несмотря на пушки, стреляющие в противоположную сторону, разрушенные или потопленные корабли и лежащие в руинах арсеналы, французский Военно-морской флот постепенно и неуклонно возрождался. Шарль Тийон, человек напряженный и подозрительный по природе, тем не менее эффективно восстанавливал отрасли промышленности, обеспечивающие ВВС. Каждый день я работал с Жоржем Бидо, министром иностранных дел. Уже много лет он сталкивался с теми проблемами, которые сейчас должны были решаться на практике; уже горя желанием летать на собственных крыльях, он все же старался не удаляться от начертанной мной политической линии; полностью занятый министерской работой, одновременно он умудрялся уделять внимание руководству политическим движением, которое собирался возглавить. Все эти противоречия он преодолевал благодаря своей тонкой и умной политике. С Адриеном Тиксье я много раз встречался по поводу проблем общественного порядка. Никакие перипетии не влияли на равновесие духа министра внутренних дел. Однако, у него в распоряжении было недостаточно сил, поэтому его ведомство постоянно осаждали люди, требующие мщения, или, напротив, от него безвинно пострадавшие, люди, просящие правительство о прощении и снисхождении к их поступкам во время оккупации. Помимо всего, он инвалид войны, который умер всего лишь через год после освобождения.

Время от времени возникало недовольство и другими министрами: Франсуа де Ментоном, министром юстиции, в задачи которого входили спешное создание судов, палат по гражданским делам, Высшего суда и обеспечение их политической независимости; министр информации и прессы Пьер-Анри Тетжен, молодой, красноречивый и полный идеалов, также попадает под шквал недовольства. Правда, те, кто его атакуют, без ответа не остаются. Ничто не колеблет здравомыслие Робера Лакоста, министра промышленности. Следует сказать, что у него неблагодарная задача. Идет ли речь об оснастке, сырьевых материалах, шахтах, металлургии, текстильной промышленности, энергетике, бумаге, всюду он сталкивается лишь с дефицитом, проблемами и тупиками. Но без лишнего шума он выполняет большую работу, и его корабль никогда не садится на мель. В Министерстве труда Александр Пароди терпеливо и умело разрешает проблемы величины заработной платы. Возвращение военнопленных подготавливает Анри Френэ. Политические партии заранее преувеличивают требования, которые они собираются выдвинуть от имени 2 миллионов избирателей, поэтому над моими министрами сгущаются тучи. Но из всех членов моего правительства самым изнурительным трудом занимался Поль Рамадье, министр снабжения, он был совершенно уверен в том, что не сможет удовлетворить чаяния всех и каждого. Я назначил его на этот пост в ноябре, и он мужественно и методично взялся за работу и постепенно собрал, а затем распределил скудные пайки того времени, противопоставляя насмешкам свое каменное спокойствие, но все-таки чувствуя себя задетым их несправедливостью.

Несколько министров были избавлены от нападок общественного мнения. Это касалось Поля Жакоби, человека с быстрым умом и горячим сердцем, который сменил Плевена на посту министра по делам колоний и в этом качестве занимался проблемами Индокитая. Франсуа Бийу, который руководил здравоохранением, работал достаточно ровно, без спадов, но и без успехов. Франсуа Танги-Прижана, министра сельского хозяйства, пытающегося организовать и объединить работников этой отрасли, также миновала сия чаша. То же относится и к мудрому Огюсту Лорану, возрождающему почту, телеграф, телефон, выведенные из строя войной. В обстановке относительного политического спокойствия эффективно выполняли свои обязанности Рене Капитан, Рене Мейер, Рауль Дотри. Первый смело и удачно предпринял попытки обновить структуру и методику народного просвещения. Второй, ответственный за транспорт, нашел средства для срочного восстановления разрушенных войной железных дорог, портов, мостов, автотрасс, каналов и верфей. Третий, богатый идеями и знакомый со всеми видами техники, направлял и координировал работу Министерства реконструкции, которое я создал в декабре. По просьбе Дотри я включил в сферу деятельности министерства и градостроительство, чтобы наши города восстанавливались по определенному плану. В целом, видя как работают все мои коллеги, каждый в своей области, я убедился, что Сопротивление подарило стране людей с большими политическими и административными способностями, главное, чтобы при этом у руля государства был разумный капитан.

Поскольку нам нужно было сделать немало трудных дел, правительство должно было действовать по установленным правилам. За исключением секретных операций или срочных дипломатических вопросов, все важные решения принимались на Совете, который собирался в среднем два раза в неделю. Это не было слишком часто ввиду избытка проблем и необходимости одновременно решать вопросы законодательного и исполнительного порядка. Все заседания тщательно готовились. Подбор досье, связь канцелярии с министерствами и Государственным советом была на попечении генерального секретариата под руководством Луи Жокса. Немногословный, спокойный и в основном держащийся в тени Жокс обеспечивал бесперебойную работу этого механизма, от которого многое зависело.

Совет заседал во дворце Матиньон, — аскетический зал с голыми стенами должен был способствовать объективности обсуждений. Каким бы важным или волнующим ни было заседание, оно проходило по раз и навсегда установленному порядку. По каждому из обсуждаемых пунктов соответствующий министр делал доклад по своему усмотрению. Тем из членов собрания, кто считает своим долгом сделать замечания или предложения, всегда предоставлялось слово. Моя же обязанность состояла в том, чтобы полностью выяснить положение, задавая необходимые вопросы. Затем, если речь шла о крайне важной проблеме, я консультировался с остальными членами Совета. Однако, как я мог заметить за пять лет, принципы нашей политики редко приводили к необходимости вступать в дискуссии. Действия войск, цели войны, выработка позиции относительно союзников, превращение империи во Французский Союз, правосудие для коллаборационистов, обязанность поддерживать порядок, необходимость осуществить широкую социальную реформу — все эти вопросы не вызывали никаких споров. Но как только вопрос касался конкретных мер, то есть затрагивались чьи-либо интересы, тут же начинались дебаты. Так, в частности, обстояло дело с проектами экономического и социального плана, с вопросами финансовой деятельности, снабжения, вопросами о конкретных личностях, порядке голосования, праве быть избранным. Когда же речь шла о конкретных людях, споры достигали апогея.

В ходе дебатов я всегда настаивал, чтобы мнения высказывались без всяких оговорок. В конце я высказывал свою точку зрения. Часто между мной и остальными членами собрания было полное единодушие и на этом все заканчивалось. Если согласия не было, я принимал решение, которое находил верным, и оно являлось решением Совета. Во всех случаях я старался принять решение быстро и четко, поскольку ничто не обходится так дорого, как нерешительность правительства.

Как быстро бегут часы! Как мало их в сутках! Эти заседания правительства нужно было готовить, но и помимо них существовало много дел: национальная оборона, экономика, финансы, социальная сфера, Индокитай, Северная Африка — эти вопросы рассматривались сначала узкими комитетами, в которых заседали соответствующие министры со своими заместителями и я председательствовал. Помимо этого, я должен был беседовать с членами правительства по обсуждаемому вопросу, я часто обращался за необходимыми консультациями к экспертам, выяснял мнение Рене Кассена, вице-председателя Государственного совета, регулировал с Луи Жоксом вопросы о порядке проведения заседаний, подписывал распоряжения, декреты, решения, являющиеся итогом всей этой деятельности.

О том, что происходило каждый день, мне докладывали мои непосредственные сотрудники. Палевский приносил мне телеграммы, письма, отчеты в области политики и дипломатии, анализ сообщений французской и зарубежной прессы, сообщения, приходящие из всех точек Франции и мира. Жуэн держал меня в курсе военных событий и передавал мне рапорты и просьбы из армии. После этого я писал письма, депеши и указания, подписывал почту, подготовленную секретариатом.

Аудиенции, которые я давал, были сведены к необходимому минимуму, но и тогда они отнимали массу времени. Я принимал послов и проводил совещания с членами союзнических правительств, прибывающих на переговоры в Париж: в ноябре прибыли гг. Черчилль и Иден, в январе г-н Хопкинс, в феврале г-н Спаак, в марте г-н ван Клеффенс и сэр Джон Андерсон, в апреле гг. Форд и Иветт. Меня постоянно посещали гг. Дафф Купер, Богомолов, Кеффри, также монсеньор Ронкалли, г-н Моравски, барон Гийом, генерал Ванье, г-н Бургхардт. Ко мне всегда был открыт доступ крупным военачальникам союзнических и французской армий. Периодически я вызывал в Париж комиссаров Республики, чтобы выслушать их отчеты и дать общие инструкции. Когда в Париже бывали проездом наши представители за рубежом, они также отчитывались мне о порядке выполнения своей миссии. При необходимости я принимал управляющего Банком Франции, генерального секретаря Министерства иностранных дел, префекта полиции, директора службы разведки. Мне нужно было поддерживать контакт с различными важными иностранными персонами и известными французами: президентами ассоциаций, академиками, прелатами, руководителями предприятий, главами профсоюзов и т. д. Естественно, члены бюро Консультативной ассамблеи, руководители политических группировок, некоторые делегаты всегда были приняты мной по их просьбе.

До дня победы я тридцать раз был на заседаниях Ассамблеи, двадцать раз я выступал на ней. В тот же период я часто обращался к народу по радио. Речи, приветствия, пресс-конференции позволяли мне держать страну в курсе, говорить ей о том, чего я ждал от нее, а также дать миру услышать голос Франции. В некоторых случаях мне приходилось импровизировать во время своих выступлений. Тогда, дав себя увлечь рассчитанной эмоции, я без подготовки бросал слушателям идеи и слова, возникавшие в моем сознании. Но чаще я писал текст заранее и произносил его затем не читая, к чему меня подвигали забота о точности, самолюбие оратора, да и простая необходимость — моя память меня не подводит, а пишу я не очень разборчиво. Я часто ездил по стране: одиннадцать поездок в армию, объезд всех провинций, путешествие в Россию через Ближний Восток с возвращением через Северную Африку. За восемь месяцев я семьдесят дней отсутствовал в столице, а по возвращении увидел горы скопившихся просьб.

Мой рабочий кабинет находился на улице Сен-Доминик. С утра до вечера я работаю здесь и здесь же принимаю посетителей. Тут проходят президентские приемы: вручение верительных грамот, прием делегаций, официальные обеды и т. д. Здесь собираются межведомственные комитеты, а иногда и Совет министров. Для проживания я не захотел выбрать Елисейский дворец, показав тем самым, что заранее не подыскиваю себе место в будущих органах власти. Впрочем, тот образ жизни, какой навязало бы генералу де Голлю размещение в Елисейском дворце, дорого стоила бы государственной казне и выглядела шокирующим среди общей нищеты. По тем же причинам я никогда не жил в Рамбуйе. Я снял как частное лицо особняк на опушке Булонского леса по дороге к Багатель. Там жили моя жена и я, с нами были две наши дочери, мой сын находился в армии. Зимними и весенними вечерами за нашим столом иногда сидели приятные гости, как французы, так и иностранцы. После их ухода мои ночные бдения были заполнены просмотром досье, правкой речей, изучением, наедине со своей совестью, просьб о помиловании. По воскресеньям я просил отвезти меня в ближайший к Парижу лес и гулял там несколько часов.

На моем посту для меня не существовало во Франции ничего тайного и неизвестного. В рапортах, во время аудиенций, инспекций, церемоний я видел тысячи знамений, говоривших мне, что страна возрождается, а при непосредственных контактах с населением я чувствовал, что постепенно водворяется порядок, который предотвратит раскол нации.

Такое впечатление сложилось у меня в Нанте, куда я прибыл 11 января в сопровождении министров Дотри и Танги-Прижана для передачи в руки мэра Кловиса Констана креста Освобождения. В Анжере, куда я поехал затем, я увидел выражение тех же знаков доверия и спокойствия. Председательствуя в Париже на открытии университета, я был поражен радостной атмосферой, окутавшей Сорбонну. 27 и 28 января я проехал по парижским пригородам. Жители городов Булонь-Бийанкур, Монруж, Со, Иври, Сен-Мор, Ножан, Нейи, Аньер, Сен-Дени, Обервилье, Венсенн видели, как я прошел по их шумным мощеным улицам, и принимали меня в своих мэриях. На фоне горестей войны тем более волнующей выглядит радость населения. Я несколько раз привозил в Эльзас свидетельства уважения всей Франции. 11 февраля я был в Меце. Крики народа, фанфары, речи префекта Ребурсе, губернатора Доди, мэра Окара, епископа монсеньора Хайнца говорили о том, что триумф Франции находит здесь самый горячий отклик. 4 марта вместе с Тиксье и Лакостом я отправился в Лимож, где нам был оказан замечательный прием. Хотя провинцию Лимузен потрясали крупные волнения, порядок был установлен. Комиссар Республики Бурсико теперь полностью осуществлял свои полномочия, при поддержке префекта Шэнтрона. Мэр Шодье добился согласия в муниципальном совете. Во имя Франции я совершил паломничество в Орадур-сюр-Глан. На следующий день мы совершили длительную поездку по гасконским деревням. В Периге путешествие завершилось блистательным приемом, на котором жители демонстрировали свои патриотические чувства.

В Париже 2 апреля завершилась серия манифестаций, посвященных грядущей победе над врагом. Утром на площади Согласия, украшенной Лотарингскими крестами, в присутствии правительства, представителей государственных органов, Ассамблеи и дипломатического корпуса я торжественно вручил 134 знамени и штандарта командирам вновь созданных полков. Затем от Триумфальной Арки, под сводами которой развевалось гигантское знамя, и до площади Республики вдоль Елисейских полей, улицы Руайаль, по Большим бульварам продефилировало 60 000 человек и состоялся парад военной техники. Это были новые соединения, а также части, прибывшие с фронта. Невозможно описать патриотический порыв населения, видящего возрождение наших военных сил.

Во второй половине дня на крыльце Ратуши Андре Ле Троке принял из моих рук крест Освобождения, вручаемый городу Парижу. Перед этим я выступил с речью в ответ на красочное приветствие председателя муниципального совета, обрисовав наши обязанности. «Франция, — сказал я, — ясно видит, какое усилие нужно ей сделать, чтобы залечить раны, нанесенные ей в этой войне, которая длится уже почти тридцать лет… Мы возродимся только через упорный труд, соблюдая жесткую национальную дисциплину… Никаких политических требований различных партий!» Упомянув о «суровом мире, в котором живет наша страна», я заявил: «Хорошо, что реальность жестока и некомфортна. Для такого народа, как наш, отталкивающего отвратительные ласки упадка, крутые подъемы лучше гладких и мягких спусков».

В этот день, как всегда на подобных церемониях, я иногда отходил от официального кортежа, чтобы подойти к толпе и углубиться в ее ряды. Пожимая руки и слушая приветствия, я старался превратить этот контакт в обмен мнениями. «Вот я такой, каким создал меня Бог» — вот что я хотел сказать тем, кто меня окружает. «Как вы видите, я ваш брат, я среди своих, но я и руководитель, который не поступится своим долгом и не согнется под своим бременем». И в свою очередь, под волной неудержимого восторга я увидел отблеск души тех, кто был рядом со мной. У большинства это был всплеск эмоций, вызванных таким зрелищем, породивший экзальтацию и выражающийся в словах «Да здравствует де Голль!», в улыбках и слезах на глазах. У многих я видел беспокойство по поводу новых бед, которые могут угрожать жизни каждого, эти люди как будто говорили мне: «Мы устраиваем Вам овацию, потому что Вы — власть, твердость и безопасность. Вы — наша защита». Но как серьезен этот немой вопрос, который я читал на некоторых лицах: «Де Голль! Величие, чье дыхание мы чувствуем благодаря Вам, останется ли оно завтра, не смоет ли его поднимающимися волнами легкой жизни?»

Находясь в сердце толпы, я чувствовал, как проникаюсь ее радостями и заботами, как близок я всем тем, кто празднует спасение Родины, но чувствует отзвук грядущих проблем и испытывает о судьбе Франции беспокойство, навеянное ясновидящей любовью.

 

Глава четвертая

Победа

После крупных весенне-летних баталий фронт на Западе стабилизировался у границ Германии. Обе стороны готовились к нанесению решающих ударов. Рассчитывая на то, что русские в ближайшее время начнут широкие наступательные действия, западные союзники приступили в середине осени к перегруппировке своих войск, планируя завершить войну в течение зимы. Со своей стороны, Гитлер все еще надеялся путем нечеловеческих усилий остановить продвижение армий противника и даже перехватить инициативу. Что касается Франции, то предстоящие сражения открывали перед ней перспективу добыть свою долю победы и вернуть славу своему оружию. В связи с этим я твердо определился в своих намерениях: наши войска должны участвовать в военных действиях наравне с войсками союзников. Я надеялся, что возрождение славы французского оружия вернет моим соотечественникам гордость за свою страну. Мне представлялось, что непосредственное участие наших соединений в военных действиях приведет к конкретным результатам, отвечающим интересам Франции.

Как известно, наши фронтовые части оперативно были включены в общую систему стратегии Западного фронта. Генерал Эйзенхауэр, по праву занимавший пост Верховного главнокомандующего, добросовестно и методично выполнял свои функции. Он умело руководил строптивыми помощниками и проявлял необходимую гибкость в отношениях с союзническими правительствами, которые доверили ему командование объединенными вооруженными силами. Я, со своей стороны, не собирался усложнять задачу Эйзенхауэра и передал в его полное подчинение крупные французские соединения, выделенные нами для участия в операциях вооруженных сил западных союзников. Кроме общей задачи, заключавшейся в уничтожении врага во имя будущего всего человечества, нельзя было забывать о французских национальных интересах. Именно в этом я видел свою миссию. Для проведения в жизнь своей политической линии мне неоднократно приходилось вмешиваться в сферу стратегических задач даже в ходе разворачивающихся боевых действий.

Этого можно было бы избежать, если бы Франция занимала подобающее ей место в руководстве общей борьбой, если бы французское правительство имело наравне с главными союзниками возможность отстаивать в рамках коалиции свои военные интересы и если бы французский Генеральный штаб мог на регулярной основе участвовать в принятии стратегических решений. Но правительства Вашингтона и Лондона предпочитали безраздельно владеть правом на ведение войны, и «комбинированное» англо-американское командование ревностно хранило монополию на принятие оперативных планов. Учитывая, что речь шла о судьбе Франции, что в конечном итоге французские вооруженные силы составляли около четверти всего контингента войск Эйзенхауэра, а боевые действия велись на территории Франции с использованием ее шоссейных и железнодорожных коммуникаций, ее портов и средств связи, упрямство англосаксов, желавших во что бы то ни стало удержать в своих руках командные рычаги, представлялось мне чрезмерным. Чтобы смягчить последствия сложившейся ситуации, мне надо было, при случае, оказывать давление на верховное командование, а порой и использовать французские части вне рамок союзнических планов.

В военной сфере я опирался на штаб Национальной обороны, созданный еще во времена Алжирской кампании. Во главе штаба стоял генерал Жюэн, умный, расторопный военачальник, обладавший способностью сглаживать шероховатости в моих отношениях с союзниками и смягчать удары, которым порой подвергались мои подчиненные в силу свойственной мне манеры общения. Жюэн разрабатывал со своим штабом операции, но окончательное решение оставалось за мной. Что касалось административно-хозяйственной деятельности, вопросов вооружения и снабжения нашей армии, а также кадровой политики, этим занимались военный министр Дьетельм, министр военно-морского флота Жакино и министр военно-воздушных сил Тийон со своими начальниками штабов: Лейером, Лемонье и Валеном. Наиболее важными делами я занимался лично, принимая соответствующие решения на заседаниях штаба Национальной обороны с участием трех министров и их помощников. После заседаний их участники расходились по своим кабинетам и усаживались за телефоны для урегулирования многочисленных трудностей, неизбежно возникавших перед нами, поскольку Франция была лишена собственных средств для ведения войны, ее необходимо было вооружить, создав боеспособную армию.

На мой взгляд, общий план нового наступления, разработанный Эйзенхауэром в октябре месяце, был хорошо продуман и не вызывал нареканий. Главнокомандующий намеревался нанести удар в направлении Рура с выходом на Рейн. Американской группе армий генерала Брэдли было приказано занять позиции между Дуйсбургом и Кобленцем, группа армий под командованием Монтгомери должна была войти в Голландию для прикрытия левого фланга американцев. Для прикрытия их правого фланга были выделены две армии группы Деверса, которым предстояло войти в Эльзас: армия под командованием Пэтча через Саверн, армия Делаттра — через Бельфор. Кроме того, на Делаттра возлагалась задача обеспечить прикрытие всей союзнической группировки вдоль альпийских предгорий.

Было предусмотрено также проведение вспомогательных операций. Битва на главном направлении требовала доставки морскими путями значительных материальных ресурсов. Однако, поскольку освобожденные французские и бельгийские порты практически были разрушены, главнокомандующий принял решение деблокировать Антверпен, для чего британским войскам было предписано захватить острова в устье Шельды. С другой стороны, учитывая тот факт, что портовые сооружения Бордо не подверглись особым разрушениям и их использование могло в значительной мере облегчить доставку во Францию необходимых грузов, я обратился к Эйзенхауэру с настоятельной просьбой выделить французам военно-технические средства для ликвидации немецких укреплений по обоим берегам Жиронды. В принципе, согласие на это было получено. Также на долю французских частей выпала задача заблокировать до их взятия другие укрепленные районы на Атлантическом побережье Франции — Ла-Рошель, Сен-Назер и Лориан.

В октябре мною была проведена реорганизация наших войск в соответствии с предполагаемым развитием событий. 1-я армия, состоявшая из семи дивизий — 1-й дивизии «Свободная Франция», 2-й и 4-й марокканских, 9-й колониальной, 1-й и 5-й танковых, а также двух армейских корпусов и резервных частей, приданных армии еще в ходе Африканской и Итальянской кампаний, получила значительные подкрепления за счет Французских внутренних сил. Все ее подразделения были полностью укомплектованы. Были также сформированы новые полки, и в ближайшее время должна была вступить в строй новая, 14-я дивизия. Таким образом, для выхода на Рейн и его форсирования под командованием генерала Делаттра сосредоточивалось восемь дивизий со всеми необходимыми силами поддержки, резервами и службами.

В битве за Эльзас предполагалось использовать 2-ю танковую дивизию. Согласно моим указаниям, первоначально она была придана VII-й американской армии для освобождения Страсбура. В то же время 27-я альпийская дивизия и две горных бригады оставались в Альпах для прикрытия долины Роны, где проходили коммуникации армий Делаттра и Пэтча. Что касается Атлантического побережья, то 14 октября я поручил генералу Лармина командование группой войск «Силы Запада», снабжение которых горючим и боеприпасами обеспечивалось, по моему распоряжению, группой армий генерала Деверса. Генералу Лармина противостояло около 90 тыс. солдат вермахта в хорошо укрепленном районе. Из партизанских отрядов, поддерживаемых полками колониальных войск, североафриканскими отрядами и несколькими артиллерийскими батареями, принадлежащими различным частям, Лармина должен был сформировать три дивизии: 19-ю, 23-ю и 25-ю. Предполагалось, что «Силы Запада» приступят к активным действиям по ликвидации немецких плацдармов, как только с рейнского фронта будут переброшены необходимые подкрепления. Наконец, две формирующиеся дивизии — 10-ю и 1-ю — предполагалось оставить в распоряжении правительства: одну около Парижа, другую в окрестностях Буржа, и привлечь обе к боевым действиям в случае первой же необходимости. Таким образом, на заключительном этапе войны Франция могла выставить более пятнадцати дивизий. Это все, что удалось сделать в тяжелых условиях того времени. По сравнению с прошлым, это было очень мало. Как говорится, «Аллах, кто вернет мне мою могущественную армию?».

Что касается авиации, то в бой было брошено все, чем мы располагали. 30 сентября был создан 1-й французский авиационный корпус генерала Жерардо в составе двадцати авиагрупп истребительной, бомбардировочной и разведывательной авиации, дислоцированных в районе Дижона. Этот корпус предназначался прежде всего для поддержки частей 1-й армии и был включен в военно-воздушные силы, которыми командовал маршал авиации Теддер. Кроме того, в Англии продолжали базироваться семь авиационных групп, пять из которых поддерживали союзнические операции в Бельгии и Голландии, в то время как две группы тяжелых бомбардировщиков участвовали совместно со всей бомбардировочной авиацией союзников в уничтожении жизненно важных и промышленных центров Германии. Завершалось формирование шести авиационных групп под командованием генерала Корнильон-Молинье для поддержки наших западных войск. Несколько эскадрилий оказывали поддержку нашим войскам, сражающимся в Альпах. Другие, базирующиеся в Северной Африке, обеспечивали безопасность морских баз и конвоев в Средиземном море. Две группы французских пилотов сражались на Восточном фронте вместе с русскими летчиками-истребителями. В целом, французская авиация насчитывала до тысячи боевых самолетов.

Французские военно-морские силы, состоявшие из сторожевых кораблей, морских охотников и подводных лодок, занимались сопровождением конвоев, уничтожением вражеских подлодок, торпедных катеров, каперских и транспортных судов противника, а также минированием прибрежных вод, оккупированных врагом. Адмирал Аржанлье руководил из Шербура операциями французских военно-морских сил в Атлантике, проливе Ла-Манш и Северном море. В это же время эскадра в составе тяжелых крейсеров «Монкальм», «Жорж Лейг», «Глуар», «Эмиль Бертен», «Жанна д'Арк», «Дюге-Труен», семи легких крейсеров и более мелких судов, которой командовали сначала адмирал Обуано, а позднее адмирал Жожар, вела огонь из корабельных орудий по береговым укреплениям в Генуэзском заливе, все еще контролируемом войсками Кессельринга, и охраняла южное побережье Франции. Другая эскадра, ведомая адмиралом Рю, в которую, в частности, входили линкор «Лотарингия» и крейсер «Дюкен», осуществляла блокаду немецких гарнизонов на островах Атлантического побережья в ожидании приказа начать уничтожение противника. В этих же краях действовало несколько подразделений морской авиации. Кроме того, флот выставил три мотострелковых полка, усиленных бронетехникой, артиллерийский полк, несколько батальонов морской пехоты и десантно-диверсионных групп — все они принимали участие в операциях наземных войск. Французские тральщики занимались разминированием акваторий портов и рейдов. Наконец, на Тихом океане в войне против японцев участвовал вместе с военными кораблями союзников французский линкор «Ришелье». Хотя военно-морской флот противника был значительно ослаблен, от его окончательного уничтожения во многом зависел исход войны. Это обязывало наш флот, а вернее то, что он него осталось, сделать все возможное и невозможное во славу французского оружия.

В ноябре началось общее наступление союзников на Западном фронте. Одна за другой, с севера на юг, армии вступали в сражение. 14 ноября настала очередь 1-й французской армии. Перед ней была поставлена задача прорвать оборону немцев под Бельфором и выйти в район Верхний Эльзас.

Проведение основной операции генерал Делаттр возложил на 1-й армейский корпус, тогда как 2-му корпусу предстояло овладеть перевалами в Вогезах. В итоге двухнедельных боев, несмотря на непролазную грязь и снежные заносы, сопротивление восьми дивизий XIX-й немецкой армии было сломлено. Для этого генерал Бетуар стремительно выдвинул в направлении Бельфора 2-ю марокканскую дивизию, 5-ю танковую и несколько отрядов Французских внутренних сил левого фланга своей группировки, форсировал Лизену, уничтожив при этом немало немецких солдат и офицеров. В этой операции был убит немецкий генерал Охсманн, возглавлявший оборону на данном участке. Затем Бетуар устремил свой правый фланг — 9-ю колониальную и 1-ю танковую дивизии — к Рейну. Надо сказать, что уже 19 ноября к Рейну, в районе Розно и Сен-Луи, вышли танки генерала Вижье, то есть из союзников французы первыми достигли великой европейской реки. 24 ноября наши войска освободили Мюлуз и Альткирк. Враг, однако, оказывал упорное сопротивление, продолжая удерживать хорошо укрепленные позиции вокруг Бельфора, и небезуспешно контратаковал наши части, продвигающиеся вдоль швейцарской границы.

В конечном итоге, наступление 2-го корпуса в Вогезах позволило 1-му корпусу добиться на равнине решающего успеха. 1-я дивизия «Свободная Франция», действовавшая на правом фланге Монсабера, смогла преодолеть южные отроги горного массива, захватив города Жироманьи и Мазво. В этой операции погиб вошедший в легенду командир дивизии генерал Броссе. Заменивший его Гарбе соединился с войсками Бетуара на подступах к Бюрно, завершив окружение остатков сопротивляющихся немецких частей между Мелузом и Бельфором. Наступавшая севернее 3-я североафриканская дивизия Гийома овладела Жерарме и Корнимоном, а затем и перевалами Шлюк и Бюссан. За две недели боев 1-я армия уничтожила 10 тыс. немецких солдат и офицеров, 18 тыс. взяла в плен и захватила 120 орудий. К концу ноября Делаттр получил возможность нанести всеми силами армии удар по Кольмару.

В это же время его сосед генерал Пэтч вторгся в Нижний Эльзас, а VII-я американская армия, преодолев первый заслон немецкой обороны на линии Люневиль — Бламон, устремилась к Рейну на участке от Страсбура до Лотербура. Для 2-й французской танковой дивизии открылся путь к освобождению столицы Эльзаса.

18 ноября дивизия получила приказ развить на савернском направлении успех американцев, прорвавших линию немецкой обороны, и Леклерк тут же бросил в бой свои танковые части. Действуя в рамках приказа, он развил американский успех, но при этом приложил все силы к тому, чтобы его танки первыми ворвались в Страсбур. Для этого он постарался обойти эшелонированные порядки немецкой обороны и не стал ввязываться в затяжные кровопролитные бои. Одно из его подразделений обошло с севера Страсбур, а затем и Фальсбур, где немцы возвели прочные укрепления. Однако на юге его ожидала нелегкая задача — пересечь Вогезы. Леклерк выбрал для своих танковых, артиллерийских и автотранспортных частей наименее удобные и наиболее рискованные пути следования, но которые позволяли ему не вступать в ненужные схватки с противником. Его продвижение было настолько стремительным, выбранные маршруты — через Сире, Вуайе, Реталь, Дабо — настолько неожиданными для врага, что встречавшиеся немецкие части, застигнутые врасплох, сдавались без боя или спасались бегством. Нередко колонны наступающих обгоняли бегущего противника. 22 ноября были освобождены Саверн и Фальсбур, захвачено много пленных, среди которых генерал Брюн, командовавший немецкими войсками на этом участке фронта.

Впереди был Страсбур. Танкам Леклерка предстояло пройти еще 35 км по равнинной местности, затем сломить сопротивление врага на подступах к городу и в самом городе, который был превращен в крепость и гарнизон которого численно превосходил силы французской дивизии. Но ветер победы дул уже в наши паруса, Леклерк запросил у командования разрешение идти на Страсбур. Генерал Пэтч, отдавая себе отчет, с какой целью ему была придана 2-я танковая дивизия, но понимая, что железо надо ковать, пока оно горячо, отдал Леклерку приказ о взятии Страсбура — почетная операция, руководство которой генерал Леклерк своими отважными действиями вполне заслужил.

23 ноября по праву считается днем завершения одного из самых блестящих эпизодов нашей военной истории. Пятью колоннами — по числу ведущих к городу дорог — 2-я танковая дивизия бросилась на штурм Страсбура. Немцы, на которых неожиданные удары обрушивались со всех сторон, не успели организовать оборону. Отчаянное сопротивление оказали лишь опорные пункты перед мостами у Келя, к которым вперемежку с нашими боевыми машинами устремлялись спасающиеся бегством немецкие солдаты. Над казармами и административными зданиями, где укрылось 12 тыс. военнослужащих и 20 тыс. гражданских лиц, почти сразу же были вывешены белые флаги. Во второй половине дня Страсбур вновь стал французским городом. Ликующие жители толпами высыпали на улицы, приветствуя освободителей. Для взятия внешних оборонительных укреплений потребовалось еще двое суток. Генерал Фатерродт, укрывшийся в форте Ней, сложил оружие 25 ноября. Блестящему успеху способствовали тщательная подготовка стратегического плана, великолепное выполнение оперативных задач, а также огромное воздействие на французскую душу слов «Страсбур» и «Эльзас», которые звучали как призыв к победе.

Тотчас же после вступления в Страсбур генерал Леклерк отправил мне сообщение о его взятии. В тот же день я огласил эту новость на заседании Консультативной ассамблеи. Присутствующих в зале охватило радостное волнение, возвысившее их над будничными распрями. Нередко единство французской нации достигалось благодаря доблести ее армии.

Однако успехи французов и американцев в департаменте Верхний Рейн и Страсбуре не остудили пыл немцев и не вынудили их оставить Эльзас. Более того, они оказали яростное сопротивление к югу, западу и северу от Кольмара, готовясь последующими наступательными действиями вернуть утраченное. Гитлер лично вмешался в ход событий, приказав Гиммлеру взять на себя руководство военными и полицейскими операциями и возглавить политическую работу. Фюрер усилил семь дивизий XIX-й армии горной дивизией, переброшенной из Норвегии, танковой дивизией, укомплектованной только что сошедшими с конвейера «пантерами», которые превосходили наши «Шерманы», и несколькими другими воинскими частями, спешно направленными из внутренних районов Германии. Кольмарский плацдарм обеспечивал немцам прекрасные условия для ведения оборонительных действий. Они развернули на нем — непосредственно к югу от Страсбура — свой правый фланг, защищенный труднопреодолимыми естественными водными преградами Иль и Рейн и каналом Рона-Рейн. Их левый фланг был прикрыт лесистыми склонами Хардта, неприступные хребет и склоны Вогез также по-прежнему находились в руках немцев. Если французам для переброски войск с одного конца линии фронта на другой требовалось огибать горный массив по труднопроходимым дорогам большой протяженности, то немцам для этого достаточно было проделать кратчайший прямой путь между двумя точками дуги. Расположенный у них в тылу, на баденской стороне Рейна, лесистый горный массив Шварцвальд обеспечивал их артиллерии прекрасные позиции и удобные места для наблюдательных пунктов, все это позволяло вести прицельный огонь по расположенным на равнине французским войскам. Было очевидным, что 1-ю армию Делаттра, готовившуюся начать битву за Кольмар в первых числах декабря, ждали серьезные испытания.

Следует отметить, что на такое же яростное сопротивление западные союзники наталкивались по всему фронту. В группе армий Монтгомери канадско-польской армии под командованием Крерара с трудом удалось деблокировать Антверпен, а английская армия генерала Демпси медленно продвигалась в обход Нимега. В группе Брэдли армии Симпсона и Ходжеса преодолевали сопротивление немцев севернее и южнее Ахена, отвоевывая в тяжелых боях метр за метром. Армия Паттона, овладев Мецом, не без труда вышла к реке Саар. Что касается генерала Деверса, то ему удалось усилиями армии Пэтча достичь Лотербурга. Но, вынужденный прийти левым флангом на помощь своему северному соседу, он растянул линию фронта на участке Делаттра, не имея при этом возможности хоть как-то компенсировать снижение боеспособности французских войск, что еще более затруднило продвижение 1-й французской армии. В довершение всего, зима 1944 выдалась на редкость суровой. Солдаты мерзли, дороги покрывались льдом или уходили под снег, движение транспорта замедлялось. Все это сказывалось на материальном снабжении войск, их передислокации и на темпах наступления в целом. На морских коммуникациях немецкие подводные лодки, прилагая отчаянные усилия, продолжали топить транспортные суда союзников, а то, что приходило в разрушенные порты, разгружалось медленно и с большими трудностями.

Однако, несмотря на все невзгоды, 1-я французская армия не забывала о своей главной миссии — завершении освобождения Эльзаса. Теперь ее линия фронта протянулась дугой от швейцарской границы до предместий Страсбура. Сама столица Эльзаса была включена в зону действия VII-й американской армии, хотя гарнизоном в ней расположилась французская бригада «Эльзас-Лотарингия». Армия генерала Делаттра получила подкрепление в виде переброшенной к югу от Страсбура дивизии Леклерка и 36-й американской дивизии. С другой стороны, генерал Деверс вывел из ее состава 1-ю дивизию «Свободная Франция», передислоцированную в район Руайана.

В начале декабря 1-я армия перешла в наступление на кольмарском направлении. В ходе упорных двухнедельных боев ей удалось добиться определенного успеха на южном участке фронта у Танна, который был освобожден, и на северном — в районе городов Селеста и Рибовилле. Одновременно тяжелые бои с переменным успехом велись на вогезском хребте за город Онек и перевал Боном. Но для победного завершения этого лобового наступления по всему фронту у Делаттра не хватало ни материальных, ни людских ресурсов.

Неожиданно немцы перешли в мощное контрнаступление в Арденнах. Немедленно и без того скудное снабжение боеприпасами, как и воздушная поддержка наших войск, прекратились и были переориентированы на участки фронта, атакованные противником. В итоге 1-я французская армия приостановила свои наступательные операции. Совсем, казалось, близкий час победы отодвинулся, и войска охватило разочарование. Возникшее состояние неуверенности сразу же породило — после долгих и изнурительных боев — чувство усталости.

В середине декабря я вернулся из поездки в СССР и не мог не заметить упадка духа в нашей эльзасской армии. Сложившаяся ситуация обеспокоила меня, но не удивила. Зная высокие боевые качества немецкой армии, я не сомневался, что она сможет еще в течение многих месяцев наносить ощутимые удары по войскам союзников. Должен также сказать, что с точки зрения национальных интересов я особо не сожалел о затяжке боевых действий — при каждой затяжке росли вес и значимость вклада Франции в общее дело коалиции. Главное заключалось в том, чтобы не утратить боевого настроя наших войск.

Сохранить боевой дух в войсках не составляло бы трудности, если бы армия ощущала поддержку французского общественного мнения. Но тут-то как раз и возникали проблемы. Нельзя сказать, что французский народ не признавал заслуг тех, кто сражался за его судьбу. Однако сражавшиеся находились где-то далеко и представлялись ему чуть ли не людьми посторонними. Для многих освобождение страны отождествлялось с окончанием войны, и то, что последовало за освобождением, вроде бы не имело к ним никакого отношения. К тому же военными действиями руководили союзники, и на их же долю приходилась главная тяжесть ведения войны. Многие французы, болезненно воспринявшие поражение 1940, не проявляли большого интереса к сражениям, в которых французская армия не играла, к сожалению, ведущей роли. К этому надо добавить, что крах 1940, прогитлеровская направленность капитулянтского режима в военной области, конформизм правительства Виши и введенные им жестокие порядки породили в обществе отчужденность по отношению к профессиональным военным. В результате политических деятелей и прессу интересовали совершенно любые другие темы, но только не военная кампания, успех которой, по их мнению, был предопределен и за которой немедленно последует разоружение. Видя, сколь скудно и поверхностно освещается в печати участие французских войск в действиях союзников, я пригласил на беседу руководителей газетных изданий и призвал их уделять больше внимания событиям на фронте. В ответ я услышал: «Мы приложим все усилия, чтобы исправить положение. Но нам приходится считаться со вкусами читателей, которых мало волнует военная тема».

Как раз в этот период, 18 декабря, генерал Делаттр сообщил мне о трудностях, испытываемых его армией. Он писал, что обратился с просьбой к генералу Деверсу откомандировать в его распоряжение две новые дивизии, обеспечить поддержку с воздуха, выделить дополнительные технические средства и боеприпасы, без чего ему не удастся овладеть Кольмаром. Одновременно командующий 1-й армией обратил мое внимание на подавленное состояние его подчиненных. По его мнению, этот упадок духа был вызван не столько понесенными потерями, усталостью или зимними холодами, сколько ощущением оторванности от нации. «На всех ступенях иерархической командной лестницы, — писал мне генерал Делаттр, — особенно среди офицеров, господствует мнение, что страна забыла и покинула армию». Далее в своем донесении он отмечал: «Некоторым даже кажется, что их, как переброшенную извне регулярную армию, сознательно приносят в жертву». И ниже добавил: «Глубинная причина этого морального кризиса кроется в том, что в войне не участвует нация».

Я не мог не отреагировать на беспокойство и разочарование генерала Делаттра, вызванных безразличием нации к его прославленной армии, которая провела целый ряд блистательных операций, захватив многочисленные трофеи и массу пленных. Я заверил его, что его войска пользуются всенародной поддержкой, и просил довести мои слова до каждого солдата и офицера. Выразив ему полное доверие, я поддержал его ободряющей фразой: «Вы, как и все союзнические армии, переживаете нелегкий период, но вы выйдете из него с честью и покроете себя славой». Со своей стороны, я распорядился усилить 1-ю армию Делаттра в предчувствии приближения часа решающего стратегического наступления.

18 декабря мною был отдан приказ об отправке на фронт 10 тыс. новобранцев, проходивших подготовку на сборных пунктах. На следующий день я сообщил союзному командованию, что в связи с наступлением немцев в Бельгии согласен с приостановкой наступления на Руайан и срочным возвращением 1-й дивизии «Свободная Франция» в Эльзас, что и было незамедлительно сделано. Несколькими днями позже я отправился с инспекционной поездкой в 10-ю дивизию, расквартированную в районе Фонтенбло. Эта дивизия была сформирована по приказу генерала Бийотта в основном из жителей Парижа, принимавших участие в уличных боях по освобождению столицы. Знакомство с новым формированием еще раз убедило меня, что при наличии опытных садовников дерево воинской доблести вырастет с крепкой и пышной кроной. В 10-й дивизии еще ощущались как недостатки в военной подготовке, так и нехватка снаряжения, но я, тем не менее, решил отправить ее на фронт, о чем тут же сообщил ее командованию. Проходя по заснеженному плацу, пятнадцать тысяч молодых солдат — будущих участников решающих сражений — смотрели на меня глазами, переполненными гордостью.

Канун Рождества и следующий день я вместе с Дьетельмом и Жуэном провел в 1-й армии. Объезжая воинские части, я знакомился с Эльзасом. В Страсбуре, первом пункте нашей поездки, меня приветствовала ликующая толпа празднично одетых горожан, несмотря на то что положение в городе походило на осадное, Кель все еще находился в руках немцев, повсюду слышались разрывы снарядов, а гарнизон, которым командовал генерал Шварц, был малочислен и плохо вооружен. Комиссар Республики Блондель, префект Элен и мэр Фрей рассказали мне о трудностях восстановления французской администрации в городе. Естественно, что решение задач национального возрождения требовало гарантий стабильного развития. Таких гарантий пока не существовало.

Затем я посетил 2-й армейский корпус. Из беседы с Монсабером, командиром корпуса, я понял, что его энтузиазм не может компенсировать того, чего ему недоставало для прорыва позиций противника между Рино на Рейне и Лапутруа в Вогезах. У 2-й танковой дивизии были свои проблемы. Уже несколько недель кряду она безуспешно атаковала оборонительные позиции немцев у Виттенема. Танкисты устали, местные жители были встревожены и озабочены. В Эрстене вместе с генералом Леклерком и солдатами я отстоял ночную мессу. Повсюду господствовал дух надежды, но не победной радости. На следующий день я посетил прославленную 3-ю американскую дивизию, которая сменила 36-ю. Живой и приятный в общении генерал О'Дэниел доложил об ограниченных успехах дивизии, ведущей бои вокруг Кайзерсберга. В 3-й североафриканской дивизии Гийом рассказал мне о трудностях ее продвижения в районе Орбе.

Через Жерадме и Бельфор я перебрался в район действия 1-го армейского корпуса. Командующий корпусом генерал Бетуар объяснил обстановку, отметив, что с имеющимися в его распоряжении силами он вынужден был остановить наступление на своем участке фронта на линии Серне. Под Танном и Алькирком генералы Карпантье и Сюдр представили мне подразделения своих дивизий: соответственно 2-й марокканской и 1-й танковой. Оба считали, что их сил недостаточно для продолжения наступательных действий. В Мюлузе парадным маршем передо мной прошла дивизия Маньяка, но северная окраина города по-прежнему оставалась в руках немцев и выбить их оттуда у нас не хватало сил.

В Мюлузе, как и повсюду, население демонстрировало свои патриотические чувства. Но ликование и энтузиазм не давали забывать о том, что пришлось пережить за годы войны каждой эльзасской семье. Из бесед с представителями городских властей и делегациями, возглавляемыми префектом Фонлю-Эсперабе, я узнал, сколько горя и бед принесла эльзасцам немецкая оккупация с ее жестоким режимом и мобилизацией в ряды вермахта эльзасских мужчин, многие из которых погибли на Восточном фронте или оказались у русских в плену. Кроме того, явно ощущалось беспокойство относительно ближайшего будущего: что будет, если враг, который совсем рядом, перейдет в наступление и вернется в Эльзас? По возвращении в Париж я подвел итог всему увиденному и услышанному: французская армия сильна, но устала; население Эльзаса относится к Франции лояльно, но обеспокоено будущим. Я пришел к выводу, что во избежание серьезных неблагоприятных последствий от меня потребуется решительное и незамедлительное вмешательство.

Одно из таких неблагоприятных событий возникло сразу же. Немецкие войска пошли на прорыв в Арденнах и вынудили наше верховное командование принять решение об эвакуации Эльзаса и отводе армий Пэтча и Делаттра к Вогезам.

Наступление маршала Рундштедта, бросившего в прорыв между Эхтернахом и Мальмеди 24 дивизии, в том числе 10 танковых, развивалось стремительно. К 25 декабря немецкие войска почти вплотную подошли к Маасу по обе стороны от Динана, что позволяло им в дальнейшем, захватив Намюр и Льеж, выйти в тыл голландской группировке союзников. Как следствие такого развития событий генерал Эйзенхауэр счел необходимым подчинить все силы одной задаче — остановить, а затем и отбросить войска противника, продвинувшиеся уже на 80 км. Он приказал Монтгомери возглавить оборону союзников на правом фланге, а генералу Брэдли — бросить войска Паттона в контрнаступление на левом фланге. Однако справа от Паттона, в районе Форбака, нерешительные действия армии Пэтча вынудили Деверса бросить ей на помощь 2-ю французскую танковую дивизию, выведя ее из подчинения Делаттра, чья армия оказалась ослабленной. В то же время активизировали свои действия окруженные в Кольмаре немецкие части. В Эльзасе складывалась непредсказуемая ситуация. Главнокомандующий решил, что если враг перейдет в наступление и на этом участке фронта, то придется отвести войска к Вогезам и прежде всего оставить Страсбур. Вслед за чем были отданы соответствующие распоряжения.

Со стратегической точки зрения, эвакуация союзных войск из Эльзаса, в частности из Страсбура, представлялась логичной. Но для Франции она была неприемлемой. Оставить без боя одну из ее провинций, тем более такую, как Эльзас, позволить немецким войскам с триумфом вернуться в отвоеванные у них города Страсбур, Мюлуз, Селеста, куда тут же явятся гиммлеровские гестаповцы, значило оскорбить честь нации и армии, посеять среди эльзасцев сомнение в действиях и истинных намерениях Франции — их исторической Родины, подорвать веру французского народа в генерала де Голля. С этим я согласиться не мог. Если бы я дал такое согласие, его нетрудно было бы объяснить обязанностью выполнять приказы союзного командования, несущего ответственность за исход кампании. Но в данном случае никакие объяснения не имели смысла, поскольку французское правительство вверило свои войска иностранному командованию при непременном условии их использования в соответствии с интересами Франции. При несоблюдении этого условия руководство страны было обязано вернуть их под свое начало. Я решил действовать именно в этом духе. Я пошел на это с тем более спокойной совестью, что Ставка главнокомандования не сочла нужным известить меня о планах, непосредственно затрагивающих интересы Франции.

Надо сказать, что, несмотря на молчание союзного командования, некоторые из его действий меня настораживали. Например, 19 декабря мне донесли, что Делаттр, запросивший у Деверса подкреплений для возобновления наступления на Кольмар, получил отказ. Ему было сказано, что, поскольку под угрозой находится вся группа армий, думать следует скорее об обороне, чем о наступлении. На Рождество, во время моей инспекционной поездки на фронт, я узнал, что по указанию свыше Делаттр отдал приказ подготовить под Жироманьи оборонительные позиции для отхода на случай прорыва вражеских войск у Бельфора и отвел к Люксею 4-ю марокканскую дивизию. 27 декабря, как мне стало известно, генерал Деверс перевел свой командный пункт из Фальсбура в Виттель, то есть на 120 км дальше в тыл от линии фронта. На следующий день он отдал находящимся под его командованием войскам приказ отходить к Вогезам в случае перехода противника в наступление. Во исполнение этого распоряжения Делаттр приказал своей 1-й армии «организовать эшелонированную оборону с тем, чтобы максимально задержать продвижение противника, если тому удастся прорвать передовые позиции…».

Французская войсковая разведка действительно сообщала о подготовке противником наступления в направлении Саверна. Наши офицеры связи были свидетелями царящей в штабах тревоги, если не сказать паники, перед лицом ожидаемого немецкого наступления. На фронте, в тылу, в Париже множились слухи о быстром продвижении армии Рундштедта, о мифических парашютистах из милиции коллаборациониста Дарнана и немецких десантных отрядах, забрасываемых в различные районы Франции, об обещании, сделанном якобы Гитлером, лично прибыть в Брюссель и вновь присоединить к Рейху Страсбур не позднее Нового года.

Необходимо было приступать к решительным действиям без всяких проволочек. 30 декабря я поручил генералу Вижье, получившему пост губернатора Страсбура и отправлявшемуся к месту назначения, срочно встретиться с Делаттром в Монбельяре и Деверсом в Виттеле и передать тому и другому от моего имени, что при любых обстоятельствах оборона Страсбура должна быть и будет организована. Он должен был сообщить им также о прибытии в ближайшее время 10-й дивизии, которую я подчинил 1-й французской армии. В то же время я дал указание генералу Доди, губернатору Меца и командующему северо-восточным сектором, удерживать переправы на Маасе, открывающие путь на Живе, Мезьер и Седан с тем, чтобы на случай, если действующие по соседству американские войска начнут неожиданный отход, французская территория в этом районе не оказалась беззащитной. В распоряжение генерала Доди я незамедлительно направил с этой целью 50 тыс. человек из Французских внутренних сил, правда довольно слабо вооруженных.

Пока генерал Вижье добирался до Страсбура, Жуэн в беседе, состоявшейся 1 января, изложил мне ситуацию, подчеркнув нависшую над Эльзасом опасность. Как начальник штаба Национальной обороны, он был предупрежден Ставкой в Версале о настоятельной необходимости незамедлительной переброски в Арденны всех резервов союзников, о возможных тяжелых последствиях начавшегося немецкого наступления на Саверн для группы армий Деверса и о полученном Деверсом приказе генерала Эйзенхауэра отвести свои армии к Вогезам в целях сокращения линии фронта. Это решение было принято под впечатлением необычного налета вражеской авиации. 1 января десятки реактивных самолетов со свастикой на крыльях впервые в мире появились в небе, легко расправились с американскими истребителями в воздушном бою и уничтожили значительное число самолетов союзников на аэродромах. Этот налет, хотя его и следует отнести к нетипичным, вселил в союзное командование дух глубокого пессимизма, который должен был отразиться на судьбе Эльзаса. Времени было в обрез, ситуация требовала моего вмешательства.

Страсбур не должен пасть. Это было моей первой задачей. Чтобы наверняка добиться этой цели, у меня не было иного пути, как лично отдавать приказы командованию 1-й армии, а это означало, что оно должно было поступать вопреки распоряжениям союзнического командования и, к тому же, расширить зону своего действия, включив в нее Страсбур, который находился в секторе VII-й американской армии. Я исходил из того, что если генерал Эйзенхауэр захочет — а я желал этого — сохранить под своим командованием входящие в коалицию французские воинские соединения, он должен будет согласиться с внесенными мною изменениями в предписанные им действия. Во второй половине дня 1 января я направил свои распоряжения генералу Делаттру. Касаясь решения союзнического командования отвести линию фронта к Вогезам, я писал: «Само собой разумеется, что французская армия не может пойти на сдачу Страсбура… В случае, если союзные войска покинут занимаемые ими сегодня позиции к северу от расположения 1-й французской армии, приказываю вам возглавить и обеспечить оборону Страсбура».

Одновременно я обратился к генералу Эйзенхауэру с недвусмысленным посланием. Я указал, что стратегические причины, побудившие главнокомандующего принять решение об отводе войск, для меня вполне очевидны, но при этом утверждал, что «со своей стороны, французское правительство не может, естественно, оставить Страсбур врагу, не приняв всех необходимых мер для его защиты». Я высказал мнение, что в случае, если американцам не удастся удержать виссамбурский выступ, «Страсбур, по крайней мере, мог бы организовать оборону… хотя бы по линии канала Марна — Рейн», и что я готов «направить в этот район все формирующиеся французские части… и, в первую очередь, 10-ю дивизию генерала Бийотта». В заключение я написал: «Французы будут защищать Страсбур в любом случае». Одновременно я отослал телеграммы Рузвельту и Черчиллю, чтобы поставить их в известность о планах верховного командования оставить Эльзас, обратить их внимание на серьезные последствия этого шага для Франции и сообщить о своем несогласии с этими планами.

Утром 2 января я подтвердил телеграммой Делаттру свой приказ, отправленный ему письмом накануне вечером. В полдень генерал Вижье, прилетевший в Париж, сообщил мне о поставленных перед ним задачах. Тремя часами ранее он был принят в Ставке Южной группы армий в Виттеле, где Деверс разъяснил ему, что, поскольку враг наступает на Саверн, Делаттру и Пэтчу приказано приступить к отводу войск и что американские части уже начали отходить. В связи с этим я поручил Жуэну подтвердить Эйзенхауэру, что Франция сама будет защищать Эльзас находящимися в ее распоряжении силами и средствами. Жуэн должен был также сообщить о моем прибытии назавтра в Ставку главнокомандующего.

Мне, как, впрочем, и всем, было хорошо известно, что возложенная мною на генерала Делаттра миссия таила огромный риск. К тому же выпадение 1-й армии в самый разгар битвы из союзнического ансамбля тяжелым камнем ложилось на душу ее командующего. Он не мог не видеть рискованности моих намерений и глубоко переживал разрыв стратегически важных связей солидарности и иерархической подчиненности, в системе которых занимал видное место. И тем не менее, Делаттр понимал, что в конфликте приоритетов долг первоочередного служения Франции, а значит, и необходимость выполнять мои приказы несомненно оставляют позади все другие соображения.

Кстати, он сам заранее мысленно подготовил себя к тому, что ему надлежало сейчас делать, исполняя мои приказы. Встреча с генералом Вижье в ночь на 31 декабря, послания, полученные им от комиссара Республики и мэра Страсбура, а главное, его собственное видение происходящего позволили ему оценить всю пагубность намечавшегося отвода войск. Утром 2 января он отправил Деверсу письмо с объяснением своей позиции: «В силу большой протяженности занимаемого участка фронта и слабости вооружения, — писал он, — 1-я французская армия не в состоянии организовать непосредственную оборону Страсбура. Но она полна решимости сделать все от нее зависящее, чтобы прикрыть город с юга». Далее в письме Делаттр настоятельно просил Деверса, чтобы VII-я американская армия «бросила в бой последние силы ради спасения Страсбура». В результате, получив от меня 2 января письмо с указанием ему его задач, он не усмотрел в нем ничего, что бы шло вразрез с его собственными взглядами. Однако на лицо имелся категорический приказ Деверса отходить к Вогезам и занять там позиции к утру 5 января.

Генерал Делаттр отправил мне 3 января ответное послание, с которым передавал текст полученного им от Деверса приказа об отходе. Он сообщал о своем намерении выдвинуть к Страсбуру 3-ю североафриканскую дивизию, позиции которой займет 10-я дивизия, но при этом, по его мнению, следовало бы приостановить действие моего приказа до получения согласия со стороны союзного верховного командования. В обоснование своей точки зрения Делаттр ссылался на «необходимость прикрытия его левого фланга силами VII-й американской армии», а также на «стержневую роль, которую играла его 1-я армия в союзнической группировке».

Я, естественно, был крайне заинтересован в том, чтобы генерал Эйзенхауэр вошел в мое положение. Но независимо от того, какую позицию он займет, для себя я решил, что 1-я французская армия должна выполнить отданные мною приказы. В очередном письме, отправленном генералу Делаттру по телеграфу утром 3 января, я расставил все точки над «i». «Мне не очень понравилось, — писал я, — Ваше последнее послание… 1-я армия и Вы лично являетесь составной частью союзнической группировки войск в силу той единственной причины, что так решило французское правительство, и исключительно до того момента, пока им не будет принято иное решение… Если Вы уже приготовились или готовитесь оставить Эльзас, правительство не может пойти на это без крупного сражения, даже — и я повторяю это — даже если Ваш левый фланг оказался или окажется открытым в результате отвода войск Вашими соседями». Одновременно я отправил письмо Эйзенхауэру в подтверждение своего решения.

Итак, правительство взяло на себя всю полноту ответственности, и его воля была открыто провозглашена. Этого было достаточно, чтобы генерал Делаттр тут же приступил к действиям, которых я от него ждал. Он вложил в них всю свою душу и все умение. В тот же вечер, 3 января, он телеграфировал мне, что «один пехотный полк будет направлен ночью в Страсбур, а 5 января на место прибудет дивизия Гийома, готовая к обороне города».

Во второй половине дня 3 января я прибыл в Версаль. При мне находился Жуэн. Черчилль, получив мое послание, также собирался прибыть с желанием, судя по всему, выступить в роли посредника. Генерал Эйзенхауэр изложил ситуацию, которая действительно представлялась крайне серьезной. Он не стал скрывать ни масштабов и мощи немецкого наступления в Арденнах, ни появления у противника новых видов оружия, в том числе реактивной авиации и танков типа «пантера», которые поколебали моральный дух союзнических войск и поразили даже его самого. «В настоящее время, — говорил он, — главная угроза, похоже, предотвращена. Но необходимо вернуть утраченные позиции и вновь овладеть инициативой.

Мне, следовательно, надлежит восполнить резервы. Говоря об Эльзасе, где в течение двух суток противник развивает свой успех, я должен сказать, что кольмарский плацдарм делает наши позиции непрочными. Именно поэтому я отдал приказ занять другие, менее протяженные».

«Если бы мы проводили военные игры, — заявил я Эйзенхауэру, — я мог бы с Вами согласиться. Но я смотрю на вещи под несколько иным углом зрения. Отступление в Эльзасе ведет к захвату врагом французской земли. С точки зрения стратегии, к этому факту можно отнестись лишь как к тактическому маневру, но для Франции это означало бы национальную катастрофу. Ибо для французов Эльзас — святая земля. С другой стороны, поскольку немцы считают эту провинцию своей территорией, они в, случае ее захвата, жестоко отомстят населению за героически проявленный патриотизм. Французское правительство не желает возвращения немцев в эту провинцию. В настоящее время речь идет о Страсбуре. Я отдал 1-й французской армии приказ защищать город. В любом случае она подчинится моему приказу. Но будет прискорбно, если это вызовет распыление союзнических сил и, возможно, даже нарушит систему единого командования, на практике осуществляемую коалицией. В связи с этим я обращаюсь к Вам с просьбой пересмотреть Ваш план действий и самому отдать приказ Деверсу твердо удерживать позиции в Эльзасе».

Эти слова произвели на главнокомандующего впечатление. Однако он счел необходимым выдвинуть возражение принципиального порядка: «Для того чтобы я изменил свои военные приказы, — ответил мне этот выдающийся солдат, — Вы приводите политические причины». — «Армии, — возразил я, — созданы для осуществления политики государств. Вы знаете лучше других, что стратегия охватывает не только чисто военные, но и моральные факторы. Для французского народа и французских солдат судьба Страсбура имеет огромное моральное значение». В таком же духе по этому вопросу высказался Черчилль. «Всю жизнь, — заметил он, — я являюсь свидетелем того, какое место занимает Эльзас в чувствах французов. Я, как и генерал де Голль, думаю, что этот фактор следует принять во внимание».

Прежде чем согласиться с моей точкой зрения, генерал Эйзенхауэр предложил мне подумать, какая судьба ждет 1-ю французскую армию, если она решит действовать независимо от союзных армий. Он дал даже понять, что в этом случае американцы могут прекратить поставки горючего и боеприпасов. Со своей стороны, я также предложил ему хорошо подумать о том, что, позволив врагу разгромить оставшиеся в одиночестве французские войска, верховное командование рискует оказаться перед лицом непоправимого нарушения баланса сил, а лишив наши войска средств ведения боевых действий, вызовет по отношению к себе гнев французского народа, который может воспротивиться использованию на его территории железных дорог и средств связи, необходимых для союзнических операций. Я бы предпочел не думать о подобных перспективах, а уверовать в стратегическую мудрость главнокомандующего и его преданность делу коалиции, составной частью которой является Франция.

В итоге Эйзенхауэр согласился с моим видением сложившейся ситуации и сделал это со свойственным его характеру подкупающим чистосердечием. Он тут же связался по телефону с генералом Деверсом и приказал ему приостановить на данный момент отвод войск и ждать от него письменных распоряжений. Эти распоряжения были доставлены генералом Беделл-Смитом на следующий день. Я договорился с Эйзенхауэром, что Беделл-Смита будет сопровождать Жуэн, что для меня служило дополнительной гарантией, а для исполнителей приказов — доказательством достигнутого соглашения.

Сидя по-домашнему за чаем после острой дискуссии, Эйзенхауэр доверительно рассказал мне, насколько усложняют ему его задачу, в самый разгар переживаемого армиями кризиса, различные требования участвующих в коалиции правительств, всевозможные претензии недоверчивых командующих родами войск — сухопутных, военно-морских, военно-воздушных, принадлежащих разным странам, личные амбиции его главных помощников. «В настоящее время, — сказал он, — большие хлопоты мне доставляет Монтгомери, выдающийся полководец, но злой на язык критик и страдающий подозрительностью подчиненный». — «За славу надо платить, — ответил я. — Но Вы выйдете победителем». Покидая отель «Трианон», мы расстались добрыми друзьями.

Последующие две недели были заполнены событиями, связанными с битвой за Страсбур. 1-я армия вермахта развивала наступление со стороны расположенного у Агно леса, а XIX-я армия успешно форсировала Рейн к северу и югу от эльзасской столицы. Под Агно американцам пришлось отступить, но в конце концов им удалось остановить противника на Модере. У Гамбена дивизия Гийома, а на направлении Эрстена дивизия Гарбе и бригада Мальро также отступили, хотя в дальнейшем и восстановили положение. Но Страсбур неизменно оставался в наших руках. К 20 января появились первые признаки того, что враг выдохся и потерял боевой задор. Та же картина складывалась в Арденнах, где союзники вернули почти всю утраченную ранее территорию. На Восточном фронте русские перешли в яростное наступление. По всей Германии авиация союзников наносила сокрушительные бомбовые удары. На морских коммуникациях потери союзнических транспортных судов уменьшились. Гитлер, конечно, располагал еще силами продлить на несколько месяцев сопротивление великого народа и его великой армии. Но приговор истории был уже подписан, и сражением за Эльзас Франция поставила под ним свою подпись.

Еще вчера поражение под Кольмаром поколебало дух 1-й французской армии. Но уже сегодня сохранение Страсбура вызвало всеобщий подъем и вернуло веру в свои силы. Первым, кого охватил неуемный оптимизм, был генерал Делаттр, как на крыльях устремившийся в наступление. Еще в середине января он произвел перегруппировку войск для ликвидации немецкого плацдарма в Эльзасе.

Уже в этот период союзное командование приступило к разработке операций по ту сторону Рейна. Но прежде туда нужно было добраться. Этого еще не удалось сделать нигде, кроме французского участка фронта у Страсбура и Сен-Луи. В данной ситуации Эйзенхауэр отдал приказ Монтгомери и Брэдли продвинуться вперед и занять весь левый берег Рейна по линии Везель — Кобленц — Майнц. Естественно, что он не забыл о необходимости ликвидировать кольмарский плацдарм. Линия фронта 1-й французской армии растянулась к тому времени на 200 км, то есть занимала четвертую часть всего фронта союзников. Чтобы позволить Делаттру выполнить свою задачу, а возможно, и желая сгладить негативный эффект, произведенный недавним кризисом в наших отношениях, главнокомандующий распорядился усилить 1-ю армию, вернув ей с берегов Саара дивизию Леклерка, а также придав несколько американских дивизий и значительное количество артиллерийских орудий.

Сопротивление немцев было настолько упорным, что 1-й армии потребовалось три недели непрестанных боев для решения поставленной задачи. 19 января 1-й французский корпус начал медленное наступление на левом фланге немецкого плацдарма и лишь 4 февраля, преодолев в ходе тяжелых боев сопротивление многих немецких опорных пунктов, вышел к Руффаку у Кольмара. На северном участке продвигался 2-й французский корпус, но к концу февраля он сжался в комок у Рейна, чтобы высвободить на своем правом фланге место для 21-го американского корпуса, так как именно на генерала Милбурна, командовавшего этим американским соединением, генерал Делаттр возложил главную задачу. На этот раз в нужное время и в нужном месте было сосредоточено необходимое количество сил. 30 января Милбурн, имея в своем распоряжении 3-ю, 28-ю и 75-ю пехотные дивизии и три танковых дивизии — 12-ю американскую и 2-ю и 5-ю французские — и действуя на узком участке фронта, прорвал оборону противника к северо-востоку от Кольмара. 2 февраля он освободил город усилиями танковых частей генерала Вернжуля, а 4 февраля вышел к Бризаку. В это время 1-й и 2-й французские корпуса при мощной поддержке артиллерии, которая на сей раз не испытывала недостатка в снарядах и которой умело руководил генерал Шайе, занимались ликвидацией очагов сопротивления в других местах равнины, а 10-я дивизия очищала от противника склоны Вогезов. 9 февраля наши войска овладели горно-лесным массивом Хардт и городом Шалампе. В итоге, за исключением района Агно и Виссамбура, немцев в Эльзасе практически не осталось, если не считать 22 тыс. пленных, захваченных на его территории.

11 февраля я посетил Мюлуз, а затем отправился в Кольмар. Трудно описать чувства радости и эмоционального подъема, которые охватили всех нас — местных руководителей, военачальников, солдат, население. Но в тот день патриотизм французов смешался с новым чувством — французы и американцы ощутили себя братьями по оружию. Это великое братство основывалось на победе, одержанной совместными усилиями наших армий, и именно здесь, в Кольмаре, на эльзасской земле. В молчании неподвижно застывших полков мне слышался стук бьющихся в унисон сердец воинов двух народов, связанных боевой дружбой. Французские и американские войска стояли рядом в центре площади Рапп, украшенной трехцветными и звездно-полосатыми флагами двух стран. Перед фронтом солдат и в окружении ликующей толпы эльзасцев, самых, наверное, больших ценителей военных парадов и глубоко ощущающих суть происходящего, первую награду я вручил герою-освободителю Кольмара генералу Делаттру. Затем мною же были вручены награды генералам Милбурну, Леклерку и Далквисту. В тот же вечер Страсбур также отпраздновал освобождение Эльзаса. В моем присутствии в честь победы архиепископ Рюш отслужил благодарственный молебен в кафедральном соборе города. На следующий день в Саверне знаки отличия получили из моих рук генералы Деверс, Брэдли и Пэтч.

Все это помогло сгладить на какое-то время разногласия по стратегическим вопросам, которые омрачали наши отношения с американцами. Но впереди нас ждали другие расхождения во взглядах. В ближайшее же время должен был встать острый и принципиально важный для нас вопрос об участии французских войск в военных действиях на территории Германии. Я, естественно, желал, чтобы наша армия пересекла границы Рейха, располагала на его территории оперативным пространством, завоевывая немецкие города и села, захватывая трофеи, и приняла вместе с союзниками капитуляцию противника. Речь, конечно же, шла о нашем престиже. Но не только о нем. Для нас это был единственный способ заполучить гарантию участия в принятии капитуляции повергнутого противника, в оккупации его территории и в ее управлении.

Если в наших руках окажется часть оккупированной Германии, без нас ее судьба решаться не будет. В противном случае, нашим правом победителей будут распоряжаться другие. Короче говоря, я считал, что мы должны перейти Рейн и продвинуться в Южной Германии как можно дальше.

В первых числах марта группы армий Монтгомери и Брэдли частично вышли к Рейну и планировали форсировать водную преграду. Понятно, что я внимательно следил за развитием событий. Зная, что главные усилия союзников будут направлены на взятие Рура, а, следовательно, форсировать Рейн они будут на отрезке ниже Кобленца, я почти не сомневался, что союзное командование не подумает бросить в одиночку нашу 1-ю армию через Рейн в Шварцвальд. Я полагал, что, скорее всего, оно как раз оставит ее на левом берегу реки. Для штабистов такое решение должно было представляться вполне оправданным. Но если бы мы согласились с этим, французская армия была бы обречена на пассивную роль в финальной битве. Преследуя определенные политические цели, я не мог поставить свою подпись под таким стратегическим планом и взял на себя ответственность за другое решение — наши войска также должны перейти Рейн. Желательно, чтобы они сделали это в рамках союзнической операции. Но если союзники на это не согласятся, французские войска будут вынуждены форсировать Рейн самостоятельно. При любых обстоятельствах наши войска должны владеть на правом берегу реки своей, французской, зоной оккупации.

Очень скоро стало известно, что наши опасения нашли подтверждение в стратегических наметках верховного командования. Разработанный Эйзенхауэром план по форсированию Рейна и дальнейшему продвижению союзных войск вглубь Германии — с весьма многозначительным для нас, французов, названием «Затмение» — ставил перед 1-й французской армией чисто оборонительные задачи. Самое большее, на что могли рассчитывать наши войска, перейти, в случае полного краха вермахта, на правый берег Рейна в обозе VII-й американской армии в качестве подсобной силы для оккупации немецкой земли Вюртемберг. Но форсирование Рейна 1-й армией на ее участке фронта не предусматривалось ни при каких обстоятельствах. Более того, из поступающих с фронта донесений нам стало известно, что понтонные части французских танковых дивизий были переброшены на другие участки, что в значительной степени лишало нас главной составляющей переправочных средств.

4 марта я встретился в Париже с генералом Делаттром и указал ему на причины национального масштаба, которые обязывают его армию перейти Рейн. Он сам горячо желал этого, но тем не менее справедливо заметил, что на всем протяжении участка фронта, занимаемого его армией вдоль реки, правый берег покрыт густым лесом горного массива Шварцвальд и мало пригоден для стремительного броска. В тех условиях исход операции был тем более не предсказуем, что на равнинной части противник опирался на оборонительные сооружения линии «Зигфрид», за которой следовали позиции, расположенные на господствующих над местностью высотах. К тому же союзники несомненно выделят французским войскам лишь минимум боеприпасов. Но даже если наши части форсируют Рейн, они попадут в очень сложный с топографической точки зрения район, где следующие один за другим гребни горного массива и густые леса затруднят маневрирование и тактические действия.

«Однако, — объяснил мне Делаттр, — если продлить на французском участке линию фронта к северу по Рейну до Лотербурга и Шпейера, для нас откроются более благоприятные перспективы. В этом районе моя армия заняла бы более выгодные позиции, правый берег здесь значительно доступнее, а перед переправившимся через реку моим левым флангом откроется от Пфорцгейма прямой путь на Штутгарт в обход естественной преграды Шварцвальда с севера и востока». Делаттр обещал, что, используя дружеские отношения и приведя заранее подготовленные тактические аргументы, он сможет убедить союзное командование и в ближайшие дни продлит линию фронта своей армии до Шпейера.

Как нередко случается в спорах между союзниками, эти споры помогает решить сам противник. 7 марта войска генерала Брэдли захватили между Кобленцем и Бонном практически неповрежденный мост у города Ремаген, сразу же получив возможность организовать переброску американских частей на правый берег Рейна. Это не замедлило сказаться на оборонительных действиях немцев на левом берегу, которые вниз по течению от Кобленца стали беспорядочными, разрозненными, и к 12 марта к северу от реки Мозель весь левый берег Рейна оказался в руках союзников. Однако к югу от Мозеля дела складывались иначе. Немцы по-прежнему занимали широкий саарский выступ. Прикрытые на правом фланге течением Мозеля, они твердо держались на линии Трир — Саарбрюккен — Лотербург — наиболее хорошо укрепленном и глубоко эшелонированном участке оборонительной полосы «Зигфрид». Прежде чем приступить к переброске групп армий на правый берег Рейна, генерал Эйзенхауэр должен был ликвидировать этот выступ, что предполагало тяжелые бои. Хотя 1-я французская армия не была привлечена к участию в этой операции, поскольку события разворачивались вне ее зоны действия, она должна была найти способ вмешаться в ход дел и включиться в операцию на правом фланге американцев, действуя вдоль течения Рейна. Это позволило бы ей, кроме того, подготовить себе на левом берегу Рейна, в немецкой провинции Пфальц, плацдарм для последующего вторжения в Баден и Вюртемберг.

Однако в соответствии с приказом союзнического командования к ликвидации саарского выступа были привлечены лишь армия Паттона, являвшаяся правым флангом группы армий Брэдли, и армия Пэтча, составлявшая левый фланг группы Деверса. Перед Пэтчем стояла особо трудная задача, так как ему надлежало атаковать в лоб укрепления линии «Зигфрид». Учитывая этот факт, Делаттр без труда убедил Деверса воспользоваться помощью французских войск. В результате наш 2-й армейский корпус принял участие в наступлении союзников. С 15 по 24 марта Монсабер значительно продвинулся вдоль Рейна, пересек немецкую границу, прорвал линию «Зигфрид» севернее Петербурга и вышел к Леймерсгейму. Одновременно наши союзники продвинулись до Вормса и ликвидировали последние очаги сопротивления немцев на левом берегу Рейна.

Таким образом, 1-й французской армии, стремившейся завладеть в Пфальце необходимым плацдармом для форсирования Рейна, оставалось лишь довести свой участок фронта до Шпейера. Я неоднократно предпринимал попытки объяснить генералу Эйзенхауэру, сколь важное значение французское правительство придает участию своих войск в боях по ту сторону Рейна. Генерал Деверс, верный друг и союзник, также разделял взгляды генерала Делаттра. Наконец, VII-я американская армия приступила в Вормсе к операции по форсированию реки. Город Шпейер не имел с точки зрения этой операции никакого значения, и не было, следовательно, никаких оснований не пускать в него французские войска. 28 марта вопрос был решен — город и его окрестности вошли в зону действия нашей 1-й армии, которая теперь располагала исходными позициями необходимой протяженности для преодоления водной преграды. Оставалось сделать, по сути, главное — осуществить операцию по форсированию.

Я с нетерпением ждал этого момента, так как американские и английские войска уже стремительно высаживались на правом берегу. Это была грандиозная операция. С 21 марта союзная авиация беспрестанно бомбила коммуникации, склады, наземные сооружения на всей территории Западной Германии. Рейды бомбардировщиков облегчались тем, что их надежно прикрывали истребители, получившие теперь возможность взлетать с многочисленных аэродромов Северной и Восточной Франции. Вылеты осуществлялись даже днем, так как в воздухе противник не мог оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления. 23 марта при мощной поддержке авиации войска Монтгомери пересекли Рейн севернее Везеля. В последующие дни настала очередь Брэдли, который использовал сохранившиеся у Ремагена мосты. К тому же южнее было возведено еще несколько мостов. 26 марта VII-я американская армия захватила плацдарм на подступах к Мангейму.

Я хотел, чтобы наши войска также как можно скорее оказались на той стороне реки, руководствуясь не столько духом межнационального соревнования, сколько интересами высшего порядка — войска Делаттра должны выйти к Штутгарту раньше, чем там окажется армия Пэтча. 29 марта я отправил на имя командующего 1-й армией телеграмму, настаивая на более быстрых действиях. «Мой дорогой генерал, — писал я, — Вам необходимо форсировать Рейн, даже если американцы не придут Вам на помощь, и Вы будете вынуждены переправляться на тот берег на лодках. Этот вопрос затрагивает высшие национальные интересы. Вас ждут Карлсруэ и Штутгарт, даже если они не желают вас видеть…».

Делаттр тотчас же отправил мне ободряющее послание. Действительно, вечером 30 марта части 2-го корпуса приступили к переправе: только что прибывшая на место 3-я североафриканская дивизия в районе Шпейера, прибывшая накануне 2-я марокканская — в Гермерсгейме. 1 апреля, на Пасху, должна была начать переправу в Леймерсгейме 9-я колониальная дивизия. Но у нас практически отсутствовало прикрытие с воздуха, и ощущалась острая нехватка специальных переправочных средств. Для переправы авангарда пришлось проявить изобретательность и перевезти его на нескольких обычных лодках. Что касается мостов, то командующий саперными войсками армии генерал Дромар задолго подготовился к их наведению. Предвидя, что наступит день, когда ему придется их строить, он заблаговременно запасся раздобытым на нашей территории необходимым материалом. Уже 2 апреля был наведен французский мост грузоподъемностью в 10 тонн. Чуть позднее в строй вошел пятидесятитонный мост. 4 апреля на правом берегу уже находилось 120 тыс. французских солдат и 20 тыс. единиц транспортной техники. В тот же день Дьетельмом был взят Карлсруэ. 7 апреля в окружении генералов Дьетельма, Делаттра, Жуэна и Дромара, переполненный гордостью за нашу армию, я также ступил на правый берег Рейна и, посетив столицу провинции Баден, был поражен причиненными городу разрушениями.

Вторжение в самое сердце Германии 80 американских, британских, французских, канадских и польских дивизий, поддержанных с воздуха 12 тыс. самолетов союзнической авиации и получивших 25 млн. тонн военных грузов, доставленных транспортными конвоями морями, воды которых бороздила тысяча боевых кораблей, не оставляли Гитлеру ни малейшей надежды избежать катастрофы. Тем более, что русские, начав в первых числах апреля мощное наступление, неумолимо продвигались вперед, перешли Одер на всем его протяжении, поставили под угрозу Берлин и приблизились к Вене. Продолжение фюрером военных действий вело лишь к новым потерям и разрушениям и умножало страдания немецкого народа — и все это ради продления на несколько недель власти спесивого владыки Рейха. Однако он по-прежнему требовал от своих подчиненных сопротивляться до конца. И, надо сказать, это им удавалось. На полях сражений на Рейне, Одере, По и Дунае остатки немецких армий, разрозненные, почти лишенные снабжения, наспех пополняющие ряды оставшихся в живых ветеранов плохо обученными новобранцами, подростками и даже инвалидами, продолжали под черным от союзной авиации небом яростное сопротивление, исходом которого могли быть либо плен, либо смерть. Внутри страны, в разрушенных бомбами городах, в охваченных страхом деревнях, население не переставало дисциплинированно трудиться, что, впрочем, никак уже не могло повлиять на судьбу Рейха.

Гитлер, уж коли начатое им дело было обречено, несомненно желал, чтобы завершилось оно не иначе как апокалипсисом. Мне приходилось слушать в эти дни немецкое радио, и меня поражал неистовый, истерический пафос его передач. Героическая и похоронная музыка, бессмысленные выступления участников боев и представителей трудящихся, бредовые речи Геббельса, в исступлении твердившего о конечной победе Германии, — все это окутывало каким-то фантасмагорическим туманом переживаемую немецким народом трагедию. Для истории я счел своей обязанностью закрепить в памяти людей чувства, которые могли испытывать по этому поводу французы. Выступив 25 апреля по радио, я заявил: «Когда-нибудь философы и историки найдут причины этого неистовства, ведущего к полному уничтожению великого народа, безусловно несущего на себе вину и обязанного во имя справедливости понести наказание, но соображения высшего порядка не допустят его гибели. Нам же в данный момент не остается ничего иного, как с удвоенной энергией, вместе с союзниками, драться с этим народом до полной победы».

Не лишним было задать себе вопрос, не попытаются ли нацистские лидеры продолжить борьбу в естественном убежище, которым могли послужить для этой цели баварские и австрийские Альпы. Донесения разведки давали повод предполагать, что немцы укрыли там огромные запасы военного снаряжения, боеприпасов и продовольствия. Замеченное передвижение колонн плохо одетых людей указывало, судя по всему, на то, что они сгоняют в эту огромную крепость пленных, депортированных и лиц, отбывающих трудовую повинность, которые могли бы сыграть роль заложников. Нельзя было исключать, что Гитлер попытается воспользоваться этим последним политическим и стратегическим шансом.

Не получится ли так, что в этих горах оборонительные бои — под личным командованием фюрера — всех сохранившихся у него сил позволят ему надолго затянуть войну? В этом случае советским войскам и войскам западных союзников придется действовать уже не на двух удаленных друг от друга фронтах, а бок о бок, на одном участке фронта, со всеми трениями и спорами, свойственными соседям. Не приведут ли к многочисленным разногласиям поведение русских в странах, расположенных на Висле, Эльбе и Дунае, претензии американцев — в Индии, Индокитае и Индонезии, а англичан — на Востоке? Задержка в результате затягивания войны поставок продовольствия во Францию, Голландию, Италию, голод и нищета, которые обрушатся на население Германии, Чехословакии и Балканских стран, — не вызовет ли все это социальных взрывов и не бросит ли всю Европу в пламя революции? Не станет ли всеобщий хаос последним шансом Гитлера на спасение или, по крайней мере, его местью будущему»?

В то время как наша 1-я армия вместе с союзниками с боями продвигалась в глубь Германии, другая часть французских войск проводила на Атлантическом побережье самостоятельные операции. Речь шла о ликвидации укрепившихся в этом районе вражеских плацдармов. Я думал над этой проблемой уже не первый месяц, но теперь надо было спешить — дни войны были сочтены.

Самым легким решением, несомненно, было не предпринимать на этом участке фронта активных действий, ибо с капитуляцией Германии проблема разрешится сама собой. Но на войне тактика меньших усилий всегда может обойтись очень дорого. Здесь, как и повсюду, требовалось наносить удары. Наши успехи на Атлантическом побережье положительно сказались бы на общей ситуации. Вместе с тем, если предположить, что Гитлер продолжит борьбу в Альпах в Баварии и Австрии, наша армия непременно должна участвовать в этой битве в полную силу. Следовательно, предварительно необходимо покончить с этими злосчастными вкраплениями врага в нашу территорию. Во всяком случае, я не был намерен терпеть на французской земле боеспособные немецкие части до самого окончания войны.

Мои чаяния разделяли бойцы «Армейской атлантической группы» — 70 тыс. бывших партизан, которые вместе с полками из Алжира, с Антильских островов, из Черной Африки и из Сомали, пришедшими в свое время к ним на помощь, не желали расстаться с оружием, не оставив последнего заметного следа на завершающем этапе войны. Более чем кто-либо этого не желал их командующий генерал Лармина. Начиная с 14 октября, когда я поставил его во главе «Сил Запада», он горячо взялся за организацию, обучение и экипировку этой полной энтузиазма, но разношерстной и плохо вооруженной толпы, из которой ему предстояло сформировать армию. И ему это удалось в той мере, в какой вообще это было возможно в тех условиях. Зная, чего он хочет, генерал Лармина, профессиональный военный, всегда переполненный идеями и задумками, суровый, но человечный и великодушный командир, неудобный, но непоколебимо преданный подчиненным, создал из имеющегося у него под рукой сырого людского материала три полноценные дивизии, необходимые резервы, авиационные и артиллерийские подразделения, армейские службы, готовые к выполнению боевых задач и очень скоро доказавшие это.

Однако, при всей огромной проделанной Лармина работе, его группы было недостаточно для того, чтобы выбить немцев из их бетонных и железобетонных укрытий. Требовалось придать ему, по крайней мере, одну полностью оснащенную дивизию, заимствовать которую можно было только у нашей рейнской армии. Свой выбор я сделал еще в октябре, решив направить на Атлантическое побережье приказом межсоюзнического командования 1-ю дивизию «Свободная Франция», которая согласилась на передислокацию, но лишь после длительных и нелегких переговоров. В итоге переброска была осуществлена, но слишком поздно — или слишком рано — с точки зрения решения поставленной задачи. Действительно, едва дивизия генерала Гарбе прибыла на Жиронду, ее пришлось тут же отозвать ввиду начавшегося наступления немцев в Арденнах и Эльзасе. Позднее, после провала немецкого наступления, она была отправлена в Альпы, сражению за которые я также придавал большое значение. В конце концов, на побережье Атлантики для участия в готовящихся боевых операциях мною была переброшена 2-я танковая армия. Возражения от Ставки верховного командования не только не последовало, но оно пожелало даже придать нашей «Армейской атлантической группе» американскую артиллерийскую бригаду. В первых числах апреля силы, предназначенные для операций на побережье, находились в состоянии полной боевой готовности.

В качестве своей первой цели генерал Лармина выбрал немецкие позиции в устье Жиронды. На ее правом берегу город Руайан с окрестностями, на левом — мыс Грав, а также остров Олерон представляли собой твердо удерживаемую немцами мощную оборонительную систему. Правда, тремя месяцами ранее американцы по своей собственной инициативе совершили на этот район налет бомбардировочной авиации, сбросив многотонный смертоносный груз. Но эта преждевременная бомбардировка, разрушив жилые дома Руайана, практически не повредила военных укреплений, которые обороняли 15 тыс. немецких солдат под командованием адмирала Михаэллеса при поддержке двухсот орудий. В случае успеха операции Лармина рассчитывал перенести удар на Ла-Рошель. Параллельно с этими действиями предполагалось деблокировать порт Бордо.

14 апреля наши войска пошли на штурм, поддержанные на суше тремястами орудиями Корнильона-Молинье, в воздухе сотней самолетов Жакобсона, на море военной флотилией адмирала Рю. Командовал атакой генерал Ансельм. В его распоряжении находились его собственная 23 дивизия, значительная часть 2-й танковой дивизии и силы поддержки. Все участники сражения — от солдата до генерала — действовали умело и решительно. 18 апреля, после ожесточенных боев, полностью овладели главным узлом обороны противника между Седром и Жирондой, в том числе укреплениями на мысе Кубр. В то же время на левом берегу Жиронды части Мильере натолкнулись у мыса Грав на яростное сопротивление, но уже 20 апреля все его очаги были подавлены. Тут же началась подготовка к боям за остров Олерон, и 30 апреля группа войск генерала Маршана при поддержке эскадры боевых кораблей высадилась на острове. На следующий день все было кончено, хотя немцы отчаянно дрались до последнего. Тысячи немцев были убиты, 12 тыс. взято в плен. Среди пленных оказался и адмирал Михаэллес. Операцию в устье Жиронды следует отнести к числу наиболее блестящих успехов французского оружия. Я не преминул сказать об этом торжествующим победителям, посетив 21 апреля Руайан и мыс Грав.

Однако Лармина на этом не остановился и изготовился нанести удар по Ла-Рошели, которая вместе с островом Ре образовывала мощный оборонительный ансамбль немецких войск. В последних числах апреля генерал Ансельм подготовил исходные позиции для атаки, а 30 апреля войска пошли на штурм. Три дня спустя они пересекли линию водораздела мыс Роше — Тэре — Эгрефей и вышли, наступая на пятки немецкому гарнизону, к окрестностям Ла-Рошели, вынудив немецкого адмирала Ширлица к переговорам о сдаче его 18-тысячной армии. Вскоре я прибыл в город, чтобы поздравить победителей, обратиться с приветствием к ликующему населению и осмотреть порт, который немцы не успели разрушить.

После освобождения Шаранты началась подготовка к ликвидации укрепленных районов Сен-Назера и Лориана. Но капитуляция Рейха опередила события — генерал Фаренбахер сложил оружие без всякого сопротивления. Перед стройными рядами дивизий Борньи-Деборда и Шомеля, которые несколько месяцев осаждали оба плацдарма, и 8-й американской дивизии, оставленной в Бретани после взятия Бреста, длинной вереницей прошли колонны пленных немцев. Из 90 тыс. немецких солдат, сражавшихся на Атлантическом побережье, пять тысяч были убиты, остальные взяты в плен. Еще одна страница великой войны была перевернута.

Ту же картину и в то же самое время можно было наблюдать в Альпах. И здесь я старался добиться, чтобы окончание военных действий принесло нам ощутимую выгоду. Еще до их завершения нам предстояло в этом районе смыть некогда нанесенные нам оскорбления, с боями вернуть еще удерживаемые врагом небольшие участки нашей территории, отвоевать у Италии плацдармы на перевалах Малый Сен-Бернар, Изеран, Монсеньи, Мон-Женевр, а также кантоны Тенда и Брига, искусственно отсеченные от Савойи в 1860. После этого наши подразделения альпийских стрелков могли бы оказать квалифицированную помощь 1-й французской армии, если Гитлер пожелает продолжить войну в своем «национальном убежище».

В марте месяце в Альпах действовала 27 дивизия, представлявшая собой крупное военное соединение, отличавшееся высоким боевым духом, но плохо вооруженное. Его ядро составляли партизаны, жители гор, остатки жестоко уничтоженных немецкими карателями отрядов макизар, сражавшихся на плато Глиер и горном массиве Веркор. Под командованием генерала Молля эта дивизия находилась в соприкосновении с противником на подступах к перевалам между озером Леман и горой Табор. Южнее закрывала вход в высокогорные долины рек Дюранс и Ибе одна французская бригада, также слабо оснащенная. В районе Ниццы действовала американская бригада, но, отозванная на рейнский фронт, она уже готовилась отбыть к месту назначения.

Для наступления наших войск требовалось создать командование и найти подкрепления. 1 марта мною была создана «Альпийская армейская группа», во главе которой я поставил генерала Дойена, прирожденного альпийца, способного блестяще справиться с поставленными задачами. Помимо уже дислоцированных на месте частей, я подчинил его командованию 1-ю дивизию «Свободная Франция», которую вернул в свое распоряжение после кольмарской операции. Я также добавил ему два, к сожалению плохо оснащенных, африканских полка, артиллерийские, саперные и вспомогательные части. По договоренности с Эйзенхауэром армейская группа Дойена, подобно группе Лармина, теоретически входила в группу армий Деверса. Деверс, однако, будучи занятым совсем другим театром военных действий, мало уделял внимания новой группе, хотя и снабжал ее минимумом горючего и боеприпасов.

Наступление началось в конце марта. Генералу Дойену противостояли четыре вражеские дивизии: немецкая 5-я горная, удерживавшая перевалы Малый Сен-Бернар, Изеран и Монсеньи, 34-я немецкая, укрепившаяся на массиве Осьон и перерезавшая на Средиземноморском побережье дорогу на Ла-Корниш, и две итальянские фашистские дивизии «Монте Роза» и «Литторио», занимавшие промежуточные позиции. Дойен решил сначала обрушиться на оборонительные порядки 5-й немецкой дивизии, наиболее боеспособной, а затем решительным броском овладеть массивом Осьон. В дальнейшем, используя продвижение армий Александера, которые должны были перейти в наступление в Ломбардии, он рассчитывал вторгнуться на итальянскую территорию.

На высоте двух тысяч метров над уровнем моря, в горах, где все еще лежал снег и столбик термометра не поднимался выше нуля, дивизия генерала Молля пошла на штурм вражеских укреплений у перевалов Малый Сен-Бернар и Монсеньи. Большинство вражеских позиций были прорваны, некоторые устояли. Но немецкие гарнизоны, разбитые или обескровленные, не могли прийти на помощь защитникам массива Осьон, которым должна была овладеть 1-я дивизия «Свободная Франция». Задача не только была сверхтрудной, но и носила принципиальный характер, ибо солдаты и офицеры этой прославленной дивизии отнюдь не желали оставлять другим лавры побед, одерживаемых на немецкой земле, и завершить в этом медвежьем углу военную эпопею, начатую ими в самые трудные времена и в самых тяжелых сражениях.

8 апреля я покинул рейнский фронт и прибыл в Альпы. Выслушав доклад генерала Дойена и приняв в Сен-Пьер-д'Альбиньи парад части войск генерала Молля, я отправился в Ментону, в войска генерала Гарбе. Здесь своим братьям по оружию, которые первыми откликнулись на мой призыв и доказали свою преданность делу, мне хотелось лично рассказать, сколь важно для Франции последнее требуемое от них усилие. Затем, желая придать предстоящей операции национальное звучание, я отбыл 9 апреля в Ниццу и с балкона городской ратуши под радостные крики собравшегося на площади народа провозгласил: «Французские войска идут на штурм Французских Альп». И действительно, 10 апреля наши войска приступили к штурму массива Осьон.

Всю неделю они вели тяжелые бои, взбираясь на неприступные скалы. Захватив господствующие над местностью опорные пункты Ла-Форклаз, Миль-Фурш, Сэт-Коммюн, План-Каваль, они очистили склоны за рекой Руайа. Перевалы Ларш и Ломбарда также были взяты в ожесточенной схватке. Население кантонов Тенда и Брига встретили французские войска с огромной радостью и в проведенном вскорости голосовании единодушно высказались за присоединение к Франции. «Альпийская армейская группа» наступала по всему фронту: левым флангом она вышла к Кунео и быстро продвигалась по долине Аосты, разукрашенной на всем протяжении трехцветными французскими флагами; центр группы спустился вниз с перевалов Монсеньи и Мон-Женевр; левое крыло двигалось по реке Стура и вдоль Ла-Корниш. 2 мая немецкие и итальянские войска прекратили сопротивление, и французская армия остановилась на подступах к Турину, у Ивреа, Ланцо, Буссолено, вплотную подойдя к Кунео и овладев на побережье городом Империя. Таким образом, бои в Альпах, начатые в 1940 французскими войсками, продолженные отрядами Сопротивления, вновь возобновленные возрожденной армией, завершились нашей полной победой.

Война тем похожа на театральное представление, что к концу постановки на сцене появляются все ее участники. В то время как французские войска были поглощены сражениями в Альпах и на Атлантическом побережье, на Рейне и на Дунае, пожар войны вспыхнул в Индокитае. 9 марта японские войска захватили Тонкин, Аннам и Кохинхину, грозя уничтожением наших гарнизонов.

Этого следовало ожидать, ибо японцы, изгнанные с Филиппин и из Индонезии, едва сдерживавшие напор союзников в Бирме, не располагающие возможностями для вторжения в Китай, лишившиеся морских коммуникаций, не могли примириться с присутствием в центре оккупированных ими земель чужеродного тела, которое грозило превратиться во враждебную силу. Несмотря на заключенное между Токио и Виши соглашение о «совместной защите Индокитая», Япония не сомневалась, что, в случае если союзные войска подойдут к границам Французского Союза, вишисты неизбежно займут их сторону, тем более, что правительства Виши уже не существовало и главной фигурой в Париже был генерал де Голль. По мнению японцев, он наверняка при первой же возможности отдаст приказ о начале военных действий против оккупантов. Хотя официально Индокитай не подчинялся правительству Французской Республики и в Сайгоне внешне господствовал дух коллаборационизма, японцы уже не питали никаких иллюзий. Было очевидно, что со дня на день они займутся ликвидацией местной администрации и дислоцированных в Индокитае французских воинских частей, причем сделают это самым непредсказуемым и жестоким образом.

Как бы ни тяжелы были локальные последствия такого акта со стороны японцев, я, должен признаться, не возражал против начала военных действий в Индокитае, учитывая французские национальные интересы. Помня об ударах, нанесенных престижу Франции в этом регионе в результате политики, проводимой правительством Виши, зная настроение населения стран, входящих во Французский Союз, предвидя разгул националистических страстей в Азии и районах к югу от нее, учитывая недоброжелательное отношения союзников, особенно американцев, к нашему присутствию на Дальнем Востоке, я придавал решающее значение нашему участию в качестве воюющей стороны в этом конфликте до его полного разрешения. Без этого политики, военные и общественное мнение всех стран сговорятся между собой и решительно потребуют нашего ухода из этого региона. Напротив, если мы примем участие в борьбе, пусть на ее заключительной стадии, пролитая на земле Индокитая французская кровь даст нам сильные козыри. Будучи абсолютно уверенным, что в конце концов японцы совершат акт агрессии, я стоял за участие наших войск в военных действиях, даже несмотря на их безнадежное положение.

Для организации сопротивления японцам правительство не могло, естественно, положиться на адмирала Деку. Да, генерал-губернатор тайно подчинялся Парижу после падения правительства Виши. Да, его приказы, его высказывания, тон его выступлений по радио ничем не напоминали того, что было раньше, но в течение четырех лет он столь яростно клеймил Сражающуюся Францию, что слишком сильно скомпрометировал себя, и ждать от него полного подчинения не приходилось. Не умея мыслить по-новому, адмирал отказывался верить в нападение японцев. По этим причинам я уже в 1943 поручил генералу Мордану, в то время главнокомандующему французскими войсками, взять на себя руководство возможными военными действиями в Индокитае. Адмирал Деку был, между прочим, об этом уведомлен. В моих секретных телеграммах, как и в инструкциях, для передачи которых губернатор Ланглад дважды спускался на парашюте на землю Индокитая, адмиралу было указано все, что от него требовалось.

Чтобы не спровоцировать преждевременное выступление японцев, адмирал Деку внешне сохранял свои полномочия, но генерал Мордан должен был заменить его сразу же с началом военных действий. Хотя весной 1944 правительство Виши заменило Мордана как главнокомандующего генералом Эме, что усложняло нашу работу, я оставил его в роли будущего Генерального представителя Франции в Индокитае. Эме, кстати, был наделен аналогичными полномочиями. В то же время в Калькутте генерал Блэзо и персонал наших специальных служб, которым англичане разрешили обосноваться на индийской территории, организовали подпольную диверсионно-разведывательную сеть из числа преданных людей, предложивших в Индокитае свои услуги. В течение многих месяцев именно наша разведка указывала американской бомбардировочной авиации, базирующейся на территории Китая, и английской, взлетающей с аэродромов в Бирме, местонахождение японских военных объектов, кораблей и самолетов.

Французские войска в Индокитае насчитывали порядка пятидесяти тысяч человек, из которых 12 тыс. были выходцами из Европы. Численно — сила весьма незначительная. Но фактически она была даже слабее, чем указывали цифры. Это объяснялось, во-первых, тем, что туземные части, способные в зависимости от степени их лояльности нести службу на тех или иных участках фронта, были непригодны к активным боевым действиям. Во-вторых, французские части, не сменявшиеся в течение шести лет, потеряли немало людей в условиях неблагоприятного климата. К тому же они располагали — и это главное — изношенным, устаревшим оружием и другим военным снаряжением, а также практически не имели ни танков, ни самолетов, ни автомашин. Наконец, они были разбросаны на огромной территории и лишены возможности произвести перегруппировку, поскольку находились под постоянным наблюдением со стороны японцев, готовых в любой момент силой пресечь любые передвижения.

Мое указание Мордану сводилось к тому, чтобы, в случае японского нападения, он затянул, насколько это только возможно, сопротивление французских войск на индокитайской территории. Воинские части, дислоцированные в Аннаме, Камбодже и Кохинхине, были изолированы и не могли в полной мере нанести удар по врагу. Им, следовательно, надлежало оборонять свои укрепленные пункты, пока не иссякнут возможности, а затем постараться уйти мелкими группами в труднодоступные районы и начать партизанскую войну. Главным силам, расположенным в Тонкине, предписывалось, маневрируя, отходить к китайской границе по линии Ханой — Лай-Чау и, если удастся, продолжать бои. В зависимости от их активности они могут рассчитывать на поддержку или, по крайней мере, на снабжение со стороны американской авиации, базирующейся на китайской территории в расположении войск Чан Кайши. На основе этих указаний генерал Мордан разослал соответствующие инструкции своим подчиненным на случай боевой тревоги и начала военных действий. 21 февраля я вновь подтвердил телеграммой свои распоряжения, еще раз указав на принятие необходимых мер предосторожности.

Таковой была ситуация на 9 марта, когда в этот день, вечером, японцы потребовали от адмирала Деку в Сайгоне и генерала Эме в Ханое полностью им подчиниться и незамедлительно передать под их контроль французские войска, которых ожидало разоружение. Верховный комиссар и главнокомандующий ответили отказом и были тут же арестованы, после чего японцы повсеместно атаковали наши гарнизоны.

К несчастью, секретная миссия генерала Мордана была почти тут же раскрыта врагом и генерал был арестован, что обезглавило сопротивление и усложнило наши задачи. Однако практически повсюду наши офицеры и солдаты, отдавая отчет в безнадежности своего положения, мужественно исполняли свой долг, несмотря на то, что некоторые туземные подчиненные их покинули, а от других им пришлось освободиться самим. Яростно оборонялись хорошо укрепленные Ханой и Хайфон, гарнизон Гуэ, опорные пункты в Ланг-Соне, Ха-Гианге, Лоакае, Тат-Ке. Монкай, который японцы атаковали, не считаясь с потерями, держался две недели. Гарнизон Виня сражался до 24 марта. На рубеже реки Бассак бои велись до 1 апреля. Отдельные отряды, действовавшие в Северном Тонкине, сумели добраться до китайской границы. Небольшому числу мелких военно-морских и таможенных судов также удалось спастись. Но особо отличилось крупное соединение, заранее сформированное в районе Сон-Тая под командованием генерала Алессандри, ядро которого составляли солдаты Французского легиона: несколько тысяч плохо вооруженных людей, маневрируя и вступая в бои сначала между Красной и Черной реками, затем к западу от последней, противостояли японцам в течение пятидесяти семи дней, пока не соединились с союзными войсками в Китае.

В ходе этих операций отчетливо проявилось предвзятое отношение американцев к французскому участию в боевых действиях. Несмотря на неоднократные обращения правительства Франции к Вашингтону, США постоянно под разными предлогами отказывали в переброске в Юго-Восточную Азию войск, которые мы держали наготове в Африке и на Мадагаскаре. Начавшиеся в Индокитае бои никак не повлияли на позицию американцев. Однако присутствие в Бирме Французского экспедиционного корпуса наверняка способствовало бы активизации сил Сопротивления в Индокитае, а переброска по воздуху подкреплений имела бы большое значение для наших войск в Тонкине и Лаосе. Но даже американская авиация, базирующаяся в Китае, на расстоянии вытянутой руки от войсковой группы Алессандри, не оказала ему ни малейшего содействия. Генерал Сабатье, назначенный генеральным представителем после ареста японцами генерала Мордана, сумевший не только покинуть Ханой и добраться до Лай-Чау, но и войти в контакт с американским командованием, не получил от него никакой поддержки. Я давно разгадал игру, которую вели наши союзники, и нисколько не удивлялся, если их намерения вдруг становились явью. Это лишь укрепляло мою решимость вернуть Франции Индокитай, когда, после великой победы над общим врагом, наши руки по отношению к союзникам окажутся развязанными.

Во всяком случае, на тот момент было неоспоримым, что свою лепту Франция внесла в эту победу боями в Индокитае. Ее войска уничтожили двести японских офицеров и 4 тыс. солдат. В мае месяце около шести тысяч французских солдат, в большинстве своем европейцев, сконцентрировалось в китайской провинции Юньнань. Сражения, пришедшие вдруг на смену долгому периоду сомнений, душевной боли, унижений, велись в психологически трудных условиях: на людей угнетающе действовали неприятные открытия, изоляция, нехватка вооружения, впечатление, что до Бога слишком высоко, а до Франции слишком далеко. Но одержанные победы и принесенные жертвы обретали лишь большую ценность. Моральный капитал нации складывался, в том числе, и из страданий ее солдат.

Какое бы внимание я ни уделял событиям на Атлантическом побережье, в Альпах или в Индокитае, наибольшую головную боль мне доставляли события в Германии. Именно здесь решались судьбы Европы. Именно на германской земле военные операции различных союзных армий, их цели, выбор направлений основных ударов, установление границ секторов оккупации приводили постепенно к тому, что называется свершившимся фактом, а именно это после перемирия будет иметь решающее значение. В мою задачу входило сделать так, чтобы доля, внесенная французской армией в победу, относительный вес ее успехов, размеры завоеванной ею территории были как можно более значительными. Это даст Франции право полновесного участия в дискуссиях и решениях, которые последуют за прекращением военных действий. Чтобы это было ясно всем, я публично объявил о своих намерениях 2 апреля в Париже на площади Согласия во время церемонии вручения знамен и штандартов командирам новых или возрожденных полков.

Однако в умах союзного командования, главную скрипку в котором играл Вашингтон, зрели иные планы. Согласно этим планам основную роль на заключительном этапе войны должны были взять на себя американцы. Приказами Ставки задача по овладению Руром — самым важным во всех отношениях районом Германии — возлагалась исключительно на американцев. Затем, тем же американцам предписывается двинуть одну часть своих войск к Эльбе, другую — в направлении Дуная, с тем чтобы захватить основную часть немецкой территории и соединиться с советскими войсками у Берлина, Праги и Вены.

Англичанам отводились районы, прилегающие к Северному морю. Что касается французов, то сначала, как помнится, их хотели оставить на левом берегу Рейна, но поскольку они все-таки перебрались через него, им было рекомендовано далеко от него не удаляться. Само собой разумеется, что в момент, когда перед французскими войсками открывались широкие перспективы, мы не могли пойти на подобное сокращение нашего военного участия.

В то время как группа армий генерала Брэдли окружала в бассейне Рура немецкие войска генерала Моделя и, вынудив его капитулировать, форсировала в самом сердце Рейха реку Везер, группа армий генерала Деверса вместо того, чтобы также двигаться на восток, все более отклонялась к югу. Если бы французы остались безучастными зрителями этого маневра, армия Пэтча сжала бы армию Делаттра и заблокировала ее у Рейна, соизволив, возможно, уступить нам несколько жалких кусков в немецкой провинции Баден. В данном случае военные операции имели непосредственное отношение к политике. Именно поэтому, еще до нашего перехода через Рейн, я указывал Делаттру на то значение, какое будут иметь действия его армии для национальных интересов Франции. Мы договорились с ним, что при любых обстоятельствах 1-я армия должна овладеть Штутгартом. Столица Вюртемберга действительно могла бы открыть нам путь к Дунаю, в Баварию и Австрию. Овладев ею, мы получили бы очень сильный козырь для реализации наших намерений относительно французской оккупационной зоны.

Но приходилось считаться и с противником. Его XIX-я армия крепко уцепилась за массив Шварцвальд. В силу этого, наши действия развернулись в первой половине апреля не на штутгартском направлении, а в этом неблагоприятном с точки зрения природных условий районе. Наш 2-й корпус, форсировавший Рейн с пфальцского плацдарма и захвативший Карлсруэ, 7 апреля овладел Пфорцгеймом. Но прежде чем форсировать Неккар и двинуться к Дунаю, Делаттр решил сконцентрировать силы своей армии в Шварцвальде и очистить эту естественную крепость от немцев. Он направил Монсабера на юг, чтобы проникнуть в самое сердце горного массива и открыть путь Бетуару от Рейна до Штутгарта. В результате этой операции были взяты Раштатт, Баден-Баден, Кель, Фройденштадт. XIX-я немецкая армия была загнана на лесистые вершины Шварцвальда. Но главный город провинции Вюртемберг по-прежнему оставался у противника, и союзникам до него было рукой подать. Нам требовалось овладеть им немедленно и раньше союзников. Не вмешиваясь в оперативные планы командующего 1-й армией, я вновь напомнил ему 15 апреля, что правительство ждет от него взятия Штутгарта.

Я не ошибся: на следующий день генерал Деверс отдал распоряжение, идущее вразрез с моими намерениями. Согласно его указанию, действовавшая севернее VII-я американская армия должна была овладеть Штутгартом и, двигаясь к верховьям Неккара, выйти к швейцарской границе у Шафхаузена. Это означало, что французов оставляли заниматься очисткой Шварцвальда и перекрывали им все пути на восток. «Я должен, — писал Деверс Делаттру, — предупредить Вас против любого преждевременного движения вперед 1-й французской армии».

Генерал Делаттр сразу же уловил суть дела и незамедлительно отдал приказ 2-му корпусу действовать. Подчиняясь приказу, Монсабер бросил на Штутгарт и Ульм с пфорцгеймского и фройденштадтского плацдармов 3-ю североафриканскую дивизию Гийома, 2-ю марокканскую Линареса, а также 1-ю и 5-ю танковые дивизии Сюдра и Шлессера. 20 апреля французские танки вошли в столицу Вюртемберга, огромный шестисоттысячный город, жители которого встретили наши войска, молча наблюдая за ними из-за развалин домов. В то время как эта часть армии стремительно продвигалась на восток, другая ее часть, под командованием Бетуара, повернула на юг — 4-я марокканская дивизии Эдена, 9-я колониальная Валлюи, а также 1 — я, 10-я и 14-я дивизии Кайи, Бийотта и Салана взяли на себя окончательный разгром немцев в горном массиве Шварцвальд.

Генерал Делаттр, решая указанные мною задачи на Неккаре и на Дунае, не желал оставлять у себя в тылу все еще опасную немецкую группировку. К тому же главнокомандующий швейцарскими войсками генерал Кюизан, страшась увидеть на территории своей страны ищущих укрытия немцев, настоятельно просил командующего 1-й французской армией занять позиции вдоль границы Швейцарии от Базеля до Боденского озера. При других обстоятельствах расчленение наших войск на два направления — восточное и южное — могло представлять большой риск. Но войска противника были настолько дезорганизованы, что все предпринимаемые против них действия были приемлемы и оправданы. Доклад Делаттра от 21 апреля звучал как победная реляция: «Полный успех двухнедельных операций в Вюртемберге, Шварцвальде и Бадене. Дунай форсирован на протяжении 60 км вниз по течению от Донауэшингена. Мы вошли в Штутгарт с юга, завершив окружение крупной вражеской группировки. В баденской долине мы овладели Старым Брейзахом и Фрейбургом. Шварцвальд обложен со всех сторон».

Однако окончательно 1-я армия смогла покончить с XIX-й немецкой армией лишь неделю спустя. Немецкая армия, хотя и окруженная, сумела перегруппировать свои части в лесном массиве к востоку от Фрейбурга и попыталась яростными атаками пробиться в восточном направлении. Ей это не удалось, и ее остатки сложили оружие. Пока решался исход данной операции, наши авангардные части вышли к Ульму и Констанцу. К концу апреля никакого организованного сопротивления французским войскам немцы оказать уже не могли. С момента перехода через Рейн в плен было захвачено ПО тыс. солдат и офицеров противника, и до конца военных действий каждый день сдавались тысячи других.

Но, как известно, роз без шипов не бывает, не нашлось их и в победном букете коалиции. Как мы и ожидали, межсоюзническое командование воспротивилось присутствию наших войск в Штутгарте. 28 апреля генерал Деверс напомнил командующему 1-й французской армией, что город не входит в сферу ее действия и что этот важный коммуникационный узел необходим VI-й американской армии. Приказ о его эвакуации он отослал Делаттру еще 24 апреля. Получив от Делаттра уведомление об этом приказе, я сообщил ему, что наши с ним договоренности остаются в силе. В отправленной ему телеграмме я писал: «Приказываю гарнизон в Штутгарте сохранить и тотчас создать военную администрацию… На возможные замечания американцев отвечать, что французским правительством вам приказано удерживать завоеванные вашими войсками территории и управлять ими до определения границ французской зоны оккупации соглашением между заинтересованными правительствами». Делаттр ответил Деверсу, что данный вопрос выходит за рамки их полномочий, поскольку должен решаться на правительственном уровне. Что касается прохода через Штутгарт союзных частей и провоза грузов, он-де лично против этого не возражает, но оставляет в городе гарнизон во главе с военным губернатором генералом Шевийоном.

Спор, таким образом, перешел на более высокий уровень и, соответственно, потерял остроту. 28 апреля генерал Эйзенхауэр направил мне примирительное письмо. Он заявлял, что, вмешиваясь по политическим мотивам в стратегические планы, мое правительство нарушает, по его мнению, соглашения, касающиеся реорганизации французской армии. Однако он понимает, что «ему, с его стороны, не остается ничего иного, как согласиться со сложившейся ситуацией, поскольку он не может пойти на прекращение осуществляемого его службами снабжения 1-й французской армии и лично противиться принятию мер, которые бы нарушили дух образцового боевого сотрудничества между французскими и американскими вооруженными силами».

Так-то оно лучше! Я любезно ответил главнокомандующему, что «трудности, с которыми мы с Вами сейчас столкнулись, проистекают из положения, нисколько от Вас не зависящего и являющегося результатом отсутствия соглашения по поводу военной политики вообще и оккупации немецких территорий, в частности, между американским и британским правительствами, с одной стороны, и французским правительством, с другой». В ответном письме от 2 мая Эйзенхауэр писал мне, что он вполне понимает меня и весьма рад констатировать, что и мне понятна его позиция. Тем не менее я получил послание от Трумэна, вступившего в президентскую должность всего три недели тому назад, довольно едкое послание, в ответе на которое я подчеркнул, что «вопросы, близко касающиеся интересов Франции, такие, например, как оккупация немецкой территории, должны обсуждаться с Францией, чего, к сожалению, сделано не было». Короче говоря, Штутгарт остался за французами.

Подобно морским волнам, заливающим тонущий корабль, волны наступающих армий союзников заливали гибнущую Германию. Наступление развивалось настолько стремительно, что раздробленные немецкие части в панике метались в тылу рвущегося вперед противника. Отдельные очаги сопротивления сражались до последнего солдата. В некоторых местах, отрезанные от основных сил, остатки измотанных частей в беспорядке сбивались в аморфные группы. Кое-где крупные и мелкие части сдавались, не дожидаясь приказа командования. Если приход западных войск население встречало как своего рода освобождение, то при приближении русских армий в ужасе бежало на запад. Повсюду наступающие наталкивались на самостоятельно вырвавшиеся на свободу группы военнопленных разных союзных армий. Нередко перед глазами союзников открывались вызывающие ужас и негодование картины концентрационных лагерей с едва живыми людьми и горами трупов. За все это немецкий народ платил кровью своих соотечественников и разрушенными городами.

К концу апреля армии Брэдли вышли к Эльбе и встретились в районе Торгау с войсками Жукова, который завершал взятие Берлина. На севере Монтгомери овладел Гамбургом, а в начале мая — Килем и Любеком, в непосредственной близости от войск Рокоссовского, который заменил в Восточной Пруссии погибшего в феврале маршала Черняховского. В результате этих операций от Рейха оказались отрезанными немецкие оккупационные войска в Дании. То же самое произошло и с войсками Бласковича, закрепившегося в Голландии. На юге три союзные армии продвигались к баварским и австрийским Альпам, где враг мог найти убежище и организовать оборону: Паттон вступил на землю Чехословакии и захватил Пльзень, а войдя в Австрию, вышел к Линцу вблизи расположения русских войск Толбухина, который взял и оставил позади Вену; Пэтч овладел Мюнхеном и подошел к Инсбруку; Делаттр бросил свои танковые части и марокканские дивизии на Тироль, одну колонну направив вверх по течению Иллера, а другую — вдоль Боденского озера. Авангардные французские части столкнулись в Форарльберге с вновь сформированной XXIV-й немецкой армией, составленной из остатков разбитых дивизий и тут же сложившей оружие по приказу ее командующего генерала Шмидта. 6 мая французский флаг был водружен на перевале Арльберг. К тому же времени дивизия Леклерка, срочно отозванная с запада и занявшая место в авангарде армии Пэтча, вошла в Берхтесгаден.

Наступал конец. Страны «оси» были повержены, ее лидеры ушли в небытие. 1 мая последние передачи немецкого радио оповестили мир о смерти Гитлера. Днями раньше стало известно о гибели Муссолини, который хоть и упорствовал до последнего, давно уже был заложником событий. Но сколько шума наделал в мире этот амбициозный, дерзкий, честолюбивый дуче, этот зажигательный и неугомонный оратор своими необузданными идеями, драматическими жестами! Он пришел к власти, когда Италия катилась в пропасть анархии, но спасти страну и навести в ней порядок для него было мало. Муссолини захотел превратить ее в империю. Ради этого он покончил со свободами и утвердил свою диктатуру, попытавшись придать стране вид единой и целеустремленной нации при помощи шествий, фасций и ликторов. Эти атрибуты итальянской действительности превратили его в звезду международной сцены.

Сначала взоры дуче обратились к Африке. Он захотел подчинить себе берега Средиземного и Красного морей или, по крайней мере, заполучить там львиную долю земель. Вскоре он решил расширить границы Италии за счет европейских стран. Его притязания распространялись на Савойю, Ниццу, Корсику, Хорватию, Словению, Далмацию, Албанию! Тут же амбициозный диктатор принялся разжигать в «фашистско-пролетарской Италии» ненависть к «вырождающимся» французам и «ни на что не способным» югославам. А когда по полям Франции поползли танковые дивизии, когда Великобритания затаилась на своем острове, когда Россия зачехлила оружие, а Соединенные Штаты прикрылись флагом нейтралитета, дуче тут же присоединился к фюреру и ринулся в пекло войны, боясь не суметь воспользоваться плодами победы Рейха.

Когда его настигла пуля партизана, у Муссолини уже не было смысла цепляться за жизнь. Желая объять необъятное, к концу жизни он остался ни с чем. Во времена расцвета фашистского режима его диктатура казалась прочной, но таковой, в сущности, она никогда не была и не могла быть в условиях, когда рядом сосуществовали монархия, церковь, противоречивые интересы различных социальных групп, а народ, имеющий за спиной многовековую историю, оставался тем же самым народом, несмотря на всякие фетиши и обряды. Конечно, в претензиях возродить верховенство античного Рима было нечто величественное. Но достижима ли была эта цель в наше время, когда весь мир един и руководит им техника? Восстановить против Запада Италию, прародительницу его культуры, вовлечь метрополию латинской цивилизации в разнузданные планы германских поработителей, иными словами, заставить свой народ сражаться за чужие интересы означало совершить насилие над природой вещей. Пока Германия преуспевала на полях сражений, дуче удавалось поставлять на фронты в качестве пушечного мяса мало верящие в правоту его дела итальянские армии. Но как только могучий союзник попал в беду, ситуация оказалась немедленно проигранной, и волна отступничества и недовольства сокрушила Муссолини.

Гитлер погиб не от предательства окружающих, его авантюра завершилась самоубийством. Он лично воплощал созданный им миф, и сам лично покончил с ним. Не желая быть закованным в цепи, Прометей бросился в пропасть.

Этот человек, начавший с нуля, предложил себя Германии в тот момент, когда она искала нового любовника. Устав от потерявшего корону императора, от побежденных генералов, от неудачливых политиков, она отдалась первому же проходимцу и авантюристу, пообещавшему немцам мировое господство и щекотавшему горячими призывами их тайные инстинкты. К тому же, несмотря на зафиксированное в Версальском договоре поражение, перед предприимчивой четой диктаторов открывались широкие перспективы. Европа 1930-х годов, загипнотизированная внешним блеском «прекрасной эпохи», запуганная коммунизмом и фашизмом, раздраженная бессилием демократии, представляла для германской экспансии благодатную почву.

Адольф Гитлер решил воспользоваться сразу всеми оказавшимися в его распоряжении шансами. Объединив фашизм с расизмом, он обзавелся новой доктриной, а тоталитарная система развязала ему руки. Достижения техники дали ему возможность наносить мощные и неожиданные военные удары. Все это вело, естественно, к политике угнетения, а та, в свою очередь, — к преступлениям. Но Молох всегда прав. К тому же, Гитлер был не только силен, но и хитер. Он умел и запугивать, и улещивать, и щелкать кнутом, и гладить по шерсти. Завороженная Германия в едином порыве последовала за своим фюрером.

До самого конца она была предана ему и пошла ради Гитлера на такие жертвы, каких ни один народ не приносил своим вождям.

Однако Гитлер не предусмотрел преграды, которую преодолеть нельзя, — человека с его душой. Фюрер строил свои грандиозные планы с расчетом на низменные чувства людей. Но среди людей бывают как слабые, так и сильные духом. Исходить из того, что, кроме тебя, все другие лишены мужества и отваги, значит заранее обречь себя на провал. Согласно планам Гитлера, Рейх должен был, прежде всего, разорвать Версальский договор, чему, испугавшись войны, слабые европейские демократии не воспротивятся. Затем будут аннексированы Австрия, Чехословакия и Польша в расчете на то, что Париж и Лондон, проявив трусость, с облегчением вздохнут, а Россия выступит в роли соучастника. После чего, в зависимости от обстоятельств, или при бездействии России будет покорена Франция, или на глазах перепуганных французов будет разгромлена Россия. Достигнув, в конце концов, и той и другой цели, Германия подчинит себе Великобританию, воспользовавшись политикой невмешательства благополучной Америки. Объединение европейских стран по собственной воле или под ударами вермахта в рамках «Нового порядка», а также союз с Японией, который обеспечит дальние тылы Германии, вынудят отрезанную от мира Америку, в свою очередь, сдаться на милость победителя.

Сначала все развивалось по плану. Вооруженная до зубов нацистская Германия, взявшая в качестве норм поведения беспрецедентную жестокость и беспощадность, шла от успеха к успеху. Женева, Мюнхен, германо-советский пакт 1939 оправдывали презрительное отношение Гитлера к своим соседям. Но вот неожиданно у соседей проявились признаки мужества и собственного достоинства. Париж и Лондон воспротивились уничтожению Польши. Судя по всему, уже в этот момент прозорливость фюрера подсказала ему, что время его гипнотического воздействия на зарубежных политиков окончилось. В ход были пущены бронетанковые дивизии, и Франция, фактически лишенная государственного руководства и военного командования, была в одночасье разгромлена. Но Британия, отделенная от Европы водной преградой, голову не склонила, а во Франции стало разгораться пламя Сопротивления. В результате война распространилась на океаны, на страны Африки и Востока, пришло в действие французское вооруженное подполье. Когда вермахт вторгся в Россию, ему для победы не хватило именно тех дивизий, которые были заняты в других местах. Это же позволило Америке, втянутой в войну в результате японской агрессии, беспрепятственно пустить в ход свой военный потенциал. Несмотря на предпринятые фюрером и его страной колоссальные усилия, приговор Истории был подписан.

Дело, затеянное Гитлером, требовало нечеловеческих усилий и оборачивалось бесчеловечными деяниями. Он проводил его в жизнь неукоснительно. До последних минут агонии в берлинском бункере он оставался непререкаемым, непреклонным, беспощадным, каким был в дни триумфальных побед. Ради величия своего черного дела и зная, что оставит о себе столь же черную память, он раз и навсегда решил для себя не отступать, не ловчить, не колебаться. Титан, собирающийся поднять на своих плечах Землю, должен быть несгибаемым и уж конечно не мягкотелым. И неужели даже к побежденному и раздавленному, когда все уже было кончено, к нему не вернулись человеческие чувства, хотя бы на секунду, чтобы смахнуть тайную слезу раскаяния?

Наступил час, когда вопрос о капитуляции Германии требовал лишь выполнения необходимых формальностей. Еще до самоубийства Гитлера Геринг, назначенный его возможным преемником, считая, что фюрер глух к любым разумным предложениям, попытался лично завязать переговоры с союзниками, но тут же лишился обещанного наследства. Второй по очереди кандидат в преемники — Гиммлер — вступил, со своей стороны, в контакт с главой шведского Красного Креста графом Бернадоттом. Он, видимо, рассчитывал на то, что, если военные действия на Западном фронте прекратятся, а на Восточном будут продолжены, в отношениях между союзниками появятся трещины, которые сыграют на руку Рейху. Свой демарш главный гестаповец сопроводил рядом действий, призванных сгладить чудовищную репутацию, которую он заслужил своими преступлениями. In extremis Гиммлер дал разрешение Международному Красному Кресту поставлять в концентрационные лагеря продукты питания. Предупрежденные этой международной организацией, мы сразу же выделили ей грузовики со швейцарскими водителями для доставки из Берна и Цюриха продовольствия в некоторые лагеря, расположенные в Южной Германии, и для его раздачи среди длинных верениц бредущих по дорогам, умирающих от голода людей, которых немцы по приказу Гиммлера выдворили из лагерей.

Я также получил от Гиммлера неофициальное послание, в котором явно просматривалась уловка человека, попавшего в безвыходное положение. Послание гласило: «Согласен. Вы победили! Зная, с чего Вы, генерал де Голль, начинали, я должен снять перед вами шляпу… Но что Вы будете делать теперь? Положитесь на англосаксов? Но они отнесутся к Вам как к сателлиту, лишив Вас чести и достоинства. Присоединитесь к Советам? Они установят во Франции свои порядки и избавятся от Вас… По сути, единственным путем, который приведет Ваш народ к величию и независимости, является союз с побежденной Германией. Заявите об этом во всеуслышание сейчас же! Немедленно наладьте отношения с людьми, которые все еще располагают в Рейхе фактической властью и хотят повести свою страну по новому пути… Они к этому готовы. Они просят Вас об этом… Если Вы переборете в себе дух мщения, если Вы не упустите возможность, которую Вам сегодня предлагает История, Вы станете самым великим человеком всех времен».

Если отвлечься от льстивых кивков в мой адрес, в этом послании с края могилы есть и зерна истины. Но, зная истинное лицо загнанного в угол автора-искусителя, я не удостоил его ответом, как, впрочем, поступили и правительства Лондона и Вашингтона. К тому же предложить Гиммлер ничего конструктивного не мог. До Гитлера, видимо, дошли слухи о происках его подручного, и тот также лишился роли наследника. Фюрер приказал передать власть после его самоубийства в руки адмирала Деница. Адмирал был уведомлен об этом последней телеграммой, отправленной из подземного укрытия имперской канцелярии.

До самого конца оставшиеся у власти правители Рейха предпринимали попытки добиться хоть какого сепаратного сговора с западными державами. Все было тщетно. Запад требовал одного: сдаться без каких-либо условий всем союзным державам одновременно. Правда, 4 мая генерал Фридебург подписал с генералом Монтгомери акт о капитуляции немецких войск, действовавших на северо-западе Германии, в Дании и Голландии, но это было соглашение полевых военачальников, ни к чему не обязывающее правительство Рейха. В конце концов Дениц покорился судьбе. Посланный им в Реймс генерал Йодль передал Эйзенхауэру решение адмирала о полной капитуляции Германии. Акт о капитуляции был подписан 7 мая в 2 часа ночи. Прекращение огня должно было произойти в следующую полночь. Поскольку акт о капитуляции был подписан в Ставке главнокомандующего войск западных союзников, было уговорено, что его симметричная ратификация состоится 9 мая в Ставке советского командования в Берлине.

Естественно, что я не упустил случая заранее оговорить с союзниками вопрос об участии французского представителя в подписании обоих документов. Сам текст, поражающий своей простотой и трагизмом, не вызывал у нас никаких возражений. Но было необходимо, чтобы Франция значилась в числе официальных участников великого события. Должен сказать, что союзники сами, без обиняков, предложили нам принять в нем участие. В Реймсе, как и было договорено, церемонию от имени главнокомандующего возглавлял начальник штаба Эйзенхауэра генерал Беделл-Смит, который первым, вместе с представителем Деница генералом Йодлем, поставил свою подпись под актом о капитуляции. Затем от России его подписал генерал Суслопаров, а от Франции — заместитель начальника штаба Национальной обороны генерал Севез, поскольку Жуэн в это время находился в Сан-Франциско. Церемония подписания в Берлине происходила в гораздо более торжественной обстановке. Ничего нового в текст акта о капитуляции добавлено не было, но советская сторона желала придать этому событию больше веса. В Берлине Францию представлял генерал Делаттр.

Принятый русскими со всеми полагающимися ему почестями, Делаттр столкнулся с протокольными трудностями. Представителем советского командования был маршал Жуков, представителем западного союзного командования — маршал авиации Великобритании Теддер. Русские заявили, что, в принципе, против присутствия генерала Делаттра они не возражают. Но поскольку американцы прислали для подписи еще и своего представителя — генерала Спаатса, недоверчивый Вышинский, приставленный к Жукову в качестве «советчика», заметил, что американский генерал поставит вторую подпись от имени западных союзников и, следовательно, не имеет права участвовать в церемонии подписания. В результате в таком же положении оказался и Делаттр. Французский генерал твердо и убедительно отстаивал свое право на подпись, и в итоге инцидент был быстро урегулирован. 9 мая он занял свое место рядом с представителями других великих держав, как и французский трехцветный флаг занял свое место среди других союзных флагов. В заключительном акте капитуляции представитель Франции поставил свою подпись наряду с подписями России, Соединенных Штатов и Великобритании. Генерал-фельдмаршал Кейтель даже воскликнул: «Ба! И французы здесь!», доказав тем самым, что Франция и ее армия не зря потратили столько сил и принесли столько жертв.

«Война выиграна! Победа одержана! Это победа Объединенных наций, и это победа Франции!» — объявил я по радио 8 мая в три часа пополудни. Одновременно со мной Уинстон Черчилль в Лондоне, Гарри Трумэн в Вашингтоне оповестили о победе свои народы. Чуть позже я появился на площади Этуаль, куда стекалась праздничная толпа. После моего прибытия площадь за какие-то мгновения заполнилась до отказа. Я едва успел преклонить колени перед могилой Неизвестного солдата, как людской поток, сметая выставленные заграждения, бросился ко мне с приветственными криками. Мне с трудом удалось выбраться из объятий ликующих парижан. И тем не менее, в этом проявлении чувств, в организованном торжественном шествии, в звоне колоколов, в артиллерийском салюте, в официальных речах присутствовали сдержанность и озабоченность.

Да, уже давно никто не сомневался в исходе войны, а в последние недели перед ее завершением счет велся на дни и часы. Известие о победе не было той неожиданностью, которая могла бы вызвать бурю чувств, тем более, что они уже выплеснулись в дни празднования освобождения Франции. К тому же, для нас, французов, трудный путь к славе начинался со дна глубокой пропасти и был отмечен катастрофическими промахами. Помимо удовлетворения, которое принесла счастливая развязка, пройденные испытания оставили в национальном сознании — и оставили навсегда! — глухую боль. И во всем мире залпы победного салюта, естественно, были встречены с огромным облегчением, поскольку отступили смерть, муки и горе, но не в восторженном исступлении, так как борьба была запятнана преступлениями, покрывшими позором все человечество. Каждый, кем бы он ни был и где бы ни проживал, ощущал в себе вновь нарождающуюся надежду на вечный мир и одновременно опасался, что и на этот раз «война, способная породить все», не породит мира.

Миссия, на которую меня подвигло отчаянное положение Родины, отныне выполнена. Непредсказуемая судьба распорядилась так, что мне пришлось довести Францию до конца сражения, в котором она рисковала всем. И вот — она живая, уважаемая, обретшая свои исконные земли и свое место в мире, призванная наряду с другими великими державами вершить судьбы человечества. Сегодняшний день заканчивается для Франции золотистым заревом уходящего на отдых солнца! Но каким светом будет озарен ее завтрашний день? Уже можно различить признаки снижения накала и наступающего расслабления. Как сохранить негаснущим пламя устремленного ввысь национального величия, раздутое из пепла дыханием бури, когда буря стихнет?

 

Глава пятая

Разлад

Едва затихло эхо орудийных залпов, как мир резко изменился. Напряжение сил и эмоций, с которым народы вели войну, сразу же утратило четкую цель. Напротив, пышным цветом расцвели амбиции держав и их взаимные притязания. Исчезли уважение и обходительность, которые худо-бедно держались в отношениях между союзниками перед лицом общего врага. Вчера было время сражений, сегодня — сведения счетов.

Наставший момент истины сразу обнажил слабость, в которой продолжала пребывать Франция, вынужденная добиваться своих целей, наталкиваясь на корыстные расчеты других держав. Было ясно, что последние несомненно попытаются оказать на нее давление при урегулировании нерешенных проблем и отвести ей место на задворках Истории, когда другие государства приступят к строительству нового мира. Но я был намерен не допустить этого. Более того, я считал, что крах Германии, разобщенность Европы, русско-американский антагонизм создают для чудом спасшейся Франции исключительные шансы, и я не исключал, что новая эра даст мне возможность приступить к осуществлению широкого плана, который я разработал для своей страны.

Франции предстояло обеспечить себе в Западной Европе безопасность, не допустив возрождения Рейха, способного вновь угрожать ее существованию. Ей необходимо было наладить сотрудничество и с Западом, и с Востоком, а в случае надобности заключить с той или иной стороной необходимый союз, ни в коей мере не поступаясь при этом независимостью. Ей требовалось для преодоления пока еще не очень явной опасности развала Французского Союза, постепенно преобразовать его в свободную ассоциацию стран. Очень важно для нее было объединить — политически, экономически и стратегически — государства, расположенные в зоне Рейна, Альп и Пиренеев, превратив новое сообщество в одну из трех самых мощных сил в мире, а если понадобится, то и в арбитра между советским и англосаксонским лагерями. С 1940 все, что я делал и говорил, служило бережному взращиванию этих возможностей. Сегодня, когда Франция твердо стояла на ногах, мне надлежало попытаться их реализовать.

Я располагал крайне ограниченными средствами. Однако, даже если Франция еще не вернула себе такого козыря, как ранг великой державы, у нее на руках были неплохие карты: прежде всего, это ее неоспоримый мировой престиж, которым она гордилась многие века и который ей удалось частично восстановить, удержавшись на краю бездны; во-вторых, это тот факт, что никто не мог пренебречь ее помощью в момент, когда человечество находилось в критическом состоянии; и наконец, нельзя было сбрасывать со счета ее территорию, ее народ, ее заморские владения. В будущем мы вновь обретем нашу силу, а пока уже эти факторы давали нам возможность действовать и рассчитывать на уважение в мире.

При условии, конечно, что мы сумеем разумно ими воспользоваться. Это был мой, и только мой, долг. Но для того, чтобы восполнить недостающие силы, я нуждался в решительной поддержке нации. При такой поддержке я готов был взять на себя ответственность и заявить, что никому не удастся пренебречь волей Франции. Само собой разумеется, что это не входило в расчеты наших партнеров. Несмотря на все уважение к генералу де Голлю, в политическом отношении их больше устроила бы прежняя Франция, податливая и сговорчивая. Они внимательно следили за разногласиями между мной и теми, кто хотел вернуться к прежним смутным временам.

На следующий же день после победы возник серьезный конфликт по вопросу о демаркации границы в Альпах. Наше правительство давно определило свою позицию. Мы предполагали довести рубежи нашей территории до линии главного альпийского хребта, что означало бы присоединение к Франции нескольких итальянских анклавов у перевалов на французской стороне Альп. Мы рассчитывали также на присоединение некогда входивших в Савойю кантонов Тенда и Брига. Возможно, то же требование мы выдвинули бы и в отношении Вентимильи, если бы того пожелали ее жители. Что касалось долины Аосты, то мы полагали, что с этнической и языковой точек зрения имеем на нее больше прав, чем Италия. Кстати, во время продвижения наших войск почти все ее население высказывало горячее желание присоединиться к Франции. Но поскольку на восемь месяцев в году снега Монблана прерывают сообщение между Францией и долиной и поэтому ее повседневная жизнь связана с Италией, мы отказались от этого притязания и готовы были ограничиться признанием со стороны Рима ее автономии. К тому же Бономи и Сфорца дали понять нашим представителям, что они не будут возражать против наших условий. А условия наши были поистине скромными, если учесть те испытания, через которые Италия заставила нас пройти, и те преимущества, которые несло ей примирение с Францией.

Завершающее наступление войск генерала Дойена привело к достижению поставленных задач. Все итальянские анклавы, долина Аосты, кантоны на реке Руайя находились в наших руках ко 2 мая 1945, дню, когда немецкие и итало-фашистские силы, действовавшие в Италии, сложили оружие. Административно мы сразу же включили Тенду, Бригу и Вентимилью в департамент Приморские Альпы, оставив управление в долине Аосты местным комитетам.

Так обстояло дело, когда в мае месяце американцы потребовали от нас отвести наши войска к границе 1939. На территориях, которые они предлагали нам освободить, должны были разместиться войска союзников. Это было доведено до сведения нашего министерства иностранных дел г-ном Кэффри, разъяснено генералу Дойену генералом Гриттенбергом, командующим американским оккупационным корпусом в Пьемонте, заявлено президентом Трумэном Жоржу Бидо во время его визита в Вашингтон. Свое требование об отводе наших войск американцы не могли подкрепить никакими договоренностями с нами, ни отпавшими к этому времени соображениями военной целесообразности. Они ссылались всего-навсего на собственное решение не предвосхищать территориальных изменений довоенного устройства мира до подписания ожидаемых мирных договоров. Понятно, что подобные претензии Вашингтон предъявлял только французам и только в отношении альпийских территорий.

В значительной степени этот инцидент объяснялся стремлением США к гегемонии в мире, которое они не скрывали и которое я никогда не оставлял без ответа. Но прежде всего я усматривал в этом происки англичан, ибо в это время Великобритания готовилась осуществить решающий маневр на Востоке. Для Лондона было сподручнее сначала подтолкнуть к конфликту с Парижем Вашингтон. Многие факты убеждали меня в том, что я не ошибался.

Главнокомандующий войсками в Италии генерал Александер, выполняя волю Черчилля, направил к Танде, Бриге и Вентимилье находившиеся под его началом итальянские части, что, согласись мы с этим, привело бы к восстановлению суверенитета Рима над этим районом. Последовал резкий обмен мнениями между Гриттенбергом, который хотел занять удерживаемую нами территорию, и Дойеном, всячески этому противившимся. Французский генерал, более удачливый в битвах, чем в переговорах, письменно уведомил своего коллегу, что «в случае необходимости, он пойдет на крайние меры в соответствии с предписаниями генерала де Голля». Ставка главнокомандующего в Италии не преминула оповестить корреспондентов газет, что, согласно моему приказу, французские войска готовы открыть огонь по американским солдатам. Более того, из секретных источников мне поступила копия телеграммы британского премьер-министра американскому президенту, в которой Черчилль называл меня «врагом союзников», призывал Трумэна проявить по отношению ко мне непреклонность и утверждал, что «если верить информации, поступившей из французских политических кругов, этого будет вполне достаточно, чтобы вызвать скорый крах генерала де Голля как лидера нации».

Хотя Трумэн отличался меньшей страстностью и большей рассудительностью, он также решил заявить о себе. 6 июня американский посол Кэффри направил Министерству иностранных дел Франции ноту, в которой «выражал озабоченность его правительства по поводу продолжающегося пребывания французских вооруженных сил в некоторых районах северозападной Италии», заявлял протест против позиции, занятой генералом Дойеном, и требовал отвода наших войск. Вслед за этим Дафф Купер также поспешил заявить, что «правительство Ее Величества полностью согласно с точкой зрения Соединенных Штатов». На следующий день я получил личное послание от президента США. Трумэн сообщал мне о том беспокойстве, которое вызвала у него угроза, содержащаяся в словах генерала Дойена. Он увещевал меня отдать распоряжение об отводе войск до «того момента, когда станет возможным разумное удовлетворение любых требований, которые французское правительство пожелает высказать относительно границы». Если же я не откликнусь на его просьбу, он-де будет вынужден «приостановить поставки вооружения и боеприпасов, направляемых французской армии американской службой снабжения». «Однако, — следовало довольно курьезное добавление, — поставки продовольствия будут продолжаться».

Я не стал делать трагедии из послания Трумэна. Мне показалось более уместным добавить несколько капель масла для более гладкой работы механизма франко-американских отношений в условиях, когда англичане дали официально знать о своей готовности применить силу против французских войск в Сирии. Я ответил президенту, что «ни в приказах французского правительства, ни в приказах генерала Дойена не содержалось, естественно, намерения силой воспротивиться присутствию американцев в альпийской зоне, что в этой зоне находятся одновременно и американские и французские войска, которые, как и повсюду, живут в товарищеском согласии». Вопрос заключался не в сосуществовании французов и их союзников, а в «вытеснении французов союзниками с территории, которая была отвоевана нашими солдатами у немецких и итало-фашистских войск и где, к тому же, многие деревни заселены лицами французского происхождения». Я обратил внимание Гарри Трумэна на то, что «насильственное изгнание наших войск из этого района, совпадающее во времени с аналогичными действиями англичан по отношению к нам в Сирии, могло бы привести к серьезным изменениям в чувствах французского народа». Наконец, я написал, что, идя навстречу лично ему, Трумэну, «в той мере, в какой это для нас возможно, я посылаю к Александеру Жуэна, с тем чтобы они вдвоем попытались найти решение».

В конечном итоге проблема разрешилась так, что мы стали обладателями того, к чему стремились. Правда, в проекте соглашения, разработанном штабом Александера и генералом Карпантье, который представлял Жуэна, предусматривался поэтапный отвод наших войск к границе 1939. Но, за исключением положений, касающихся долины Аосты, которую мы решили за собой не оставлять, я отверг данный проект, согласившись лишь на доступ в спорные коммуны небольших союзнических отрядов при условии их полного невмешательства в административные дела. Что касалось итальянских войск, то я потребовал, чтобы они держались от данного района подальше. Следует сказать, что, пока шли переговоры, мы осуществляли политику свершившихся фактов. Кантоны Тенда и Брига успели избрать муниципальные власти, которые провозгласили о своем присоединении к Франции. В бывших итальянских анклавах у перевалов Малый Сен-Бернар, Изеран, Монсени, Мон-Женевр мы передали пастбища и леса близлежащим французским деревням. Население долины Аосты, с помощью посланных нами офицеров связи и созданной ими милиции, заявило устами своего Комитета освобождения об установлении режима местной автономии. Мы не стали настаивать лишь на Вентимилье, поскольку в настроении ее жителей, как нам показалось, не было единства. Стоит также отметить, что сразу же после поражения Черчилля на выборах в конце июля небольшая группа американских и английских солдат покинули спорные территории. 25 сентября, прибыв с визитом в Париж, Альчиде Де Гаспери, заменивший на посту министра иностранных дел Италии умершего графа Сфорцу, попросил меня уточнить наши условия будущего мирного договора. Я ответил ему то же, что до этого говорил итальянскому послу Сарагату: мы хотим, чтобы за нами было юридически признано лишь то, чем мы владеем фактически. Де Гаспери хотя и не без вздоха, но заявил, что такие положения договора для Италии приемлемы и она без обиняков поставит под ним свою подпись. Так и произошло на деле.

В то время, как эти проблемы то обострялись, то сглаживались, играя роль отвлекающего маневра, на Ближнем Востоке разыгрались главные события. Уже давно националистический угар арабов и стремление англичан стать единовластными хозяевами в этом регионе легли в основу общей антифранцузской коалиции. До последнего времени наши недоброжелатели действовали с оглядкой. Теперь же всякие предосторожности были излишни, и они перешли в открытое совместное наступление.

Театром их действий была выбрана Сирия. После выборов 1943 президент Сирийской республики Шукри Куатли и его сменяющие друг друга правительства стали предъявлять нам непомерные требования. Более того, в этой стране, страдающей от нестабильности и укоренившегося политиканства руководителей, правительство постоянно направляло против нас массовое недовольство населения. И это несмотря на то, что мы сами в 1941 предоставили Сирии независимость. Совсем недавно она была приглашена благодаря усилиям Франции на конференцию в Сан-Франциско в качестве суверенного государства. За последние четыре года мы постепенно передали ей принадлежавшие нам атрибуты власти в области административного управления, финансов, экономики, полиции, дипломатии. Но поскольку мы оставались страной, владевшей мандатом на эту территорию и, следовательно, несли ответственность за оборону и соблюдение там порядка, мы сохранили руководство сирийскими вооруженными силами и разместили в некоторых местах небольшие французские гарнизоны. Благодаря этому с 1941 Сирия не знала никаких беспорядков, в то время как в Египте, Палестине, Трансиордании и Ираке, где управляли англичане, происходили крупные волнения.

Но, несмотря ни на что, мы по-прежнему стремились наладить на прочной основе отношения с Сирией и Ливаном. Предвидя, что вскоре Организацией Объединенных Наций будет создана система международной безопасности, мы были готовы отказаться от мандата, который был получен нами от Лиги Наций, оставить за собой две военные базы, вывести с территории этих двух стран войска и предоставить право самостоятельно распоряжаться своими войсками правительствам Дамаска и Бейрута. Кроме того, договорами, заключенными с двумя странами, была бы определена помощь, которую мы могли бы им оказать, и оговорено соблюдение наших экономических и культурных интересов на их территории. Таков был план, который я наметил для себя с самого начала, который проводил в жизнь, невзирая ни на что, и который был, казалось, близок к осуществлению, чему могла воспротивиться лишь Англия. И своим грубым вмешательством она действительно встала на нашем пути.

Этого я ожидал. Среди национальных амбициозных устремлений, которые переплелись в мировом конфликте, были и британские. Речь, в частности, шла о планах Великобритании установить свое господство на Востоке. Сколько раз мне приходилось сталкиваться с этой неуемной страстью англичан, которая вот-вот могла перехлестнуть границы дозволенного! Случай представился с окончанием войны. Вторжение немцев и его последствия лишили изможденную Францию ее былой мощи. Что касается арабских стран, то в результате ловкой и дорогостоящей политики Британии многие их лидеры попали под британское влияние. Экономическая система, созданная Великобританией с помощью блокады и монополии на морские транспортные перевозки, позволила ей взять под свой контроль весь товарообмен, от которого зависело существование восточных стран, а 700 тыс. британских солдат и многочисленные эскадрильи самолетов обеспечили ей в этом регионе военное господство на суше и в воздухе. И, наконец, на конференции в Ялте Черчилль выторговал у Рузвельта и Сталина свободу действий в Дамаске и Бейруте.

Я не строил никаких иллюзий относительно средств, которыми мы располагали на случай взрыва. В Сирии и Ливане наши силы насчитывали всего 5 тыс. человек — пять сенегальских батальонов, кое-какие вспомогательные части и восемь самолетов. Кроме того, под французским началом находились так называемые «специальные войска» — 18 тыс. солдат и офицеров, набранных среди местных жителей. Этого было достаточно для поддержания, а в случае необходимости, и для восстановления порядка, так как население не проявляло по отношению к нам никакой враждебности. Но если этим малочисленным силам пришлось бы столкнуться с мятежами в различных частях обеих стран да к тому же отражать натиск британских войск, исход не вызвал бы никаких сомнений. Перед лицом этого очевидного факта я заранее определил нашу линию поведения. В случае чего, мы никоим образом не должны, если, конечно, не будем к этому вынуждены, вести борьбу на два фронта — против местных бунтовщиков и против англичан.

Стремясь избежать коллизий с союзниками, я, тем не менее, решительно отказывался поддаваться давлению. Такая позиция должна была, в конце концов, вынудить лондонское правительство к сделке. Но для этого я нуждался в поддержке собственной страны. Хотя я был твердо намерен — и это было для всех очевидно — не уступать никаким ультиматумам, шансы за то, что Великобритания не отважится на крайние меры, сохранялись, ибо ей все труднее было найти оправдания для своих чрезмерных амбиций и возможного разрыва с Францией. Я надеялся, что, если все же кризис разразится, общественное мнение станет на мою сторону. Со своей стороны, англичане, особенно Черчилль, рассчитывали, что опасения и корыстные интересы французских руководящих кругов заставят их обуздать де Голля, а возможно, и убрать с политической сцены. В сущности, я не мог ждать как от политиков и дипломатов, так и от прессы сколько-нибудь надежной поддержки, скорее надо было быть готовым к резкой критике.

В конце апреля в Сирии многие признаки свидетельствовали о том, что назревают тревожные события, особенно в Дамаске, Халебе, Хаме и Дейр-эз-Зоре. Одновременно сирийское правительство стало все более возвышать голос, требуя передачи под ее командование «специальных» войск и поощряя выступления мятежных элементов. В этих условиях наш Совет министров, выслушав представление генерала Бейне, принял решение послать на Ближний Восток три батальона, из которых два должны были заменить равный контингент сенегальских стрелков, отправляемых на родину. Перевозка батальонов была поручена крейсерам «Монкальм» и «Жанна д'Арк», так как мы еще не успели забрать из союзнического «пула» свои пассажирские и грузовые суда. Эта незначительная переброска войск была тем более оправданной, что одна из британских дивизий, расквартированная в Палестине, только что получила приказ о передислокации в район Бейрута, тогда как на территории Сирии и Ливана уже находилась целая IX-я британская армия.

Как только началось передвижение французских подкреплений, меня сразу же, 30 апреля, навестил посол Великобритании. По поручению своего правительства, он потребовал от меня остановить отправку войск, так как, по мнению генерала Пэйджета, английского главнокомандующего на Востоке, эта «переброска может привести к беспорядкам». Лондон предлагал отправить наши подкрепления не в Бейрут, а в Александрию на торговых судах, которые предоставят в наше распоряжение британские службы. Не было сомнений, что при таких условиях наши солдаты никогда не прибудут к месту назначения.

«Мы считаем более надежным, — ответил я Даффу Куперу, — перевезти наши войска своими силами. К тому же, как Вам известно, поддержание порядка в странах Леванта возложено на французов, и только на них. Ни британское командование на Востоке, ни правительство Лондона не уполномочены вмешиваться в происходящее». — «Но, — возразил посол, — генерал Пэйджет осуществляет на Востоке командование всеми союзными силами, в том числе и вашими». — «Мы согласились с такой организацией дела, — ответил я, — исключительно в целях проведения военных операций против общего врага. Сегодня об этом речь не идет, да и общий враг изгнан с Востока вот уже скоро как два месяца. Следовательно, наши войска в Леванте не находятся в подчинении у английского командования ни под каким видом».

«Положение в Сирии, — продолжал свои возражения посол, — связано с положением на всем Арабском Востоке, где мы, британцы, несем главную ответственность». — «В странах Леванта, — сказал я, — никто не несет более серьезной ответственности за происходящее, чем Франция, государство, обладающее мандатом. Ваш демарш доказывает, что, вопреки заверениям Вашего правительства и несмотря на уход Спирса, которого Вы отозвали в декабре месяце, британская политика не претерпела никаких изменений. Вы с настойчивостью продолжаете попытки встать между Францией и странами, находящимися под ее мандатом. Это дает нам основание полагать, что Ваша цель — вытеснить нас из этих стран». Качая головой и бормоча себе под нос слова об «опасных осложнениях», Дафф Купер ретировался.

Осложнения действительно последовали, как и было обещано. 5 мая Черчилль направил мне послание, ничем не отличающееся по духу и стилю от тех, которые он посылал мне в течение четырех лет по данному вопросу. Премьер-министр в который раз заявил о «признании особой позиции Франции в Леванте», дав тут же понять, что Британия, тем не менее, должна вмешиваться в дела этого региона «в силу возложенных на нее обязанностей и взятых ею обязательств». Поскольку Черчилль не мог, как в прежние времена, оправдать это вмешательство ссылкой на необходимость оборонять зону Суэцкого канала против Гитлера и Муссолини, теперь он ссылался на необходимость вести борьбу против японцев и заявлял: «Эта борьба требует охраны наземных, морских и воздушных коммуникаций, ведущих к театрам военных действий в Индии и Тихом океане, а также обеспечения свободной транспортировки нефти… Мы, англичане, должны проявлять бдительность по отношению к любым беспорядкам, в какой бы точке Востока они ни возникали».

Затем, уточняя свои требования, Черчилль предлагал мне «отказаться от посылки подкреплений, передать специальные части правительствам Дамаска и Бейрута и незамедлительно сделать соответствующее заявление». В заключение он выразил надежду на то, что я соблаговолю «помочь ему избежать дополнительных осложнений в наших отношениях».

Трудно было ошибиться относительно того, как будут развиваться события. Если Черчилль мечет громы и молнии по поводу отправки 2500 французских солдат туда, где уже находится 60-тысячное британское войско, к которому должны присоединиться еще 15 тысяч человек и которое готовы поддержать с воздуха 2 тысячи боевых машин, то, надо полагать, англичане ставят перед собой серьезные цели.

В ответе премьер-министру я счел уместным обратить его внимание на ту ответственность, которую берет на себя Англия, вмешиваясь в наши дела, и на то препятствие, которое она сама воздвигает на пути к любому союзу между Лондоном и Парижем. «Мы, — писал я, — признали независимость стран Леванта, как вы это сделали ранее в отношении Египта и Ирака, и в этом регионе мы хотим лишь обеспечить гармоничное сочетание наших интересов с государственной независимостью этих стран. Наши интересы носят экономический и культурный характер. Но у нас есть и интересы стратегического порядка… Как и вы, мы также заинтересованы в транспортных связях с Дальним Востоком. Заинтересованы мы и в добыче иракской нефти и свободном распоряжении той ее долей, которая нам причитается». Я добавил также, что, как только эти проблемы будут урегулированы, мы откажемся от мандата.

Перейдя затем в наступление на эпистолярном фронте, единственном, где у меня для этого были все необходимые средства, я заявил Черчиллю: «Я полагаю, что этот вопрос уже мог бы быть решен, если бы правительства Дамаска и Бейрута не имели возможности считать, что, опираясь в борьбе с нами на вас, они вправе уклоняться от любых обязательств. Присутствие ваших войск и позиция ваших представителей подталкивают их к такому, к сожалению негативному, поведению». Я усиливал давление: «Должен Вам сказать, что переброска из Палестины в Ливан новой британской дивизии, на наш взгляд неуместна и достойна всяческого сожаления». Наконец, уведомив премьер-министра о начатых генералом Бене переговоров в Дамаске и Бейруте, я попросил его приложить усилия к тому, чтобы на этот период времени «английская сторона постаралась не усложнять ситуацию». «Это один из факторов, — написал я в заключение, — создающих для нас трудности на пути к согласованной политике наших двух стран, которая, на мой взгляд, принесла бы немало выгод Европе и всему миру».

Таким образом, ситуация стала ясной и безрадостной. Той же ясностью и безрадостностью были отмечены и дальнейшие события. Спустя два дня после обмена посланиями в ход была пущена сила. Все началось в Бейруте 8 мая в ходе празднования Дня Победы. Арабские солдаты прибывшей из Палестины британской дивизии во время праздничных шествий выкрикивали оскорбления в адрес Франции. В последующие дни было совершено несколько покушений на французов в ряде сирийских городов при полном попустительстве жандармерии. Следует сказать, что эта жандармерия, считавшаяся образцовой, когда находилась в подчинении у французских властей, моментально преобразилась после того, как два года назад была передана под юрисдикцию сирийскому правительству. Поскольку, несмотря на предостережения наших представителей, ее вооружением занялись англичане, в распоряжении Шукри Куатли и его министров оказалось 10 тыс. человек, вооруженных новейшей военной техникой. Это было то, в чем нуждалось руководство страны для организации и поддержки антифранцузских выступлений. Вполне естественно, что в этих условиях переговоры генерала Бене в Дамаске не дали никаких результатов.

Однако к 27 мая французские си