Выходя из сада, Аугусто встретил Лагуну и Падрона. Перед ними, с трудом волоча телегу, тащилась косматая, тощая кляча. Повара шли в рубахах нараспашку, черные от копоти и жира, с ног до головы увешанные винтовками и гранатами. Они весело смеялись.

— Эй, каптер, пойдешь с нами разносить обед? — спросил его Лагуна. — Солдаты хотят тебя повидать. Они еще утром сказали мне об этом.

— А… тогда пойду!

— Вот это я понимаю — каптер! Другого такого не сыщешь! А тот, кто скажет, что это не так, просто завистник и дурак! — срифмовал Падрон.

— Послушай, ты, осел… — сказал ему Лагуна, — что-то я тебя не пойму!

К станции вела пыльная дорога. Слышались отдаленные выстрелы. Со свистом проносились пули. Падрон то и дело втягивал голову в плечи. Лагуна смеялся над ним.

— Нашел время прятать свою башку! Не понимаешь разве: раз ты слышишь свист пули, значит, она пролетела.

— Если я это и делаю, так только для того, чтобы не слышать твоих глупых шуток.

— Молчи уж, болван ты эдакий!

Солдаты, укрепившиеся на станции, встретили их радостными возгласами. Телегу оставили под прикрытием большого одноэтажного здания, бывшего интендантского склада. Повара потащили котел, Аугусто взвалил на себя мешок с хлебом. Между интендантским складом и станцией было довольно большое открытое пространство. Чуть дальше, в двадцати метрах, находились траншеи.

— Эй, каптер, не зевай. Дуй сюда что есть мочи!

— Ладно, ладно.

Аугусто взглянул на траншеи. Мешки с землей, смотровые щели с дулами винтовок и пулемет, обращенный в сторону врага. Совсем рядом железнодорожная насыпь. Кусок перекрученного рельса, отброшенного взрывом снаряда. «Здесь погиб Луиса». И Аугусто вспомнил, как Луиса дрогнувшим голосом сказал, когда узнал о ранении Бороды: «Для меня еще пулю не отлили». Бедный Луиса! А туда, вдаль, убегали две искрящиеся линии неповрежденных рельсов, словно два разреза на залитой солнцем земле. Вдоль железнодорожного полотна виднелись беспорядочные темные пятна. Аугусто содрогнулся. Это были трупы врагов.

Аугусто и повара бегом пересекли открытое пространство. Лица солдат были обращены в сторону трех смельчаков, с которых градом катился пот. Толстые двери интендантского склада выломали ударами саперных лопат. Посыпались консервные банки, отбрасывая на солнце огненные лучи. Аугусто и повара бежали, согнувшись под тяжестью ноши, ослепленные вспышками этого яркого света. Угрожающе зарычал снаряд. Падрон и Лагуна поставили котел на землю и присели на корточки, как старики. Аугусто посмотрел на брустверы. Нет, он ни за что не ляжет на глазах у солдат. Он только встал на одно колено. Снаряд взорвался рядом, в развалинах станции.

— Эй, каптер, они встречают тебя со всеми почестями! — кричали ему солдаты, смеясь.

— Скорее! Скорее! — торопил их сержант Ортега. — Нечего там торчать. Ясно? А то они вам покажут!

Аугусто, Лагуна и Падрон снова бросились к траншеям.

— Как дела, каптер?

Ему жали руку, улыбались, хлопали по плечу, спине.

— У вас-то как тут дела?

— У нас все хорошо! Вон, взгляни! Видишь, какие брустверы понаделали. Мама родная! Они нам дыхнуть не дают. Но, видит бог, мы у них в долгу не остаемся. Страху на них нагнали, будь здоров!

— Выпей глоток, каптер! Если хочешь отовариться как следует, валяй к нам. Сколько тебе надо сухих пайков?

На полу траншеи валялось множество разных банок — и целые, и продавленные, и грязные.

— Гляди, каптер! Здесь жратвы на целый полк, — показал один из солдат на круги колбас.

Все говорили наперебой, возбужденные и довольные.

— Каптер, нам еды можешь не носить! Здесь ее завались. Лучше присылай побольше фруктов.

— И табаку. Табаку не жалей, каптер!

— Мы-то здесь продержимся! Пусть атакуют! Нас не возьмешь! Спроси в третьей роте. Они говорят, что еще не видели таких отчаянных храбрецов.

Аугусто пошел на другую позицию, самую опасную. Солдаты укрепились за невысоким холмом. Там стоял дом с большим садом и виноградником.

Траншеи были вырыты перед домом и по бокам, зигзагами. Некоторые были совсем маленькие, рассчитанные на взвод, без насыпи. Землю сейчас же убрали, чтобы труднее было определить местонахождение траншеи. Проволочных заграждений тоже не было. Их атаковали несколько суток подряд. По три, четыре, пять раз за ночь. Солдаты молча ждали, притаившись, не спуская пальца с курка и выдернув кольцо из гранаты. Они видели темные силуэты тех, кто шел их убивать. Слышали голоса: «Они где-то рядом», «Нет, пониже», «А я думаю…», «Молчать!» Враг медленно приближался, на ощупь двигаясь в темноте. Восемь метров, семь, шесть… Нервы едва выдерживали. Палец, точно коготь, впивался в курок. Но приказ был ясным, и спастись можно было, только выполнив его неукоснительно: «Не стрелять до команды «Огонь». До врага уже можно было дотянуться рукой. Уже видны винтовки с длинными, наводящими ужас четырехгранными штыками. Слышен шепот: «Внимание! Кажется, они уже здесь». И сразу: «Огонь!» Пули ливнем обрушиваются на черные силуэты. Напрасны возгласы: «Вперед! Вперед!» Смятение, падающие на землю тела, стоны.

— Представляешь! — рассказывали они каптеру. — Вчера подстрелили одного из этих малых прямо вот здесь, его рука была уже в окопе…

— Вот бестии! Никак не унимаются!

— А что делать? Раз тебе приказывают. Что скажешь, каптер?

— Видишь, виноградники? Сними шапку и не очень высовывайся. Они там, — сказал капрал Родригес.

Аугусто осторожно выглянул. Там валялась груда трупов. В нескольких метрах от нее виднелся виноградник.

— Они так близко?

— Тебе ж говорят.

— Видишь, там блестит, — показал Родригес.

— Что это?

— Консервные банки. А знаешь зачем? Никогда не догадаешься! Они бросают их, чтобы потом в темноте найти сюда дорогу.

Аугусто переходил из одной траншеи в другую.

— Осторожнее, каптер, осторожнее! — кричали ему.

— Скорее, каптер!

Пули летели мимо, обдавая его своим ледяным дыханием, от которого кровь застывала в жилах и замирало сердце. Аугусто бежал изо всех сил.

Одним из взводов командовал Гомес. Тот самый капрал Гомес, над которым подшутил Лагуна еще на Гвадалахарском фронте. Он уже отказался от суровой дисциплины, хотя по-прежнему был самонадеян и глуп. Незадолго перед приходом Аугусто он вылез из траншеи и медленно пошел, вызывающе поглядывая в сторону виноградников.

— Эй, Гомес! Ты что, спятил? — крикнул ему Кривой и заржал во весь свой огромный рот.

— А тебе какое дело? — огрызнулся тот, останавливаясь.

— Ах, черт тебя побери! — выругался кто-то. — Вы только взгляните на этого павлина! Ночью, небось, трясется от страха!

— Эй, капрал! — крикнул сержант Торрес, командовавший ротой. — Убирайся оттуда, не то пущу тебе пулю в лоб! Ну! Живо!

Просвистели пули. Гомес со всех ног кинулся бежать и юркнул в ров. Все засмеялись. Гомес, бледный и злой, высунулся по пояс из траншеи.

— Что ржете, кретины?

— Осторожнее, деточка! — воскликнул кто-то женским голосом.

И солдаты захохотали еще громче.

Аугусто возвратился очень довольный. Страх он все же испытывал и не раз пожалел, что полез не в свое дело. Но разве мог он поступить иначе? Разве мог не поговорить с товарищами, не похвалить их за храбрость, не побыть с ними?

Остаток дня шла перестрелка на железнодорожной линии, потом был небольшой артиллерийский обстрел. За ночь они только раз вскочили по тревоге. Аугусто и остальные, схватив винтовки, заняли свои обычные места. Но перестрелка вскоре прекратилась.

— Что бы это значило? — спросил Кастильо.

— Это неспроста!

— Я тоже так думаю. Похоже, затишье перед бурей. Боюсь, что завтра нам достанется.

— Ну что, пойдем спать? — предложил Лагуна.

— Да, да, сейчас.

Аугусто остался один. Дул ветерок. Он слышал тихий шелест. Там, в траншеях, ему рассказали о раненых, которые лежат на поле битвы. И, умирая в страшных муках, стонут день и ночь. Они валяются у самых брустверов, и враг не может их подобрать.

— Один из них простонал три дня. Звал мать. Как это страшно! Если бы я знал, где он лежит, я бы его пристрелил. Только бы не мучился больше, — сказал сержант Торрес.

Аугусто несколько минут стоял неподвижно, внимательно прислушиваясь. Ему чудилось, будто до него доносятся бормотание и стоны. Нет, ничего. Это шелестит листьями ветер.

На рассвете вражеская артиллерия начала яростный обстрел.

— Так я и знал! — воскликнул Аугусто.

Был мертвенно-бледный рассвет. Неприятель, как и накануне, шел на них со стороны соседних с городом гор. Земля была красноватого цвета. Они быстро спускались длинными, тесными рядами, будто муравьи. Пригнувшись, ползком, бегом, они пробирались сквозь кустарник, прятались по оврагам, скрывались во рвах и стремительно продвигались вперед, точно неудержимая грозная лавина.

Аугусто был на своем обычном месте. Он видел, как мимо какой-то неестественной походкой прошел лейтенант Барбоса — онемевшие ноги не слушались его. Вскоре явился командир батальона. Он выскочил из броневика хмурый, что-то сказал лейтенанту, отрывисто, резко, четко. Они переглянулись и как-то безнадежно пожали плечами.

Командира сопровождало несколько человек. Одним из них был Руис. Он дрожал от страха, и на лице его не было всегдашней заячьей улыбки.

«А он боится больше меня», — подумал Аугусто с радостью.

Командир батальона уехал. Пули с металлическим цоканьем ударялись о броневик.

Укрепления перед городом походили на кратер вулкана. Клокотали рвущиеся снаряды, вздымая вверх бурлящий фонтан из камней, дыма и шрапнели. Повсюду свистел свинец, с головокружительной быстротой вращая колесо смерти.

Снова забегали санитары. Сладковато запахло кровью. Трупы неподвижно лежали под одеялами, а вокруг них неумолчно жужжали наглые мухи.

Взвод солдат вел под конвоем пятерых пленных. Капрал улыбался.

— Ну, как вам эти молодчики? Мы еще захватим.

Наступал день. Было около девяти, когда в городе раздался крик, который заглушил собой грохот боя. Все вскочили, обеспокоенные, напуганные.

— Что это?

Отчетливо донеслись слова:

— Да здравствует Республика!!!

Этот клич пронесся по рядам атакующих. Он всколыхнулся, точно громадная рокочущая волна, и рухнул в молчаливый колодец маленького укрепления националистов.

— Они взяли Суэру!

Солдаты смотрели друг на друга скорее тупо, чем со страхом. Укрепления находились у самого подступа к городу. Врагу оставалось только перейти мост. И тогда их расстреляют с тыла.

— Мы в окружении! — крикнул Негр. — В окружении, — повторил он жалобно.

Аугусто посмотрел на сад, на деревья, на зеленую траву. С жадностью вдохнул в себя пряный запах земли, нагретой солнцем. Где-нибудь здесь он упадет и распростертый будет лежать с пулей во лбу.

Борьба была ожесточенной, отчаянной. Укрепление стонало от непрерывного лая выстрелов, взрывов, криков, беспорядочных возгласов.

Прибежал штабной связист. Без шапки, испуганный, вспотевший.

— Я прорвался из города. От их огня никуда не укрыться. Жмут на нас со всех сторон. Мы пропали!

— Ну, зачем так спешить, парень, — сказал ему Падрон. — Почему пропали? Ты ведь еще жив… твою мать! Что они, съедят тебя? Разве они не испанцы?.. Пожалуйста, пусть приходят… Я знаю, что у них спросить: «Есть среди вас мои земляки?.. Так и так, твою мать, дружище!» А если они затеют что-нибудь недоброе, у меня всегда винтовка наготове и целый ящик гранат. Посмотрим тогда, чья возьмет.

Остальные невесело улыбнулись. Подошел лейтенант Барбоса.

— Все оставайтесь на местах. Если они перейдут мост и пойдут на нас, ложитесь в кювет, и чтобы ни одна живая душа сюда не проникла. Ясно?

Аугусто чувствовал, как дрожит его тело, и покорно ждал своей участи. Он поднялся. Сделал несколько шагов. Нестерпимая жара пронизывала его насквозь. Он сопротивлялся ей всем своим существом, но она опутывала его, точно паутина.

Он видел, как дорогу перебежал солдат. Споткнулся и покатился по земле. Схватился руками за глаза и закричал душераздирающим голосом. Сквозь его пальцы сочилась кровь. Другой солдат бросился на помощь. Он хотел поднять раненого, но застыл, будто пригвожденный к земле, и рухнул навзничь. Раненый поднялся и побежал, жалобно скуля, спотыкаясь, падая, пока не скрылся в тростниках.

— Смотрите! — закричал Аугусто.

— Они отступают! — воскликнул Негр.

— Ну да! — сказал кто-то недоверчиво.

— Что же это в таком случае? — нервно засмеялся Негр.

— Отступают! Отступают!

Лагуна бросил свою шапку на землю и стал ее топтать.

— Мать их растуды! Отступают!

Враг отступал, точно обезумев. Один из них остановился и замахал руками, вероятно отдавая приказания. Но на него не обращали внимания и продолжали бежать. Мрачная, неистовая толпа в ужасе и беспорядке мчалась по окрашенной кровью земле. Словно развороченный муравейник. Пулеметный огонь преследовал их. В воздухе стояли облака пыли. Потом неумолимым смертоносным огнем их поливали «бешеные». Трудно передать, что творилось.

Растерзанные тела безвольно дрыгались, точно марионетки, подталкиваемые разрушительной пружиной шрапнели. Смерть настигала их. Просто и безнаказанно. Одного, другого. Они падали, раскинув ноги или скорчившись, неподвижные или извивающиеся. Остальные бежали мимо них, не останавливаясь. Темные, стремительные силуэты.

Солдаты в укреплениях Суэры издали ликующий, победоносный крик. Они больше ни о чем не могли думать. Ни о чужой жизни, ни о своей. Потом уже, когда, казалось, неминуемая угроза миновала, они заговорили. Аугусто смотрел на них, слушал, с каким великодушием и сочувствием говорят они о храбрости врага. И думал, что солдату не свойственно чувство ненависти. Ненависть в тех, кто живет в тылу; в тех, кто находит в ней защиту и опору; в тех, кто охотится за беззащитными людьми. А у солдата — чистое, непорочное сердце.