Обратный путь был тяжелым. Аугусто старался думать о своих, думать с радостью, как будто воспоминания о недавнем могли его исцелить, но, не испытывая облегчения, понимал, что кривит душой, и это тревожило его. Правильно ли поступил он, ни о чем не рассказав? Правильно ли поступили родители, тоже молчавшие? «Что мы знаем о себе, добрые, несчастные люди…»

В Миранде де Эбро он сошел с поезда. Было уже темно. Сколько таких ночей, пропитанных копотью, неприютных, провел он на платформах… Надо было ждать до пяти утра, чтобы сделать пересадку на Сарагосу. Денег у Аугусто не было. У них в доме и раньше не знали достатка, а отмена денег, выпущенных республиканским правительством, совсем подорвала бюджет семьи. Аугусто сказал неправду, когда у него спросили, не нужно ли ему что-нибудь. «У меня все есть», — ответил он. А у самого не было даже дуро.

Аугусто устроился на платформе. В зал ожидания он не смог попасть — туда набилось полно солдат. Он завернулся в плащ и лег спать на цементном полу. Холод был нестерпимый. Другие солдаты тоже спали на промерзшем цементе. Прибывали поезда, фыркая и дымя. Суета, крики, пение солдат. Солдат, которые ехали умирать. Желтоватый свет, зеленые и красные светофоры, пронизывающий ветер, непролазная грязь платформы и ночь, стягивающая свой ледяной узел. Горько все и страшно. Но Аугусто не думал об этом. Им овладела апатия. Мороз пробирал до костей, а цемент, казалось, сковывал нутро. Аугусто еще не совсем оправился после болезни, и ему снова стало неважно. Он подремал два часа, чувствуя, как поднимается температура. Потом прошелся по платформе. Зашел в буфет и истратил оставшиеся у него деньги на чашку кофе с молоком и несколько рюмок коньяку.

В Сарагосе он прежде всего узнал, где находится их батальон. Батальон стоял на отдыхе в тыловой деревушке. Затем отправился к домику Берты. Она еще не вернулась. Аугусто медленно побрел, подавленный, сам не зная куда. Поезд уходил на другое утро — в четыре часа. А сейчас было двенадцать. У него еще оставались бутерброды, которые родители дали ему в дорогу. Он съест их на одной из скамеек бульвара Независимости.

И вдруг Аугусто увидел его. Он только что перешел улицу. Не может быть! Он был в штатском. Аугусто пошел быстрее и догнал его. Сомнений не оставалось.

— Хуан! Хуан! — крикнул Аугусто, дрожа от радости.

Хуан обернулся, секунду он колебался, не веря своим глазам, и в изумлении воскликнул:

— Аугусто!

Они бросились друг к другу и крепко обнялись, радостно смеясь. От волнения у обоих выступили слезы.

— Какого черта ты тут сшиваешься?

— А ты что здесь делаешь, солдатская рожа?

— Завтра утром выезжаю в свой батальон. А ты? Как ты сюда попал? Последнее твое письмо я получил из Барселоны и думал… Ты что, переехал? Как я рад, дружище! Вот это встреча!

Хуан слушал восторженные излияния Аугусто, улыбаясь несколько натянуто.

— Я теперь в Бургосе, в министерстве.

— Неужели? Черт побери! Ты даже не представляешь, как я рад за тебя! Кто бы мог подумать, что ты… Это грандиозно! А ну-ка выкладывай все.

— Да перестань… — смущенно пробормотал Хуан.

— Зайдем в кафе. Вот никогда не поверил бы, что встречу тебя в Сарагосе. Я был уверен, что ты с ними.

— С кем? С красными? Да ты что? Знаешь, давай пообедаем в «Салдубе». Надо отпраздновать нашу встречу.

— Нет-нет, что ты! Этот ресторан мне не по карману, я без гроша.

— Зато у меня есть деньги. Я приглашаю.

— Тогда идем.

Они вошли в ресторан и сели.

— Ну, рассказывай.

— Видишь ли, в этом нет ничего сверхъестественного. Когда началась война, я работал в том же учреждении.

— На том месте, которое я тебе уступил, — невольно вырвалось у Аугусто.

— Вот-вот, — сухо сказал Хуан, недовольный тем, что ему об этом напоминают. Но Аугусто не обратил внимания на тон друга.

— Через несколько дней, после того как началась эта заваруха, меня вызвал к себе дон Мануэль, помнишь, Главный управляющий нашего предприятия? Он сказал, что очень скомпрометировал себя и ему грозит опасность. Что он знает о моих связях с левыми и будет очень благодарен, если я сумею для него что-нибудь сделать. Кажется, он уже обращался к кому-то из генералитета, но ты ведь знаешь, как все было! Мне пришлось поговорить с теми двумя из штурмового отряда, которые у меня жили. И сочинить для них целую историю. Как ты понимаешь, я был вне подозрений. У одного из них двоюродный брат оказался капралом карабинеров на границе. Все устроилось как нельзя лучше. Мы поселились в Пуигсерде, а в конце июля уже опять были в этой зоне. Можешь себе представить, как носится со мной дон Мануэль. Его назначили генеральным директором департамента… и вот перед тобой его доверенное лицо, его секретарь.

— Что ты говоришь?

— То, что слышишь. Я стал почти что важной персоной! Живу в Бургосе, вращаюсь в высшем обществе, сопровождаю повсюду дона Мануэля, получаю хорошее жалованье. Ни забот, ни хлопот…

— Это грандиозно! Но только…

— Понимаю, понимаю, ты хочешь знать, что стало с моими убеждениями?

— Разумеется, дружище…

— Видишь ли, малыш, все это басни. Помнишь, как меня возмущали и смешили твои политические взгляды. Ты оказался прав. Политика — мерзкое дело! Я поставил на ней крест и подвел черту. Тебя, наверно, интересует, чем мне помогли республиканские идеи? Да ничем! Меня выбросили, как окурок. Таким образом, пришел конец моим левым увлечениям и ко мне стали относиться так, как я и не мечтал. Тебе я могу сказать откровенно: не хочу больше знать никакой политики. Я теперь штатный служащий министерства, у меня хорошее будущее. Чего еще надо? Мне это по душе. Живу хорошо, развлекаюсь, слегка увиваюсь за юбками. Смейся, смейся… Одним словом, прилично устроился.

— Все это так, но…

— Хватит «но»! Не будь дураком! Я порядочный человек, делаю то, что мне приказывают, чту законы, работаю, уважаю существующее правительство, развлекаюсь как и положено холостяку, никаких компромиссов и… баста! Вот моя политика! Но хватит об этом, расскажи лучше о себе.

— Мне нечего рассказывать. Восемнадцатое июля застало меня в деревне у зятя. Там меня мобилизовали. Взяли в армию в Леоне. И через несколько дней отправили в Африку. Через месяц мы уже были на фронте, и вот по сей день я там. Сейчас я возвращаюсь после отпуска. Провел его неважно. Ты даже не представляешь, что такое война!

— О! Еще как представляю! Как раз здесь, в Сарагосе, мы попали под бомбежку. Это ужасно! Не знаю, побывал ли ты под бомбежкой…

— Еще бы, и не раз. Совсем недавно в этой мясорубке под Ханой… Это был какой-то кошмар! Представляешь, нас бросили в…

— Да, очень хорошо представляю. Но в городе на тебя могут обрушиться развалины дома. На фронте все же не так… Во всяком случае, мне так кажется. Там вы в поле, в окопах, это совсем другое дело.

— Ты так думаешь? — Аугусто снисходительно улыбнулся.

— Мне так кажется, дружище, — Хуан смутился, — но давай не говорить больше о том, что тебе неприятно. Мы должны как следует отпраздновать нашу встречу, хватит о войне.

— Хорошо, — засмеялся Аугусто.

— Ты еще ничего не сказал мне о своих. Как они? После освобождения городка ты их видел в первый раз?

— Да. Они плохо себя чувствуют. Не хватает еды, тревожатся за меня…

— Конечно! Мои родители и братья по-прежнему в деревне. К счастью, перед тем как смотаться, я посоветовал, поскольку им угрожали репрессии, уехать к двоюродному брату моего отца, он живет в Валенсии. Они перебрались туда и очень довольны. Ведь мои родители крестьяне. Так что еда у них всегда есть. Недавно я получил от них письмо и все же не могу быть спокоен.

— Разумеется, дружище. Разве я понимал, что такое семья, пока все это не случилось? Послушай, а о друзьях ты что-нибудь знаешь?

— Очень мало. Я видел перед отъездом Агирре. Да, он вернул мне шестьдесят дуро, которые ты ему одолжил. Мне тогда нужны были деньги, и я подумал…

— Не надо объяснять. Ты правильно сделал.

— Спасибо. Другого я от тебя не ожидал.

— И все же ты нахал, каких свет не видывал!

— Почему? — спросил Хуан с недовольной миной.

— Как почему? — улыбнулся Аугусто. — Ты здесь с июля. У тебя есть адрес моего зятя, и уже несколько месяцев как ты мог написать моим родителям. Хоть бы немного побеспокоился, что стало с твоим лучшим другом.

— Да, дружище… Ты прав… Как-то не дога дался, — смущенно пробормотал Хуан.

— Ну ладно, ладно. Ерунда все это. Я пошутил.

— Нет, нет, оставь. Я не подумал об этом, потому что был занят то своими родителями, то работой…

— Я все понимаю. Я же сказал, что пошутил.

— Ну хорошо, а как твои любовные делишки? — перешел Хуан к другой теме.

— У меня есть невеста, очень красивая. Настоящая невеста.

— Попался?

— Да, дружище!

— Наверное, жертва случая?

— Жертва? Я самый счастливый человек на земле.

— Да ты спятил. Здесь так много девчонок, а ты дал себя захватить одной!

— Она стоит того. Жаль, что ее сейчас нет в Сарагосе. Я рад был бы вас познакомить. Ранили ее зятя, лейтенанта, который раньше служил у нас в батальоне. Ее зовут Берта. Уверяю тебя, я не променяю ее ни на одну женщину в мире.

— Эко хватил! — засмеялся Хуан. — Однако я вижу, ты ничуть не изменился.

— Кое в чем, возможно, нет. Но скажу тебе откровенно: жизнь на фронте жестока и беспощадна. Мне кажется, я уже никогда не буду тем веселым парнем, каким ты меня знал.

— Ну что ты, дружище!

— Да, да. Я говорю серьезно. Я столько пережил… Знаешь, о чем я подумал… Если бы ты мог…

— Что?

— Если бы ты мог сделать для меня одолжение…

— Что за вопрос? Говори, что надо. И можешь не сомневаться.

— Я буду так благодарен тебе. Ты ведь в хороших отношениях с доном Мануэлем и мог бы с ним поговорить обо мне. Я неплохо себя зарекомендовал. Дон Мануэль вспомнит меня. Ему, я думаю, будет не очень трудно забрать меня из пехоты. Мне очень страшно, и в этом ведь нет ничего постыдного. Я больше года провел на передовой. Я не ищу теплого местечка. Пусть меня переведут в часть, где меньше опасности и неудобств. Моторизованную, интендантскую или что-нибудь в этом роде. Как ты думаешь?

— Ну что ж! Хорошо. У него есть связи и в деловых и в военных кругах. Ему это будет нетрудно. У меня тоже немало знакомств среди высшего офицерского состава. Не беспокойся. Можешь на меня положиться.

— Ты не представляешь, как я буду тебе признателен! Война — это очень страшно. Надо быть очень мужественным, чтобы… — голос Аугусто прервался от волнения.

— Давай больше не будем об этом! — воскликнул Хуан как-то уж слишком оживленно. — Тебе надо выпить еще несколько рюмочек. Пойдем отсюда.

Они уже поели.

— Нет, дружище. С меня довольно. Ты и так уже потратился…

— Что за глупости! Идем! Мы не расстанемся, пока я не истрачу все, что у меня есть. К тому же я должен тебе несколько сотен песет.

— Вот это действительно глупости. Ничего ты мне не должен! Сейчас с меня хватит и нескольких песет.

— Ладно, ладно, но ты сказал, что у тебя нет ни гроша.

— Какое это имеет значение?

— Как какое? Сейчас деньги тебе пригодятся. Ты отлично знаешь, — выдавил он через силу, — что я тебе обязан гораздо большим.

— Да перестань ты, дружище! Ты мой лучший друг, правильно? И хватит об этом.

— Ну хорошо, хорошо. Давай вот что сделаем. Я должен выполнить кое-какие поручения шефа. Выпьем еще немного, и я пойду. Поговорю с друзьями, попрошу у них денег. А ты возьмешь у меня немного…

— Вот ведь ты какой! Даже не думай об этом!

— Знаешь, что я тебе скажу? Сегодня командую я. В девять вечера жди меня в «Салдубе». Мы поужинаем, а потом пойдем в одну компанию. В котором часу ты едешь?

— В четыре утра.

— Ну, вот и хорошо. Я провожу тебя на вокзал.

— Нет-нет, ну зачем тебе беспокоиться!

— Беспокоиться? Да что с тобой! Ты выведешь меня из терпения своими церемониями. Мы будем вместе до отхода поезда,

— Это совсем ни к чему, потому что…

— Опять ты за свое?

— Прости меня. Ты прав, я словно помешался.

Они распрощались у дверей бара.

Хуан ушел недовольный. Вот не повезло! Встретить Аугусто здесь и именно сегодня. Надо же! Никогда не знаешь покоя. У него оставалось триста песет и был роскошный план на вечер. А этот молодчик без денег совсем некстати! Он должен был Аугусто около семисот песет. «Ну что ж, верну. Пусть не валяет дурака. И еще эта его просьба. Что за человек! Как и все, думает только о себе, Всегда все преувеличивает. Подумаешь, война! Представляю, что это невесело. Но может, хватит о ней? Поговорить с доном Мануэлем?.. Ему и так стоило большого труда освободить меня от мобилизации, а теперь еще заботиться о дружке, который меня же и рекомендовал, Но разве Аугусто это поймет! В свое время он оказал мне не одну услугу. Очень хорошо! Очень признателен! Ну и что же? У меня достаточно своих забот. И он… Он мог бы это понять. Ничуть не бывало! Он думает только о себе… Очень мило! С ним надо держать ухо востро! Еще спрашивает, почему я не писал в деревню. Подумаешь! У каждого свои заботы, свои дела. Ну и народец, скажу я вам!.. Тоже мне преступление! Мой лучший друг! Плевал я на это! Мог бы быть и поделикатнее. Вот еще! Я же не лезу в чужие дела. Пусть и меня оставят в покое. От него дождешься, пожалуй! Как бы он меня не подвел. Того и гляди впутает в какую-нибудь историю. Этого только не хватало! Нет, он просто идиот. Надо было его послать к чертям, и делу конец. Если мне не изменяет память, я вас не… Или нет может, я вас и видел, но не помню. Семьсот песет! Нечего сказать! Где я их достану? Не отрицаю, я немало зарабатываю, но я не обязан перед ним отчитываться. Впрочем, не так уж и много, как он думает. Семьсот! Ничего себе! Жалованье за полтора месяца. Об этом не может быть и речи, дружище! Но ведь он и не просит их у меня. Конечно нет, и никогда не попросит. Что за люди! Вечно лезут со своей щедростью. А мне это хуже острого ножа. Нашел дурака! Мы-то с тобой знаем друг друга, голубчик. Ему что, а я должен жить на чужой счет и краснеть. Но я не желаю слушать никаких упреков! Дам ему пять дуро и пусть радуется!..»

Счастливый Аугусто не замечал, как бежит время. Он был взволнован, снова весел и полон надежд. Встреча с Хуаном благотворно подействовала на него. Аугусто не сомневался, что Хуан разобьется в лепешку ради него. Несколько раз он прошелся перед домом Берты. Может быть, Хуан сумеет устроить, чтобы его перевели в автопарк Сарагосы. Почему бы и нет? Хуан сделает все что в его силах. Сделает это для него — для Аугусто, — как сделал бы для родного брата.

Ровно в девять он вошел в «Салдубу». На его довольном лице блуждала улыбка. В половине десятого официант громко выкрикнул его фамилию. Его вызывали к телефону.

— Я слушаю!

— Говорит приятель Хуана Росалеса. Он внезапно заболел и просил меня позвонить вам.

— Да? Что с ним? Что-нибудь серьезное?

— Нет, по-моему, нет.

— Я сейчас приеду.

Он застал Хуана в постели.

— Что с тобой?

— Вот видишь, малыш… Мне очень совестно перед тобой.

— Перестань, дружище!

— Несколько дней я препаршиво себя чувствовал. А когда мы распрощались, меня стало знобить, и я совсем расклеился. Пришел в отель и поставил градусник. Тридцать восемь и пять. Только что был врач. Типичный грипп!

— Вот не повезло!

— Ерунда! Два-три дня, и я буду здоров. Вот только как ты? Всего несколько часов и побыли вместе. Это мне не дает покоя.

— Конечно, жаль, но ты не переживай. Выздоравливай скорее. А увидится еще будет случай.

— Хуже всего, что я не сумел одолжить для тебя денег…

— Перестань, дружище! Я же сказал, хватит об этом.

— Может быть, тебя устроят хотя бы пять дуро?

— Да замолчи ты наконец. Мне нужен только один дуро-заплатить за комнату.

— Вон портфель. Возьми пять. И можешь остаться в отеле. Я заплачу.

— Нет, нет, я всегда останавливаюсь в одном пансионе. Там у меня вещи. Я беру у тебя один дуро, и перестань говорить о деньгах. Ты осточертел мне с ними, как я тебе с фронтом.

— Ну ладно, ладно. А что ты сейчас собираешься делать? Ты не можешь представить, как мне неловко перед тобой.

— Пойду и тоже лягу. Мне это необходимо, как и тебе. Дома я переболел гриппом и паршиво себя чувствую.

Проговорили почти до одиннадцати. Потом Аугусто простился с Хуаном.

— Я напишу тебе, как только приеду на фронт.

— Ладно. Только пиши в Бургос. Через несколько дней мы вернемся туда. Если, конечно, к тому времени я поправлюсь…

— Только не забудь, пожалуйста, о…

— Не беспокойся, дружище! Это первое, что я сделаю,

— Будь здоров! Они обнялись.

— Спасибо тебе.

«Я думал, он никогда не уйдет!» — вздохнул Хуан, когда Аугусто вышел. И принялся быстро одеваться.