Кероглу

эпос Азербайджанский народный

Богата и плодородна земля Азербайджана. Неисчислимы жемчужины ее творческой сокровищницы, хранящей духовное наследие древнего народа.

 

ThankYou.ru: «Кероглу»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Благодарю», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Богата и плодородна земля Азербайджана. Неисчислимы жемчужины ее творческой сокровищницы, хранящей духовное наследие древнего народа.

Народ Страны Огней, литература которого дала человечеству таких блестящих мастеров художественного слова, как Низами, Хагани, Физули, М. Ф. Ахундов, Самед Вургун и другие, создал песни, рожденные в повседневном труде, легенды, отразившие древние представления о сотворении вселенной, пословицы и поговорки — краткое, но необычайно глубокое воплощение мудрости и сметливости трудового народа, сказки и баяты, лирико-романтическое творчество ашугов, слагающих песни о верности самоотверженных влюбленных, героико-романтические дастаны (эпос) и предания, увековечившие важные исторические события и отразившие духовную мощь доблестных героев, совершающих легендарные подвиги во славу родины и народа.

После создания первого азербайджанского эпоса «Дедэ-Коркуд» (XI в.) появился выдающийся памятник устной литературы конца XVI — начала XVII века эпос «Кероглу» — художественное отражение борьбы азербайджанского народа против иноземных захватчиков. Этот памятник искусства перекликался с историческими событиями того времени. Он распространился не только среди создавшего его народа, но стал широко известен от Средней Азии до Балкан, завоевав должное место в устной и письменной литературе народов, борющихся за свою свободу. Тема эпоса вызвала многочисленные отклики и подражания в творчестве других народов.

* * *

В конце XVI — начале XVII века Азербайджан стал ареной войны между османским султанством и иранским шахством. Османско-иранские войны 1535–1547, 1578–1585, 1585–1588 годов и набеги, продолжавшиеся почти до середины XVII века, в основном велись на территории Азербайджана и превратили страну в развалины. В разрушенных бесконечными войнами городах ремесла пришли в упадок, разоренные деревни нищали, сельское хозяйство было в запустении. Резко ухудшились торговые связи: русские и западноевропейские купцы перестали привозить товары в Азербайджан. Старые культурные центры страны утратили прежний блеск и значение.

Разрушительные войны уничтожали памятники культуры, иноземные захватчики беспощадно сжигали труды великих мастеров. Поэтому многие произведения поэтов, творивших в те времена, не дошли до нас.

В героических песнях того периода отражена борьба народа за свободу и независимость. В них с большой любовью воспевались доблесть и бесстрашие героев, их самоотверженность и бескорыстие. Восторгаясь непобедимыми богатырями, народ распевал эти песни, варьировал, перерабатывал, шлифовал их, превращая в поэтические сказания. Те из песен, которые были связаны с именем Кероглу, сыграли значительную роль в создании одноименного эпоса, имеющего огромное художественно-историческое значение.

После того, как османские полчища завоевали Азербайджан, султан разделил страну на пашалыги и санджаги и попытался управлять ими по османским законам. Официально освободив местных феодалов от всех налогов, султан впоследствии нарушил свои обязательства и начал проводить политику насильственного присоединения Азербайджана как отдельной провинции к османскому государству. Османское султанство, переживавшее упадок, старалось всячески ликвидировать свою экономическую отсталость, интенсивно эксплуатируя народ, облагая его различными налогами и беспощадно увеличивая их в завоеванных странах. Тяжким бременем ложилось на плечи народа и неуемное желание пашей увеличить личную собственность. Алчные и корыстолюбивые чиновники, взимая налоги сверх установленной меры, творили невиданные жестокости и преступления. В те годы положение народа намного ухудшилось, даже по сравнению с его нелегкой жизнью при «кызылбашах». Непосильная тяжесть официальных государственных налогов, произвол пашей и чиновников душили городскую бедноту и крестьян, обязанных содержать местных феодалов и духовенство. Все эти бедствия и лишения вынуждали крестьян и неимущее городское население покидать родные места, бежать на чужбину и даже, если это было возможно, селиться на землях Сефевидов. Население уменьшалось, налоги продолжали расти и оставшиеся вынуждены были выплачивать долю беглецов.

Царившие в стране насилие и грабеж вызвали крестьянские волнения, охватившие всю страну. Местные феодалы также были недовольны политикой централизации, которую проводило османское государство. Турецкие паши, подавлявшие волнения в городах огнем и мечом — своих янычаров, были бессильны сломить сопротивление крестьян, которые, убегая в горы, вели ожесточенную войну.

По сведениям историков XVII века среди восставших азербайджанских крестьян были армяне и грузины. Нередко в войсках повстанцев встречались и беглецы из османских армий.

Народные волнения охватили не только Азербайджан, но и восточные провинции самой Турции и широкой волной прокатились по покоренной Аравии. В официальных документах эти волнения назывались «джалалидскими бунтами».

По некоторым летописным источникам известно, что группы повстанцев и в последующие годы долго не складывали оружия и после покорения страны шах Аббасом I продолжали вести борьбу с захватчиками и помогавшими им местными феодалами. Основная часть восставших, до конца верных народному делу, состояла из воинственных, смелых и мужественных людей. Народные певцы и ашуги слагали песни о подвигах, бесстрашии и прямодушии этих героев.

Но необходимо отметить, что все эти народные волнения не были связаны между собой. Неорганизованность крестьянской массы мешала их объединению и совместной борьбе, делала невозможным изгнание захватчиков. Но, несмотря на разобщенность, антифеодальное движение масс длилось в течение всего XVII века.

Летописец Аракел Тавризский, живший в то время, упоминает о двадцати трех предводителях восставших, среди которых мы встречаем имена Кероглу и Гизироглу. Он пишет: «Это тот Кероглу… который сочинил много песен, кои ныне воспевают ашуги». Далее летописец, говоря о соратниках Кероглу, пишет: «Гизироглу Мустафа-бек с тысячью всадниками также является товарищем Кероглу, которого последний очень часто упоминает в своих песнях».

Исходя из того, что Аракел Тавризский в своей летописи, законченный в 1662 году, повествует об исторических событиях своего времени и, называя имена Кероглу и его соратников, говорит о них, как об участниках описываемых им реальных событий, мы можем предположить, что Кероглу действительно существовал как историческая личность.

Таким образом, мы видим, что эпос «Кероглу» был создан в конце XVI — начале XVII века на основе реальных событий. Отдельные его песни долгое время хранила только память ашугов, но впоследствии они постепенно включались в сборники, составляемые любителями поэзии и искусства. А отсюда некоторые стихотворения, в особенности любовно-героические песни о Кероглу, попадали в рукописи, написанные в XVII, XVIII, XIX веках в Азербайджане. В последующие годы внимание исследователей привлекало широкое распространение эпоса и в частности любовь народов Закавказья к Кероглу, как к своему национальному герою, повсеместное исполнение песен, связанных с его именем.

В 40-х годах XIX века А. Ходьзко записал со слов ашугов Южного Азербайджана песни о Кероглу и в 1842 г. издал их на английском языке. В 1856 году С. Пенн перевел их на русский язык и напечатал в газете «Кавказ» под названием «Кероглу — восточный поэт-наездник».

В русском переводе своего произведения «Гюлистани-Ирэм» азербайджанский историк и просветитель Аббаскулиага Бакиханов особо упоминает крепость «Кероглу».

Однако научное исследование и собрание эпоса началось только в советский период. В эти годы собранные со слов ашугов различные варианты были записаны сотрудниками Института литературы и языка имени Низами Академии наук Азербайджанской ССР, печатались отдельные главы-ветви эпоса и, наконец, в 1949 году Институт завершил его научное издание.

Эпос «Кероглу» — героическая эпопея. В нем отразились глубокий патриотический дух, любовь к трудовому народу и ненависть к угнетателям. Лейтмотивом произведения является описание походов Кероглу и героизм его соратников.

Вступительная часть эпоса представляет собой рассказ о трагической судьбе Алы-киши — отца героя. Жестокий Гасан-хан, подстрекаемый турецким пашой, ослепил своего табунщика. Алы-киши жаждет мести. Его сын Ровшан, прозванный Кероглу (сын слепого), клянется отомстить за отца и за свой угнетенный народ. Вырастив чудесного коня Гырата и добыв египетский меч, он собирает вокруг себя таких же удальцов, как сам, и начинает борьбу.

В конце эпоса описывается старость Кероглу, его борьба после завоеваний шаха Аббаса и трудность ее с появлением огнестрельного оружия.

Песни об отдельных «походах» Кероглу ашуги называют гол (главами-ветвями). Следует отметить, что некоторые из них повествуют о совершенно забытых теперь походах Кероглу. Иногда в этих песнях упоминаются грузинские имена и названия местностей. Можно предположить, что некогда в эпосе существовали отдельные главы, содержание которых было связано с Грузией.

В главе «Побег раба» говорится об Аравии, что заслуживает особого внимания исследователей. Очевидно, события, о которых рассказывается в этой главе, связаны с народными восстаниями арабов Ирака и Сирии, происходившими в XVI–XVII веках, так как они, как и движение, возглавляемое Кероглу, были направлены против турецкого владычества. Возможно, что соратники Кероглу поддерживали связь с арабскими повстанцами, и поэтому в отдельных главах эпоса прослеживаются мотивы, связанные с Аравией и городом Алеппо.

Главный герой — сын простого табунщика. Создатели эпоса воплотили в образе Кероглу мощь народа, мечты о справедливости, воспев его как героя-полководца и народного защитника.

Кероглу храбр, бесстрашен и непобедим. Он — прекрасный наездник, умело владеющий оружием: мечом, копьем, палицей, луком, находчив и сметлив в бою. Он уважает простых тружеников, покровительствует им, ведет борьбу во имя справедливости и свободы. Благодаря своему уму и отваге, он всегда угадывает уловки врага и побеждает его. Герой щедр, благороден, хранит верность своей возлюбленной. Народ восхваляет его как ашуга и тонкого ценителя поэзии и искусства.

Кероглу не может и не хочет бороться огнестрельным оружием. Такая борьба ему кажется трусливой и коварной. Сначала он не верит, что слабый и малодушный человек издали, только спустив курок, может убить богатыря. Убедившись в этом, он жалеет о прошлых благородных боях, когда бойцы бились один на один, сетует об утраченном мужестве и героизме.

Смерть подходит на склоне печального дня. Миновали шум-гам, хай-харай, суетня. Появилось ружье — смелым смерть, западня. Я старею, иль время мое постарело.

Однако, говоря, что отвага героев отошла в прошлое и что сам он уже не пригоден для ратных дел, Кероглу не успокаивается. Видя, что зверства захватчиков продолжаются, он снова собирает свою боевую дружину. «Пока есть враг, мы должны биться», — так объясняет герой свою бесконечную борьбу. Кероглу ненавидит главарей захватнических армий, пашей и ханов, предающих свое отечество, купцов, обирающих народ. Он горячий защитник простых и честных людей, враг всего лживого и подлого.

Коль назовут рабом, то скрутят шею. Я столб, стоящий впереди рабов.

В этом отношении характерен эпизод («Журавлиное перо»), рассказывающий об отношениях Кероглу к знати и бедному крестьянину-жнецу.

Друзья Кероглу едут в Багдад за журавлиным пером. Багдадский паша арестовывает их и приказывает повесить на площади перед всем народом. Узнав об этом, Кероглу и его удальцы едут спасать своих товарищей. Недалеко от города они встречают знатного горожанина, который спешит к месту казни, чтобы принять участие в жестоком веселье. Друзья Кероглу убивают его. Едут дальше и видят старика, который жнет хлеб, оплакивая храбрецов, попавших в плен. Товарищи Кероглу помогают ему. Старик благодарит и дает им мудрый совет, как пробраться в город незамеченными. Прощаясь, Кероглу щедро вознаграждает его.

В главах, повествующих о других походах, говорится как герою и его удальцам всегда помогают бедняки: пастухи, батраки, дети бедных вдов. Они первые приносят в Ченлибель вести о попавших в плен товарищах Кероглу и о нем самом. Все эти эпизоды говорят об отношении масс к движению Кероглу и самого Кероглу к народу. А то, что историки феодализма отрицательно характеризуют людей, присоединявшихся к этому движению, подчеркивает его классовый характер.

Одной из лучших черт народного героя является то, что он защищает не личные, а общенародные интересы. Он до конца своей жизни предан народному делу и ради него готов идти на смерть Кероглу прислушивается к советам товарищей, умеет отличить друга от врага.

Только раз ошибся он, поверив Хамзе, но и тот не стал ему врагом: женившись на дочери Хасан-паши, Хамза сам помогает Кероглу увести похищенного Гырата. Со словами: «Кероглу, я сдержал свое слово, что дал тебе на мельнице», — он подает ему стремя.

В эпосе говорится не только о героизме Кероглу — он не одинок в борьбе. Вокруг него сплотились лучшие сыны народа: Дели-Гасан, Демирчиоглу, Белли-Ахмед Гюрджуоглу, Эйваз, Алайпозан, Танрытанымаз и другие не уступают своему предводителю в отваге и мужестве. Так, пойманный врагами Демирчиоглу не покоряется и не выдает тайн даже тогда, когда с него живого сдирают кожу.

В эпосе отважные молодцы Кероглу названы делибашами. Но смысл этого слова очень далек от его первоначального значения. Здесь оно означает «герой», «храбрец», «воин»; употребление слова «дели» в таком значении продолжалось до XX века. И даже в XX веке так называли «качагов», т. е. тех, кто самоотверженно боролся против властей и помещиков: Дели-Алы, Дели-Мамед, Дели-Али и др.

В свой отряд Кероглу принимает людей испытанных, уже побывавших в опасных переделках. Он воспитывает в своих соратниках благородные чувства, учит их быть отважными и скромными, ценить дружбу и товарищество, уважать бедняков, любить родину. Его удальцы на поле битвы необыкновенно храбры. Их сила несокрушима, а скромность и простота безграничны. Они никогда не хвастают своим мужеством; возвращаясь из самых опасных походов, волн из отряда Кероглу воспринимает это как нечто обычное и повседневное.

Один из самых интересных образов эпоса — ашуг Джунун; в различных вариантах он обрисован по-разному. В варианте, напечатанном Гумметом Ализаде, в главе-ветви «Кероглу и ашуг Джунун», записанной со слов ашуга Али, говорится о том, как богатый купец возил ашуга Джунуна в сундуке за своим караваном и как Кероглу, захватив караван освобождает ашуга, и тот остается в его отряде.

В варианте ашуга Мирзы Джунун выходит из сундука, когда был захвачен караван купца по имени Саррафи-Заркулах, и остается в Ченлибеле.

Следующий вариант повествует о том, как во время веселого пира товарищам Кероглу захотелось послушать ашуга. Приводят Джунуна. В этом варианте его зовут Джаван, а в варианте, записанном со слов ашуга Асада, он является ашугом Джефер-паши. Таким образом, мы видим, что Джунун не исторический образ, он рожден теми, кто создавал эпос. Народ показал, как творцы поэзии и искусства принимали участие в движении Кероглу, страстным пропагандистом которого был ашуг Джунун. Распространяя среди народа славу о доблести Кероглу, воспевая его мужество и бесстрашие, он одновременно призывал отважную молодежь идти в Ченлибель, влиться в отряд повстанцев.

Женские образы эпоса вызывают глубокую любовь и симпатию. Нарисованы они ярко и рельефно, но их непосредственное участие в боях не описывается. Большинство женских персонажей — дочери купцов, пашей и ханов, горячо сочувствующие делу Кероглу. И. В. Сталин в приветствии первому съезду женщин-горянок писал: «В истории человечества ни одно серьезное освободительное движение не обходилось без близкого участия в нем женщин…»

Среди вариантов эпоса существуют такие, в которых говорится о женщинах, идущих в бой. Так, в «Багдадском походе» ашуга Исмаила рассказано о жене цирюльника Ахмеда Периджахан.

Женщины горячо сочувствуют борцам за народное счастье, верят, что они разрушат неприступные стены гаремов и возвратят затворницам свободу. Религия ислама и феодальный строй держали в неволе и подчинении дочерей пашей и ханов так же, как женщин простого народа. Они были рабынями в собственных дворцах и мечтая вырваться на свободу, добровольно шли в Ченлибель, становились самыми преданными участниками движения Кероглу.

Первой женщиной, пришедшей в стан повстанцев, была Нигяр. Слыша о мужестве и благородстве Кероглу, о том, как свободно и дружно живут в Ченлибеле, она влюбляется в героя, не видя его. Нигяр посылает к Кероглу гонца, прося увезти ее в Ченлибель.

В эпосе Нигяр показана как благоразумная, чуткая, ласковая и верная своему чувству подруга. В ее образе воплощена духовная красота азербайджанской женщины. Всю свою жизнь Нигяр посвятила движению Кероглу. Она страстно верит в правоту своего возлюбленного и изо всех сил помогает ему бороться против феодального гнета. Нигяр оказывает материнскую заботу соратникам Кероглу, ее ум и предусмотрительность часто указывают им верный путь.

Однако мягкой и нежной Нигяр не чужд героизм. В тяжелую для Ченлибеля минуту ее тонкий стан опоясывается мечом, а маленькая рука метко шлет стрелы, беспощадно разящие врагов; она становится надежной опорой Кероглу в старости.

В эпосе рассказывается о желании Нигяр иметь детей, которых она мечтает воспитать смелыми защитниками Ченлибеля. Тоска Нигяр о ребенке, ее безутешное горе слышится в ее жалобе Кероглу:

Как мне следить за домом в Ченлибеле? Мороз пробрался в душу не к тебе ли? И из пустой и пыльной колыбели Ребячьего смешного зова нет.

Кероглу разделяет желание Нигяр, и они решают усыновить Эйваза. Нигяр любит его и заботится о нем, как родная мать.

Другим женским персонажем эпоса является Телли. Это — женщина-герой, она сама пришла в Ченлибель. Телли бесстрашна. Еще будучи в Эрзеруме, надев боевые доспехи и выдав себя за Кероглу, она пугает стражников, освобождает из тюрьмы ашуга Джунуна и посылает его в Ченлибель. Этим поступком Телли доказывает свою безграничную преданность делу Кероглу. Телли, как и Нигяр, своими советами, умом и предосторожностью помогает товарищам Кероглу. Ее личное мужество и бескорыстная вера являются примером для всех ченлибельцев.

Таким образом, хотя большинство участниц движения Кероглу и принадлежит к высшему сословию, народные певцы воплотили в их образах лучшие черты азербайджанских женщин.

Представители господствующего класса: паши, ханы и помещики, с которыми борется Кероглу, выведены в эпосе как отрицательные образы. Трусливые, тщеславные готовые ради своей выгоды разорить и уничтожить весь народ, они сильны и трудно уязвимы, так-как обладают неограниченными правами и властью, У них есть войска, полководцы, богатыри, в их руках — несметные богатства. Трусливые на поле битвы, они выставляют себя героями перед народом. Создатели эпоса показали хитрую и коварную знать врагом простых людей. При поражении эти «храбрецы» теряют свое напускное величие и униженно молят о пощаде, а победив, становятся палачами.

Кероглу переодевшись ашугом, высмеивает своими песнями хвастающихся мнимыми подвигами ханов и пашей, вызывает их, дрожащих от страха, на единоборство.

Заставляя Кероглу насмехаться над Хасан-пашой, Джефер-пашой и другими представителями власть имущих, народные певцы как бы усиливают борьбу героя с отрицательными силами оружием сатиры и юмора.

Создатели эпоса наградили коня и меч Кероглу легендарной силой. Конь герой, рожденный морским жеребцом, обладает чудесными свойствами. Примечательно, что в поэме Низами «Хосров и Ширин» тоже фигурирует волшебный конь Шабдиз. Гырат Кероглу бежит, как ветер, летит, как птица. Он знает все думы своего хозяина. Почуяв врага, он бьет копытом землю, в случае опасности перевоплощается в хромую клячу с облезлым хвостом, чтобы спасти Кероглу от беды. И поэт-наездник слагает о нем свои лучшие песни.

На вершину горы, словно буря взлетит, В трудный час мне опора мой верный Гырат, Он за день одолеет двухмесячный путь, Он не требует шпоры, мой верный Гырат.

Когда Хамза угоняет Гырата, Кероглу просит его не обижать коня.

Гырат — что очи мои, Слезы очи точат мои, Слова слушай мои, Не мучай Гырата, Хамза.

В средневековых походах конь имел огромное значение, зачастую от него зависел успех боя, и поэтому в героических произведениях с такой безграничной любовью воспевается боевой конь — друг и опора богатыря.

Стихами и прозой живописует сказитель крылатый бег Гырата. Но особенно интересно показано перевоплощение его в немощную клячу.

«Старший конюх сел на Гырата, но что он ни делал, конь не двигался с места. Наконец, выйдя из себя, конюх хлестнул коня. Гырат опустил уши. Когда же конюх снова хлестнул коня, Гырат поджал хвост, прикрыл один глаз и кое-как поплелся, прихрамывая на одну ногу. Аслан-паша рассмеялся:

— Видно… это хромый конь слуги. И с виду сам похож на слугу». В эпосе много поэтических строк, воспевающих египетский меч Кероглу. Он сделан из молнии и поэтому не ломается и не тупеет. В нем таится волшебная сила, разящая насмерть несметные полчища врагов. Следует отметить, что определение «египетский» мы встречаем и ранее, в стихотворениях поэта XIV века Насими. Очевидно, в средние века мечи, изготовленные в Египте, были прочнее других и прославились на весь мир.

Эпос «Кероглу» привлекает внимание своим построением и художественно-изобразительными средствами. Как литературноисторический памятник он сложился из отдельных песен и легенд о борьбе восставших крестьян против иноземных захватчиков и местных феодалов. Каждая глава-ветвь эпоса является завершенным художественным произведением, все вместе они объединены одной сюжетной линией. Проза и поэтическая часть органически связаны. Проза включает в себя описание и рассказ, написанные простым, понятным языком. Поэтическую часть составляют стихотворные строфы в форме «гошма», которые поются героями. Отметим, что и с точки зрения неразрывной связи этих гошма с содержанием текста эпос отличается от поэм письменной литературы. Как известно, в поэмах основным средством для выражения внутренних чувств и переживаний героя является газелла, обычно не связанная с сюжетом произведения. Если исключить газеллы из поэм, то это не повредит ни содержанию ни общему развитию повествования. А эпос «Кероглу» нельзя представить себе без гошма, на которых в большинстве случаев строятся диалоги персонажей.

В эпосе гошма присуща своеобразная торжественность. С одной стороны, в них дана самохарактеристика героев, в которой выражается их глубокая вера в собственную силу и бесстрашие, с другой — приказы и поручения Кероглу, призывающего своих воинов к бою. Зовя своих соратников в поход, Кероглу обращается к ним:

Удальцы мои, по коням! В Баллыджу мой путь лежит. Удальцы мои, нынче битва начаться должна. Быть разгромлены эти убийцы должны!
Узнается по ранам тяжелым игид. Струи вражеской крови пролиться должны.

Наказы Кероглу также передаются этой формой стиха.

На вершине высокой — высокой горы Цветник с одной стороны, снег — с другой. Горят во рту пересохшем моем Язык с одной стороны, зубы — с другой.

Это — первое четверостишие гошма, в котором Кероглу наказывает своим удальцам разделиться на группы по пять-шесть человек и смешаться с народом; тут же он учит их, как надо вести себя в бою. Воины Кероглу — простые, скромные люди. Они восхищаются героизмом товарищей, ничего не говоря о своих подвигах. Но встречаясь с врагом, они с гордостью восхваляют в гошма свою доблесть и отвагу. Художественные средства этих четверостиший прекрасно передают воинственный пыл неустрашимых борцов.

Однако в эпосе есть гошма и лирического содержания. В них поется о глубокой тоске по родине, о любви к другу, о тяжести одиночества, причем этим мотивы превалируют над другими. Глубокой искренностью и нежной страстью полны гошма, сопровождающие любовно-лирические сцены. Они резко отличаются от таких боевых песен, как:

Я упустил в Аравию раба. Сметите все преграды, но найдите! Коль в камень влез он и прикрылся камнем, Возьмите хоть Фархада, но найдите!

Или:

Народ сойдется, судный день настанет, Я Исрафилу в рог трубить не дам. Меч обнажу я и начну сраженье. И крепостям чужим тут быть не дам.

Песни где герой в тоске обращается к журавлям, — символу далекой родины («О летящий в небе, клин журавлей»), где говорится о любви Кероглу и Нигяр («Светлоокая Нигяр», «Нигяр, свет очей голубых, почему от меня отвернулась»), а также послания девушек к Кероглу и песни-жалобы Нигяр («Как выразить мою печаль и горе») имеют лирическую тональность и мелодию. Обрамляя соответствующие ситуации, они органически связываются с сюжетом, придавая произведению художественную завершенность. Помимо них, в текст вплетены гошма, прославляющие Гырата и египетский меч Кероглу, а также четверостишия рисующие богатую природу Азербайджана: снежные вершины его гор, зеленые луга и долины, что придает эпосу своеобразную красочность.

Идейно-художественная завершенность произведения, несомненно, объясняется тем, что оно веками обрабатывалось народными мастерами и было доведено до высокого совершенства.

В беседе с автором оперы «Кероглу» Уз. Гаджибековым И. В. Сталин сказал: «Достоинство оперы в том, что она написана на основе народного творчества, сюжет ее построен на народном эпосе. Некоторые композиторы свысока смотрят на народное творчество, но они ошибаются. Народ свои песни шлифует в продолжении столетий и доводит до высшей ступени искусства».

Тема «Кероглу» еще более усилила героические и патриотические мотивы в азербайджанской поэзии. Благодаря эпосу, родилось новое понимание подвига: героизм должен служить не личным интересам, а благу всего народа.

Героические мотивы являются традиционными в азербайджанской литературе. В творчестве Низами, Ассара Тебризи и других поэтов изображение героизма и любви к родине занимает значительное место. Следует отметить, что до эпоса «Кероглу» героизм не связывался с конкретными историческими условиями, а изображался как борьба одиночек, которая велась или из-за личных интересов, или за захват власти. Зачастую изображение борьбы за общенародное дело было выражением высокой мечты самого поэта. Что касается эпоса «Кероглу», то патриотизм и героика его направлены на служение Родине и народу.

Героический и воинственный дух, пронизывающий эпос, был продиктован самой эпохой. Однако сказители, используя древнюю традицию, стремились придать ей новое осмысление. Так, в «Кероглу» понятие родины является новым и всеобъемлющим. Отчизна мыслится не узко, как это было в средневековье, а широко, включая весь Азербайджан.

Все произведение проникнуто глубокой любовью к богатой природе: горам, лугам, цветущим садам родного края. Наряду с красотой Ченлибеля, описываются его величие и слава. В гошма, сохранившихся в рукописях XVII–XVIII веков, так воспевается природа Азербайджана:

Пусть на вашей груди гиацинты горят, Пусть у лилий слезой не печалится взгляд; Пусть приносит зима и цветов аромат, И весеннюю песнь родника мне, о горы! На хребтах облака — словно белый шатер, И пронизан сиянием всюду простор; Пусть же амбру разносит дыхание гор, И рубином сверкают все камни, о горы!

Песни народных певцов и ашугов о красоте азербайджанской природы оказывали непосредственное влияние на письменную литературу, углубляя патриотические мотивы в поэзии и искусстве.

Каждая гошма эпоса пелась в зависимости от своей тональности и содержания на определенную мелодию. Некоторые из этих мелодий дошли до нас. В их музыке слышится боевое настроение, воинственность, которыми дышат слова песен.

В течение долгого времени азербайджанский народ шел в бой под звуки «джанги» — боевого марша Кероглу. И не случайно именно этот традиционный марш использован в драме Самеда Вургуна «Вагиф». Народный герой Эльдар, ведя свое войско против шаха Каджара, восклицает:

Меч Кероглу, помоги мне! Играйте наступление — «джанги!»

Мудрый старик дарит Эльдару египетский клинок, символ свободы. Принимая дар, Эльдар говорит:

«Меч Кероглу благородный, В гриве Гырата хранившийся, Низких врагов покоривший, Смертью казнивший предателей. Тысячекратно омытый Вражеской черною кровью, Спасший отцовскую родину От наглецов чужеземных Пахарей оберегавший, Труд осенявший защитою, Кованный древними дедами…»

И то, что предводитель повстанцев Эльдар, сражая Каджара мечом Кероглу, говорит: «Священный меч по праву поднимаю», прекрасный пример использования исторических традиций в художественной литературе.

Русское издание эпоса привлекло в свое время внимание журнала «Современник». В его десятом номере за 1856 год была помещена рецензия, автором которой, возможно, был сам Н. Г. Чернышевский. В ней говорилось, что эпос является выражением чаяний и стремлении азербайджанского народа, а главного героя Кероглу, автор назвал защитником простых людей.

В течение веков имя Кероглу было символом бесстрашия и мужества. В дни Великой Отечественной войны оно прозвучало с новой силой в произведениях писателей и поэтов Азербайджана. Поэты в стихотворениях, написанных в стиле гошма Кероглу, воспевали героизм советских воинов. Участник севастопольской обороны писатель Абульгасан в романе «Бастионы дружбы» пишет, как бойцов-азербайджанцев вдохновляли героические песни Кероглу. Именем легендарного героя называли самых храбрых и сильных; со страниц фронтовых газет это имя звало на подвиги во имя Родины. Ашуги пели гошма Кероглу, призывая советских людей к беспощадной борьбе с врагом.

Все сказанное нами в какой-то мере обрисовывает эпоху зарождения, исторические условия и идейное направление эпоса «Кероглу», а также дает некоторое представление о том, насколько велика роль, которую сыграло это произведение в истории азербайджанского народа. Освободительное движение под руководством Кероглу, возникшее в Азербайджане и превратившееся затем в серьезное антифеодальное восстание, было художественно отображено в знаменитом эпосе азербайджанского народа.

Возникновение среди народов Средней Азии собственного варианта эпоса «Кероглу» несомненно связано с идеями свободы и братства азербайджанского дастана. Широкое распространение и известность получил эпос и среди турецких народов Анатолии и Балкан. Однако здесь он превратился в небольшое повествование, напоминающее сказки, созданные в городской среде, которое постепенно переходит в рассказ. Подобное изменение жанра вызвано либо тем, что турецкие исследователи не могли собрать все части эпоса и восстановить его полностью, либо тем, что подвиги Кероглу давно забыты турецкими народами. В упрощенном до сказки турецком варианте эпоса изменилось и его идейное направление. Сам герой изображен не как предводитель народного движения, выступавший против султанского деспотизма и феодального строя, а как «качаг» (беглец), борющийся с Болу-беком, мелким, феодалом, чтобы отомстить за личную обиду. Вероятно, причина такого видоизменения жанра в том, что героический эпос, имевший когда-то огромное социальное значение, с течением времени утратил свою силу и идейно обнищал, или же варианты его были собраны в городской мещанской среде. Если мы сравним наш вариант со среднеазиатским, то увидим, как последний в некоторой степени еще носит следы специфических особенностей древних легенд, чего нельзя сказать о турецком варианте, целиком утратившим свою эпическую сущность и отражающим идеологию городского мещанства.

Такое сравнение еще раз доказывает азербайджанское происхождение эпоса, послужившего основой для грузинских, курдских и аджарских вариантов. Интересно, что у этих народов проза эпоса представлена чаще на их родном языке, что же касается поэзии, то она всегда бывает на азербайджанском, и это опять-таки доказывает возникновение эпоса на азербайджанской почве. Еще большим подтверждением этого служат песни Кероглу, написанные по-азербайджански на грузинском алфавите.

Как указывалось в начале, исследование эпоса начато, в основном, после установления Советской власти. В 1927 году Вели Хулуфлу издал часть дастана отдельной брошюрой. В 1936 году был опубликован вариант, записанный со слов известного азербайджанского ашуга Гусейна. Несколько глав-ветвей эпоса выпущены в свет в 1941 году Гумметом Ализаде, заслуги которого в области собирания фольклора очень велики. Безусловно, все эти издания представляли определенную ценность, но не снимали необходимости создания единого текста путем сравнения всех глав-ветвей и вариантов. Институтом литературы и языка имени Низами были организованы и посланы экспедиции в различные районы страны, собравшие более пятидесяти вариантов. Используя эти материалы, а также гошма Кероглу, написанные в XVII, XVIII и XIX веках азербайджанским и грузинским алфавитами кандидат филологических наук М. Г. Тахмасиб в 1949 году создал научно-критический текст эпоса; в 1956 году им же был издан переработанный и более точный его вариант. Настоящее издание «Кероглу» является переводом варианта 1956 года с сильно сокращенными комментариями.

Все сделанное не дает право считать исследование эпоса завершенным. Кроме известных нам семнадцати глав-ветвей, имеются еще и другие, давно забытые, восстановление которых до сих пор не представляется возможным.

 

КЕРОГЛУ

 

АЛЫ-КИШИ

Много лет Алы-киши пас коней Гасан-хана. Так и загубил он жизнь на ханской службе. Стал стар и сед, опекая табуны своего господина.

Каждое утро, едва занимался рассвет, Алы-киши гнал коней в поле, весь день пас их, а к ночи пригонял обратно в загон. В горах, на скалах и в долинах уже не было места, куда бы ни ступала его нога.

Как-то раз Алы-киши погнал табун к морю. Кони паслись на берегу, а старик сидел в сторонке, прислонясь к камню. Только успела заняться заря, смотрит, вдруг из моря выходят два жеребца. Вышли они и ворвались в табун. Покрыли двух кобылиц и снова ушли в море. Столько лет пас Алы-киши табуны, а такого не видывал. Поспешно поднявшись, он пометил обеих кобылиц. Но о том, что произошло, никому ни слова!

Шли месяцы Алы-киши считал дни и ночи, не спуская глаз с тех двух кобылиц. Когда же пришло время, он не отходил от них, ждал пока они не ожеребились.

Жеребята росли-росли и стало в табуне двумя конями больше.

Однажды тогатский Хасан-паша приехал в гости к Гасан-хану. Гасан-хан торжественно принял пашу. За беседой паша сказал хану:

— Гасан-хан, слышал я, есть у тебя славные, чистокровные кони. Подари мне двух жеребцов из своего табуна.

Гасан-хан, выразив полную готовность услужить гостю, призвал к себе Алы-киши.

— Завтра не выгоняй табун в поле. Я выберу для паши двух коней.

Едва Гасан-хан произнес это, как Алы-киши вспомнил про жеребцов. Чтобы хан не ударил лицом в грязь перед пашой, он поднялся с зарей, поймал жеребцов, привязал их в загоне, а табун погнал в поле.

Вскоре Гасан-хан и паша пришли в загон. Посмотрел паша, видит, стоят на привязи два длинных, тощих жеребца, и понял, что их приберегли для него.

Усмехнулся паша и сказал:

— Гасан-хан, мне говорили, что у тебя есть настоящие племенные кони. А это что? Таких невзрачных коняг у меня и самого найдется немало.

Слова паши стрелой пронзили Гасан-хана.

— Глупый старик! — закричал он, повернувшись к Алы-киши. — Разве не сказал я тебе, чтобы ты не-выгонял табун, почему ты ослушался меня?

— Да продлит аллах твои дни, хан! — ответил Алы-киши. — Я старый табунщик. Каждого коня в табуне знаю, как пальцы на своей руке. Ты не смотри, что жеребцы такие поджарые. Если не хочешь осрамиться отдай их паше.

Спокойные слова Алы-киши, уверенного в правоте своей, еще пуще разгневали хана, и он крикнул:

— По всему свету идет слава о племенных конях из моих табунов. А ты показываешь паше этих чахлых коней и заставляешь меня краснеть!

— Да продлит аллах твои дни, хан! — сказал Алы-киши. — Возвысить я хочу тебя перед пашой. Разве не известно тебе, что я знаю толк в конях? В твоих табунах лучше этих коней нет. Обойди хоть целый свет, лучше не сыщешь.

Разгневался Гасан-хан и сказал:

— Знать ничего не знаю! Даю тебе час, ищи хоть на небе, хоть на земле, но подай сюда чистокровных коней, подобающих паше и достойных моего имени. Сейчас же иди, выбери и приведи.

— Хан, прикажи тогда кому-нибудь другому выбрать коней для паши. Во всем табуне лучше этих нет. Моя рука не подымется выбрать худших и оставить лучших. Этого не позволит моя честь.

Рассвирепел хан. Призвал он палача и приказал обезглавить Алы-киши. Разгневался и паша. Дерзость Алы-киши рассердила и его. Он сказал:

— Гасан-хан! Вижу твой табунщик высоко оценил этих коней. А, может быть, он и прав? Пусть же ценою каждого из этих жеребцов будет его собственный глаз.

Совет паши пришелся по душе Гасан-хану, и по его приказу палач выколол Алы-киши оба глаза.

Старик не проронил ни звука. Ни один стон не вырвался из его груди. Когда же палач сделал свое дело, Алы-киши поднялся и сказал:

— Гасан-хан! Нет у человека ничего дороже глаз. Ты лишил меня их. Всю свою жизнь я отдал служению тебе, из кожи лез, постарел, поседел, а ты вот как отплатил за мою службу. По одному слову паши ослепил меня. Ну что ж… Видно, так мне суждено. Но раз за жеребцов заплатил я своими глазами, будь хозяином своего слова, отдай их мне.

Гасан-хан приказал привязать поводья к рукам Алы-киши и прогнал его со двора.

Слепой Алы-киши, ведя на поводу коней, поплелся домой.

Весть о случившемся разнеслась по селу. Народ собрался к Алы-киши. Узнал обо всем и его сын, Ровшан.

Ровшан не уступал в силе и отваге Рустаму. Ему едва исполнилось лет пятнадцать-шестнадцать, о было в нем столько силы, что, ухвати он дерево за ветвь, — вырвал бы с корнем, схвати быка за рога, — поднял бы над головой.

Увидя отца, Ровшан спросил:

— Что с тобой, отец? Скажи, кто сотворил с тобой такое?

Алы-киши рассказал сыну все, как было. Ровшан разъярился, словно тигр. Вскочил он с места и сказал:

— Отец, твой сын отомстит за тебя. Посмотрим, как Гасан-хан устоит передо мной.

Алы-киши подозвал сына и усадил возле себя. Положив руку ему на плечо, он сказал:

— Время мести еще не пришло, сынок. Придет пора, я сам скажу тебе. Теперь слушай внимательно. Глаза мои были выколоты из-за этих коней, и эти же кони помогут тебе отомстить за меня. Отдаю их тебе. Это лошади не простые. Их породили морские кони. Ты должен выстроить большую конюшню. Такую, чтобы в нее не мог проникнуть ни один луч света. Ровно сорок дней кони будут стоять в этой конюшне. И все сорок дней человеческий глаз не должен видеть их.

— Хорошо, отец, но как же я смогу их кормить? — спросил Ровшан.

— В конюшне ты сделаешь для каждого коня ясли в сорок ячеек и наполнишь их ячменем и сеном. От источника Зумруд-булаг, что в конце села, ты проведешь в конюшню канаву. Возле яслей устроишь место для водопоя. Сорок дней кони будут есть, пить и расти. А пока конюшня не готова, отведи их и привяжи где-нибудь.

— Ровшан сначала постелил отцу постель, потом отвел коней и начал строить конюшню. Когда конюшня была готова, пришел Алы-киши. Ощупью проверил он, сделано ли все по его приказу. Потом сказал:

— Хорошо. Теперь наполни ясли и пусти воду, но снова напоминаю: ни один луч не должен проникнуть в конюшню, ни один глаз человеческий не должен видеть этих коней.

Ровшан исполнил все, как велел отец, привел коней, поставил их в стойла, привязал и крепко-накрепко запер дверь.

Прошло тридцать восемь дней.

Еще наши отцы и деды говорили: чего не хватает человеку — это терпенья! Ровшан ждал тридцать восемь дней. На тридцать девятый, как ни старался, не мог выдержать. Словно кто-то проник в его сердце и все нашептывал: «То, что может совершиться в сорок дней, совершится и в тридцать девять. Ступай, взгляни на коней». Ровшан влез на крышу конюшни, проделал маленькое отверстие, заглянул внутрь и не поверил своим глазам. У коня, что стоял справа в стойле, на плечах было два крыла. Крылья горели как пламя, сверкали золотом. Ровшан тотчас оглянулся на того коня, что стоял слева! Видит, у него крыльев нет. Снова перевел взгляд на первого — крылья у того стали постепенно гаснуть. Пожалел Ровшан о том, что сделал. Хотел залепить отверстие, но было уже поздно… Крылья будто таяли и, наконец, совсем исчезли. Ударил себя Ровшан по голове. Но как помочь горю? Устыдившись того, что совершил, заделал он отверстие и вернулся назад. Но отцу об этом он ничего не сказал: Да… миновал и этот день. На сороковой день зовет Алы-киши Ровшана:

— Сын мой, проведи меня к копям.

Ровшан взял отца за руку и повел в конюшню. Алы-киши подошел к одному копю, провел рукой от головы до хвоста, затем повернулся к Ровшану:

— Дитя мое, на этих копей смотрел человеческий глаз.

Ровшан не знал, что сказать, и спросил:

— Отец, откуда ты узнал это?

— Сын мой, не скрывай от меня ничего, говорю тебе, коней видел человеческий глаз. У этого коня должны были быть крылья. Говори правду, что здесь произошло?

Ровшан рассказал отцу все, как было. Алы-киши и говорит:

— Сын мой, нетерпеливый всегда причиняет себе зло. Ты пострадал из-за того, что недостало у тебя терпения. Но горевать об этом поздно. Что было, то было, а что было, то прошло.

Потом приблизился он к тому коню, что стоял в левом стойле. Копь стал длинным, поджарым, тонконогим. Алы-киши провел рукой по морде, глазам, крупу коня. Затем снова вернулся к первому. Конь этот был прекрасен — с изогнутой шеей, широкой грудью, выпуклыми глазами и черной гривой, высокий с узкой спиной, крутыми бедрами. Надо было иметь глаза, чтобы полюбоваться им. Конь заржал и взвился на дыбы.

Оскалив зубы, он хотел броситься на Алы-киши. Старый табунщик крикнул. Конь узнал его по голосу и успокоился. Алы-киши погладил его по гриве, шее, спине, потом сказал:

— Сынок, еще несколько дней не выводи их из конюшни. А запирать дверь не надо. Сам ты каждый день будешь приходить кормить и поить их.

Ровшан отвел отца в дом, а сам вернулся в конюшню, чтобы накормить коней.

Так прошло несколько дней. Как-то раз отец спросил Ровшана:

— Ну, сынок, что поделывают наши кони? Как они едят?

— Отец, — отвечал Ровшан, — конь, что стоит справа, не жует, а мелет как мельница. Ячменя и сена не напасешься. И другой конь не плох. Но ест меньше. Да и сам он спокойнее, а тот, что справа, не стоит на месте. Пляшет, точно обозлившийся верблюд.

Старик снова вместе с сыном пошел в конюшню. Ощупал он коней и сказал:

— Ровшан, сын, кони хороши, теперь уже можно оседлать их и по-одному испытать. Поезжай сперва по свежеполитой пахоте, потом по колючему кустарнику, а после скачи по скалистым кручам.

Ровшан, как сказал отец, вскочил сперва на коня из правого стойла. Проехал сначала по свежеполитой пахоте и вернулся к Алы-киши. Старик зажал коню ноздри, конь не фыркнул. Послушал сердце и убедился — дышит ровно. Ощупал копыта, не нашел и комочка грязи. Тогда Ровшан вскочил на другого коня, поехал в поле, и снова вернулся к отцу. Алы-киши и этому коню зажал ноздри, выслушал сердце, ощупал копыта. И этот конь всем был хорош; только к одному из его копыт пристал комочек грязи.

Ровшан снова сел на первого коня и поскакал по колючему кустарнику. Промчавшись сквозь кустарник, конь вернулся с быстротой молнии и встал возле старого табунщика. Алы-киши ощупал его ноги и нигде не мог найти колючки или ссадины. И второй конь выдержал испытание, только одну из задних ног его слегка оцарапала колючка.

Теперь Ровшана ждало последнее испытание. Снова вскочил он на первого коня и поскакал к скалистым кручам. Конь пулей спустился с крутого склона и, взвившись соколом, встал около старого табунщика. Алы-киши крепко сжал коню ноги, конь не вздрогнул, не пошевелился, не моргнул глазом.

Настала очередь второго коня. Ровшан пустил и его вниз по склону. Конь, ударяя копытами о камни, спустился с горы.

Старик сказал:

— Сын мой, Ровшан, первый конь отлично выдержал свое испытание. И второй неплох. Оправдает он положенные на него труды. Но с первым конем ему не сравниться. Равного не сыщется под небом. Называю первого Гырат, другого — Дурат. Коли придется тебе идти в опасный путь на врагов, осаждать крепости — садись на Гырата, он выручит тебя из беды, спасет от смерти. Хорошенько смотри за ним, береги пуще жизни.

Помолчал старик, потом сказал:

— Сын мой, кони выросли, прошли все испытания. Пришло время отомстить Гасан-хану. Выведи, оседлай их, пойдем сводить наши счеты.

Еще в детстве, играя в поле, Ровшан нашел на земле какой-то камень. Камень был мал, но очень тяжел и крепок. Он сверкал, переливаясь искрами. Ровшан поднял камень и швырнул в пасшегося на лугу теленка. Камень пролетел мимо, но поднятый им вихрь свалил теленка, и тот околел. Ровшан пришел и рассказал отцу все, как было.

Выслушав сына, Алы-киши сказал:

— Ровшан, ступай разузнай, чей был теленок, заплати за него столько, чтоб хозяин не остался в обиде, а потом разыщи камень и принеси мне.

Ровшан пошел, сперва заплатил за теленка, а потом отыскал камень и принес отцу. Алы-киши ощупал камень, поворачивая его и так и сяк, — и понял: камень этот — упавший с неба осколок молнии.

На другой день Алы-киши один, без Ровшана, взяв камень, пошел к кузнецу. После взаимных приветствий он протянул мастеру небольшой осколок от камня к сказал:

— Мастер, сделай мне из этого шило.

Мастер взглянул сначала на осколок, потом на Алы-киши:

— Алы-киши, — сказал он, возвращая осколок, — ты человек, повидавший свет, разве выкуешь шило из камня?

После долгих споров и уговоров Алы-киши упросил мастера положить камень на наковальню и попробовать, куется он или нет. Смотрит кузнец — и вправду камень было легко ковать, поддавался он молоту точно воск. И пожалел он о словах, сказанных Алы-киши. Сделав шило, он отдал его Алы-киши. Тот уплатил за труд и спрятал шило в карман. А камень понес к оружейнику и сказал:

— Мастер, выкуй мне из этого камня меч.

Оружейник был еще большим пустомелей, чем кузнец. Все же и его после долгих споров и уговоров Алы-киши удалось упросить.

За семь дней мастер выковал из камня меч и воскликнул:

— Клянусь аллахом, что это за меч! Горит как солнце, сияет как луна!

Позарился мастер на меч. И когда в назначенный срок Алы-киши пришел за ним, он дал ему взамен другой. Но Алы-киши повел свое дело умело. Молча вытащил он из кармана шило, вонзил в клинок и проткнул его насквозь.

Увидел оружейник, что ему не провести Алы-киши и, делать нечего, — отдал ему его меч. Алы-киши взял свой меч и принес домой, но Ровшану об этом не сказал ни слова.

Ровшан оседлал, как подобает, Гырата и Дурата и подвел их к отцу. Когда все было готово к отъезду, Алы-киши прошел в дом, вынул из тайника меч, отдала его Ровшану и сказал:

— Ровшан, возьми меч и с честью носи его. Такого, меча еще не видел мир. Перед ним ничто не устоит. Он все расколет, разрушит, раскрошит. Этим мечом ты заставишь ханов, беков и пашей захлебнуться в их собственной крови. А трусов и предателей меч этот заставит вопить о пощаде. С этим мечом будешь ты покорять крепости, разрушать все на своем пути. Но никому не говори, что он выкован из молнии. Скажи, что ковали его из египетской стали. Пока под тобою Гырат и этот меч у твоего пояса, никакой враг тебе не страшен.

Ровшан взял меч. Алы-киши сел на Дурата, а Ровшан на Гырата, и они пустились в путь. Как молнии мчались кони, и дорога покорно стлались им под ноги.

Долго ли, коротко ли ехали, — наконец, домчались они до дворца Гасан-хана. Ровшан остановился поодаль. Старый Алы-киши осадил Дурата перед самым дворцом и окликнул Гасан-хана. Тот вышел и увидел Алы-киши на высоком длинногривом коне. Оглянулся хан, смотрит — и сын Алы тут. И сидит на таком коне, какого-и сам творец не видывал.

— Гасан-хан, кони эти — те самые невзрачные жеребята, что так раздосадовали тебя. Из-за них ты приказал выколоть мне глаза. Посмотри теперь, какими они стали, — сказал Алы-киши и добавил: — Гасан-хан, я хотел тебе добра, а ты этого не понял. За мое добро ты лишил меня света и радости жизни. Теперь я пришел рассчитаться с тобой сполна. Выходи, или ты не мужчина!

Слова Алы-киши разгневали Гасан-хана. Обнажив меч, он кинулся к старику. Ровшан двинул на него Гырата. И не успел сверкнуть в воздухе выкованный из молнии египетский меч, как голова хана покатилась по земле, Поднялся страшный шум. Войска хана бросились на Ровшана и Алы-киши. Ровшан помчался им навстречу. С одной стороны Гырат, а с другой — Дурат и сам Ровшан со своим мечом начисто смели передовые отряды.

Но войска хана шли непрерывным потоком, отряд за отрядом. Легче было бы сосчитать муравьев, чем ханские войска. И Алы-киши сказал:

— Сын мой, одному тебе не под силу сразить стольких воинов. Кончится тем, что тебя или убьют или захватят в плен. Гони лошадей, выберемся отсюда, пока не поздно.

Ровшан не послушался было отца и снова ринулся в бой, так и кося головы и руки. Но, опасаясь, что враги могут захватить слепого отца, он, хоть и неохотно, покинул поле боя и вместе с Алы-киши погнал коней в открытую степь.

Войска пустились за ними в погоню. Отец с сыном ускакали уже далеко, когда Ровшан остановил Гырата. Обернувшись, он увидал, что отряд всадников на гнедых конях вот-вот настигнет их.

— Отец, — сказал он, — всадники на гнедых конях сейчас настигнут нас.

— Ровшан, сын мой, поверни коня на вспаханное и политое поле, пусть тогда попробуют нагнать нас.

Ровшан так и сделал. Ни один из гнедых коней не смог выбраться из свежеполитой пахоты — все они увязли там.

Гырат и Дурат молнией вынеслись с поля и поскакали. Не успели они проехать немного, как Ровшан снова натянул поводья Гырата и обернулся. Видит, на этот раз мчится вихрем отряд всадников на вороных конях.

— Отец, — сказал Ровшан, — всадники на вороных конях вот-вот настигнут нас.

— Сынок, — отвечал Алы-киши, — свороти в колючие кустарники.

Ровшан своротил туда, и всадники на вороных конях поскакали следом. Но ни один из них не сумел выбраться оттуда. Ноги коней обагрились алой кровью.

Проехал Ровшан еще немного, снова натянул поводья, обернулся и видит: теперь отряд на белых конях вихрем мчится, почти настигая их.

— Отец, — сказал он, — еще один отряд на белых конях настигает нас.

— Не бойся, сын мой, сверни в скалистые горы!

Ровшан повернул коней. Белые кони не сумели взобраться по каменистым кручам и остановились на полпути. А Гырат и Дурат, пролетев точно соколы, скрылись за отвесными скалами.

Отец и сын ехали до самого вечера. Наконец, в сумерках достигли они берега какой-то реки. Алы-киши спросил у сына, что это за место.

— Отец, — ответил Ровшан, — оно все в зелени, кругом деревья, травы, а посредине протекает река.

— Сын мой, оставаться надолго здесь нельзя. Тут пасутся чьи-то табуны, стада, отары, и не будет нам от них покоя. А если ханы и паши проведают о нас, то нападут и убьют.

Отец и сын провели эту ночь на берегу реки, а с рассветом снова пустились в путь. Долго ли, коротко ли ехали, вечером добрались до равнины. И тут Алы-киши спросил у сына, что это за место.

— Отец, — ответил Ровшан, — это равнина и конца-краю ей не видно.

— И тут оставаться нельзя. На копях мигом настигнут нас. А то и караваны растопчут.

Проведя на равнине эту ночь, наутро они снова пустились в путь. Ехали, ехали и достигли, наконец, хребта высокой горы. Алы-киши спросил:

— Сын мой, а что это за место?

— Отец, — ответил Ровшан, — тут повсюду отроги да скалы и горный хребет, окутанный туманами.

— Посмотри, сынок, а по обе стороны его нет ли еще более высоких гор? — спросил Алы-киши.

— Да, отец, есть. Одна — направо, другая — налево, и вершины их в снегу.

— Ровшан, — сказал Алы-киши, — это самое место я и ищу. Я хорошо знаю эти края. В молодости не раз шалея я здесь на коне, стрелял из лука в джейранов, добыл немало косуль. Называется это место Ченлибель. Тут мы и останемся. Построим себе дом, а коням — конюшню.

Ровшан построил дом и конюшню. Отец и сын стали жить в Ченлибеле.

Как-то раз позвал Алы-киши Ровшана и сказал:

— Ровшан, где-то здесь в горах пробиваются два родника. Называются они Гоша-булаг. Через каждые семь лет, в четверг, на востоке зажигается одна звезда, на западе — другая. Звезды эти поднимаются и сталкиваются посреди неба, и тогда Гоша-булаг блестит, пенится и разливается. Тот, кто омоется пеной Гоша-булага, станет таким богатырем, что равного ему не сыщется на свете. Кто выпьет ее, станет ашугом, и голос его будет так могуч, что от звука его львы в лесах придут в трепет, у птиц опадут крылья, а кони и мулы лишатся копыт. Много храбрецов, много царевичей приходило сюда, в поисках этой воды, но счастье не улыбнулось ни одному из них. Теперь седьмой год на исходе. Настало время. Пойди и найди Гоша-булаг, сделай все, что я велел, только одну чашу наполни пеной и принеси мне.

Ровшан отправился, долго рыскал по скалам и, наконец, дошел до отвесной неприступной скалы, такой, что только богатырю под силу взобраться на нее. Обошел Ровшан скалу со всех сторон и не нашел места, где можно было бы за что-нибудь ухватиться. Снял он тогда с пояса аркан, закинул на скалу и, выбиваясь из сил, вскарабкался на нее. Смотрит, расстилается перед ним такой красоты цветник, что и словами не описать… Розы призывают роз, соловьи — соловьев. Словно кто-то семидесятью двумя перьями и семидесятью двумя красками нарисовал на вершине этой скалы сад-цветник. Посредине стоит старое развесистое дерево, а под ним Гоша-булаг блестит, точно журавлиное око и струясь, как слеза, превращает все вокруг в молочное озеро. Ровшан ждал — наступил вечер, он ждал еще — настала ночь. И вот, смотрит он, на востоке зажглась одна звезда, а на западе — другая. Звезды эти поднялись и столкнулись прямо над Гоша-булагом, и воды его забурлили и разлились. Белая пена поднялась в рост человека. Ровшан наполнил пеной полную чашу и вылил на себя, а другую выпил. Хотел наполнить в третий раз. Где там, какая пена? Вода в роднике спала и стала чистой и прозрачной. Ударил себя Ровшан по голове, по коленям. Но что поделаешь?.. Горько раскаиваясь, вернулся он с пустой чашей назад, рассказал отцу обо всем, что было.

Вздохнул Алы-киши и сказал:

— Исцеление моим очам было в этой пене. А ее-то достать и не удалось.

Если Ровшану и раньше было тяжко, то теперь он места не находил себе от горя. Бил он себя по голове, стеная и каясь, почему сначала выпил сам. Алы-киши сказал:

— Сын мой, слезами горю не поможешь. Что было, то было, а что было, то прошло. Верно, мне не суждено еще раз увидеть тебя. Пришло мне время умереть. Теперь слушай, что я хочу сказать тебе.

Ровшан сел около отца.

— Дитя мое, — начал Алы-киши. — Промчится месяц, пройдет год, и имя твое прославится по всему миру, от Востока до Запада. Пена, — что ты выпил, даст твоим рукам силу, получишь ты дар слагать песни, и голос твой обретет такую мощь, что перед ним труба самого Исрафила будет подобна жужжанию мухи. Беки, ханы, паши при одном имени твоем падут на колени. Пока ты будешь сидеть на спине Гырата и египетский меч будет у твоего пояса, а сам ты будешь жить в Ченлибеле, никто не сумеет одолеть тебя. Но только в этих краях есть знаменитый разбойник. Зовут его Дели-Гасан. Вот кого берегись. Ступай, отныне будешь ты зваться Кероглу.

Таково было завещание Алы-киши, который, как говорится, подарил свое дыхание лучшему из сыновей.

Похоронив отца около Гоша-булага, Кероглу с того дня остался жить в Ченлибеле.

 

КЕРОГЛУ И ДЕЛИ-ГАСАН

Как-то раз, оседлав Гырата, Кероглу выехал на дорогу, что вилась у подножья Ченлибеля. Видит, едет отряд всадников. Все с оружием. А впереди — молодец, такой молодец, что хоть весь свет отдай за него. Посмотришь ему в лицо, заглянешь в очи, сразу видно — настоящий игид. Увидел он Кероглу, кликнул свой отряд. Всадники тотчас окружили Кероглу. Тот остановился: посмотрим, мол, чем кончится дело. Удалец вздыбил коня и осадил его прямо перед Кероглу. Взглянул на него, взглянул на коня и спросил:

— Эй, послушай, ты что за человек? Что делаешь в этих краях?

— Да так, еду путем-дорогой, — отвечает ему Кероглу.

А игид так и впился глазами в Гырата:

— Где ты взял такого коня?

— Это конь мой, — ответил Кероглу.

— А ну-ка сойди с него, — сказал удалец, — конь этот мне больше подходит.

— Езжай своей дорогой, — посоветовал Кероглу. — Иначе тебе же будет худо.

Слова эти разгневали игида. Сердито натянул он поводья, так что конь под ним взвился на дыбы. Повернулся он к Кероглу и говорит:

— Видно, ты еще не знаешь меня? А если б знал, то прикусил бы язык. Я Дели-Гасан. Кто бы ни проехал по этой дороге, должен платить мне дань.

Кероглу догадался: да ведь это тот самый Дели-Гасан, о котором говорил ему отец.

Еще раз оглядел он молодого удальца и его коня, видит, Дели-Гасан и впрямь настоящий игид.

С того дня, как предал земле прах своего отца, Кероглу все искал этой встречи. Почему бы им не сдружиться и не быть заодно? — подумал он, но тут же решил, что это не так просто. Без боя тут не обойтись. Задумался он, как быть. А пока он думал свою думу, Дели-Гасан крикнул ему:

— Эй, ты, говорю тебе, слезай с коня! Или настал твой смертный час!

— Дели-Гасан, — спокойно ответил Кероглу, — не кричи, игид действует руками, а не языком.

— Послушай, кто ты таков, что так важничаешь передо мной? — спросил Дели-Гасан.

— Подожди, я тебе скажу кто я, — ответил Кероглу и натянул поводья. Конь его взвился так, что камни полетели из-под копыт и высоко пронеслись над головой Дели-Гасана. Окружившие было Кероглу всадники пришли в смятение. Перекинув саз, Кероглу крепко прижал его к груди и запел:

Салам, Эджема сын, [21] — коль бой начну Останется ристалище за мной. Прекрасен мой Гырат, я сам — герой! И конь, и меч блистающий — со мною, Силен в искусстве ратном, выйду в бой, Доволен небом данною судьбой. Во мне игида узнает любой, И горы в дымке тающей — со мною. Знай, что Ровшаном всяк меня зовет. Я Кероглу, и не страшусь невзгод, Здесь все мое и запад и восход — Весь этот край сияющий — со мною! Дели-Гасан поглядел сперва на Кероглу, потом на своих всадников и захохотал. Засмеялись и всадники. Кероглу вспыхнул от обиды. Хотел он обнажить свой меч и показать себя, но, прокляв про себя слепого шайтана, [22] снова взял он в руки саз и вот что спел:
Когда храбрец вступает в бой — Он понапрасну бушевать не должен. Того, что предначертано судьбой, Он в этом мире избегать не должен! Не испугаюсь, если враг жесток: Предателей наказывает бог. Коль ты игид — так дай себе зарок: Игид игида предавать не должен. Я, Кероглу, отважен и суров, — Пусть будет пятьдесят иль сто врагов, — Всем храбрым будет мой наказ таков: В бою рассудок потерять не должен!

Песнь Кероглу рассердила Дели-Гасана. Кликнув своих людей, он хотел обрушиться на Кероглу, но послушаем прежде, что тот спел ему:

Я так тебе скажу, Дели-Гасан: Клянусь, что схватки в этот день не будет! Иначе, словно лев, я разъярюсь. Клянусь, что схватки в этот день не будет. Игид и трус — не схожи с давних пор. Пусть недруг пропадет в ущельях гор. Судья найдется, чтоб решить наш спор, Клянусь, что схватки в этот день не будет. Меч обнажу и прегражу пути. Я Кероглу, отважней не найти. Нет ярости сейчас в моей груди — Клянусь, что схватки в этот день не будет!

Дели-Гасан подумал, что Кероглу испугался его и сказал, обернувшись к своим людям:

— Послушайте, я решил было, что это и в самом деле игид, Рустам-Зал. А оказалось, это пустомеля, болтун. Схватите его и за кичливость отберите у него коня, а самому всыпьте по заслугам и отпустите.

Видит Кероглу, без боя не обойтись. Обнажил свой меч и спел:

Не горячись, Дели-Гасан, — мечом Египетским ударю длинным я! Метнусь, как шестопер, [23] и грудь твою Разрежу на две половины я. Не может трус кичиться без конца И поносить игида-храбреца. Хоть на небо беги, но подлеца, Поймав, аркан на шею кину я. Зачем глядишь разгневанно и зло? Дрожишь, как лист, что ветром унесло? Тебе, чтобы ничто не помогло, И руки завяжу за спину я. Коль кликну клич — ты жалости не жди. Кровь, как вода, прольется на пути. И беков всех, и ханов — впереди. Гырата погоню в долину я. У Кероглу отважная судьба. Мне незнакомы ложь и похвальба. В Алеппо [24] потащив, тебя, раба, Продать на рынке не премину я!

Разгневался Дели-Гасан на Кероглу. Отъехав в сторону, приказал он своим людям схватить его.

Отряд Дели-Гасана двинулся было на Кероглу, но, поворотив коня, Кероглу, как разъяренный лев, ринулся вперед. На своем Гырате он мгновенно смял и опрокинул всадников. Многие погибли, а оставшиеся в живых разбежались.

Кероглу молнией подскакал к стоящему в стороне Дели-Гасану. Стал он перед ним, и послушаем, что спел:

И так уж Гырат покружился в бою. Коль есть смельчаки у тебя — пусть выходят. Пускай узнают они силу мою. Я кровью залью их, рубя, — пусть выходят. Султан или хан — не боюсь никого. Пусть выйдет, кичлив, — испытаю его. Мужи да не прячут лица своего. Пусть скачут, коней торопя, пусть выходят. Главу Кероглу не склонит пред врагом. Кто смел-тот стоит как гранит пред врагам. Победный мой клич раздается кругом: Останусь, врагов истребя, — пусть выходят!

Кероглу и Дели-Гасану пришлось сразиться. Обнажив мечи, они налетели друг на друга. Но что мечи! Взялись за палицы. Но что палицы! Схватились за пики. И пики не решили дела. Оба спешились и началась борьба врукопашную. Долго бились Дели-Гасан и Кероглу. То один, то другой наваливался со всей своей огромной силой. Наконец, Кероглу, издав свой боевой клич, схватил Дели-Гасана и ударил его оземь. Опершись коленом в грудь его, выхватил он свой меч.

Из груди Дели-Гасана вырвался тяжелый вздох.

Кероглу сказал:

— Что ты так тяжко вздыхаешь? Боишься каплю крови потерять?

— О, игид, я вздыхаю не от страха за свою жизнь. Я дал обет и теперь не смогу выполнить свою клятву.

— В чем же ты поклялся? — спросил Кероглу.

— Поклялся я побрататься с тем, кто одолеет меня, до самой смерти быть ему другом. Теперь ты победил меня, убьешь, и я не выполню своего обета.

Радостно все это было слышать Кероглу. Он поднялся, помог встать Дели-Гасану и трижды ударил его по спине.

Дели-Гасан прошел под мечом Кероглу и поклялся до самой смерти быть ему братом, служить верой к правдой.

— Удалой Кероглу, ровно семь лет, как я считал себя владыкой этих дорог. До сих пор никто и соломинки не мог положить поперек моего пути. За эти семь лет ни один купец, ни один караван не мог пройти здесь, не уплатив мне дани. Много накопил я богатств, золота, серебра, самоцветов, взятых мной у беков, ханов и купцов. По обычаю игидов, теперь все это — твое. Поедем, прими то, что принадлежит мне.

Не сразу поверил ему Кероглу. Сомнение взяло его: а вдруг Дели-Гасан готовит ему ловушку? Но потом, поразмыслив, он сказал самому себе: «Не беда, так будет лучше. Так я испытаю его. Если он смел и благороден, пусть докажет это теперь. Если же предатель, тоже покажет, каков он есть».

Сел он на Гырата и сказал Дели-Гасану:

— Садись на коня, поедем!

Впереди Дели-Гасан, следом Кероглу. Долго ли, коротко ли ехали они, наконец, подъехали к подножью крутой скалы. Там рос густой кустарник. Дели-Гасан пустил коня в кусты, Кероглу за ним. Не много успели они проехать, видят — впереди пещера. Дели-Гасан спешился и, взяв Гырата под уздцы, сказал:

— Приехали. Теперь сойди с коня.

Кероглу, снова пропустив Дели-Гасана вперед, вошел в пещеру. Видит, золота и серебра тут столько, точно собрали сюда сокровища семи падишахов. Он обошел всю пещеру и, взглянув на драгоценности, сказал Дели-Гасану:

— Пусть пока все это остается здесь. Сейчас это нам не нужно. Когда мы обживемся в Ченлибеле и соберем удальцов, вот тогда это понадобится нам.

Так и случилось.

С того дня к Кероглу начали со всех сторон стекаться удальцы, и вскоре Ченлибель стал их пристанищем.

 

КЕРОГЛУ В СТАМБУЛЕ

Далеко разнеслась слава о Кероглу. И всяк, кто не хотел больше терпеть гнет ханов и пашей, шел в Ченлибель, чтобы примкнуть к его отряду. Жизнь теперь в Ченлибеле текла совсем по-особенному. Только приходи и любуйся! Кто строил себе жилье, кто упражнялся в стрельбе из лука, кто джигитовал на коне, кто состязался на скачках. Бывало, что, когда лихие джигиты обнажали мечи, они словно огни вулкана озаряли Ченлибель и светили на все четыре стороны. Иногда случалось, что налетевшие тучи окутывали Ченлибель, и тогда гремел гром, сверкала молния, лил дождь. Поднимался такой вихрь, будто наступил конец света. Но вскоре ветер так же внезапно утихал, дождь переставал лить, туман рассеивался. Снова звенели голоса куропаток, небо прояснялось, становилось чистым, как зеркало. Старуха-бабушка, перекинув свой пояс, украшала небо семью цветами.

В Ченлибеле были свои законы и обычаи. Когда наступали часы работы — все работали, в воинский час — упражнялись в воинских занятиях, а когда приходило время забав и развлечений — развлекались, кто как мог. Удальцы несли охрану вокруг горы.

Быстро разнеслась слава о Кероглу, не было такого места на земле, где бы не знали о нем. Не было такого хана или паши, у кого при имени Кероглу не пробегала бы дрожь по спине. Не было такого игида, такого удальца, сердце которого не забилось бы сильнее при имени Кероглу.

Слава о нем дошла и до Стамбула. В одной из стамбульских деревень жил юноша по имени Белли-Ахмед. У него только-только начинали пробиваться усы. Но в силе и мощи он не уступал Рустаму-пехлевану. Сам же он был добр и щедр.

Случись ему что-нибудь найти, он всегда был рад поделиться своей находкой. Его скромная суфра постоянно расстилалась для друзей и приятелей.

Белли-Ахмед был пленен славой Кероглу. Словно кто-то нашептывал ему: «Игид должен служить игиду». Белли-Ахмед долго думал, гадал и так и эдак, долго, как говорится, мерил, долго кроил и, наконец, как-то утром, потуже завязав свои чарыхи, отправился в путь-дорогу, в сторону Ченлибеля. Долго шел, ненадолго останавливался, недолго шел, надолго останавливался, и однажды в пятницу, дошел, наконец, до Стамбула. Только появился он на базаре, как слышит, глашатаи о чем-то кричат. Тотчас на базаре поднялась такая суматоха, началась такая суета, стал народ бежать туда-сюда, что только гляди. В мгновенье ока весь рынок опустел. Только Белли-Ахмед остался стоять, ошеломленный. Смотрит, какой-то хромой купец бежит, еле волоча ногу. Белли-Ахмед преградил ему дорогу:

— Послушай, что случилось с людьми? Куда все убежали?

Купец посмотрел на него снизу вверх и говорит:

— Да ты, племянничек, видно, нездешний?

— Нездешний, — ответил Белли-Ахмед. — Я только что вошел в город.

Купец, прихрамывая и волоча ногу, принялся рассказывать:

— Султан наш отправился в паломничество в Мекку. Каждую пятницу султанская дочь, Нигяр-ханум, ходит в мечеть. Как только ока выходит из дворца, глашатаи кричат, чтоб все расходились по домам. Султан повелел, чтоб ни один чужой мужчина не осмелился даже в сторону Нигяр-ханум посмотреть.

— Хорошо, — спросил Белли-Ахмед, — а почему все оставляют открытыми лавки?

— А это приказ дочери султана, — ответил купец. — Когда она идет через базар, все лавки должны быть открыты. Нигяр-ханум заходит и выбирает, что ей понравится, а потом прислужницы уже могут сторговаться о цене с купцами.

Торопливо закончив свой рассказ, купец побежал и скрылся с глаз. Голоса глашатаев слышались уже невдалеке. Белли-Ахмед не знал, что делать. Остаться тут — могут схватить, бежать, но куда? Где укрыться? Огляделся он вокруг, видит — неподалеку овощная лавка… Ну, будь, что будет, подумал он, и вошел в лавку. Притворил он дверь, а сам стал смотреть в щелку.

Много ли, мало ли времени прошло, наконец, показалось шествие. Прошли глашатаи, прошла стража и, когда прошли палачи, смотрит Белли-Ахмед и видит, — окруженная сорока стройными девушками, идет сама Нигяр-ханум — девица неописуемой красоты.

Дочь султана шла, заглядывая в лавки. Дойдя до той, в которой спрятался Белли-Ахмед, она вдруг остановилась и, обернувшись к девушкам, сказала:

— Что такое? Все лавки брошены на произвол. Богатые менялы оставили свое золото и драгоценности. На всем базаре не найдется ни одной запертой лавки, почему же закрыта эта овощная лавчонка? Это неспроста. Я должна заглянуть туда.

Сердце у Белли-Ахмеда так и оборвалось, вот-вот упадет к ногам. Но гордость не позволила ему склонить головы. Если сейчас дочь султана войдет и застанет его, аллах ведает, что случится. Что подумают о нем люди? Верно скажут, что он нарочно спрятался, чтобы взглянуть на дочь султана. Но дело сделано. Нигяр-ханум с девушками подходила к лавке. Белли-Ахмед решил было спрятаться под прилавок, но не захотел ронять своей чести. Встал он посреди лавки и начал ждать.

Прислужницы открыли двери. Нигяр-ханум вошла внутрь. Увидела, что посреди лавки стоит какой-то юноша и нахмурилась… Заметив это, Белли-Ахмед молча опустил голову.

— Узнайте, что за человек. Что он тут делает? — приказала Нигяр-ханум своим прислужницам. Девушки тотчас окружили Белли-Ахмеда и, подталкивая его, подвели к Нигяр-ханум.

— Скажи, кто ты? — спросила она, — что делаешь тут?

Белли-Ахмед ответил:

— Ханум, клянусь аллахом, я пришел из дальних мест и не знаю здешних обычаев. Я еще и часу не пробыл здесь. Шел я по базару и увидел, что вдруг все бросились бежать. Я не знал, что мне делать, куда пойти. Вот я и спрятался тут.

Видит Нигяр-ханум, что юноша и впрямь как будто не местный житель и не похож на плута. Ни разу не поднял он глаз и не взглянул на нее, а стоял с опущенной головой. Но чтобы проверить, что это за человек, Нигяр-ханум сказала:

— Ты лжешь. Ты нарочно спрятался тут, чтобы посмотреть на нас. Я сейчас же прикажу отдать тебя в руки палачей.

— Ханум, — проговорил Белли-Ахмед. — Не боюсь я твоих палачей. Пусть сама смерть мне в глаза глядит, лгать я не стану. Спрятался я тут за тем, чтоб подглядывать. Только, правду сказать, когда вы проходили, я смотрел в щелку.

Убедилась Нигяр-ханум, что он говорит правду, и сказала:

— Что ж, ты выглядишь честным человеком. И коли сказал правду, не бойся, наказывать тебя я не стану. Отвечай, кто ты, откуда и куда идешь?

— Ханум, я простой сельчанин, — ответил он. — Зовут меня Белли-Ахмедом. А шел я в Ченлибель.

Услышав про Ченлибель, Нигяр-ханум задумалась и еще больше нахмурилась.

— Ладно, Белли-Ахмед, — сказала она, — говорят, в Ченлибеле живет некий человек по имени Кероглу. Скажи, кто он?

Белли-Ахмед был сметливым парнем. Он умел ловить суть дела на лету и раскусил, что Нигяр-ханум не зря расспрашивает его. Знал Белли-Ахмед, что немало девушек вздыхает и сохнет по Кероглу. И теперь по первому же вопросу султанской дочки понял, что и она тоже томится по удальцу. Иначе зачем бы дочери султана расспрашивать о Кероглу? На душе у него тотчас полегчало, и, он ответил:

— Ханум, клянусь аллахом, пока я ничего не могу сказать тебе про Кероглу, я ведь его еще и не видал. Слава идет большая про его отвагу.

— Хорошо, — сказала Нигяр-ханум. — Коли ты не знаешь Кероглу, зачем идешь к нему в Ченлибель?

— Ханум, я уже сказал, пусть мне грозят тысячи смертей — лгать не стану. Хочешь, вели меня повесить, хочешь — изрубить, раз ты спросила, — я отвечу правду. Я хочу служить Кероглу.

Призадумалась Нигяр-ханум. Долго ль думала, недолго ль, наконец, взяла бумагу, написала на ней что-то, запечатала своей печатью, отдала Белли-Ахмеду.

— Раз ты идешь в Ченлибель, передай эту весточку Кероглу. Окажешь, от Нигяр-ханум — дочери султана.

Потом, нагнувшись, шепнула ему на ухо:

— Скажи, пусть прочтет. Если согласен, пускай сам приедет, а не то пусть пришлет через тебя ответ.

Белли-Ахмед склонился в знак покорности, спрятал письмо и, подняв голову, сказал:

— Ханум, а вдруг Кероглу не поверит, что письмо твоею ручкой написано. Говорят, он бывает упрям. Да ведь он еще не знает меня.

Сняв с руки золотой браслет, Нигяр-ханум протянула его Белли-Ахмеду. А в придачу дала пригоршню золотых, чтобы он купил себе коня и не шел пешком. Когда же Белли-Ахмед спрятал браслет и золото, Нигяр-ханум сказала:

— Крепко храни тайну. А узнает о ней кто-нибудь, считай себя мертвым. Будь у тебя тысяча жизней, на все найдутся палачи.

— Ханум, говорил я тебе, что смерти не боюсь. Будь спокойна. Или я совсем не берусь за дело, а коли уж взялся, — кончено! Недаром зовусь я Белли-Ахмедом. Скорее кровь моя потечет рекой, чем выведает кто у меня твою тайну.

Пусть теперь Нигяр-ханум возвращается домой со своими сорока стройными девушками. О ком же мне поведать вам, как не о Белли-Ахмеде.

Белли-Ахмед пошел прямо на конскую площадь. Купив оседланного коня, он вскочил на него и сказал: «Да хранит аллах моего господина!» и поскакал по дороге в Ченлибель.

Так, не отличая ночи от дня, а дня — от ночи, после долгого пути доехал он, наконец, до подножья Ченлибеля. Посмотрел он кругом, чтобы найти проход к горе, вдруг видит — со всех четырех сторон окружили его.

— Эй, чего это вы кольцом сошлись вокруг меня? Я не купец, чтоб взять с меня дань, и не паша, чтоб получить за меня выкуп. Я таков же, как и вы. Отведите меня к Кероглу. У меня к нему дело.

— Сперва скажи мне, какое у тебя дело, — заметил один из удальцов. — Если понадобится проведем тебя к нему. А может мы и сами ответим тебе.

— Если бы вы могли ответить мне, не стал бы я искать Кероглу. Мне надо видеть его самого.

Словом, удальцы — свое, Белли-Ахмед — свое.

В конце-концов увидели удальцы — нет, ничего не выпытают у упрямца. Повели его к Кероглу. Белли-Ахмед вручил ему весточку от Нигяр-ханум. Кероглу распечатал письмо и прочел, что писала султанская дочь.

Жизнь за тебя отдам я, Кероглу. Пленит меча блистание меня: Приди и увези, коль ты игид — Измучили стенания меня. На Ченлибеле доблестный герой, Перед врагом, как муж, стоишь горой! Верна я слову — буду век с тобой, — Нет в мире постояннее меня. Султана дочь — Нигяр — уже давно Презрела шаха с ханом заодно. Есть у меня желание одно: Зови своей желанною меня [31]

Только Кероглу прочитал письмо, тотчас же призвал он Дели-Мехтера и сказал:

— Оседлай Гырата, я должен ехать в Стамбул.

— Кероглу, где твой разум, что тебе делать в Стамбуле? — запротестовали воины. — Не знаешь разве, что паши жаждут твоей крови? Поедешь и пропадешь.

— Нет, — сказал Кероглу, — я должен ехать.

— Да скажи, наконец, — настаивали удальцы. — Почему ты должен ехать?

Кероглу прочел им письмо Нигяр. Выслушав его, Дели-Гасан повернулся к воинам и сказал:

— Разве может не ехать он после этакого письма? Такому молодцу, как наш Кероглу, как раз под пару будет такая розочка, как султанская дочь. Только, друг Кероглу, путь тебе предстоит трудный и опасный. Не езди один. Позволь и нам отправиться с тобой.

Тут Кероглу прижал к груди свой саз и сказал:

— Нет, Дели-Гасан!

К своей красавице, игид, Один поедет он, один. Чтоб враг был по заслугам бит, Один поедет он, один. И неприятеля сразит, И край враждебный разорит, И налетит, и сокрушит — Один поедет он, один. Он свой стальной надев доспех, Пройдет дорогу без помех. Храбрец, одолевая всех, Один поедет он, один. К Нигяр спешит он — не свернуть Его с пути-пылает грудь. В далекий путь, в далекий путь Один поедет он, один. Я, Кероглу, беру клинок, Чтобы султана, что жесток, Перед Гыратом гнать я смог — Один поеду я, один.

И снова повторил то, что пропел под звуки саза:

— Мои отважные удальцы, за Нигяр-ханум отправлюсь я один. Вы оставайтесь. Охраняйте Ченлибель.

Оказав это, Кероглу поднялся. Отвага его пришлась по нраву Белли-Ахмеду.

— Кероглу! — сказал он. — Поверь глазу моему — только ты достоин Нигяр-ханум. Жаль, если девушка эта достанется кому-нибудь другому.

На голос любимой скорей отзовись. Иди, Кероглу, спеши, Кероглу. За милую — тоже отдать бы мне жизнь! Иди, Кероглу, спеши, Кероглу! Тирме [33] у нее — небывалый цвет. Как райская птица — прекрасней нет. Исполнилось ей пятнадцать лет. Иди, Кероглу, спеши, Кероглу! Нигяр, как пери, это — имя ее. В дорогу бери это слово мое: Увидишь — не сможешь уйти без нее, Иди, Кероглу, спеши, Кероглу! Ахмед говорит: отказаться нельзя. Любою водой напиваться нельзя. И сразу во всем разобраться нельзя. Иди, Кероглу, спеши, Кероглу!

— Ну, я отправляюсь в путь, — сказал Кероглу Дели-Гасану: — Тебе поручаю заботу о молодцах. А Белли-Ахмеду придется побыть у вас до моего возвращения.

Покорно склонив голову, Дели-Гасан тотчас приказал взять Белли-Ахмеда под стражу, и двум воинам крепко-накрепко стеречь его. У Кероглу был такой обычай. Всякого вестника он не отпустит, пока не проверит сказанного. Если тот говорил правду, Кероглу награждал его и провожал с почетом. Если же тот замышлял зло и язык его был лжив, то дело решал египетский меч.

Только Кероглу успел отдать свои приказания Дели-Гасану, как Дели-Мехтер подвел Гырата. Кероглу подвесил к поясу меч, взял пику и, распрощавшись со своими удальцами, соколом взлетел на спину Гырата и пустился в путь.

Когда Гырат чувствовал, что поводья не натянуты, он летел, точно пущенная из лука стрела. Удальцы только-то и увидели, что пыль на дороге к Ченлибелю. Молнией несся окрыленный Гырат, перелетал через горы, мчался над долами. Другой бы такой путь и за неделю не осилил, а он уже на следующий день к вечеру подскакал к Стамбулу.

Кероглу постучался в двери первого же встретившегося ему на окраине домика. Ему открыла старушка.

— Послушай, мать, я из дальних стран, — обратился к ней Кероглу, — не приютишь ли ты меня на одну ночь?

— Почему бы нет? — отвечала старушка. — Пусть хоть смерть зайдет в дом, куда не заходят гости. Слезай, заходи!

Кероглу спешился. Провел Гырата на конюшню, а сам вошел в дом и сел в сторонке. Старуха принесла хлеба. Поев, Кероглу стал расспрашивать старуху про ее жизнь.

— Эх, — вздохнула она, — на всем свете у меня есть один-единственный сын, зеница моего ока. Он садовник в гранатовом саду дочери султана Нигяр-ханум.

Кероглу принял это за доброе предзнаменование. Казалось, счастье само свалилось к нему с неба. Говоря о том, о сем, он разузнал, что самого султана в Стамбуле нет: он отправился в паломничество в Мекку.

— Послушай, мать, — спросил он старуху, — а где же твой сын?

— Дочь нашего султана, Нигяр-ханум, — ответила, старуха, — каждый месяц с сорока своими красавицами-прислужницами отправляется гулять в гранатовый сад… Послезавтра как раз наступает срок. Она придет. Значит, сыну надо присмотреть, чтобы в саду все было в порядке.

Допоздна затянулась беседа Кероглу со старухой, но сколько они ни ждали, сын старухи так и не пришел. Наконец, она сказала:

— Дитя мое, он не пришел. Должно быть, переночует в саду. Дай-ка я постелю тебе постель, ложись себе и спи. Ты, верно, устал с дороги.

— Хорошо, — ответил Кероглу. — Хочешь постелить — стели!

Старуха начала стлать постель. Кероглу увидел: она стелет ему на почетном месте, а себе — у самого входа, и сказал:

— Не надо, мать. Постели лучше мне у дверей! Старуха призадумалась. Вспомнила она о том, как он расспрашивал о султане и его дочери. Посмотрела на богатырскую фигуру Кероглу и его невиданное оружие и испугалась:

— Ай, сынок! — сказала она. — Я человек старый, Беспокойный. Ночью частенько выхожу посмотреть, что делается во дворе…

— Не беда, — ответил Кероглу. — Можешь даже ходить по мне. Не бойся, ребер мне не переломаешь. Но если случится вдруг, что понадобится выйти мне, да задену я тебя ненароком, от тебя мокрое место останется.

Старухе возразить было нечего. Пришлось ей постелить Кероглу у дверей.

Не успел он лечь, как тут же уснул. От богатырского храпа его трясся весь домик. Старуха глаз не смогла сомкнуть.

Среди ночи Кероглу проснулся. Смотрит, старушка не спит.

— Послушай, мать, почему не спишь?

— Не знаю, сынок, не спится что-то.

— Может, ты боишься меня? — спросил Кероглу. Нет, сынок, не боюсь, — ответила она, — просто так…

Понял Кероглу, что старуха что-то не договаривает, и сказал:

— Мать, заклинаю тебя жизнью сына, скажи мне правду, почему ты не спишь?

Побоялась старушка накликать беду на своего единственного сына и сказала:

— Клянусь богом, сын мой, закралась мне в душу дума. Хочется мне узнать, кто ты таков. Совсем не похож ты на здешних людей.

— Ладно, мать, а кто я такой по-твоему? — спросил Кероглу.

— Эх, сынок, — ответила старуха, — смотрю я на тебя и не знаю, ей-богу. И сказать-то совестно… Может, ты Рустам-пехлеван…

Рассмеялся Кероглу и сказал: — Нет, мать, не угадала!

— Тогда, верно, Араб-Рейхан?

— Нет, опять не угадала.

Подумала старуха еще немного и говорит: — Тогда уж не Гизироглу ли Мустафабек?

— Нет, мать, и не он.

Старушка замялась немного, потом посмотрела на гостя:

— Не знаю тогда, сынок, клянусь аллахом… Послушай, а вдруг ты Кероглу?..

— Вот теперь угадала, — сказал он, усмехнувшись. Старуха не проронила ни звука. Кероглу раза два окликнул ее — нет, молчит. Наконец, встал, подошел к ней и что же видит старуха упала и лежит замертво. Попрыскал он ее водой и кое-как привел в чувство. Только пришла она в себя, поднялась и собралась было бежать, но Кероглу схватил ее за руку.

— Куда бежишь, мать? Что я людоед что ли, чего боишься меня?

— Как это чего боюсь? Я еще храбрая женщина. У другой бы при одном имени твоем лопнуло сердце. Паши бледнеют от страха, пехлеваны ищут мышиную норку, чтобы спрятаться, когда слышат твое имя. А я что? Всего-навсего минутку без памяти была, а ты говоришь, что я боюсь.

Кероглу засмеялся, успокоил старуху и потом сказал:

— Никому не открывай моей тайны. А не то… Если даже влезешь в глиняный горшок и поднимешься на седьмое небо или обратишься в рыбу и нырнешь на дно морское, тебя не минует моя рука.

— Упаси аллах! — ответила старуха. — Как это я открою твою тайну?! И через три месяца после твоего отъезда у меня сил не будет подняться с постели или вымолвить хоть слово.

Увидел Кероглу, что старуха и впрямь не на шутку испугалась его, и сказал:

— Послушай, мать, видно наслушались вы тут черной лжи про меня от пашей. Им-то и надлежит меня бояться. Их я и должен казнить. А ты чего боишься меня?

Долго еще говорил Кероглу. Рассказал старухе как обосновался в Ченлибеле со своими удальцами. И о том, почему такая вражда к пашам и ханам живет в его сердце. Шутил, смеялся и немного развеселил старуху. Потом снова улегся и заснул.

Но старушка не сомкнула глаз. Всякие мысли одолевали ее. Наконец, окликнула она Кероглу и спросила:

— Послушай, сынок, а ведь ты не сказал, зачем по жаловал сюда?

— Мать, скажи раньше, сумеешь ли ты сохранить тайну или нет?

— Первое, что тебе отвечу, — сказала старуха, — сохранить тайну дело нехитрое. А второе, что скажу тебе, — не понимаю я что ли, с кем мне придется сводить счеты? Не бойся, говори!

— Мать, скажу правду, — начал Кероглу, — дочь султана Нигяр прислала мне весточку, пишет, чтоб я приехал и увез ее. Вот я и приехал за ней.

— Ну, что тебе сказать? — проговорила старуха. — И впрямь Нигяр-ханум словно для тебя создана. Пусть, благословит вас аллах! Но как ты увезешь ее?

— Твой сын должен помочь мне, — ответил Кероглу.

— Да, без него вам не обойтись, — живо произнесла старуха.

— Почему бы ему не помочь? Если не тебе, так кому же поможет он? Даст бог, минует завтрашний день, а на другой прямо из гранатового сада…

Словом, проспали они эту ночь. Настало утро. Кероглу встал, накормил, напоил коня, почистил его, дал старухе денег, чтоб купила, что потребуется, и приготовила поесть. И еще велел ей позвать сына.

А сам вышел из дому и отправился к одному мастеру. Уплатив пригоршню золотых, заказал он султанскую именную печать и положил ее в карман.

Оттуда Кероглу направился к уличному писцу, славившемуся своим уменьем писать молитвы и заклинания. Тот нацепив очки на кончик носа, сидел поджидая заказчиков, Кероглу подошел к нему и сказал:

— Эфенди, есть у меня старуха-бабушка. Вот уже долгое время она лежит на смертном одре. Что только мы ни делаем, не дает ей аллах здоровья. Теперь мне указали на тебя. Говорят, ты пишешь чудодейственные молитвы. Пойдем, напиши одну для моей бабушки.

Эфенди поспешно поднялся на ноги. Захватив перо и чернильницу, пошел с Кероглу, как говорится, держась одной рукой за карман, а другой — за иман.

Шли они, шли и, наконец, дошли до дома старухи. Смотрит эфенди, носится по двору какая-то старуха и хлопот у нее по горло: готовит обед.

— Послушай, игид, ты говорил, что бабушка твоя больна, а она вон мечется то двору? — сказал он Кероглу.

Кероглу подошел к нему поближе:

— Эфенди, если тебе дорога жизнь, достань перо и бумагу и от имени султана напиши письмо его дочери Нигяр-ханум.

Тот покосился на Кероглу и ответил:

— Кто я и кто султан, о чем ты толкуешь? Схватил его Кероглу за руки и сказал:

— Эфенди, не заставляй меня напрасно проливать кровь. Вынь перо, бумагу и пиши!

— Душа моя, — ответил тот, — что же мне писать от имени султана его дочери? Как я могу знать?

— Что писать, скажу я. Ты приготовь бумагу и перо.

Видит тот, нет, от этого удальца легко не отделаешься.

Дрожащими руками вынул он клочок бумаги. Кероглу сказал:

— Напиши от имени падишаха его дочери Нигяр: «Человек, который вручит тебе это письмо, — мой чавуш. Принять его должно в моем дворце с таким же почетом и уважением, как бы это был я сам».

Эфенди, поглядывая исподлобья на Кероглу, написал письмо. Только принялся он поспешно запечатывать его, как Кероглу сказал:

— Подожди, дай я посмотрю, что ты там написал. Эфенди побледнел.

— Нет, я еще не кончил, — заикаясь пролепетал он. — Я некрасиво написал, с ошибками. Придется писать все сначала.

Прочел Кероглу и увидел, что эфенди написал: «Нигяр-ханум! Это разбойник, как только он придет, прикажи схватить его и повесить».

Кероглу гневно посмотрел на писца и сказал:

— Не думай, что я не знаю грамоты. А письмо должен написать ты, чтобы оно было написано вашим языком.

Эфенди в страхе порвал письмо, написал новое и протянул Кероглу. Тот посмотрел и увидел — теперь все написано так, как надо. Приложил к письму сделанную по его заказу султанскую печать и спрятал письмо в карман.

— Эфенди, — сказал он затем, — думал я, что ты добрый человек и собирался отблагодарить тебя. А приходится поступать по-иному. Теперь вижу — нельзя выпускать тебя отсюда. Уйдешь ты и все дело испортишь. А убивать тебя тоже не хочу. Жалею. Дел у меня тут на два дня. И придется тебе эти два дня оставаться здесь. Если не подымешь шум-гам, перед отъездом я награжу тебя за второе письмо, а если не будешь сидеть спокойно, тогда получишь сполна за первое письмо.

Сказав это, Кероглу втолкнул писца в конюшню, где стоял Гырат, запер дверь на замок и спрятал ключ.

Потом Кероглу пошел на базар и купил все, что нужно было, чтобы одеться чавушем. Переодевшись и взяв в руки четки, он направился ко дворцу султана.

Привратники, увидя в руке его письмо с печатью султана, склонились до земли. Ворота распахнулись настежь. И Кероглу, пройдя во двор, громко крикнул:

— Где Нигяр? Или она боится простудить ноги, если выйдет мне навстречу?

Все придворные от страха задрожали, как листья на дереве.

Пройдя через сорок дверей, Кероглу вошел в сад.

Нигяр-ханум, окруженная сорока девушками, сидела у окна и смотрела в сад. Увидев чавуша, она тотчас отправила одну из прислужниц узнать, в чем дело.

Прислужница подошла к Кероглу.

Завидев девушку, он закричал:

— Где Нигяр? Почему она не выходит мне навстречу? Не знает разве, что я послан самим султаном?

Прислужница провела его в покой и побежала известить Нигяр-ханум. Когда же та в окружении сорока красавиц вышла к нему, увидел Кероглу, что Белли-Ахмед говорил правду. Нигяр и впрямь была достойна стать его возлюбленной. Намекнул он, чтобы девушки вышли: ему, дескать, надо оказать ей нечто секретное.

Девушки вышли. Когда Кероглу и Нигяр-ханум остались наедине, снял он с себя и отбросил в сторону абу и чалму. Смотрит Нигяр и видит — чавуш превратился в красивого молодца. Кероглу прижал руки к груди и поклонился Нигяр-ханум. Нигяр-ханум не ответила на его поклон. Кероглу поклонился снова. И снова Нигяр-ханум не ответила на поклон и попыталась покинуть покои.

Взял Кероглу свой саз и послушаем, что спел:

Тобой непринятый привет Заставит горевать тебя. Я беден. У ашуга нет Казны, чтоб в жены взять тебя… По саду вешнему идешь — И юношей бросает в дрожь, Твой лик, с бумагой белой схож, — Перу не описать тебя. Пусть нет монет, чтоб раздавать, Богатства нет, чтоб разбросать — Одно осталось — силой взять И в Ченлибель умчать тебя. О, гор каких прохлада ты И плод какого сада ты, Нигяр, моя отрада ты — И должен мир узнать тебя!

Видит Нигяр-ханум, что перед нею ашуг и, должна быть, не зря все время поет о любви. Громко рассмеялась она и сказала:

— Ты, ашуг, а я дочь султана. Чем ты богат, чем славен, чтобы решиться сватать меня?

Кероглу ответил ей:

Вершины гор, высоких наших гор Темны бывают и ясны бывают. Будь вечно в деле. Помни, что дела С тобой и без тебя красны бывают. Мужчина, будь честнее, чем Пса, А девушка — прекрасней, чем Ниса, Хотя я знаю, у нее глаза Светлы бывают и черны бывают. Игид, что без коня, — уж не игид. Доспехи Кероглу — крепчайший щит, Пусть небогат, — будь родом чист. Игид с казной бывает, без казны бывает.

Слышит Нигяр-ханум, что он упоминает имя Кероглу. Видит, что золотой браслет, посланный ею с Белли-Ахмедом, украшает саз ашуга. И поняла — это Кероглу! Ее голубые глаза пытливо посмотрели на него. Говорят, любовь таится в очах. Взгляды их скрестились, сердца забились сильнее.

Кероглу подошел ближе и взял ее за руку.

— Что ты думаешь делать? — спросила Нигяр.

— Я приехал из Ченлибеля увезти тебя. О чем еще думать?

— Как же ты увезешь меня? — спросила Нигяр. — Кругом столько войска. А если даже увезешь, то куда?

Кероглу ответил ей:

Светлоокая Нигяр, тебя В горы Ченлибеля увезу. На Гырата усажу тебя И, как вихрь метели, увезу. Я тянусь к очам твоим, к бровям. Прегражу клинком я путь врагам, Жизнь отдам, а милой не отдам, И добьюсь я цели — увезу. Сокола ли коршун бросит в жар? Нас никто не разлучит с Нигяр. Силой отниму тебя у бар, Чтоб мешать не смели, — увезу. Я перед султаном не дрожу, Войско вышлет — войско отражу И для крови русло проложу, Чтоб валы кипели, — увезу. Кероглу отважен, как всегда. Пусть меня страшатся господа, Мы с Нигяр перелетим туда — Прямо к Ченлибелю, — увезу.

— Нет, здесь одного удальства мало, — сказала Нигяр. — Силою ничего не добьешься. Лучше, пока мои люди ничего не заметили, надень свою чалму, абу и уходи отсюда. Завтра я пойду на прогулку в гранатовый сад. Если сумеешь похитить, похищай меня оттуда.

Видит Кероглу — Нигяр рассуждает разумно. Вышел и отправился прямо в дом старухи. А там уже сын старухи пришел и ждет его. Поздоровавшись, они сели. Юноша спросил Кероглу, зачем он приехал. Кероглу осталось только взять саз; послушаем что он спел:

Юноша! Сейчас в пределы ваши За Нигяр я прибыл, за Нигяр, За моей красавицей османской — За Нигяр я прибыл, за Нигяр. Мы с Гыратом, как стрела, летели И врагов сметали, не жалели. Я Ровшан, я прибыл с Ченлибеля, За Нигяр я прибыл, за Нигяр. Кероглу, я жить в тиши смогу ли? Мы в бараний рог пашей согнули. Дочь султана я ищу в Стамбуле, За Нигяр я прибыл, за Нигяр.

— Послушай, игид, — сказал юноша, — как ты один сможешь увезти Нигяр-ханум, когда кругом османские войска?

— Ты пусти меня в сад, — отвечал Кероглу, — а как увезу, это дело мое.

Сначала юноша не решался. Не хотел давать слова. Но тут мать, с одной стороны, Кероглу — с другой, насели на него, и он согласился.

Ночь миновала. Наутро Кероглу поднялся с постели, накормил, напоил Гырата, сам поел, попил и когда все было готово вывел писца из конюшни и сказал:

— Эфенди, вчера ты хотел причинить мне зло. Но я отплачу тебе добром. Вижу, ты стар и немощен. Только знай: я — Кероглу!

Тут вся краска сбежала с лица эфенди. Он весь затрясся.

— Ладно, не трясись! — сказал Кероглу. — Бери эти золотые и трать на что вздумается. Но если узнаю, что ты открыл мою тайну, — горе тебе. А теперь иди.

Спрятав золото в карман, писец, поминутно оглядываясь, вышел за ворота. Выпроводив его, Кероглу сел на Гырата и вместе с молодым садовником отправился в гранатовый сад. Приехав туда, он сошел с коня, привязал его, а сам, усевшись под гранатовым деревом, стал ждать прихода Нигяр-ханум. Много ль время прошло, мало ли, видит Кероглу, идет Нигяр-ханум, а с нею сорок красавиц-девушек.

Кероглу спрятался за дерево!. Девушки прошли мимо. Ни одна не заметила его. Погуляли они немного, и Нигяр-ханум, оказав что устала, села под дерево. Разослала она девушек в разные стороны и осталась одна. Вышел Кероглу из своей засады и подошел к Нигяр-ханум. Поклонился ей и сказал:

— Нигяр-ханум, я готов!

— На чем же ты повезешь меня в Ченлибель? Разве не страшат тебя войска моего отца? Ведь им числа нет.

— Не тревожься, Нигяр-ханум, — ответил Кероглу, — только бы нам сесть на Гырата, а там нам уже ничего не страшно.

— Ты все твердишь о Гырате, — сказала Нигяр. — Что это за конь? Неужто он пронесет нас обоих сквозь такие преграды?

Послушаем, что ответил Кероглу:

На вершину горы, словно буря, взлетит, В трудный час мне опора — мой верный Гырат… Он за день одолеет двухмесячный путь, Он не требует шпоры, мой верный Гырат. Пыль дорог к облакам подымает мой конь, На врага он обрушится, словно огонь, Злобный недруг не в силах уйти от погони, Перескочит и горы мой верный Гырат. Поглядит Кероглу на лихого коня — Он летит на врага наподобье огня… Утром в яслях его не найдешь ячменя, Самый быстрый — все знают — мой верный                   Гырат.

— Как ты прославляешь своего Гырата, — сказала Нигяр-ханум. — Пойдем же посмотрим, что это за конь.

Кероглу подвел Нигяр к Гырату. Видит Нигяр, конь в самом деле чудесный. Отвязав его, Кероглу соколом взлетел ему на спину. Не успела Нигяр и глазом моргнуть, как Кероглу обхватил ее одной рукой, поднял и посадил позади себя. Конь взвился на дыбы и перелетел через каменную ограду.

— Постой, подожди, нельзя же так, давай подумаем, посоветуемся! — закричала Нигяр.

Но Кероглу уже мчался по дороге к Ченлибелю.

Оставим Кероглу с Нигяр-ханум, пусть себе мчатся на Гырате, а расскажем о брате султанской дочери.

У стамбульского султана был сын по имени Бурджу-Султан. Как только разнеслась весть, что Нигяр-ханум похищена, все всполошились. Бурджу-Султан вскочил на коня и поднял войска. Еще воины садились на лошадей, а уж Бурджу-Султан, раза два хлестнув своего коня, поскакал вперед.

Гырат, окрылившись, летел быстрее ветра. Мчались они, мчались и, наконец, добрались до зеленой лужайки. Хоть и богатырь Кероглу, да и тот устал, ведь за всю ночь глаз он не сомкнул. Да и тяжесть какая-то лежала у него на сердце, может быть, потому, что пришлось тайно увезти Нигяр-ханум. Остановил Гырата Кероглу и сошел с коня. Пустил его на траву, а сам с Нигяр-ханум пошел к роднику.

Пробовала уговорить его Нигяр. — Поедем, — говорит, а то догонят нас, тебя убьют, а меня вернут назад! Но Кероглу твердил свое:

— Не бойся, никто не сумеет догнать нас.

Видит Нигяр, что Кероглу не из тех, кто отступает от сказанного. Уселась она. Кероглу стреножил коня, пустил на зеленый луг и сказал:

— Нигяр-ханум, я сосну немного, а ты последи за конем. Как только заметишь, что он перестал щипать траву и беспокойно бьет копытом, знай, что враг уже близок. Тогда буди меня скорей.

Сказав это, Кероглу положил голову на колени голубоглазой Нигяр и уснул.

Прошло немного времени, смотрит Нигяр, Гырат бьет копытом так, что и не опишешь, и громко ржет.

Разбудила она Кероглу:

— Вставай, посмотри, что с конем.

— Не бойся, ничего, — сказал Кероглу. — Чует он врага.

Смотрят — вдали какой-то всадник мчится, точно молния.

Взглянула на него Нигяр и тотчас узнала:

— Это мой брат.

— Приедет, посмотрим, что он скажет, — отвечал Кероглу.

Поднялся он, уселся на коня, посадил Нигяр и стал ждать.

Бурджу-Султан подъехал. Увидал Нигяр на коне позади Кероглу и крикнул:

— Разбойник, отдай девушку!

— Султанский сынок, — ответил Кероглу, — не сердись, хочешь увезти сестру, увези, зачем же браниться? Так уж у нас вышло.

Услыхав это, Бурджу-Султан осмелел:

— Что значит, увези, так вышло… Увезти ее я увезу, только вместе с твоей головой.

— Вот и хорошо! — смеясь проговорил Кероглу. — Согласен! Но, султанский сынок, кажется, в спешке ты не подтянул подпругу. Поправь, потом сразимся, а то вдруг слетишь с коня — и Нигяр-ханум огорчится.

Нагнулся Бурджу-Султан, взглянуть на подпругу, а Кероглу тотчас схватил его за ворот. Как Бурджу-Султан ни пыжился, вырваться из его рук не мог.

— Эх, султанский сынок, — сказал Кероглу. — Захочу, ударю тебя оземь, и праху от тебя не останется. Но, видишь, я не делаю этого, отпускаю тебя, езжай с миром.

Освободившись из рук Кероглу, Бурджу-Султан поворотил коня и яростно напал на Кероглу. Тот в одна мгновенье заставил Гырата отскочить в сторону. Бурджу-Султан метнул в Кероглу копье. Подхватив копье на лету, Кероглу стащил с коня Бурджу-Султана и бросил наземь.

Видя, как обернулось дело, Нигяр сказала:

— Кероглу, вижу ты в большом гневе и правда на твоей стороне. Но ради меня пощади его. Он мой единственный брат.

Кероглу поднял Бурджу-Султана, обернулся к Нигяр и сказал:

На груди твоей раскрылись розы, Ты прекрасна, словно сад, Нигяр… Не пристало льву с лисой сражаться, Ведь со всех сторон глядят, Нигяр. Я кляну предателя папаху. Сам он в сети попадет со страху. Подхвачу тебя в седло я с маху. Увезу тебя к себе, Нигяр. Трус способен только на измену, Друг готов пробить за друга стену. Я рабов освобождал от плена И любому был как брат, Нигяр. Я приехал в этот край открыто, Чтоб топтали недруга копыта, Чтоб моя Нигяр была отбита, Не таюсь, как конокрад, Нигяр. Кероглу я. Выйду к злому стану И клинок египетский достану. Головы сносить врагам я стану — Здесь закон сраженья свят, Нигяр.

Потом он отпустил Бурджу-Султана и сказал:

— Ступай, ради Нигяр прощаю тебя. Но смотри встретишься еще раз на моем пути — убью.

Кероглу снова сел на Гырата и пустился с Нигяр-ханум в дорогу.

Бурджу-Султан не знал, куда податься. Вернуться назад, — стыдно, ехать вперед одному — страшно. Он подождал, пока не подоспело войско. И тогда, расхрабрившись, пустился догонять Кероглу.

Кероглу ехал не торопясь, обернулся и увидел вдали целую рать. Повернул он коня обратно, остановился и стал ждать. Видит Нигяр, что Кероглу решил принять бой и говорит:

— Кероглу, не следовало тебе похищать меня, а коли похитил, не мешкай, езжай дальше. У отца войск много, а ты один. Тебе с ними не справиться. Не вступай в бой!

— Как повезу я теперь тебя в Ченлибель? — ответил Кероглу.

— Потом скажут, что я хитростью выкрал дочь султана и привез. Должен я сразиться с ними.

Тут как раз и подошло войско султана. Кероглу, не снимая Нигяр-ханум со своего коня, обнажил египетский меч и ринулся на врага.

Оставим их тут сражаться, а пока расскажем об удальцах в Ченлибеле.

Долго ждал Дели-Гасан, видит, Кероглу не едет. Собрал он удальцов и сказал:

— Кероглу не вернулся. Может его схватили и мы останемся без атамана. Надо ехать за ним.

Оставив половину отряда с Дели-Мехтером в Ченлибеле, остальных Дели-Гасан взял с собой и отправился искать Кероглу. Ехали они, ехали и подоспели ко времени. Видят, Кероглу косит мечом направо и налево. Удальцы, издав свой боевой клич, бросились на султанскую рать. Бой разгорелся. Удальцы Кероглу окружили войско Бурджу-Султана. Кероглу окинул взглядом поле-битвы, взглянул на удальцов, повеселел, взял свой саз и послушаем, что он спел Нигяр-ханум:

Погляди вокруг, моя Нигяр, Видишь: удальцы мои пришли. Дочь султана и любовь моя, Видишь: удальцы мои пришли. Чтобы камнем падать с высоты, Затыкать пашам клинками, рты, Пополам врагам ломать хребты, — Видишь: удальцы мои пришли. Я за друга жизнь отдать могу, Он и сам не даст меня врагу. С дальних гор на помощь вожаку, Видишь: удальцы мои пришли. Щит в руке и булава в руке, Солнца луч играет на клинке. Пусть паши дрожат невдалеке, Видишь: удальцы мои пришли. Жизнь игида пролетит в бою, Бьется он в своем, в чужом краю. Кероглу, смотри на рать свою, Видишь: удальцы мои пришли.

Тут у игидов разгорелось сердце пуще прежнего. С одной стороны Кероглу, а с другой — его удальцы помчались на султанские войска, и павшие — пали, уцелевшие — бросились врассыпную.

Кероглу с Нигяр-ханум двинулся во главе отряда к Ченлибелю. Долго ли ехали, коротко ли, через горы и реки, холмы и овраги, доехали, наконец, до Ченлибеля.

Увидела Нигяр-ханум место, куда они приехали, — вершины высоких гор, покрытый густыми травами и цветами луг и спросила:

— Кероглу, это Ченлибель?

Послушаем, что ответил Кероглу Нигяр-ханум:

Пики гор подернуты туманом, Вот он — Ченлибель, мой Ченлибель. Здесь живут бесстрашные игиды, Вот он — Ченлибель, мой Ченлибель. Здесь купцов освобожу от денег, Здесь в ловушку попадет изменник И без глаз уйдет богатый пленник, Вот он — Ченлибель, мой Ченлибель. Пропасти, заснеженные горы — Удальцам надежная опора. Караван не ускользнет от взора. Вот он — Ченлибель, мой Ченлибель. Неприступный для любых султанов, Край орлов и кочевых туманов, Стан лихих, отважных пехлеванов, Вот он — Ченлибель, мой Ченлибель. Не пробраться вражескому строю Через все засады за горою. Лагерь Кероглу, гнездо героя, Вот он — Ченлибель, мой Ченлибель.

В Ченлибеле поднялась суета. Все удальцы, вооружившись и вскочив на коней, выехали навстречу. Кто стрелял из лука, кто джигитовал с мечом, кто с копьем. Склоны Ченлибеля превратились в ристалище. Нигяр-ханум сняли с коня, усадили на застланные ковром крытые носилки и подняли в Ченлибель.

И пошел тут пир: кто играл, кто танцевал, кто пел. — Кероглу и Нигяр усадили на почетное место среди пировавших. Разостлали суфры.

Всем было весело. Глаза и лица так и горели. Но счастливей всех был Белли-Ахмед. Словно витал он на седьмом небе.

Кто чем мог одарял его.

Подарки сыпались за подарками.

— Послушай, Кероглу, — сказала Нигяр-ханум, — почему бы и тебе не подарить что-нибудь Белли-Ахмеду?

— Я велел освободить его и принял в свой отряд, — чем не подарок? — сказал Кероглу. — А когда он покажет, что достоин называться ченлибельским удальцом, тогда получит награду от ме-ня. Я награждаю только игидов.

— Кероглу, — сказал Белли-Ахмед, — не страх и не голод привели меня сюда. Если бы я не был игидом, меня не звали бы Белли-Ахмедом. Наступит день, я получу подарок и от тебя.

— Хвала ему, — сказали на это все и снова пошли пировать.

Посмотрел Кероглу на Нигяр, посмотрел на своих удальцов и сердце его возрадовалось. Взял он свой трехструнный саз, прижал к груди и запел:

Отыскал в Стамбуле розу я чудесную, У меня желаний больше не осталось. К Ченлибелю мчался на своем Гырате я, У меня желаний больше не осталось. Подтяну подпругу — не спешу со шпорами, Гляну на Гырата — горы прянут в стороны, На врагов обрушусь — улетят, как вороны. У меня желаний больше не осталось. Кероглу, пирую в стане Ченлибеля я, Где найду красавицу — увезу в ущелия, Помогу соратникам всем добиться цели я. У меня желаний больше не осталось.

 

ПОХОД ДЕМИРЧИОГЛУ В ЧЕНЛИБЕЛЬ

День ото дня умножались ряды защитников Ченлибеля. Все больше приходило к Кероглу отважных молодцов. Дошло дело до того, что, когда Кероглу поднялся на врага, обнажились в миг семьсот семьдесят семь мечей. Кероглу разделил удальцов на отряды и над каждым поставил начальника. Среди них были прославленные игиды Дели-Гасан, Дели-Мехтер, Чопур-Сафар, Дели-Мехти, Алайпозан, Тыпдагыдан, Тохмагвуран, Геридонмаз, Танрытанымаз, Дильбильмез, Гюрджуоглу, Горхуганмаз, Белли-Ахмед и Исабала. Дойди дело до схватки, каждый из них не уступит и ста игидам.

Кероглу любил своих воинов и заботился о них. Им не приходилось дважды просить его о чем-нибудь.

Слава о привольной жизни удальцов Ченлибеля разнеслась далеко. Что ни день в Ченлибель приходили новые люди, чтобы честью и правдой послужить Кероглу. Да и сам он разузнавал о новых игидах, старался привлечь их в Ченлибель. Бывало, что пройдет неделя или две, сядет он на своего Гырата и поедет по окрестным селам и городам — не встретит ли верных людей.

Рассказывают, что как-то Кероглу в старой одежде гуртовщика, держал путь в Нахичевань. Объехал он город слева, потом справа и, наконец, остановил коня у самого базара, перед кузницей.

Увидев его, кузнец поспешно поднялся с места, разложил готовые подковы, чтоб тот мог выбрать. Понравилась Кероглу приветливость кузнеца. А надо вам сказать, что у Кероглу в каждом городе, в каждой деревушке были свои друзья. Захотел он подружить и с кузнецом, да сначала решил подшутить над ним. Будто рассматривая подковы, он одну за другой согнул их в руке и, вернув кузнецу, сказал:

— Дружище, что это за кривые, косые куски железа, давай подковы.

Кузнец посмотрел снизу вверх на покупателя и, не сказав ни слова, снял мерку с копыт Гырата. Выковал он четыре добротные подковы, и хотел подковать коня.

Никто, кроме Кероглу, не смог бы оторвать от земли копыта Гырата. Зная это, он, засучив рукава, сам приподнял сперва одну, потом другую ногу коня. Передние копыта его были подкованы, когда же черед дошел до задних, Гырат заупрямился. Как Кероглу ни старался, не мог приподнять ногу коня. Но оставим их тут возиться, с Гыратом и расскажем о сыне кузнеца.

У кузнеца был сын, совсем еще юный. Сызмальства мальчишки прозвали его Демирчиоглу.

Демирчиоглу рос не по дням, а по часам и стал высоченным, могучим пехлеваном. Кто видел его раз, тому хотелось взглянуть и в другой. Когда Кероглу подвел Гырата к кузнецу, Демирчиоглу был в кузнице. Смотрит, к отцу пришел заказчик, по одежде похож на гуртовщика, а лицом — чистый пехлеван.

Пришелся он по душе Демирчиоглу. Но когда Кероглу стал шутить, гнуть подковы и возвращать их, Демирчиоглу вспыхнул. Хотел было он встать и достойно, ответить ему, но, прокляв в душе слепого шайтана, сдержался и стал ждать, чем все это кончится.

А кузнец возился-возился с упрямым Гыратом и в конце концов поранил себе молотком палец.

Тут Демирчиоглу уже не мог больше сдержаться. Он был и сердит и рад, что Кероглу не в силах сладить с конем. Тихонько выйдя из кузницы, он крадучись подошел к ним и, оттолкнув Кероглу, сразу приподнял Гырата за обе задние ноги. Как конь ни бился, как ни старался вырваться из ручищ Демирчиоглу, не мог. Наконец, устав, он затих. Посмотрел Демирчиоглу снизу вверх на Кероглу и сказал:

— Эдакий здоровенный мужчина и не можешь приподнять ногу коню. Отец, иди, подкуй коня!

Посмотрел Кероглу на юношу, посмотрел на Гырата и не проронил ни слова. Однако сила Демирчиоглу поразила его.

Кузнец подковал коня. Кероглу опустил руку в карман и вынул деньги. Взял Демирчиоглу монеты и, оглядев их с обеих сторон, как прежде Кероглу подковы, смял в руке, словно воск, и вернул:

— Если даешь, давай настоящие деньги, на что нам, эти кривули, косули?

Взял Кероглу деньги, посмотрел, видит, в самом деле, так оно и есть. Снова вынул он из кармана пригоршню-монет и дал Демирчиоглу.

На этот раз Демирчиоглу, потерев монеты между пальцами, стер с них чеканку и, бросив Кероглу, сказал:

— Нам фальшивые деньги не нужны. Возьми, быть может, тебе они пригодятся.

Кероглу понял, что этот молодец задирает его. Не сказав ни слова, он отдал деньги самому кузнецу, сел на Гырата и поскакал. Ехал он и все думал, как заманить Демирчиоглу в Ченлибель и уговорить его примкнуть к игидам. Погруженный свои мысли, приехал он в Ченлибель. Удальцы вышли ему навстречу. Видят, Кероглу мрачен, точно какое горе свалилось ему на плечи. Но сколько они ни расспрашивали, Кероглу ничего не ответил им.

Оставим их теперь в Ченлибеле и расскажем о Демирчиоглу.

После того, как Кероглу ускакал на своем коне, кузнец сказал сыну:

— Эх, сынок, что ты наделал? Жили мы себе тихо, мирно, а теперь ты заварил кашу!

Но, отец, — ответил Демирчиоглу, — что я такое, сделал, какую заварил кашу? Он погнул наши подковы, а я его монеты. Пусть бы сидел спокойно. Что мы дети что ли? Чего ему тут бахвалиться?

— Дитя мое, — сказал кузнец, — знаешь ли, кто это? Это удалой Кероглу из Ченлибеля. Он приводит в страх и трепет самих пашей и беков. Я нарочно притворился, будто не узнал его.

— Ох, отец, почему ты сразу не сказал об этом, я сложил бы его пополам и смял своими коленями. Показал бы ему, что он за пехлеван.

Сколько кузнец ни убеждал: «Сын мой, брось и думать об этом, тебе с Кероглу не справиться», Демирчиоглу твердил свое:

— Нет, я должен проучить его… Твердят Кероглу! Кероглу! А я-то думаю, что это за человек, почему все так боятся его. Ах, жаль, что я не знал… Жаль! Видно ему еще не довелось встречаться с настоящими игидами. Видал, как он притих, когда я смял его денежки и вернул ему самому. От страха и слова вымолвить не посмел.

— Сынок, — сказал кузнец, — ты еще молод, просто не стал он связываться с тобой. Ты не гляди, что он такой. При одном его имени паши и ханы дрожат, как листья.

— Что ж, — ответил Демирчиоглу, — паши и ханы будут трястись. Где им взять мужества? А ты не слушай весь этот шум-гам! Кероглу! Кероглу! Видал, — он не мог справиться с какой-то клячей…

— Какая это кляча? Этого коня называют бешеным Гыратом удалого Кероглу. Да любой хан или паша отдаст за этого коня все свое состояние.

— Ладно, отец, — сказал Демирчиоглу, — дай мне неделю сроку, если за это время я не приведу тебе этого коня, то не буду достоин носить папаху.

Словом, сколько кузнец ни увещевал сына, ничего не вышло. В конце концов Демирчиоглу взял тайком от отца цепь от плуга, опоясался ею и пустился в Ченлибель. Долго ли шел он, коротко ли, шел через горы, леса и долы, наконец, дошел к ночи до Ченлибеля. Только поднялся он на гору, как на вершине столкнулся с Кероглу. А была уже, как сказано, темная ночь.

— Эй, кто там? — окликнул Кероглу. — Что ты делаешь здесь в такую позднюю пору?

— Какое тебе дело, кто я? — ответил Демирчиоглу. Кероглу тотчас узнал его по голосу. А сам, чтобы остаться неузнанным, изменил голос и сказал:

— Чего ты сердишься? Ведь я тебе ничего обидного не оказал, спросил только, кто ты и что тут делаешь?

— Я ищу Кероглу. У меня к нему дело.

— И я ищу его.

— А на что он тебе? — спросил Демирчиоглу.

— О, он причинил мне зло. Я пришел свести с ним счеты. Посмотрим на чьей стороне правда.

— И мне нужно закончить с ним свое дело, — промолвил Демирчиоглу. — Несколько дней тому назад он приходил подковать своего коня. Жаль, что я не знал его. Потом уж, когда он уехал, отец сказал, что это был Кероглу. Этой ночью я должен увести отсюда или его самого или его коня.

Хотел было Кероглу схватить его в охапку и отвести к удальцам, но подумал: «Дай-ка я еще разок испытаю его храбрость». И, снова изменив голос, он сказал:

— С самого вечера я тут. Все высмотрел, разузнал. Сейчас Кероглу нет, но конь его в конюшне.

— Пойдем, покажи мне эту конюшню, — предложил Демирчиоглу.

— Отлично, — ответил Кероглу. — Давай уведем Гырата. Где бы Кероглу ни был, а он все равно придет за конем. Тогда посмотрим, чью сторону возьмет аллах.

Сказав это, Кероглу повел за собой Демирчиоглу, и по кривым извилистым тропкам привел к конюшне. Смотрят, на дверях висит большой замок.

— Как же мы теперь будем ломать замок? — тихонько спросил Кероглу.

Демирчиоглу покосился на него:

— Выдумает тоже, что я открою для тебя тут кузницу? — Проговорив это, Демирчиоглу проворно вскарабкался на конюшню. Мгновенно проделал брешь в крыше, потом, сняв с себя цепь и отдав один конец Кероглу, сказал:

— Спустись в конюшню, продень цепь под грудь коня, а конец дай мне.

Кероглу молча спустился в конюшню. Продел цепь под грудь коня и конец передал Демирчиоглу. Тот приналег, понатужился, смотрит Кероглу, стреноженный Гырат поднялся в воздух.

— Эй, постой, — крикнул Кероглу, — я поправлю цепь!

Демирчиоглу слепка ослабил конец цепи. Кероглу обвязал цепью и Дурата. Демирчиоглу напрягся, и оба коня поднялись в воздух. Удивился Кероглу, что за чудовище, настоящий пехлеван! Если закрепить цепь, то поднимет он и гору.

Словом, Демирчиоглу поднял Гырата на крышу, сорвал и бросил путы с коня, и сказал Кероглу:

— Садись на круп коня.

Хотел было Демирчиоглу сам сесть на Гырата. Гырат оскалил зубы, двинулся на него и чуть было не оторвал ему голову. Кероглу бросился к коню. Увидев его, Гырат успокоился. Сдерживая коня, Кероглу сказал:

— Садись сначала ты, а потом сяду я.

У Гырата был такой нрав: кому Кероглу вручал поводья, того он слушался. Словом, оба сели на коня. Когда перевалили через гору и поехали по дороге, Кероглу спросил:

— Послушай, милый мой, как это говорится у нас, — если не предвидеть беду, добру не бывать. Вдруг Кероглу вернется, узнает, что мы увели Гырата, возьмет своих удальцов и погонится за нами, что мы тогда станем делать?

— Ну и что ж, пусть гонится, — отвечал Демирчиоглу. — Пускай гонится хоть со вчерашнего дня, с сегодняшним будет два. Этого-то я и хочу.

— И ты ничуть не боишься его? — спросил Кероглу.

— Я не боюсь ни его меча, ни его удальцов, — ответил Демирчиоглу. — Только слышал, что в бою он вдруг может клич кликнуть. Если что и испугает меня, так разве только его голосина.

— Ну, кричит он редко-редко. Зато сила в ручищах этого злодея здоровенная. Стоит ему схватить что-нибудь — кончено.

— Эх, пришел бы он сейчас сюда, я показал бы ему силищу его рук.

Кероглу промолчал. Проехали они еще немного. Кероглу видит, что Ченлибель остался далеко позади. Если они схватятся и поднимут тут шум, удальцы не услышат. Приложил он губы к уху Демирчиоглу и как крикнет! Демирчиоглу перекувырнулся и свалился прямо под ноги Гырата.

Кероглу соскочил с коня, крепко связал руки Демирчиоглу цепью. Кое-как Демирчиоглу пришел в себя, приподнялся, сел и спросил:

— Уж не ты ли сам Кероглу?

— Да, я самый, — ответил он.

— Хвала тебе! Достоин ты этого имени. Развяжи мне руки, пойдем. С нынешнего дня стану я тебе младшим братом.

— Нет, приятель, — ответил Кероглу. — Рук тебе развязывать я не стану. Развяжу, а ты вдруг задумаешь шалить. Встань, пойдем так.

— Будь спокоен, развяжи. Я ведь сказал, что с этого дня я тебе младший брат.

Кероглу не послушал его. Тогда Демирчиоглу сказал:

— Я человек прямой, коли дал слово, держу его. Или ты думаешь, если не снимешь цепи, сам не сумею?

Сказав это, Демирчиоглу глубоко вздохнул, понатужился разок, — цепь разорвалась на куски и упала наземь. Повернувшись к Кероглу, он промолвил:

— Кероглу, не поверил ты мне, не снял цепи. Но мое слово крепко. Куда прикажешь, туда и поедем. Теперь до конца жизни буду я с тобой. Только одно условие ставлю: коли мне захочется, съезжу в город, навещу отца с матерью.

— Вольному воля, — отвечал Кероглу. — Когда бы ни пожелал, можешь ехать.

Снова уселись оба на Гырата и поехали в Ченлибель. Собрались игиды, радушно встретили Демирчиоглу и устроили пир.

Видит Нигяр-ханум, что Демирчиоглу без пояса, с непокрытой головой, и опрашивает его:

— Игид, почему на тебе нет пояса?

— Клянусь аллахом, ханум, — отвечал он, — был у меня один-единственный поясок, Кероглу связал им мне руки, я рассердился, рванул — и он порвался.

Кероглу рассказал про то, как расправился богатырь с цепью. Все воздали хвалу мощи Демирчиоглу.

Рады были Кероглу и его удальцы, что среди них оказался такой богатырь.

Демирчиоглу всегда был верен своему слову. Подружившись с удальцами, стал он Кероглу верным помощником и опорой.

 

ЭРЗЕРУМСКИЙ ПОХОД КЕРОГЛУ

У эрзерумского Джефер-паши был ашуг по имени Джунун. Он был искуснейшим певцом и много повидал на своем веку. Немало хвастливых ашугов победил он на ашугских состязаниях, отобрав у них сазы. Немало юношей обучил он ашугскому искусству и подарил им сазы.

Перед дворцом Джефер-паши были две площади. Одна — для пехлеванов, другая — для ашугов. Пехлеванская площадь всегда оставалась за Гара-пехлеваном, ашугская — за Джунуном. В дни празднеств по приказу Джефер-паши украшались обе площади. Стекавшиеся из дальних и ближних мест пехлеваны и ашуги испытывали тут свою силу и уменье. Джефер-паша завел такой обычай: побежденный платил сто туманов, победитель получал столько же.

Подумать только! Сколько лет прошло и не было случая, чтобы кто-нибудь победил Гара-пехлевана и ашуга Джунуна. И сколько спин и ребер переломал Гара-пехлеван на поединках богатырей, столько же ашугов заставил Джунун сомкнуть уста, отобрав у них сазы.

Давно уже хотелось Джунуну отправиться в Ченлибель повидать Кероглу, но боялся Джефер-паши, так как он враждовал с Кероглу. Кероглу не раз нападал на его караваны. А узнав, что Кероглу увез в Ченлибель султанскую дочь Нигяр-ханум, вконец обозлился Джефер-паша. От страха и злобы он целые ночи не смыкал глаз. А тут еще султан разослал всем пашам и военачальникам фирман, посулив тому, кто привезет Кероглу или его голову, все земные богатства. Прочитав фирман султана, Джефер-паша все раздумывал, как быть, что бы такое придумать, чтобы погубить Кероглу — ведь этот злодей, сын злодея, дошел в своей дерзости до того, что из самой пуповины Стамбула похитил дочь султана. Еще не-много — и никто не сможет устоять перед ним.

После долгих раздумий и сомнений Джефер-паша написал султану такое письмо:

«Быть мне твоей жертвой! Привезти голову Кероглу не под силу ни одному паше. Если хочешь погубить Кероглу, прикажи всем пашам сразу на него двинуться. Только так можно избавиться от него. Ведь у него уже семь тысяч семьсот семьдесят семь удальцов, и каждый из них равен целой рати».

Вручив письмо гонцу, Джефер-паша отправил его к султану, а сам начал готовиться к походу. Он был уверен, что, получив письмо, султан повелит всем пойти на Кероглу, а его, Джефер-пашу, назначит главой похода Джефер-паша созвал всех пехлеванов и военачальников. Сказал он им о султанском фирмане и прочел свое письмо. Все в один голос воздали ему хвалу.

Тут же был и ашуг Джунун. Он сидел в стороне и все слышал. Когда люди разошлись, Джунун тоже поднялся и с соизволения паши удалился. Шел он и думал:

— Как же так, я — ашуг Джунун обошел весь свет, не осталось места на земле, где бы я не бывал, нет человека, которого бы я не видал, и только в Ченлибеле у Кероглу мне не довелось быть.

С этими мыслями Джунун встретил утро. Едва занялась заря, он встал, перекинул через плечо свой саз, взял палку и пустился в путь-дорогу. Недолго шел, надолго останавливался, долго шел, ненадолго останавливался, несся ветром, делал привалы у родников и, наконец, дошел до Ченлибеля.

Удальцы сказали Кероглу, что пришел Джунун, ашуг эрзерумского Джефер-паши.

Кероглу встал и вышел ему навстречу, взял его под руки и почтительно провел в свои покои. После взаимных приветствий была разослана суфра. Кероглу устроил ашугу Джунуну такую радушную встречу, какой еще никто не видывал.

Джунун гостил ровно пятнадцать дней. Ел, пил, играл, пел, пировал с удальцами. На шестнадцатый день он сказал Кероглу:

— Удалой Кероглу, пятнадцать дней я доставлял тебе хлопоты, позволь теперь мне уехать.

— Ашуг Джунун, лучше не уезжай! — ответил Кероглу. — Оставайся тут, будь нашим другом.

— Кероглу, — молвил Джунун, — я много слышал о тебе. Кто хулил тебя, а кто хвалил. Но что я видел, то видел! Остаться у тебя лучше, чем возвратиться обратно. Но на этот раз остаться я не моту. Я ашуг. А у ашугов не водится забывать тех, чей хлеб-соль они ели. Я ел хлеб-соль другого человека. Если бы даже я и решил перейти к тебе, мне прежде надо просить его отпустить меня.

— Как хочешь, ашуг, — сказал Кероглу. — Если идешь — иди. Но не надейся на пашей и ханов. И мой отец положил свою жизнь и здоровье на службе у Гасан-хана, а под конец получил награду — хан приказал выколоть ему глаза. Раз ты решил вернуться — вернись, но если Джефер-паша станет притеснять тебя за то, что ты ходил к нам, возвращайся сюда.

Ашуг Джунун поблагодарил Кероглу. А когда, распрощавшись с удальцами и Нигяр-ханум, он хотел пуститься в дорогу, Дели-Мехтер подвел ему оседланного коня. Джунун не хотел сесть на него.

— Садись, ашуг! — сказал Кероглу. — Этого коня дарит тебе Нигяр-ханум, а к седлу привязан кошелек со ста золотыми, это твоему семейству.

Дели-Гасан придержал поводья, Демирчиоглу поднял и посадил ашуга в седло. Джунун поблагодарил Нигяр-ханум и поехал в Эрзерум.

Пусть ашуг Джунун едет в Эрзерум, а я расскажу вам о Телли-ханум.

Телли-ханум приходилась сестрой Джефер-паше. Была она стройна, красива и храбрости необычной. Рассказывают, что Джефер-паша построил дворец в саду, окружил его сорока стенами, и держал там свою сестру. Птица, и та не могла бы вылететь оттуда. Не сладко было здесь Телли-ханум, но не смела она перечить брату.

Как-то раз, когда она сидела дома, вдруг, запыхавшись, вбежала одна из прислужниц:

— Ханум, что сидишь? Приехал ашуг Джунун из Ченлибеля от отважного Кероглу. Говорят, привез гнедого коня и кошелек с золотом.

— Иди, позови его, — приказала Телли-ханум. — Пусть расскажет нам о Кероглу, посмотрим, что это за человек. Но так приведи, чтобы ни одна душа не узнала об этом. А то брат мой услышит, и нам несдобровать.

Прислужница только и ждала этого приказания. Не успела Телли-ханум договорить, как она уже была за дверью. Не прошло и часу, как она привела ашуга Джунуна к Телли-ханум.

Ашугу Джунуну никогда не приходилось встречать Телли-ханум. Вошел он во дворец и видит, клянусь аллахом, девицу небывалой красоты! О таких красавицах говорят, что она солнце красой своей затмевает, луне приказывает — не показывайся, покажусь я. Ашуг Джунун поклонился и сел в сторонке.

— Ашуг, — сказала Телли-ханум, — говорят, ты был в Ченлибеле, правда ли это?

— Да, ханум, правда, — ответил Джунун.

— А видел Кероглу?

— Видел. И пятнадцать дней прогостил у него.

— Ну, расскажи, что он за человек, — сказала Телли-ханум. — Столько говорят о нем, стоит он того или нет?

Красота Телли-ханум до того пленила ашуга Джунуна, что он взял саз и сказал:

— Телли-ханум, я сложил одну песенку, разреши, сначала я спою тебе ее, а потом буду петь о Кероглу.

Телли-ханум ответила:

— Хорошо, ашуг, пой!

Послушаем, что спел в ответ ашуг Джунун:

Красавиц много видел я в меджлисах, Но ей одной такая стать к лицу. Те рядятся и красятся не в меру, Но соколом одну назвать к лицу. Речами покорит и попугая, [55] А ногти у нее горят, сверкая, А косы с шелком сходны ниспадая, Ей этот шелковый наряд к лицу. Джунун поет: пройти моря рискуя, Гнать иноходца в непогодь лихую, Газель такую — дивную такую Отважному игиду взять к лицу.

Телли-ханум поняла, что Джунун намекает на Кероглу, и сказала:

— Послушай, что это за отважный удалец, которому бы вздумалось придти охотиться за мной.

Послушайте, что ответил Джунун Телли-ханум:

Живет в высокогорном Ченлибеле Бесстрашный в ратном деле Кероглу. Клинок вкруг стана — словно ожерелье, Всегда кумач на теле Кероглу. Лишь кликнет клич — и ханов страхом свяжет, У седел головы повиснут вражьи. Для пира режет семьдесят барашков, Раз гости кругом сели, Кероглу. Есть пика у него с двумя зубцами, Как выйдет в бой — сжигает, словно пламя. Трепещут шахи заодно с пашами, Когда стремится к цели Кероглу. Когда б Джунун не заглянул в палаты, Его б огнем любовным не зажгла ты. Он сдвинет горы, чтоб узнать усладу С тобою в Ченлибеле, Кероглу.

Оставим их тут петь и слушать, а расскажу-ка я вам о Джефер-паше.

Весть о возвращении ашуга Джунуна разнеслась быстро. Не успели бы вы выпить и глотка воды, как она уже облетела весь Эрзерум. По городу пошли такие слухи, что не приведи аллах. Кто говорил, что Кероглу подарил ашугу Джунуну коня, кто говорил — золото, кто говорил — подарил деревню, а кто уверял, что Кероглу сделал Джунуна эрзерумским пашой. Новость эта дошла и до Джефер-паши. Взбеленился тот и тут же послал двух своих людей привести к нему ашуга Джунуна. Посланцы бросились и туда, и сюда, но нигде не могли найти Джунуна. Перевернули они весь город и, наконец, расспрашивая тут, расспрашивая там, разузнали, что ашуг Джунун у Телли-ханум. Пришли они и рассказали об этом Джефер-паше. Паша чуть не лопнул от злости, поднялся с места и отправился во дворец Телли-ханум.

Пришел он как раз в то самое время, когда ашуг Джунун рассказывал о Кероглу. Джефер-паша, сдержав свой гнев, спросил:

— Ашуг, где ты был? Где пропадал эти две недели?

Отвесив поклон, Джунун сказал:

— Да продлит аллах жизнь паши, я был в Ченлибеле.

— Рассказывай, что ты там видел? Что слышал? Удалось тебе видеть самого Кероглу?

— Удалось, да будет долговечной жизнь паши, — ответил ашуг Джунун. — Все эти две недели я гостил у него. Кероглу пришелся мне по душе.

— Объясни, чем он пришелся тебе по душе? — спросил Джефер-паша.

— Да будет долговечной жизнь паши, — отвечал Джунун. — Предстал Кероглу передо мной таким, что если примусь рассказывать о нем, у меня запылают уста. Разреши я поведаю об этом в песне.

— Поведай, поведай в песне, — сказал паша. Взял ашуг Джунун свой саз и запел:

Верхом на Гырате, среди делибашей [56] Летит со скалы на скалу Кероглу. От клича свергаются головы вражьи, Их все приторочит к седлу Кероглу. Смотрите: как в битву храбрец выступает, Так с туловищ вражеских главы слетают. Да разве стервятник с орлом совладает? И вправду, подобен орлу Кероглу. Ни разу еще не бежал он от брани. Я видел пустыни во вражеском стане. Он — лев, и Джунун воспевать не устанет, А львы не таятся в углу, Кероглу.

— Ашуг, — сказал паша, — значит Кероглу очень полюбился тебе?

— Да, мой паша, — ответил Джунун, — ибо он отважен и мужествен. А ашугам больше всего по сердцу мужество и отвага.

Джефер — паша поднялся.

— Через несколько дней этот храбрец будет болтаться на виселице, но мне не хочется разлучать тебя с ним.

И приказал своим людям:

— Взять его и бросить в темницу. Завтра повесить. А с сестрой поговорим после.

Джефер-паша вышел. Ашуга Джунуна схватили и связали. Хотела было Телли-ханум вступиться за него, но Джунун сказал:

— Нет, Телли-ханум, не вмешивайся. Это мне наказание, и я должен принять его. Кероглу предупреждал меня, что Джефер-паша так и поступит. Я не послушался его. Недаром наши деды говорили: не послушаешься старших и заплачешь.

И ашуг Джунун пошел впереди стражников.

Телли-ханум прекрасно знала, что за птица ее брат: он, как говорится, собственный плевок не вылижет — как оказал, так и будет. Вот почему, не проронив ни слова, она стала ждать наступления ночи. Когда все уснули, шум и голоса умолкли, на улице не стало видно прохожих, она поднялась, переоделась пехлеваном, взяла меч, копье, палицу. Потом позвала прислужницу, приказала ей лечь в свою постель, а сама вышла за ворота и пустилась в дорогу. Так, пробираясь, где переулком, где закоулком, дошла она до темницы. Смотрит, у ворот два стражника. Заметив ее, один из них крикнул:

— Эй, кто там? Стой!

— Подойди и я скажу тебе, кто я! — ответила Телли-ханум.

Только было стражник подошел, как Телли-ханум ударом палицы по голове повергла его наземь. Второй стражник хотел поднять тревогу, но Телли-ханум, не дав ему опомниться, подскочила и крикнула:

— Я Кероглу, только пикни — и ты пропал. Отвечай, где ашуг Джунун?

Стражник пал ей в ноги и стал молить:

— Пожалей меня, господин мой Кероглу, у меня куча детей, ашуг вот тут, в темнице. Приказывай!

— Встань, отопри двери и приведи его сюда, — сказала Телли-ханум.

Поднялся стражник, открыл двери темницы и окликнул Джунуна.

Когда ашуг Джунун вышел, Телли-ханум сказала стражнику:

— Я увожу ашуга Джунуна в Ченлибель. Только знай — в городе остаются мои люди. Передай паше, если услышу, что он хоть словечком обидел Телли-ханум, пусть пеняет на себя, я тут камня на камне не оставлю. И помни, если поднимешь тревогу до утра, считай себя покойником.

Сказав это, Телли-ханум повела за собой Джунуна. Снова, где переулком, где закоулком, привела она его в свой дворец. Видит ашуг Джунун, спасла его сама Телли-ханум, и удивился ее отваге.

— Ашуг Джунун, — сказала Телли-ханум, — ты пробудешь тут несколько дней. Когда уляжется тревога, затихнут всякие толки, я пошлю тебя в Ченлибель, к Кероглу, а пока иди сюда.

Телли-ханум повела Джунуна в подвал, что находился прямо под ее спальней.

Оставим ашуга Джунуна в подвале, Телли-ханум — в ее покоях, а пока расскажу я вам о стражнике.

Как только рассвело, стражник стал рвать на себе волосы и побежал к Джефер-паше:

— Чего сидите? Ночью Кероглу напал на нас, взломал двери подземелья, освободил ашуга Джунуна и увел. А мне сказал, что если Джефер-паша хоть одним словом обидит Телли-ханум, он придет, разрушит наш город и на месте его посеет репу.

По приказу Джефер-паши воины сели на коней. Но где им было найти Кероглу? Если у Джефер-паши до тех пор была одна беда, стало их сто. От страха ему подвело живот. Что если вдруг до приказа падишаха я прибытия пашей Кероглу пойдет на Эрзерум? Что тогда делать?

Оставим теперь Джефер-пашу в страхе, сомнениях и с коликами в животе, посмотрим, что стало с ашугом Джунуном.

Прошло несколько дней, толки и пересуды улеглись, и как-то ночью прислужница пришла к ашугу Джунуну:

— Пойдем, Телли-ханум зовет тебя.

Ашуг Джунун поднялся. Прислужница и за ней он, пробравшись сквозь густой сад, подошли к воротам. Смотрит ашуг Джунун, Телли-ханум ждет его и опять в одежде пехлевана. Джунун отвесил поклон.

— Ашуг Джунун, — сказала Телли-ханум, — сейчас не время для разговоров, садись на копя.

Прислужница подвела ашугу коня. Усадив его в седло, Телли-ханум сказала:

— Передашь от меня привет удалому Кероглу. Скажешь, чтобы после этого, распевая про свои дела, пусть пять раз о себе скажет, да хоть раз упомянет и о нас.

Телли-ханум хлестнула коня.

Прохладной лунной ночью окрыленный конь летел, как вихрь. Долго ли ехал, коротко ли, через леса и горы, через овраги и долы, только, проделав трехдневный путь в один день, привез он ашуга Джунуна в Ченлибель.

Кероглу стоял на скале Аггая, у самой дороги и оглядывал окрестности. Смотрит, вдали какой-то всадник несется стрелою. Обернулся он к удальцам и сказал:

— Всадник этот спешит в Ченлибель! Дели-Гасан пристально всмотрелся:

— Кероглу, это эрзерумский ашуг Джунун.

— Я знал, что он вернется, — проговорил Кероглу, — не мешкай, возьми удальцов и выезжай ему навстречу!

Короче говоря, ашуга Джунуна привели к Кероглу. — Какими судьбами, ашуг Джунун? — спросил тот.

— Лучше не спрашивай! — отвечал ашуг Джунун. — Много стран объездил я, многих людей перевидал. Много песен и сказок слыхал из уст знатоков-певцов, но таких слов, что сказал мне ты, я не слыхивал. Как говорил ты, так и сталось. Джефер-паша бросил меня в темницу и хотел вздернуть на виселицу.

— Кто же спас тебя?

— Кероглу, — ответил Джунун. Игиды удивились.

— Какой Кероглу, ашуг? — спросил Кероглу. — Откуда он взялся?

Ашуг Джунун рассказал все, как было. Удальцы в один голос воздали хвалу мужеству и отваге Телли-ханум.

— Ашуг, Телли-ханум смела и отважна, а какова она собой? — спросила Нигяр-ханум, — хороша ли хоть? Или и лицом походит на Кероглу?

— Нигяр-ханум, — отвечал ашуг Джунун, — красоты Телли-ханум словами не передать. Если разрешишь, спою под саз.

Все удальцы разом закричали:

— Ашуг, спой!

Джунун прижал к груди свой саз и начал:

Однажды я шел меж домов Эрзерума, — В оконце меня увидала Телли. Служанку послала, в пути задержала. В палаты ашуга зазвала Телли. Она светлоглаза, она белогруда, Подобная нежность — не знаю, откуда, Точеная шея и щеки как чудо, Покой у ашуга отняла Телли. Нет в песне Джунуна неправды ни слова, Прославлю пери эту снова и снова. Я о Кероглу рассказал ей суровом — И эти слова повторяла Телли.

Когда Джунун кончил петь, то опустил голову на грудь, как будто какая-то тяжесть придавила его.

— Ашуг, что с тобой? — спросил Кероглу.

— Кероглу, — ответил он, как бы очнувшись от сна, — оказывается, никудышный я человек. Сам спасся, а девушку оставил в руках того неотвязного шайтана.

— О ком ты говоришь?

— О Джефер-паше. Он не оставит ее в живых. Джунун рассказал обо всем, что было ему известно, Кероглу задумался, задумались и удальцы.

— Кероглу, — сказала Нигяр-ханум, — ни о чем я тебя никогда не просила. Теперь попрошу об одном. Исполни мою просьбу.

Дели-Гасан, опередив Кероглу, оказал:

— Нигяр-ханум, что ты говоришь! Кто посмеет не исполнить твоей просьбы. Ты только скажи, а мы от всего сердца сделаем все, что пожелаешь.

— Тогда освободите Телли-ханум из когтей Джефер-паши, — ответила Нигяр-ханум, — и привезите ее в Ченлибель мне в подруги.

Все удальцы в один голос воздали хвалу словам Нигяр-ханум.

— Нигяр-ханум, я и сам думаю о том же, — сказал Кероглу. — Такую отважную девушку нельзя оставлять там. Рано или поздно Джефер-паша выдаст ее замуж за такого же пашу, как он сам, да погубит ее. Нужно взять ее в Ченлибель.

Кликнул клич Кероглу, и собрались все удальцы. Поведав им обо всем, ой прижал саз к груди и запел:

Удальцы вы мои, я скажу наперед: Мы сегодня решиться должны. В Эрзеруме нам девушка весть подает, — От всего отрешиться должны. Выходите на бой, выходите на бой, Пусть паши и султаны дрожат пред судьбой. Мы согнем их, погоним толпой пред собой. Мы лететь словно птицы должны. С Ченлибеля мы вниз устремим свой поток, Будет скручен паша, как бы ни был жесток. Кероглу не наденет девичий платок. Словно тигры мы биться должны.

Протянув руку, Кероглу наполнил кубок, потом обратился к удальцам:

— Хорошо, скажите, кто осушит этот кубок и отправится за Телли-ханум?

Со всех сторон раздалось:

— Я, я…

— Дело это, — сказал Кероглу, — необычное. За Телли-ханум должен отправиться тот, кто сам был бы сильнее и храбрее ее.

Поднялся Дели-Гасан.

— Кероглу, позволь, я поеду за Телли-ханум.

— Нет, Дели-Гасан, — ответил Кероглу, — отпустить тебя далеко от Ченлибеля не могу. Кто знает, вдруг и мне надо будет уехать. Кто же тогда останется в Ченлибеле за меня?

Встал Демирчиоглу, взял у Кероглу кубок, осушил до дна и спел:

Мечом я острым опояшусь. Позволь мне съездить в Эрзерум. С любым врагом без страха встречусь. Позволь мне съездить в Эрзерум. Я различу повадки лисьи, Снесу им головы, как листья, Паду за друга без корысти. Позволь мне съездить в Эрзерум. Я Демирчиоглу, и всюду Стоять за честь игида буду. Я привезу Телли оттуда. Позволь мне съездить в Эрзерум.

Обратись весь в слух, Кероглу внимал словам Демирчиоглу. Когда же тот кончил свою песню, взял он саз и запел:

Как ветер, на горячем скакуне Скакал ли ты средь скал когда-нибудь? Один как перст перед чужим полком — Врага ты побеждал когда-нибудь? Поникнув перед недругом в горах, Не возглашал ли ты — «сдаюсь, валлах»? Одним ударом пять голов в боях Стальным клинком срубал когда-нибудь? А если трус о храбрости трещит, Фиалка, голову склонив, молчит, С седла слетал ли наземь, если в щит Меч ударял, как вал, когда-нибудь? Изменник тайну ли открыл твою, Враг посмеялся ль над тобой в бою, Тебя в твоем одолевал краю, — От боя ты бежал когда-нибудь? Нет, Кероглу и жизнь отдать готов, Да не пропустит мимо он врагов. А пригоршнею, друг мой, вражью кровь В сраженьях ты пивал когда-нибудь?

— Нет, Кероглу, — возразил Демирчиоглу, — пока за мной нет таких доблестей. И все-таки я поеду и привезу Телли-ханум.

— Что скажете на это? — спросил Кероглу удальцов. — Ему ехать или не ему?

— Он силен, могуч, но еще новичок в ратных делах. Не бывал еще в переделках.

Крикнул Кероглу и оседлали Гырата. Встал он, взял яблоко, продел сквозь него колечко и положил яблоко на голову Демирчиоглу. Потом вернулся и сел на коня. Покружив Гырата, проехался из конца в конец и натянул лук. Пустил он ровно сорок стрел в яблоко на голове Демирчиоглу. И все стрелы одна за другой прошли через колечко.

Все удальцы, Нигяр-ханум и ашуг Джунун вскочили со своих мест и смотрели на это. Демирчиоглу ни разу не моргнул глазом, не шелохнулся, не побледнел. Как встал, так и стоял до конца.

Сошел Кероглу с коня, обнял Демирчиоглу, поцеловал в щеки, в глаза, взыграла его душа, закипело сердце, взял он саз и послушаем, что спел:

Да, ты игид среди игидов, Зову я пехлеван тебя. Прошел ты с честью испытанье, Проверил Кероглу тебя. Наш Ченлибель — гнездовье смелых, Враг не войдет в мои пределы… В твою главу летели стрелы, Но не объял туман тебя. Тираны шли ко мне на милость, Их много ядом по-напилось… Хоть сорок стрел в тебя стремилось, — Не смёл тот ураган тебя. Не дрогнул ты в минуту злую. Героя слава не минует. Дань с франка, с Индии возьму я, Пошлю в Иран, в Туран тебя. Мы праздновать победы любим. Пашам мы головы отрубим. Вернешься — чаши мы пригубим, Ждет Кероглу в свой стан тебя.

Начался пир. Выступил на середину ашуг Джунун. Ели, пили, играли, танцевали. Все сердца развеселились. Поднялся Кероглу и сказал:

— Сын мой, решено, ступай, вооружись!

Демирчиоглу пошел, взял меч, щит, булаву, палицу, копье и вернулся к Кероглу. Увидел тот: удалец его взял с со-бой столько оружия, что едва двигается от тяжести, и послушаем, что спел:

В Эрзерум ты едешь, Демирчиоглу. Город тот на пруд большой походит Столько ты оружья понабрал с собой, А игиду меч простой подходит. Я скажу, а ты запомни те слова, Пусть совет мой добрый держит голова: Смельчаку нужны лишь меч да булава, Пика же быку, друг мой, подходит. Налетай ты на врага под стать орлу, Оглушай их кличем, словно Кероглу, А коня храни как стремена к седлу, Он на ветер огневой походит.

Демирчиоглу думал, что чем больше оружия у игида тем лучше. А послушав Кероглу, он отобрал только то что нужно, и оставил остальное. Потом пошел, взял свою цепь, опоясался ею и вернулся.

— Сын мой, — сказал Кероглу, — пойди и выбери себе какого хочешь коня.

Демирчиоглу вывел из конюшни Арабата — арабскую чистокровку, — оседлал его, попрощался с удальцами, с Нигяр-ханум и ашугом Джунуном, вскочил в седло и предстал перед Кероглу.

— Теперь выслушай мой последний наказ, — сказал Кероглу.

Взял он саз и послушаем, что спел:

Как только ты прискачешь в Эрзерум, Тотчас же на врага стремиться надо. Когда ж увидишь ты, что проиграл, Припасть к коню, лететь как птице надо. Игид откроет бой, ведь он не трус, Он пред врагом покручивает ус, Стрела врага — что муравья укус, На них стальным огнем пролиться надо. Пусть у врага в бою две пары глаз. Нам все равно — хотя бы сотни вас. Но ты послушай Кероглу сейчас: Найти Телли в чужой столице надо.

Когда песнь была спета, Демирчиоглу, распрощавшись с Кероглу, пустился к Эрзеруму. Пока добрался он до эрзерумских гор, сильно утомился, да и Арабат был голоден. Смотрит, течет чудный родник. Сошел Демирчиоглу с копя, умылся ключевой водой, пустил коня пощипать траву, а сам прилег, чтобы отдохнуть немного и заснул богатырским сном. Когда же, наконец, проснулся, смотрит, туман окутал все кругом, а Арабата нет. Он и туда, он и сюда, а конь точно сквозь землю провалился.

Взял Демирчиоглу саз и послушаем, что спел:

Арабат потерян мною, Как вернуть мне Арабата? Я один в чужой сторонке. Как вернуть мне Арабата? Только мастер дом возводит, Только лекарь хворь изводит, Только конь бойцу подходит. Как вернуть мне Арабата?

Демирчиоглу чуть горы не своротил, с ног сбился, но отыскать коня не мог. Защемило, затосковало его сердце, и он запел:

Пусть игида бедность не постигнет, Бедность эта — как дурное имя. Кто богат и кто живет в достатке — Насладится благами земными. Но умрут и бедный и богатый, Отличай от зла добро всегда ты… Все к богатым ходят есть в палаты, С бедняками ж — братья как с чужими. Демирчиоглу! Игидов много, Но трудна, горька твоя дорога. Если всадник пеш по воле бога, — Жизнь его уйдет в огне и дыме.

Так бродил в поисках коня по горам и скалам Демирчиоглу, и вдруг увидел у подножья скалы чобана. Взял он саз и послушаем, что спросил он у него об Арабате:

Брат-чобан, я жизнь отдам за брата, Может быть, ты видел Арабата? Для игида конь всего дороже. Может быть, ты видел Арабата?

Чобан ответил ему:

Друг-игид, я жизнь отдам за брата, На горе я видел Арабата. Да не быть вовек игиду пешим. На горе я видел Арабата.

Демирчиоглу снова спросил:

Ноет сердце от такой утраты. Я нигде не вижу Арабата. Должен был коня хранить я свято. Может быть, ты видел Арабата?

И чобан ответил ему:

Кто ты, путник, я не знаю даже, Но тебя, как друга, я уважу. Поищи — найдешь свою пропажу, На горе я видел Арабата.

Демирчиоглу признался:

Демирчиоглу, объездив страны, Выбрал ченлибельские туманы… Видно, ставят мне враги капканы. Может быть, ты видел Арабата?

Чобан опять спел:

Пусть тебя не мучают тревоги. Враг таится от тебя в берлоге: Вот уйдет туман, найдешь дороги, На горе я видел Арабата.

Только-только отзвучали последние слова песни, как в горах поднялся ветер. Туман рассеялся, и Демирчиоглу отыскал своего коня. Близился вечер, когда он подъехал к Эрзеруму. Едет он по улицам и нигде — ни души. Точно все жители покинули город. Разыскивая каравансарай, дошел он до какой-то площади. Смотрит, тут людей видимо-невидимо! Клянусь аллахом, столько народу, столько народу, что иголке негде упасть. Пришпорив коня, он подъехал к толпе, поднялся на стременах, видит, одни сидят, другие стоят, а метельщики подметают и поливают середину площади.

— Дядюшка, что тут такое, почему собрался народ? — спросил он какого-то старика.

Посмотрел старик на Демирчиоглу снизу вверх и ответил:

— Видно, ты чужеземец?

— Да, я приехал издалека.

Старик и рассказал:

— Сын мой, это пехлеванская площадь Джефер-паши. Время от времени пехлеваны, знающие себе цену, приходят сюда состязаться с пехлеванами паши. Теперь вот из Аравии приехал какой-то пехлеван и сегодня схватится с Гара-пехлеваном, вот почему народ собрался сюда.

Видит Демирчиоглу, на площади стоят два трона, охраняемые стражей, и перед одним из них висит тонкий шелковый занавес.

— А зачем поставлены эти троны? — спросил он старика.

— Тот, что открытый, — ответил старик, — это трон Джефер-паши, а другой, за занавесом, поставлен для его сестры Телли-ханум. Несколько дней назад ченлибельский Кероглу совершил набег, вышиб дверь тюрьмы, убил стражника и помог бежать ашугу паши. Искал он и Телли-ханум, но найти не мог. С того дня паша перевез сестру к себе, и не спускает с нее глаз — боится, что она убежит с Кероглу.

Не успел старик договорить, как забили в литавры.

— Вот, — сказал он, — идет сам паша. Сейчас начнется.

Смотрит Демирчиоглу, целое шествие направилось к трону паши. Паша сел на свое место, а свита его разместилась вокруг. Вскоре снова зазвенели литавры.

— А это Телли-ханум, — сказал старик.

Смотрит Демирчиоглу, Телли-ханум в окружении сорока стройных девиц ступила на площадь.

Телли-ханум прошла и села на свое место.

Снова зазвучали литавры. Видит Демирчиоглу, десять пехлеванов волочат что-то тяжелое.

— Что это они тащат? — спросил Демирчиоглу у старика.

— Это палица Гара-пехлевана. Кто хочет сразиться с ним, должен прежде поднять его палицу. Сумеет поднять, Гара-пехлеван померяется с ним силами, не сумеет, тогда придется ему пройти под рукой Гара-пехлевана и стать его слугой, продев в ухо серьгу раба.

Словом, пехлеваны притащили палицу Гара-пехлевана и положили посреди площади.

Араб-пехлеван вышел на площадь. Прошелся по ней раз-другой и взялся за рукоять палицы.

Раз приналег, поднять не смог, другой раз приналег, поднять не смог, в третий раз опустился на одно колено, попустил дикий крик и, подняв палицу, положил на плечо.

Ударили в литавры. Гара-пехлеван выступил на площадь.

Видит Демирчиоглу, идет огромный, кряжистый богатырь со страшным лицом.

Гара-пехлеван подал руку Араб-пехлевану. Потом они разошлись — и началась схватка. Гара-пехлеван был силен и хитер. Схватились они раз, другой, вдруг Гара-пехлеван упал, и, перекинув Араб-пехлевана через голову, ударил его оземь и налег ему на грудь.

Вся площадь завопила, закричала. Крики одобрения донеслись до самого неба.

Джефер-паша поднялся с места и возгласил:

— Тот, кто любит меня, должен одарить Гара-пехлевана!

На Гара-пехлевана посыпались подарки. Араб-пехлеван, пройдя под его рукой, стал слугой ему.

Увидев все это, Демирчиоглу хлестнул коня и выехал на середину площади. Проезжая мимо палицы, он протянул руку и на всем скаку схватил ее, высоко поднял над головой, покружил в руке и бросил оземь с такой силой, что палица вошла в землю по самую рукоять.

Зашумела площадь. Демирчиоглу остановился прямо перед Джефер-пашой. Соскочил он с коня и, привязав его у стоящего неподалеку столба, запел:

Когда я с кличем выйду на арену, Решится ль встать навстречу пехлеван? Схвачу за пояс и ударю оземь, И мигом искалечу, пехлеван. Я по арене точно лев шагаю, Одной отвагой недруга пугаю. Как сокол над тобою я летаю Тебя скручу я в сече, пехлеван. Гнев силу Демирчиоглу удвоит, Как волк голодный, на врага завоет, Меч обнажит — из трупов дом построит, Так я врагов привечу, пехлеван.

Разгневанный Гара-пехлеван вышел на середину площади. Забили литавры, шире стал круг, и состязание началось. Оба, как разъяренные верблюды, двинулись друг на друга. Видит Гара-пехлеван, нет, противник слишком могуч, тут силой ничего не поделаешь, ну и пустился на хитрость. Встав вдруг на колено, хотел он было перекинуть Демирчиоглу через голову, но как ни старался, ничего не вышло. Казалось, тот, обратись в столетний дуб, пустил в землю глубокие корни. Гара-пехлеван только смог с трудом подняться и кое-как высвободиться из его рук.

Демирчиоглу расхохотался:

Если на меджлисе [58] сразу два пятна, То меджлис такой весьма плачевным выглядит. Если на ристалище выйдет удалец, То оно горячим флем бранным выглядит. Посмотрите: птенчик хочет слыть орлом, Шевелит он когтем — думает, крылом. Трус бежит от боя в ужасе немом, Он лишь на задворках пехлеваном выглядит. Я зовусь недаром Сыном Кузнеца. Пусть лиса кичится: «Лев слабей птенца», Коль в лесу от волка убежит овца, — Только пред собою зверем храбрым выглядит.

Схватка возобновилась. На этот раз Демирчиоглу не дал Гара-пехлевану опомниться и рванул его за пояс. Опершись коленом оземь, он так крикнул, что заглушил шум литавров. Высоко подняв Гара-пехлевана, он со всего размаха бросил его оземь.

Отовсюду послышались крики одобрений. Джефер-паша позвал Демирчиоглу:

— Отвечай, кто ты? Чей пехлеван? Зачем явился сюда? Демирчиоглу обвел глазами площадь, взглянул в сторону Телли-ханум и спел:

С Ченлибеля, с дальних гор туманных В Эрзерум я на мейдан [59] пришел. При оружьи и в рубахе смертной Для сраженья пехлеван пришел.

— Да ты, оказывается, еще и ашуг… — сказал Джефер-паша. Демирчиоглу, не ответив Джефер-паше, еще раз взглянул в сторону Телли-ханум и запел:

О тебе узнал, и все вскипело, Птица сердца высоко взлетела, За Телли-ханум пришел я смело, За тобой во вражий стан пришел.

Телли-ханум поняла все. Догадалась, что приехал он из Ченлибеля. Но богатыря этого она не знала. Не знала, кто это — Кероглу или один из его удальцов? Тут Демирчиоглу спел в третий раз:

Демирчиоглу правдив и честен. Он не знает лжи, не верит лести, Со стальным мечом не ради мести, За тобой из дальних стран пришел.

Телли-ханум догадалась, что это не Кероглу, а один из его удальцов. Но кто бы он ни был — был он отважен и хорош собой.

— Ничего я не понял из твоих слов! — воскликнул Джефер-паша. — Отвечай как следует, чей ты пехлеван? Если я возьму тебя в пехлеваны, останешься у меня?

— Джефер-паша, — ответил Демирчиоглу. — Позволь, я сяду на своего коня и тогда отвечу тебе.

Демирчиоглу соколом взлетел на спину Арабата и сказал:

— Джефер-паша, да будет тебе известно, что зовут меня Демирчиоглу и я — один из удальцов Кероглу. Я приехал за Телли-ханум.

Демирчиоглу пустил Арабата, протянул руку, схватил Телли-ханум и усадил на круп коня. Тут все смешалось. Поднялся переполох. Демирчиоглу выбрался с площади и поскакал к Ченлибелю.

Долго не мог придти в себя Джефер-паша. Наконец, очнувшись, дико закричал. Воины повскакали на коней и пустились в погоню за Демирчиоглу.

Не успел тот выехать за город, как видит — из города за ним мчится огромное войско.

Телли-ханум, оглянувшись, сказала ему:

Вот идут османцы, словно волки, Сын Эджема, уходи скорее. Голову твою снесут, погубят, Сын Эджема, уходи скорее.

Демирчиоглу ответил ей:

Пусть идут османцы, словно волки, Сын Эджема не уйдет отсюда. Голову мою снесут, погубят, — Сын Эджема не уйдет отсюда.

Телли-ханум стала просить его:

Вот они сюда примчатся вскоре, Схватят, скрутят, увезут в позоре, В рабство продадут тебя за море, Сын Эджема, уходи скорее.

А Демирчиоглу стоял на своем:

Пусть они сюда примчатся вскоре, Схватят, окрутят, увезут в позоре, В рабство продадут меня за море, — Сын Эджема не уйдет отсюда.

И Телли-ханум твердила свое:

Пусть Телли покажется несмелой, Говорить не в силах, что ни делай: Слаб один игид пред войском целым, Сын Эджема, уходи скорее.

Демирчиоглу ответил на это:

Демирчиоглу, крепись и слушай, За Телли готов отдать я душу. Я, как лев, пред тыщей лис не струшу. Сын Эджема не уйдет отсюда.

Видит Телли-ханум, нет, Демирчиоглу не такое, чтоб бежать, а войско все приближается. И сказала она: — Тогда я буду помогать тебе.

Оглянулся Демирчиоглу по сторонам и увидел близ дороги пещеру. Отдал он Телли-ханум свой меч и щит:

— Хорошо, вот тебе меч и вот щит. Проходи в пещеру и готовься к бою.

Телли-ханум соскочила с коня, взяла меч и щит и вошла в пещеру.

Демирчиоглу только этого и ждал. В стороне лежал огромный камень, он быстро подкатил его, завалил вход в пещеру и сказал:

— Телли-ханум, Кероглу приказал мне найти тебя на земле или на небе, и привезти в Ченлибель. Нигяр-ханум ждет. Не могу я пустить тебя в бой. Случись с тобой что-нибудь, как посмею я показаться на глаза Кероглу, Нигяр-ханум и удальцам? И потом, если ты будешь сражаться, удальцы скажут, что Демирчиоглу в бою выручила женщина. Сиди-ка ты там, я сам схвачусь с ними, сделаю свое дело, тогда и поедем.

Демирчиоглу сел на коня.

Подскакали войска Джефер-паши. Демирчиоглу перекинул с плеча лук, натянул тетиву и стал осыпать врагов стрелами. Смотрит Джефер-паша, кто выйдет вперед, тут же и падает. От страха никто не осмеливается сделать шагу. Крикнул он тогда своему войску:

— Чего стоите? Неужели один человек напугал вас всех? Сейчас же поймать его и связать по рукам!

Демирчиоглу ответил ему на это песней:

Ты глупость сболтнул, Джефер-паша, Помни, что я — Демирчиоглу. Каяться я заставлю тебя, Помни, что я Демирчиоглу. Руки мои длинны и крепки, Ты не уйдешь от моей руки, Мигом тебя оторву от луки, Помни, что я — Демирчиоглу. Мой Арабат, словно ветер дик, К схватке любой готов каждый миг, В долы помчится с гор напрямик. Помни, что я — Демирчиоглу. По ветру богатство пущу твое, Костром твое запалю жилье, Десяток врагов насажу на копье, Помни, что я — Демирчиоглу. Сын Кузнеца, на коне привстань, Эй, ты, хитрец, меня не тумань, Звонкой монетой я выбью дань, Помни, что я — Демирчиоглу.

И Демирчиоглу протянул руку к колчану. Смотрит все сорок стрел выпущены. А войска двинулись на него.

Тогда Демирчиоглу сбросил все оружие, какое было на нем, и развязал опоясывавшую его цепь. Покружив на коне, он спел:

Джефар-паша, настал сраженья час. Зачем собрал ты всех убогих мира? Я головы, как листья, им срублю, Взгляни, я — разъяренный тигр Джазира, Мы — удальцы, мы справимся с любым. Не в два — в четыре глаза мы глядим. Твой город превращу в огонь и дым. Я кит морской, я — грозная секира. Я, словно море в ураган, бурлю. Войска твои я в клочья изрублю, Я уходить с ристалищ не люблю, А смерть в сраженья — честь для богатыря.

Снова войско паши было не в силах сладить с ним. Всякий раз, когда Демирчиоглу взмахивал цепью, пять-шесть смертных душ отправлялись в преисподнюю.

Наконец, Джефер-паша позвал своих лазутчиков и сказал:

— Этот нечестивец, сын нечестивца, перебьет все мое войско. Придумайте что-нибудь!..

Принялись тогда враги осыпать Демирчиоглу порошком, нагоняющим сон. Со всех сторон посыпалось столько этого порошка, что Демирчиоглу осовел вдруг и упал.

Воины, ликуя, окружили: его. Но не так-то просто было подойти к нему. Задрав хвост и испуская громкое ржание, Арабат бегал вокруг. Каждого, кто приближался, он грыз зубами, увечил копытами. Многих обагрил он их же собственной кровью.

Три дня Демирчиоглу лежал, и конь не давал никому приблизиться. Всякий раз, когда богатырь начинал просыпаться, его снова со всех сторон осыпали нагоняющим сон порошком, и опять усыпляли. На четвертый день пригнали табун. Арабат, оставив Демирчиоглу, побежал навстречу лошадям и, смешавшись с табуном, начал щипать траву.

Демирчиоглу спящего схватили и увезли в город. А Телли-ханум как ни искали, найти не могли. Джефер-паша написал падишаху письмо: «Я поймал одного из удальцов Кероглу. Поступлю с ним по твоей высочайшей воле». Отправил он письмо с гонцом, а самого Демирчиоглу приказал привязать к дереву на пехлеванской площади и вокруг расставить стражу.

Оставим Демирчиоглу стоять привязанным на площади, Телли-ханум в пещере, Арабата в табуне и расскажем о Кероглу.

Уже много дней, как уехал Демирчиоглу, а вестей от него не было. Чуяло сердце Кероглу, что случилось что-то неладное. Но ждал, пусть пройдет еще два-три денька — посмотрим, мол, что будет дальше.

И вот глубокой ночью снится Кероглу, что один зуб у него шатается и рот полон крови. Вздрогнул он, проснулся и вскрикнул так, что все удальцы повскакали.

Увидя вокруг себя своих удальцов, взял Кероглу саз и послушаем, что спел:

На коней, удальцы, на коней, Всей судьбой заклинаю: вперед! Схвачен недругом Сын Кузнеца, Это сердцем я знаю. Вперед! Ах, не слышать о горе бы нам… Но теперь не укрыться врагам, Мы тела их взметнем к облакам, Брызнет кровь их дурная, вперед! Кероглу, где твой меч боевой? Щит стальной над моей головой Пусть игиды торопятся в бой, Всех султанов сметая, — вперед!

Видя, как оборачивается дело, удальцы вооружились и вскочили на коней. Сам Кероглу взял свой египетский меч, щит, пику и соколом взлетел на Гырата. С быстротой молнии спустились они с Ченлибеля и во весь опор поскакали к Эрзеруму. Через леса и горы, через реки и долы мчались, мчались они и, наконец достигли Эрзерума.

С того дня, как Демирчиоглу был схвачен и привязан на площади, Джефер-паша каждое утро подходил к нему и спрашивал о Телли-ханум. И каждый раз Демирчиоглу отвечал:

— Джефер-паша, меня зовут Демирчиоглу и я игид Кероглу! Игиды Кероглу умирают, но своей тайны врагам не открывают. Больше не видать тебе Телли-ханум!

И всякий раз Джефер-паша приказывал семи пехлеванам бить его, сдирать с него по вершку кожи и рану набивать соломой.

Так прошло несколько дней. Гонец привез повеленье султана: «Джефер-паша, ты схватил удальца Кероглу. Как только получишь это, вздерни его на виселицу и извести меня. Сам же готовь войско, скоро мы двинемся на Кероглу».

Джефер-паша разослал глашатаев, приказав, чтобы все собрались на площадь пехлеванов, где удалец Кероглу будет вздернут на виселицу.

А пока народ собирался на площади, Кероглу со своими удальцами как раз и подскакал к Эрзеруму.

Кероглу разузнал обо всем, сошел с коня на окраине города, переоделся ашугом, взял саз и сказал своим удальцам:

— Если мы вступим сейчас в город, враги, услышав об этом, тотчас вздернут Демирчиоглу. Стойте тут и ждите меня. А вот когда я издам боевой клич, тогда ударьте по войску паши!

Сказав это, он отправился на площадь пехлеванов. Когда Кероглу подходил к площади, палачи уже готовили виселицу. Смотрит Кероглу, посреди площади возведена огромная земляная насыпь, а на ней воздвигают виселицу.

Письмо султана немного подняло дух Джефер-паши. Султан писал, что собирает войско и предстоит поход на Ченлибель. Джефер-паша больше не боялся Кероглу. Зато теперь ему захотелось, чтобы расправа с Демирчиоглу каленым железом испепелила сердце Кероглу. Он приказал сделать эту земляную насыпь и назвал ее — Ченлибель.

— Ну, что, Демирчиоглу, — издевался Джефер-паша над Сыном Кузнеца. — Придется тебя повесить на Ченлибеле!

Увидя Кероглу с сазом за плечом, Джефер-паша подозвал его:

— Эй, ашуг, ты пришел кстати. Сегодня праздник. А ну-ка, поиграй и спой нам.

— Да будет для паши вечный праздник! Но что это за праздник?

— Глупец, — заносчиво ответил паша. — Знаешь ты Кероглу?

— Знаю, паша! Это человек без совести.

— Смотри! — похвастался паша. — Я поймал одного из его удальцов и прикажу сейчас повесить. Сегодня его праздник.

Посмотрел Кероглу и видит: на площади сидит скованный цепями Демирчиоглу. Кожа на его ногах содрана и болтается лоскутьями. Лицо бледно, как у мертвеца. Закипел он яростью, кровь бросилась ему в голову. Хотел было Кероглу протянуть руку, схватить пашу за горло и выворотить его наизнанку, но спохватился, вспомнив, что его удальцы еще далеко.

Паша вместе со своими приближенными подошел к Демирчиоглу. Подошел и Кероглу и стал чуть поодаль.

Демирчиоглу потерял много крови и не видел, что происходит вокруг.

Паша пнул его ногой и сказал:

— Тебе остается жить каких-нибудь полчаса. Видишь эту гору? Через полчаса я повешу тебя на ней!

Услыхав это, Демирчиоглу закрыл глаза и отвернулся.

— Не упрямься! Скажи, где Телли-ханум, и я отпущу тебя, уходи, куда хочешь!

— Джефер-паша, — отвечал Демирчиоглу, — к чему каждый день повторять одно и то же? Сказал тебе, что меня зовут Демирчиоглу. Я игид Кероглу. А мы умираем, но врагам тайн своих не открываем. Телли-ханум давно в Ченлибеле.

Тут Кероглу не вытерпел, прижал к груди саз и запел:

Не страшись, мой Демирчиоглу, За тебя мы отомстим сейчас. Ханов и султанов, и пашей Мы позору предадим сейчас.

Едва Демирчиоглу услышал это, как глаза его широко раскрылись, но Кероглу подмигнул ему и спел еще:

За друзей ты жизни не жалел. Ты пошел на риск, ты горд и смел, Тот, кто на игида встать посмел, Будет бит клинком стальным сейчас. Вражьим козням никогда не верь. Кероглу поднимется теперь, Налетит на Эрзерум, как зверь, Взмоют к небу стон и дым сейчас.

Джефер-паша спросил:

— Эй, ты, ашуг, когда он увидел тебя, хотел встать, или вы знаете друг друга?

— Знаем, паша, — ответил Кероглу, — этот зверюга, сын зверюги, однажды ограбил меня и отнял все мое достояние.

— Не беда, — сказал паша. — Он и мне причинил немало зла. Теперь мы отомстим ему!

— Да продлится жизнь паши! — молвил Кероглу. — В груди у меня сложилась песня, разреши я спою ее.

Паша дал свое соизволение. Кероглу спел:

Сегодня мести день, Джефер-паша, Противнику теперь спасенья нет. Пгиды, в битву грозную вступив, Пьют кровь, как в жаркий день шербет.

Демирчиоглу понял, что Кероглу решил подбодрить его, и сказал:

— Паша, все равно вы казните меня. Так дайте хотя бы мой саз, чтоб я мог ответить ему, а потом умереть.

Демирчиоглу дали саз. Взял он его, прижал к груди и спел:

Прибывши с Ченлибеля в Эрзерум, Джефер-пашу я мог бы сжать в комок. Искал добычу и нашел ее, Да только к другу увезти не мог.

Кероглу спел еще:

Как вихрь, свищу над головой врагов, От жизни отрешаюсь в дни боев. Когда клинок срубает сто голос, Кишками враг до головы одет

Демирчиоглу ответил:

Рубился я отважно, словно лев, Войска паши в сраженьи одолев. Запомнил враг моей стрелы напев, Но плут меня мучениям обрек.

Кероглу снова пропел:

Пусть Кероглу вскипает, как самум, Зло отличает от добра мой ум. Ты только покажи Телли-ханум — И сердце сразу запоет в ответ.

А Демирчиоглу опять ответил ему:

Я спрятал то, к чему лежит душа. Но враг меня стреножил, месть верша. Схватил меня теперь Джефер-паша, Соломой шкуру мне набьет, жесток.

Последние стихи показались Джефер-паше подозрительными. Чудится ему, что эти двое разговаривают совсем не как враги. И он незаметно шепнул одному из стоявших рядом пехлеванов:

— Что-то не доверяю я этому человеку. Не подослан ли и он из Ченлибеля. Будьте наготове, надо схватить его.

Потом повернулся к Кероглу и сказал:

— Ашуг, теперь скажи, сам-то ты кто? Чей ашуг? Джефер-паша думал обмануть Кероглу, отвлечь его и дать пехлеванам приготовиться… Но Кероглу не был простаком.

— Да продлится жизнь паши! — сказал он. — Послушай, и я скажу, кто я.

Коль назовут рабом, то шею скрутят. Я столб, стоящий впереди рабов. Будь я герой — склонюсь перед правдивым, Неправедных всегда казнить готов. Войска врага с землею я сровняю, Скошу мечом, подобно Эмираю. Бурлю сейчас, как мутная река, я, Могу бурлить и несколько годов. Я Кероглу. Я спал, и поднят вновь я. Я нынче не способен к многословью. Я не стекло, я меч, знакомый с кровью, Меня не разобьешь на сто кусков.

И Кероглу издал боевой клич. Мгновенно со всех сторон налетели удальцы, и пошла тут такая схватка, такая схватка, что никто в жизни не видывал еще такой. Кероглу, не дав опомниться Джефер-паше, взял его в охапку. Много воинов паши полегло на поле брани, а оставшиеся в живых, увидев, что Джефер-паша пленен, побросали оружие.

Кероглу приказал отвязать Демирчиоглу и вместо него заковать в цепи Джефер-пашу.

Удальцы окружили Демирчиоглу. Видят, тот совсем плох. Сердце Кероглу облилось кровью.

Взял он саз и послушаем, что спел:

Почему ты, друг мой, так тосклив и мрачен, Демирчиоглу, Демирчиоглу? Испепелишь сердце мне своей тоскою, Демирчиоглу, Демирчиоглу. Друг с душевным другом в трудный час бывает, Демирчиоглу, Демирчиоглу. Храбрый в схватке ранен каждый раз бывает, Демирчиоглу, Демирчиоглу. Кероглу я. Хвастать силой я не стану. В бой вступлю — не сладко вражескому стану. Пусть Телли наградой будет пехлевану, Демирчиоглу, Демирчиоглу.

При имени Телли-ханум Демирчиоглу раскрыл глаза.

— Кероглу, — сказал он. — Телли-ханум в пещере. Отправь людей, пусть привезут ее.

Дели-Гасан, разузнав, где находится пещера, взял несколько удальцов, отправился за Телли-ханум и привез ее.

Увидев Телли-ханум, Демирчиоглу взволнованно запел:

Как величаво, как неторопливо Телли-ханум навстречу нам идет. Я жизнь готов отдать за эту встречу, Телли-ханум навстречу нам идет. Стою в сторонке и держусь за сердце, Не знаю я, куда от счастья деться, Я на нее не в силах наглядеться, Телли-ханум навстречу нам идет. О, Демирчиоглу! Не ведай страха. Без соловья и роза станет прахом. И жизнь твоя и смерть — в руках аллаха… Телли-ханум навстречу нам идет.

Слова Демирчиоглу глубоко запали в душу Кероглу.

— Демирчиоглу, — сказал я, — не бойся, весь мир переверну, а умереть тебе не дам.

Потом обратился к Джефер-паше:

— Пойдем, я должен сам, своей рукой вздернуть тебя на этой виселице!

Кероглу сел на Гырата и погнал Джефер-пашу впереди коня, заставляя бежать вокруг насыпи.

— Ты хотел здесь повесить моего удальца, а ну-ка побегай сам теперь вокруг.

Взял Кероглу свой саз и запел:

Джефер-паше я отомщу За эту боль, за эту боль. За то, что ты мне ранил грудь, За эту боль, за эту боль. Ты удальца решил поймать, Хотел хребет ему сломать, Но сам от смерти ты на пядь За эту боль, за эту боль. Ты делибаша заточил, По каплям кровь его ты пил, Считай, что ты уже почил За эту боль, за эту боль. Ты льва дразнил, забыв про страх, Но меч не будет стыть в ножнах, Я отыграюсь на пашах За эту боль, за эту боль. Я, Кероглу, могуч в бою. Сам кровь зализывай свою. Тебя Гыратом я собью За эту боль, за эту боль.

Когда Кероглу подвел Джефер-пашу к виселице, Телли-ханум кинулась к нему и, бросив ему под ноги свое покрывало, сказала:

— Кероглу, подари мне жизнь брата, прости его ради меня! Кероглу отпустил Джефер-пашу, сказав однако:

— Джефер-паша, ступай, прощаю тебя ради Телли-ханум, но если еще попадешься мне на дороге, убью.

Затем приказал удальцам сесть на коней. Дели-Гасан разыскал крытые носилки Джефер-паши и принес их. Посадили Демирчиоглу и Телли-ханум, и все пустились в путь.

Долго ли ехали, коротко ли, на полпути Кероглу сказал Дели-Гасану:

— Пойдем, посмотрим, как там Демирчиоглу. Подъехали они, видят, сидит Телли-ханум и голову Демирчиоглу положила себе на колени.

— Телли-ханум, — спросил Кероглу, — как там Демирчиоглу?

При звуке его голоса Демирчиоглу раскрыл глаза и сказал:

— Кероглу, не бойся, я уже раздумал умирать. Только ведь я не был трусом и не отступил перед врагом.

Приподнялся он, прислонился к Телли-ханум и запел:

Двинулись войска, сошлись рядами, Вкруг меня сомкнулись с криком рьяным. Нет, не за себя, а за подругу Устрашился я на поле бранном. Я мужался, до конца держался, Всех сметал, кто выходить решался, Я, как лев пустынь, с врагом сражался, Палец мой от стрел казался рваным. Демирчиоглу взывал к аллаху, По сорок голов срубал я с маху, А Джефер-паша готовил плаху, Шкуру мне хотел набить саманом.

Словом, отряд Кероглу, не зная ни отдыха, ни передышки, наконец, добрался до Ченлибеля.

Нигяр-ханум вышла из крепости. Приветливо встретила удальцов, улыбнулась Телли-ханум. Но, взглянув на раны Демирчиоглу, не выдержала и заплакала. Кероглу подошел к ней и послушаем, что спел:

Ты не плачь, Нигяр моя, не плачь, Вновь окрепнет Демирчиоглу. Ты не жги меня своей тоской, Вновь окрепнет Демирчиоглу. Ченлибель у мира на виду. Чудодеев-лекарей найду. Ты не плачь, нам не попасть в беду, Вновь окрепнет Демирчиоглу. Под счастливой родился звездой. Им сыграем свадьбу мы с тобой. Пиру будет рад игид любой. Вновь окрепнет Демирчиоглу.

Рассказывали, у Кероглу был приятель, лекарь, по имени Кимиягер Дервиш. Призвал Кероглу его лечить Демирчиоглу. Ну, лекарства там всякие, снадобья, мази и отвары помогли — Демирчиоглу выздоровел. Нигяр-ханум устроила на Ченлибеле знатный пир, сыграла пышную свадьбу Телли-ханум и Демирчиоглу.

 

КАК ЭЙВАЗА ПРИВЕЗЛИ В ЧЕНЛИБЕЛЬ

Была ранняя весна. На Ченлибеле вновь зацвели нарциссы. Журча били родники. Разгорались сердца, боевой клич удальцов опять сотрясал окрестности.

Кероглу, взяв с собой Дели-Мехтера, наведался на пастбище, где паслись табуны его коней. Вместе с Коса-Сафаром обошел он заповедник Ягы-горуг. Вместе с Танрытанымазом проверил горные проходы, бойницы, укрепления. Дели-Гасан построил удальцов и в боевом порядке привел их к Кероглу.

Убедившись, что им ничто не угрожает, Кероглу устроил на Ченлибеле веселый пир.

Положив бурдюки среди пировавших, виночерпий обходил всех с полной чашей.

Пропустив под черные усы две-три чаши, Кероглу взглянул на ашуга Джунуна.

Рассказывают, что, когда Кероглу смотрел так, ашугу Джунуну не нужны были напоминания. Тотчас, взяв в руки трехструнный саз, он вышел на середину.

Прижав к груди саз и спев две-три песни, ашуг Джунун повернулся лицом к Кероглу. Со всех сторон грянули одобрительные возгласы. Взыграло сердце Кероглу, но, когда он протянул руку к чаше с вином, Нигяр-ханум тяжко вздохнула. Кероглу так и остался с чашей в руке, обернулся и взглянул на сидевшую рядом с ним Нигяр-ханум. Видит, она такая печальная, что и передать нельзя. Черные брови сдвинуты, глаза полны слез, — такое с ней, что только тронь — и она разрыдается.

— Почему ты так печальна, Нигяр-ханум? — спросил Кероглу.

Нигяр-ханум не ответила. Кероглу спросил снова. Слезы застлали голубые глаза Нигяр-ханум и скатились по розовым щекам. Кероглу отставил полную чашу.

Удальцы очень любили Нигяр-ханум, взяло их сомнение, — может быть, Кероглу обидел ее. И они поднялись со своих мест.

— Нигяр-ханум, ничего не скрывай от нас. Ведь не мертвы мы, чтобы спокойно видеть как ты горюешь?

У Нигяр-ханум еще больше защемило сердце, повернулась она лицом к Кероглу и сказала:

Как выразить мою печаль и горе? Наверное, такого слова нет. От тяжких вздохов иссушилось сердце. Кто помнит обо мне? Такого нет. Как мне следить за домом в Ченлибеле? Мороз пробрался в душу не к тебе ли? И из пустой и пыльной колыбели Ребячьего смешного зова нет. В предгорьях снег, меня страшат морозы, Ко мне шипами обернулись розы, Проходят дни — их круто солят слезы, А человека мне родного нет. Оплачете меня, — что в этом проку? В тоску, как в саван, облеклась до сроку. Но отомстить за эту рану року — Средь вас такого удалого нет. О, Кероглу, ты смел, могуч и зорок, Ты запер от любых пришельцев горы, Найди мне средство верное от горя… Но средства от несчастья злого нет. Твоих игидов битва ждет большая, Уедешь ты, останусь вновь одна я. Уйдет садовник — чахнет сад, сгорая, А для увядшей розы крова нет. На каждом склоне роза тут ютится. Увянут розы — кто на них польстится? Есть под крылом птенец у каждой птицы, А у злосчастной дорогого нет. Ты кликнешь клич — поднимешь пехлеванов, Дань соберешь и с ханов, и с султанов, Никто из крепких не уйдет капканов, Таких отважных и суровых нет. Любое горе на меня нагрянет, Бесплодие меня смертельно ранит, Падет скала — и пыль весь свет затянет, Глядишь, и уцелевших снова нет. Нигяр больна печалями своими, Умру от них, расстанусь с дорогими, Кто в мире Кероглу воспримет имя? Потомка нет, бойца второго нет.

Говорят, еще никому не доводилось видеть у Кероглу хоть одну слезинку. Но после слов Нигяр-ханум с ним сделалось такое, что даже ее слезы были забыты.

Не выдержало сердце ашуга Джунуна. Прижал он к груди свой саз и запел:

Слава твоя по земле прошла, Что ж ты печалишься, Кероглу? При имени этом дрожат враги, Что ж ты печалишься, Кероглу? Игиды полки разбивают в боях, Стонут враги, их терзает страх, Падают птицы, бледнеет шах, Что ж ты печалишься, Кероглу? В горы страшится войти караван, Плачет погонщик из дальних стран, Страхом объят и купец, и хан, Что ж ты печалишься, Кероглу? И льва устрашает твой клич боевой, Трепещут ходкары [61] перед тобой, Султаны склоняются головой, Что ж ты печалишься, Кероглу? Нету быстрее Гырата коней. Как Искендер [62] и с земель, и с морей, Дань собираешь со всех пашей, Что ж ты печалишься, Кероглу? Ты задаешь в Ченлибеле пиры, Овцы, ягнята — твои дары, Льется вино наподобье Куры, Что ж ты печалишься, Кероглу?

Заныла старая рана Кероглу. Взял он у ашуга Джунуна саз, прижал к груди и запел:

Я все тебе скажу, ашуг Джунун. Глаза мои сейчас, не скрою, плачут. Нет сына — это значит, нет удач, А нет удачи — и герои плачут. Нигяр, моя кудрявая, в тоске Поникла, подбородок на руке, И столько боли сжато в кулаке, — Зовут глаза, ресницы ж горько плачут Пусть душу мне враги сожгут дотла, Пускай мне руку злая боль свела, Но выну меч — и падают тела, А вражьи главы той порою плачут. Взыграло сердце, бьется об углы, Перехлестнули голову валы. В лесу пожар — и занялись стволы, Горит сухое, а сырое плачет. Я, Кероглу. Запомни мой совет: Слова, как стрелы, облетают свет. Очаг заглохнет, если сына нет, — Лишь камни стылые золою плачут.

Ашуг Джунун знал, что у Кероглу не было детей. Рассказывают, раз в юношеские годы попал он в большую переделку в горах Аладжалар-дагы, семь дней и семь ночей оставался окруженным врагами, был на волоске от гибели. И вот от этого ли, но детей у него не было. Теперь ашуг вспомнил об этом.

— Кероглу, — сказал он, — не огорчайся!.. Я твой ашуг. Мир под моими ногами лежит, как гладкое блюдо. Пойду, по-скитаюсь, поброжу, отыщу храброго, как Рустам, и прекрасного, как Юсиф, отрока, и вернусь к тебе. А ты привезешь его и возьмешь к себе в сыновья.

Все в один голос одобрили решение Джунуна. Оделся он, взял денег и с сазом за плечами пустился в дорогу.

Перевалил через горы, пересек долины. Обошел города, кочевья, села. Всюду собирал народ, перевидал множество юношей и отроков, испытал многих удальцов, но сына, достойного Кероглу и Нигяр-ханум, найти не мог. Побывав всюду, обойдя многие страны, пришел он, наконец, в какое-то кочевье в Тэкэ-Туркмене. Видит, чобаны, подпаски, стар и млад гонят с горных склонов скот.

Молодежь, завидев ашуга Джунуна с сазом за плечами, радостно окружила его, — вот как хорошо сделал, что пришел, тут как раз свадьба.

Ашугу Джунуну только того и надо. Пошел он вместе с молодыми пастухами.

Вечером собрались все на свадьбу. Жених был богат. Все самые прославленные, именитые игиды Туркмении, все агсаккалы, карасаккалы, все зрелые мужи, девушки, молодые женщины, дети — все пришли на свадьбу.

После того, как гости поели, попили и суфры были убраны, ашуг Джунун вышел на середину. Когда он пропел две-три песни искуснейших ашугов, человек, распоряжавшийся на свадьбе, спросил его:

— Ашуг, ты не похож на наших земляков. Расскажи, откуда ты идешь и куда путь держишь? Чей ты ашуг?

Ашуг Джунун ответил:

— Я Джунун, ашуг прославленного Кероглу, чье имя стало дастаном на устах людских, иду я из Ченлибеля. При имени Кероглу один из игидов попросил: — Ашуг, родной, спой нам о Кероглу, говорят, это небывалый удалец!

Ашуг Джунун видит — случай подходящий. А он не привык упускать такие случаи. Где только ни собирались люди, он тотчас под всяким предлогом заводил речь о Кероглу, пел о его мужестве, отваге, вражде с беками и пашами. Вняв его песням, многие прославленные игиды приходили в Ченлибель. Вот почему и теперь прижал он к груди свой саз и запел:

В Ченлибеле, в стане пехлеванов, Крепость там построил Кероглу. Он пашам оттуда бросил вызов, Там живут герои Кероглу. Он покоя не дает имущим, Не дает добычи львам ревущим, Руки гордым ханам всемогущим Крутит за спиною Кероглу. Пусть бы пал туман, зимой подуло, Ржавчиною меч бы затянуло, Вышло войско Мисра [67] и Стамбула — Путь отрежет строю Кероглу. Я, Джунун, пою о славе нашей, Кто пашей и ханов гонит взашей, Кто ведет семь сотен делибашей Против шахов к бою — Кероглу.

Не успел ашуг Джунун спеть свою песню, как распорядитель крикнул:

— Кто любит меня, одарит ашуга Кероглу!

Было собрано столько подарков, что ни счесть, ни перечесть!

Но не того хотел ашуг Джунун. Он никогда не принимал подарков. Так и тут, не взяв ничего, он сказал:

— Я ашуг у Кероглу. И не нуждаюсь ни в деньгах, ни в подарках. Мы свое богатство раздаем бедным. А это все я дарю здешним пастухам и подпаскам.

Ашуг снова прижал к груди свой саз, чтобы спеть о Кероглу, но распоряжавшийся на свадьбе остановил его:

— Ашуг, спой и об игидах нашей страны!

— Милый мой, — ответил ашуг Джунун, — еще стариками было сказано, что ашуг поет только о том, что видел. Ваших игидов я не видывал, их не знаю, как же могу я петь о них? Если есть у вас достойный, пусть встанет, я пригляжусь, узнаю его поближе и тогда прославлю.

Едва ашуг Джунун сказал это, как гости зашумели. Со всех сторон послышались голоса, что пусть, мол, выступит Гассабоглу Эйваз. Все кричали и требовали Эйваза. Ашуг Джунун обвел глазами собравшихся, чтоб посмотреть, что это за Гассабоглу Эйваз, каков он из себя. Но сколько ни ждал, никто не тронулся с места. Наконец, распорядитель спросил своих помощников:

— Почему не выходит Гассабоглу Эйваз?

— Да будет долговечна жизнь твоя, — отвечают ему, — он говорит, в Туркмении много игидов, что он перед ними?

Повернулся распорядитель к собравшимся и сказал:

— Эйваз, не учи нас! Мы сами знаем, кому выходить. Встань и выйди на середину!

Смотрит ашуг Джунун, поднялся с места юноша, да такой красоты, что сам Юсиф не достоин подать ему воду для умывания! Рост, осанка, брови, глаза! Как будто стоит картина, нарисованная рукой самого творца. И видит ашуг Джунун, что нашел он, наконец, то, что искал. Сын, подобающий Кероглу, и длиннокосой, синеокой Нигяр, — он, да и только!

От радости ашуг Джунун забыл, на земле он или на небе. В пылу вдохновенья взял он свой саз и запел:

Ты над всем поднялся меджлисом, Кто по крови своей Эйваз? Что ты сводишь крутые брови? Ты ведь башни стройней, Эйваз. Нет красавиц, избегших плена, Но лишь мать тебе знает цену. Светел ты и пригож неизменно, Есть ли лица светлей, Эйваз? Не Юсиф ли ты из Кенана? Сын паши или сын султана? Может, ангел ты — из тумана Жить пришел меж людей, Эйваз? Никнет даже и лев огромный Перед силой твоей неуемной. Кероглу, как отец приемный, Рад принять поскорей, Эйваз. Я, Джунун, пою честь и смелость, Так еще мне вовек не пелось. В Ченлибеле бы спеть хотелось Мне на свадьбе твоей, Эйваз.

Со всех сторон раздались крики благодарности и привета. Но ашуг Джунун не сводил глаз с Эйваза. По красоте, росту, осанке Эйваз и впрямь был достоин стать сыном Кероглу, но, — подумал ашуг, — дай-ка испытаю я его отвагу.

Прижал он к груди свой саз и спел:

Вершин Ченлибеля неистовый лев, Придет и изранит тебя Кероглу. Низринув хребет и скалу одолев, Легко заарканит тебя Кероглу.

Слова эти задели Эйваза. Вышел он на середину и сказал: — Напрасно ты страшишь меня своим Кероглу.

Храбры, среди народов мы в чести, И нас тэкэ-туркменами зовут! Куда б ни шли — мы не свернем с пути — Ведь нас тэкэ-туркменами зовут!

Ашуг Джунун:

Давно ему по сердцу ратный труд, — Как ветер дунет, вспыхнет он, как трут. И пламенем польется там и тут, Сожжет, лишь глянет на тебя, Кероглу.

Эйваз:

Врагу глаза я выколю в бою И, как Мансуру, [68] череп раскрою И кровью Кероглу я оболью — Ведь нас тэкэ-туркменами зовут!

Ашуг Джунун:

Сталь в длинных руках его так и звенит. Он крикнет — встает за игидом игид. Будь ты на земле, поднимися в зенит — Найдет и в тумане тебя Кероглу.

Эйваз:

Гнедой горяч — я полечу, в пылу, Коль тронут стремя — упадут во мглу — Гасан — налево, вправо — Кероглу: Ведь нас тэкэ-туркменами зовут!

Ашуг Джунун:

Как вихрь налетит — и прольется кровь И вражеских семьдесят семь голов Ударом одним отсечь он готов, — Лишит дыханья тебя Кероглу.

Эйваз:

Туркменов славных соберу я в строй. Над Ченлибелем пронесусь грозой. Заплачет горькой Кероглу слезой — Ведь нас тэкэ-туркменами зовут!

Ашуг Джунун:

Джунун Кероглу послужит, любя, Пусть хлещет огонь, врага ослепя. Посадит он на Гырата тебя, Звать сыном станет тебя Кероглу.

Эйваз:

Коль бой начну — не будет мне преград. Враг в страхе отведет блудливый взгляд. Нет, мне не страшен Кероглу, Гырат, — Ведь нас тэкэ-туркменами зовут!

Ашуг Джунун нашел то, что искал. Поэтому, не теряя времени, на другой же день после свадьбы пустился он в обратный путь. Обратясь в вихрь в пут летел, бушевал, нигде не спал, не отдыхал, долго ли ехал, коротко ли, как-то раз на рассвете добрался, на конец, до Ченлибеля. Там разнеслась весть, что ашуг Джунун вернулся. Игиды, женщины — все окружили Джунуна.

Кероглу спросил:

— Рассказывай, ашуг Джунун, откуда ты едешь? Где был так долго? Что видел, что слышал?

Прижал ашуг Джунун к груди трехструнный саз и запел:

Я обошел кочевья, города Весну и зиму, брат мой, видел я, Скитался по горам и по долам, Блеск родниковой мяты видел я. Стал горный снег оттаивать вдали. Айвовые деревья зацвели. Ушла зима — и светел лик земли. И много птиц слыхал и видел я. Бродил один я много дней подряд, Прошел долины, тропы горных гряд, Дворцы Алеппо видел и Багдад, Рассветы и закаты видел я. Отвесный зной и холод горных стуж, И Кагызман, и Каре, Стамбул и Муш, Чанаккала, затем Сарыкамыш, [69] Игидов в тяжких латах видел я. Когда Аладжалар [70] перевалил, Когда по Эрзеруму проходил, — Один другого в поединке бил — И недругов проклятых видел я. Игида с острой саблей до колен, Не знающего страха и измен Гассабоглу Эйваза средь туркмен, И мужество во взглядах видел я. Коль пир — он возглавляет торжество. Коль бой — не отступиться от него. И сорок дев, встречающих его В сияющих нарядах, — видел я. Парит он, словно сокол в небесах, Сердца его врагов сжимает страх. Гостей обходит кравчий на пирах. Сверканье струн крылатых видел я. Ашуг Джунун правдивый вел рассказ. Полмира обошел я, торопясь, Таких же, как Нигяр и как Эйваз, Впервые в жизни вместе б видел я.

Песня была окончена. И все, что сказал под звуки саза, ашуг Джунун повторил снова. Он так расписал Эйваза, что все, еще не видя и не зная его, пленились им.

— Ну, Кероглу, что ты теперь думаешь делать? — спросил Джунун.

Посмотрел Кероглу на удальцов, посмотрел на голубоглазую Нигяр и запел:

Богатство у неба бы я попросил, Чтоб был бы в Кахетии сад у меня, И мраморный был бы бассейн и покой В три цвета, чтоб радовал взгляд у меня. Стальные наплечники тоже нужны, Игиды — с одной и с другой стороны. Мой дом — Ченлибель, он венец вышины, И сердце пусть бьется с ним в лад у меня. Не молод, знаком я со злом и добром, И брови творец очертил мне пером, Хочу я, пируя в меджлисе моем, Чтоб кравчим Эйваз был, мой сын у меня.

Едва песня была окончена, как Нигяр-ханум подмигнула виночерпию. Тотчас было освобождено место, разостланы суфры. Вошел виночерпий. Рассказывают, что каждая чаша Кероглу вмещала ровно полбурдюка вина. Выпив одну, Кероглу сказал Дели-Мехтеру:

— А ну-ка, оседлай Гырата!

Дели-Мехтер оседлал коня и подвел к Кероглу. Кероглу попрощался с женщинами, удальцами и, когда хотел сесть на Гырата, Нигяр-ханум подошла к нему и сказала:

— Послушай, Кероглы, ты едешь в такой далекий, опасный путь, в Теке-Туркмен. Пусть несколько удальцов поедут с тобой. Вдруг завяжется бой, одному тебе не сладить.

— Нигяр-ханум, — отвечал Кероглу, — хорошенько смотри за Ченлибелем, заботься об удальцах. А за меня не бойся. Раз я на Гырате, никакая беда мне не страшна. Из любой беды я выйду невредимым. Не тревожься, не терзай свое сердце. Через несколько дней я привезу тебе Эйваза.

Кероглу проверил подпругу Гырата и, положив руку ему на круп, вскочил на коня. Женщины и удальцы только и видели, как он сел на Гырата. Конь помчался, словно вихрь, полетел, словно птица. Мчался через горные проходы, переваливал через горы, поднимался на кручи, спускался в ущелья, и через несколько дней доехал до Тэкэ-Туркмена.

Кероглу проделал большой путь, сильно проголодался и устал. Хотел он было спешиться — дать отдохнуть коню и самому поесть. Оглянулся кругом — неподалеку от дорога какой-то чобан пас отару. Сошел он с коня, пустил Гырата на траву, а сам подошел к чобану и сказал:

— Брат-чобан, не даром наши отцы и деды говаривали, проголодался, — ступай к чобану, устал — иди к сарбану. Есть что-нибудь поесть?

— Молока вдоволь, — ответил чобан, — но хлеб не для гостя: весь зачерствел.

— Не беда, давай сюда, — сказал Кероглу. — Где тут, в степи, отличать черствое от свежего.

Чобан был высоким, сильным мужчиной. А бадья у него была на полтора батмана молока. Взяв ее, он подоил несколько овец и принес ломоть хлеба.

— Гость мой, — сказал он, — придется прощенья просить у тебя, — уж очень черств хлеб. Не знаю даже, как ты будешь его есть.

— Не беда, — ответил Кероглу. — Я такой голодный, что, как говорится, съем все, что мягче камня.

Кероглу накрошил черствый хлеб в молоко, взял в руки ложку и принялся хлебать. За это время и Гырату вдоволь досталось свежей травы.

«Если я приеду на кочевье в этой одежде, — подумал Кероглу, — меня узнают. Самое лучшее обменяться одеждой с чобаном».

— Брат-чобан, — сказал он, — ты хорошо угостил меня. Даст аллах, будет время, я отплачу тебе за добро. А сейчас у меня к тебе просьба.

— Изволь, брат! Все, что смогу, сделаю, — отвечал чобан.

— Брат-чобан! Я не здешний. Приехал издалека. В наших краях бараны маловато, а тут вон какие стада, и продаете дешево. Я хочу закупить скот и погнать в свои края. Да боюсь — увидят меня в этой одежде, при оружии, побоятся, и никто не захочет продать мне бараны. Давай обменяемся одеждой. Пускай и конь мой остается тут, у тебя. Я пойду куплю, что надо. А когда вернусь, я в долгу у тебя не останусь.

— Ну, что ж, брат, — ответил чобан, — как хочешь, так и сделаем. Лишь бы дело твое сладилось.

Кероглу переоделся чобаном, взял в руку дубину и пошел к кочевью.

Ашуг Джунун разузнал, где лавка мясника, отца Эйваза, и все объяснил Кероглу. Тот и пошел прямо к лавке. Видит, лавка заперта. Он расспросил, что и как. Оказалось, что Эйваз с отцом, мясником Гассаб-Алы, отправился в поле, где паслись их отары. Кероглу сразу повеселел. Выведал он дорогу на пастбище и пошел туда. Только вышел он к пастбищу, смотрит, старик-мясник тащит из стада жирного барана. Кероглу подошел и поклонился. Тот ответил на поклон, а потом спрашивает:

— Что прикажешь?

— Приказывать ваше дело, хозяин. Я гуртовщик, хочу купить баранов.

Услышав это, Гассаб-Алы крикнул:

— Эй, Эйваз, поди сюда, пришел покупатель. Помоги мне.

Смотрит Кероглу, с другого конца пастбища идет к ним отрок, да какой!.. Как Джунун ни расписывал его, а все ж не дотянул. И в самом деле, вот кто достоин быть сыном Нигяр-ханум! Эйваз подошел к ним, поклонился. Кероглу ответил на поклон.

— Ну, друг, — спросил Гассаб-Алы, — сколько баранов надобно тебе?

— Да хочу купить тысячу убойных баранов, хозяин.

Повеселел Гассаб-Алы.

— Сын мой, — сказал он, — вот эта отара хороша. Хочешь, отдам ее тебе, не прогадаешь.

Осмотрел Кероглу двух-трех баранов и спросил:

— Сколько же ты хочешь за своих баранов?

— Клянусь аллахом, — ответил мясник, — сейчас бараны в цене. Но вижу, ты издалека. Только для тебя возьму по два тумана за каждого.

— Нет, хозяин, за такую цену взять не могу.

Как ни бился с ним Гассаб-Алы, видит, нет, покупатель не из сговорчивых. В конце концов он спросил:

— Теперь ты скажи, за сколько возьмешь?

— Вот, что хозяин. В наших краях цена барану десять туманов. Если возьму их у тебя по два тумана, заработаю на каждом восемь туманов. Такой несправедливости не потерпит ни небо, ни земля. Уплачу я тебе за каждого пять туманов. Согласен, бери деньги, нет — пойду поищу другого.

Смотрит Гассаб-Алы, что за покупатель, не с неба ли свалился? И говорит:

— Что ж, сынок, пусть будет по-твоему. Послушай, Эйваз, сгоняй отару.

Эйваз согнал отару. А Кероглу принялся отсчитывать деньги. Раз, два, три, пять, десять, когда дошел до ста туманов, накинул еще пятнадцать со словами:

— А это на долю твоего сына. На каждые сто туманов по пятнадцати туманов, на каждые сто туманов по пятнадцати туманов…

И взяло Эйваза сомнение… Посмотрел он на Кероглу, взглянул на его усы и сказал:

— Отец!

Тяжелый шаг у гостя, посмотри, Гуртовщики такими не бывают: По пять дает, пятнадцать подарил, — Гуртовщики такими не бывают!

— Кто же он, если не гуртовщик, сынок? — сказал Гассаб-Алы. — Ты посмотри на его одежду. Видно, и впрямь в их краях баране цены нет.

А Эйваз возразил ему:

Храбрец, закрыв пути, встал на скалу. А сокол узнается по крылу. Дели-Гасан это иль Кероглу, Гуртовщики такими не бывают! Джунун сюда приехал на коне. Эйвазу быть от розы в стороне. Слова Нигяр слышны сегодня мне. Гуртовщики такими не бывают!

Понял Кероглу, что Эйваз узнал его. Понравилось ему, что тот такой смышленый, да побоялся, что разгадают они, что он замыслил, и тогда пиши — пропало Эйваз.

Поэтому Кероглу сказал Эйвазу:

— Вижу я, что ты славный паренек, и отчего же мне не дать тебе безделицу? Захочешь, пустишь ее в оборот. Почему ты смотришь на меня, как на разбойника? Не хочешь, сторгуюсь с другими.

Мясник рассердился на сына:

— Нашел время краснобайствовать! Дай нам вести свое дело.

Эйваз ни словом не возразил отцу, отошел и стал в сторонке.

Кероглу отсчитал деньги, отдал мяснику и сказал:

— Хозяин! Мои чобаны остались на той стороне перевала. Дай мне в помощь кого-нибудь, чтобы перегнать отару.

Гассаб-Алы приказал Эйвазу:

— Ступай, помоги гостю перегнать отару за перевал.

Эйваз, не сказав ни слова, принялся сгонять стадо.

Кероглу всю дорогу не разговаривал с Эйвазом. Оба молча гнали баранту по склону горы. Перегнал, смотрит Эйваз, там и в самом деле огромное стадо.

— Постой тут немного, паренек, около овец, а я позову своего чобана.

И Кероглу поспешил к чобану.

— Брат-чобан, я вернулся, давай мою одежду и оружие.

Он переоделся, взял свое оружие, подтянул на коне подпругу и сказал чобану:

— Теперь хорошенько слушай меня. Да будет тебе известно, что я не гуртовщик. Я Кероглу из Ченлибеля!

Как сказал он это, чобан остался без кровинки в лице. Хотел он было встать, да Кероглу опустил руку ему на плечо, тот так и сел на место.

— Не поднимай шум-гам! Я нашел то, что искал. Возвращаюсь с добычей. Никакой баранты мне не надо. Ровно половину отары дарю тебе, другую вернешь Гассаб-Алы и передашь ему, что Кероглу увез Эйваза.

Сказав это, он вскочил на коня, и чобан только и видел, как Гырат исчез с глаз.

Эйваз стоял, ожидая гуртовщика. Смотрит, мчится какой-то всадник, несется словно молния. В одно мгновение всадник очутился рядом с ним. Поднял Эйваз глаза и увидел, что всадник этот — давешний гуртовщик.

Кероглу предложил ему:

На Ченлибель, где блеск снегов, Пойдем Гассабоглу. Давай одолевать врагов Вдвоем, Гассабоглу. Не в первый раз с врагом дерусь, Ты — лучше многих, ты не трус. Дай руку, освятим союз Огнем, Гассабоглу. Под буркой смерть я спрятать рад. На мне — гуртовщика наряд. Садись, тебя помчит Гырат В мой дом, Гассабоглу. Я не лисой зовусь, а львом, — Храбрец, рожденный храбрецом. Араба, турка — мы вдвоем Сметем, Гассабоглу. Я, Кероглу, уже седой. Я шел вперед — из боя в бой. Дай руку, скалы мы с тобой Пробьем, Гассабоглу!

Эйваз понял все, но Кероглу не дал ему опомниться. Он хлестнул Гырата так, что из ноздрей его вырвалось пламя. Закусил удила, окрылился конь, обратился в вихрь, когда же повернулся он в сторону Ченлибеля, Кероглу налетел словно сокол, схватил Эйваза и усадил на коня.

— Послушай, игид, заклинаю тебя твоей верой, — проговорил Эйваз, — скажи, кто ты?

— Вчера я был Кероглу, утром стал гуртовщиком, а ныне снова Кероглу. Я везу тебя в Ченлибель, в сыновья себе и в начальники удальцам.

Кероглу хотел было пуститься в дорогу, да смотрит, Гассаб-Алы бежит с горы, крича что-то. Кероглу натянул поводья и остановил Гырата. Подбежал Гассаб-Алы, увидел — гуртовщик уже стал иехлеваиом. И стал угрожать старик:

Эй, чужеземец, гуртовщик, Тебе Эйваза не отдам! Без сына кровью обольюсь, Тебе Эйваза не отдам! Звезда игидов — мой Эйваз, Так отпусти его сейчас, Молю тебя, прошу сто раз, — Тебе Эйваза не отдам! Пока душа твоя цела — Уйди, кровавый сгусток зла. Я раскалился добела, Тебе Эйваза не отдам! Коль соберется весь народ, Не оберешься здесь невзгод. Скажи, кто сына отдает? Тебе Эйваза не отдам! Гассаб-Алы поднимет меч, Чтоб голову тебе отсечь. Врагу костьми придется лечь, — Тебе Эйваза не отдам!

Кероглу начал просить:

Душа Гассаб, мясник Гассаб! Позволь — Эйваза увезу! Мне в просьбе ты не откажи, Позволь — Эйваза увезу! Эйваза, плача, ждет Нигяр. В ее груди пылает жар. Не приведу — тяжел удар. Позволь — Эйваза увезу! Твой сын Эйваз хорош собой. Нет, не вступай со мною в бой, — Он станет удальцов главой! Позволь — Эйваза увезу! Меня боятся все паши. Пощады просят: не круши. Пойдут в Туркмению мужи, — Позволь — Эйваза увезу! Я, Кероглу, помчусь в пути, В грозу я превращусь в пути. Неужто силой увезти? Позволь — Эйваза увезу!

И Кероглу повторил то, что спел под звуки саза:

— Эй, мясник! Я удалой Кероглу. Предо мною трепещут паши и султаны. Но кто продолжит мой род — у меня нет детей. Я беру Эйваза себе в сыновья. Будут под его началом семь тысяч семьсот семьдесят семь удальцов. Когда ехал сюда, крепкое слово дал я в том. Не обрекай же меня на бесчестье перед друзьями и недругами. Не отнимай у меня Эйваза. Дозволь увезти сто. Если же буду я заботиться о нем хуже, чем ты, пусть скажут люди, что не достоин я носить папаху. Когда бы ни захотел ты увидеть его — он твой сын. И не только он, но и я: считай, что был у тебя один сын, а стало два.

Подумал Гассаб-Алы: «Коли человек говорит так, обидеть его, отнять Эйваза неблагородно. И для меня будет честь, если Эйваз останется у Кероглу. Все станут уважать меня и слово мое. А когда захочу, всегда смогу повидать Эйваза».

И он сказал:

— Кероглу, не нанесу я обиды тебе, не отниму Эйваза. Что ж, увози его, только береги, как зеницу ока.

— Будь покоен, — отвечал Кероглу, — буду я ему не худшим отцом, чем ты. Бери из отары моей пятьсот голов баранты, а остальные пятьсот отдал я этому чобану.

Кероглу и Эйваз расцеловались, распрощались с Гассаб-Алы, с чобаном и ускакали. Гассаб-Алы — в Тэкэ-Туркмен, а Кероглу с Эйвазом — в Ченлибель.

Оставим Кероглу по дороге в Ченлибель и расскажем об Араб-Рейхане.

Араб-Рейхан вел свой род от туркменских беков… О его отваге знали хорошо в этих краях и никто еще здесь ему не перечил.

Только Кероглу и Эйваз распрощались с Гассаб-Алы, как показался Араб-Рейхан с отрядом в сто всадников.

— Послушай, что это за люди? — спросил он Гассаб-Алы.

— Это Кероглу, — ответил Алы. — Он увез Эйваза.

— Как так Кероглу!? Зачем увез Эйваза!? Что ты городишь? Или тебе лошадь угодила копытом в голову? Как посмел отдать? — крикнул Араб-Рейхан.

— А как было не отдать? — отвечал Гассаб-Алы. — Кабы я мог справиться с Кероглу, то был бы не мясником, а таким же пехлеваном, как он. Если ты не можешь одолеть его, под силу ли это мне?

Слова Гассаб-Алы разгневали Араб-Рейхана. Он все думал, когда Эйваз подрастет, взять его в свой отряд. Об этом он не раз говорил и Алы. Но Гассаб-Алы был не по душе Араб-Рейхан и его нрав. Только не осмеливался он ему перечить. Сейчас же нарочно-хотелось ему уязвить его. Дерзкие слова Гассаб-Алы и потеря Эйваза и то, что Кероглу осмелился на такой поступок в Тэкэ-Туркмене, — все это разожгло душу Араб-Рейхана. Собрав своих людей, пустился он в погоню за Кероглу.

Кероглу не знал здешних дорог, а Араб-Рейхану была здесь знакома каждая тропа. Послал он часть отряда вперед, занять горный проход. В проходе этом скрещивались и отсюда расходились в разные стороны дороги Туркмении. Подъехал Кероглу и увидел — проход закрыт. Понял он, что ему преградили путь.

Хлестнул коня и поднялся на вершину скалы, чтобы оттуда лучше разглядеть врага. Эйваз всмотрелся пристально и узнал Араб-Рейхана.

— Кероглу, это Араб-Рейхан. Смотри, как бы мы не попались ему в руки. Еще никто не уходил от него целым и невредимым…

Кероглу знал Араб-Рейхана. Хоть им и не приходилось сталкиваться лицом к лицу, но слышать о нем ему не раз доводилось. Знал, что это могучий и не ведавший страха пехлеван.

Видит он, если спуститься в горный проход, там не пробьешься, — негде развернуться. А другой дороги нет. Хлестнул коня и подъехал к самому краю скалы. Видит, нет, и отсюда проехать нельзя. Под ним ущелье, — дна не видать, а шириной шагов в пятнадцать-двадцать. И он задумался, что делать, как быть?

Араб-Рейхан прекрасно знал все это. Преградив, горный проход, он спокойно сидел и ждал — ведь через ущелье не перескочишь. Придется Кероглу спуститься вниз, а не осмелится на это, пусть остается на скале и умирает с голоду.

Кероглу одиноко высился на скале. Вспомнил он Ченлибель, своих удальцов. И захотелось ему, чтобы в эту горькую минуту были они возле него. Смотрит — со стороны Ченлибеля тянется вереница журавлей. При виде их сердце Кероглу сжалось, взял он саз и послушаем, что спел:

О, в небе летящий клин журавлей, Мое племя родное на месте? Журавли, вы один другого белей. Мое племя родное на месте? Шла беседа и саз звенел в темноте. Плыли легкие гуси по белой воде. И желанные сердцу девушки те, Что пели со мною, — на месте? — Те, которых я выбрал и полюбил, Чей дружеский голос меня будил, Опора моя, с кем я рядом был — Игиды-герои — на месте? Края, где ловил торгашей в ночи, И одевался в их кумачи, Краса Ченлибеля, вершина, ключи С водой голубою — на месте? И девушки, что, как сиянье дня, Шутили, смеялись, встречали меня И крепко держали поводья коня Умелой рукою — на месте? Те, с кем я бок-о-бок сражался, кипел, С кем я добиваться победы умел. Соратники славных воинственных дел, Зачинщики боя — на месте? Всю жизнь Кероглу ненавидел обман. Душа моя плачет, аман, аман!.. Мой брат Демирчи и Дели-Гасан За дальней горою — на месте?

Думал, думал Кероглу и решил: единственный путь для него — через ущелье. Вниз не спустишься. Надо испытать судьбу — собьет он журавля, вожака стаи — Гырат перескочит через бездну, если же нет, — придется искать другой выход.

Кероглу вложил стрелу, натянул тетиву. Едва лишь стрела вылетела из лука, как тут же журавль-вожак, кувыркаясь, упал к ногам Кероглу. Отлегло у него от сердца. Вынул он пучок журавлиных перьев и воткнул их в папаху Эйваза. Сел Кероглу на коня, усадил Эйваза позади, крепко-накрепко привязал его к себе и дал Гырату разбежаться.

Когда Кероглу пел песню журавлям, Араб-Рейхан внимал и ухмылялся. Он решил, что Кероглу пришел конец. Вдруг смотрит, тот скачет на коне у самого края бездны.

— Эй, вы, будьте наготове! — крикнул Араб-Рейхан своим людям. — Кажется, он собирается улизнуть от нас.

В это время раздался голос Кероглу. Смотрят, обмял он шею коня и поет:

Злой недруг сзади, бездна — впереди. Меня ты в Ченлибель умчи, Гырат! Я на тебя надеюсь, выручай, Меня ты в Ченлибель умчи, Гырат! Там ждут друзья и там рокочет саз, Поет весна, не пряча светлых глаз. На крупе у тебя сидит Эйваз, Меня ты в Ченлибель умчи, Гырат! Труд Кероглу не пропадет вовек — Пусть кровью захлебнутся хан и бек. Перелети — да будет быстрым бег! Меня ты в Ченлибель умчи, Гырат!

— Он или настоящий удалец, или безумец. Да разве может конь перескочить через такую бездну? И еще с двумя седоками на спине?

Кероглу еще раз заставил Гырата разбежаться. Тогда Араб-Рейхан крикнул:

— Если сумеет он перескочить через эту бездну, не подниму я больше на него меча!

Все так и впились глазами в Кероглу. Он поднялся на самую вершину. И у края ущелья так хлестнул коня, что, казалось, в небе сверкнула молния. Гырат, подобрав ноги, полетел соколом и опустился по ту сторону ущелья. И прыгнул он так, что папаха и та не шевельнулась на голове Кероглу.

Гырат передохнул и помчался по дороге.

Посмотрел Кероглу на коня, обернулся, посмотрел через какую бездну они перемахнули и пропел:

Душа-Гырат, глаза мои — Гырат! Заботы и даров достоин ты. С тобой не пропадешь — больших дорог, Скажу без лишних слов, — достоин ты! Когда сажусь я с маху на коня — Он на дыбы встает, несет меня. Сегодня десять мерок ячменя И сбруи из шелков достоин ты! Я, Кероглу, стрелой врага разил, Со многими сражался, полон сил. Лишь ты бы, мой Гырат, здоровым был. Серебряных подков достоин ты!

Но Араб-Рейхан не сдержал своего слова. Собрав, людей, он снова бросился в погоню за Кероглу. Обернулся тот, видит, Араб-Рейхан со своим отрядом скачет следом.

Повернул он коня и поскакал навстречу Араб-Рейхану с песней:

Злая угроза врага Меня не заставит бежать. Трусливый его удар Меня не заставит бежать! Вышел, силен и зол, Как, лев, я вперед прошел, А враг, бредя, как осел, Меня не заставит бежать! Залягу, спрячусь в траву, Оттуда метну булаву, Паше разобью голову — Меня не заставит бежать! Сила моя на виду. От друзей отведу беду, Достойному жертвой паду, — Меня не заставит бежать! Кероглу милы неспроста Упрямство и прямота. Ни упреки, ни клевета Меня не заставят бежать!

И он повторил то, что пропел под звуки саза.

— Араб-Рейхан! Я Кероглу! Не боялся я ни визирей, ни султанов. А ты мне и вовсе не страшен. Только жаль мне твоих людей. Не обрекай их понапрасну на смерть. Не будь повинен в зря пролитой крови. Хочешь сразиться со мной — выходи! Настоящий игид не губит зря своих людей.

Затем заставил коня сделать круг, а сам пел:

Коль храбр — так выходи на бой, Теперь сразимся — я и ты! Узнаешь силу ты мою, Теперь сразимся — я и ты! Копье с отточенным концом Возьму — молва пойдет кругом, Что стали мы к лицу лицом. Теперь сразимся — я и ты! Не ври у смерти на краю. Наверняка тебя убью, Мечом пролью я кровь твою, Теперь сразимся — я и ты! Узнав, где недруг, где друзья, Не убегу, не струшу я, В бой ринусь, гнева не тая. Теперь сразимся — я и ты! Я, Кероглу, стою, гляди, Да будет горе в злой груди. Коль ты игид — так выходи, — Теперь сразимся — я и ты!

Араб-Рейхан тоже сделал круг и поскакал навстречу Кероглу.

Начался бой. Богатыри пустили в ход все свои семьдесят семь приемов, но напрасно. Ни мечи не решили дела, ни пики не помогли, ни палицы. Кероглу рассердился и сошел с коня, подоткнул за пояс полы одежды, засучил рукава и пошел в круг по полю битвы. Спешился и Араб-Рейхан. Вновь началась борьба. То колени одного бороздили поле, то колени другого. Видит Кероглу, нет, Араб-Рейхан не какой-нибудь зверек, а настоящий матерый волк. Рассвирепел, наконец, и закричал так, что содрогнулись скалы. Люди Араб-Рейхана разбежались как цыплята, завидевшие ястреба. Схватил Кероглу Араб-Рейхана, поднял над головой и бросил оземь. Навалился ему на грудь, приставил кинжал к горлу. Араб-Рейхан не проронил ни звука и не попросил пощады. Поднялся Кероглу и вложил кинжал в ножны.

Кероглу был прям и великодушен. Врага, что не ныл, не плакал и не молил о пощаде, он никогда не убивал. И Араб-Рейхана он помиловал за твердость его духа.

Встал он, сел на Гырата и сказал Араб-Рейхану:

— Иди, прощаю тебя за твое мужество.

— Кероглу, — ответил тот, — пока ты был на вершине скалы, я думал, ты боишься меня. Но когда перескочил через бездну, я дал слово не поднимать на тебя меча. Слова своего я не сдержал, и потому был побежден тобою. Не беда. Увидимся еще, я не останусь в долгу!

— А ты решил, что я испугался тебя и хотел бежать? — спросил Кероглу, — нет, Араб-Рейхан!

От смелого смелый родится на свет! Игид от игида родится, султан. Сражению рад настоящий храбрец, А трус и предатель боится, султан. За храброго сгинуть готов без следа. Коль друг умирает достойно, тогда Не плачет игид; если ж грянет беда Врагу воздает он сторицей, султан. Храбрец, храбрецу ты всегда помоги. Коль всюду — и справа, и слева — враги, — Игид не бежит. Отступая, в силки Врагов заманить он стремится, султан.

— Что же, Араб-Рейхан, как говорят, заимодавец всегда должнику здоровья желает, — сказал Кероглу.

Вскочил он на коня и повернул его к Ченлибелю. Долго ли, скакал, коротко ли, наконец, доехал до подножия Ченлибеля, и, как только увидел родные горы, сердце его воспламенилось. Прижал он к груди свой трехструнный саз и запел:

С годов младенческих я рос, В объятьях гор, в объятьях гор. И сокол окликал меня, В объятьях гор, в объятьях гор. Когда же я игидом стал, Враг начал бой в ущельях скал, И я своих друзей собрал В объятьях гор, в объятьях гор. Я всюду был, не знал преград, И шахи отводили взгляд, И мчался, мчался мой Гырат В объятьях гор, в объятьях гор. Пути я преграждал, суров, И останавливал купцов, Заставил трепетать врагов В объятьях гор, в объятьях гор. Вел пленных в Ченлибель не раз. О Кероглу родился сказ. Со мною вместе друг Эйваз В объятьях гор, в объятьях гор.

А Нигяр-ханум все ждала и ждала Кероглу. Много, утекло воды после его отъезда, а от него все не было вестей. И вот как-то раз на сердце Нигяр-ханум стало особенно тяжко. Встала она и позвала Телли-ханум. Поднялись они на вершину холма и стали смотреть. Видят, вдруг на дороге пыль столбом. Туман смешался с пылью, пыль — с туманом.

Всмотрелись пристальней — видят Кероглу скачет на Гырате, а на крупе коня Эйваз. Сбежав с холма, бросились они к удальцам. Нигяр-ханум запела радостно:

Скорей скачите, смельчаки, Эйваза встречайте! Один другого краше вы, Эйваза встречайте! Эйваз, как сокол, он один, Отрада девушек долин. Милее мне, чем Чин-Мачин [74] Эйваза встречайте! Свой меч возьмите боевой Летите, всадники, тропой. Глаз не спущу с него, он — мой! Эйваза встречайте! Лук, целясь, Кероглу поднял И сокола пленил, поймал. Гырат Эйваза к нам примчал, Эйваза встречайте! Пусть подойдет народ к столу, Пусть будет пиршество в пылу, Привез к нам сына Кероглу — Эйваза встречайте! И ты, и он — вперед скачи. Пускай начнется той [75] в ночи, При вас доспехи и мечи, — Эйваза встречайте! Пролившего в бою рекой Кровь, тигра смявшего рукой, Отнявшего у злых покой, Эйваза встречайте!

Только Нигяр-ханум спела свою песню, все семь тысяч семьсот семьдесят семь удальцов повскакали на коней. Все они, захватив подарки, помчались встречать Эйваза.

Тут начался пир на весь мир. Всем стало весело. Наполнил кравчий чаши и стал ходить по кругу. Ашуг Джунун взял свой саз. Все пели, танцевали, смеялись.

А Нигяр-ханум поцеловала Эйваза в глаза и назвала его своим сыном.

 

ЖУРАВЛИНОЕ ПЕРО

Приехал Эйваз в Ченлибель, и сердце Нигяр-ханум успокоилось. Муж — Кероглу, сын — Эйваз, кругом — удальцы. Есть ли у кого на свете большее счастье! А Кероглу был еще больше доволен: он привез себе и сына, и помощника, и опору. Смелостью и удальством Эйваз быстро снискал славу среди удальцов: стал он таким молодцом, что за него и жизни никто б из них не пожалел.

У Кероглу было заведено: утром и вечером удальцы упражнялись в верховой езде, в метанье копья, рубились на саблях, стреляли из лука. Как-то раз удальцы разбились на отряды, и Эйваз оделся, вооружился и с группой всадников выехал поупражняться в воинском искусстве.

Кероглу вместе с Демирчиоглу стояли на возвышенности и следили за удальцами. Женщины были возле них. Смотрят, отряд всадников скачет во весь опор, а впереди Эйваз. Но Эйваз, что за Эйваз!.. Арабат под ним пляшет, в руках у юноши египетский меч, на руке сокол… Словно вслед врагу он мчится, как стрела из лука летит, точно птица в воздухе парит. На шапке у него журавлиное перо, — ну просто сын кесаря, украсивший голову золотом и драгоценными камнями.

Посмотрела на него Нигяр-ханум, не выдержала и сказала Кероглу:

— Кероглу, взгляни туда, кто это скачет там?

Но тот и сам давно уже любовался Эйвазом. В ответ на слова Нигяр-ханум он прижал к груди сази запел:

Нигяр-ханум, я говорю: Эйваз идет, Эйваз идет! Я узнаю доспехов блеск, Эйваз идет, Эйваз идет! Пятнадцать лет ему, светло Его прекрасное чело, Прядь — журавлиное крыло. Эйваз идет, Эйваз идет! Отважный из отважных он Сын мужа, мужем наречен, Как лев, в сраженье разъярен — Эйваз идет, Эйваз идет! Египетский клинок звенит. Скакун арабский — звон копыт. Он жизни не щадит, игид. Эйваз идет, Эйваз идет! Из лучших лучший — мой птенец. Он смел, он мужества венец… Я, Кероглу, его отец. Эйваз идет, Эйваз идет! [76]

Телли-ханум стояла тут же. Демирчиоглу был уже здоров, и в сердце у нее пела радость. Поглядела она, поглядела и вдруг сказала:

— Нигяр-ханум, смотри, как журавлиное перо к лицу Эйвазу! Если так оно идет мужчине, то как должно пойти нам, женщинам. Пусть бы и нам привезли журавлиных перьев.

При этих словах Эйваз как раз поравнялся с ними. Сойдя с коня, поклонился он Нигяр-ханум, Кероглу, Демирчиоглу и Телли-ханум, а потом сказал Кероглу:

— Слышишь? Женщинам понравились журавлиные перья. Дозволь, я поеду и привезу их.

Не хотелось Кероглу пускать Эйваза. Побоялся он, что с юношей приключится беда. А потом подумал и решил — пусть едет; игиду все нужно испытать, его закаляют и жар, и холод. Повернулся он к Нигяр-ханум и спросил:

— Что скажешь? Ехать ему или нет?

Нигяр взглянула на Эйваза. Видит, о аллах! Глаза Эйваза словно сейчас заговорят, начнут молить и упрашивать. Не выдержало сердце Нигяр, не захотелось ей нанести обиду Эйвазу, и она дала свое согласие.

Тут вышел вперед и Демирчиоглу:

— Кероглу, дозволь поехать и мне.

— Ты ведь недавно встал с постели, — возразил Коса-Сафар.

— Нет, — перебил его Демирчиоглу, — я поеду, и все тут!

— Почему тебе непременно надо ехать? — спросил Кероглу.

— Первое, Эйваз еще молод, ехать ему одному не годится, — отвечал Демирчиоглу. — А второе, перьев этих захотелось Телли-ханум. Нехорошо, чтоб я сидел дома, а другой отправился за ними.

Кероглу разрешил ехать и ему.

В ту же минуту вышел вперед и Белли-Ахмед:

— Кероглу, позволь ехать и мне, — сказал он. Кероглу согласился.

Так как путь предстоял долгий, Эйваз сел на Гырата, а Демирчиоглу и Белли-Ахмед вскочили на лучших коней. По полям, по лесам, по долинам, по холмам ехали они и, наконец, подъехали к окрестностям Багдада.

Смотрят, тут журавлей видимо-невидимо. Пустив коней пастись, взяли они луки, стрелы и начали охоту. Ну, раз за разом упал один, пять, десять, пятнадцать! Словом, часа за два настреляли они уйму журавлей. Уселись, начали ощипывать им хохолки и перья, набивать ими свои охотничьи сумки, а мясо нарезали и изжарили шашлык в тени пальм. Поели они, попили и уснули все трое.

А сторож заповедника багдадского Аслан-паши давно уже следил за ними. Когда все трое уснули, он бросился бежать к Аслан-паше.

— Чего сидишь, о чем думаешь? Приехали трое чужеземцев. Они уснули у родника. А между ними один — вылитый Кероглу, да и только!

Выслушав сторожа, Аслан-паша тотчас же вспомнил о султанском фирмане.

Весть о поездке Кероглу в Туркмению, о его схватке с Араб-Рейханом, о том, как он увез Эйваза обошла весь свет, дошла и до султана. Разгневанный султан снова разослал всем пашам фирман. И говорилось в нем, что тот, кто убьет Кероглу или кого-либо из его игидов, будет награжден, а тех, кто увидит удальцов из Ченлибеля и не известит об этом султана, — вздернут на виселицу. Такой же фирман был прислан в Багдад и вручен Аслан-паше. Поэтому не успел сторож произнести имя Кероглу, как Аслан-паша, призвав сардара, приказал ему собирать войска в поход.

Забили в литавры. Воины облачились в боевые доспехи, вооружились и пустились в дорогу.

Гырат стал бить копытом оземь и громко ржать. Демирчиоглу и Белли-Ахмед проснулись и увидели, что со всех четырех сторон они окружены войсками. Белли-Ахмед потянулся за мечом, но Демирчиоглу удержал его.

— Что делаешь? Не видишь разве, что Эйваз спит? Нельзя вступать в бой, не разбудив его. Втянемся мы в драку, потеряем друг друга из виду, и Эйваз очутится в руках врага.

Демирчиоглу принялся будить Эйваза. Но как он ни бился с ним, тот не просыпался. Окликали его, трясли, но ничего не помогало. А войска паши все прибывали, точно саранча. Время шло. Увидев, что он не может разбудить Эйваза, Демирчиоглу взял саз и послушаем, что он спел:

Нас враг окружил неожиданно, вдруг. Что спишь, просыпайся, боец Эйваз. Уже замыкается страшный круг, — Проснись, иль придет нам конец, Эйваз Не поддавайся на вражью ложь. Все выложу — правду мою поймешь. Будь стойким, чтоб недруга бросило в дрожь. Сияй нам, как светлый венец, Эйваз. Не допусти, чтоб Белли-Ахмед Пленен был, и я, Демирчи, за ним вслед Был продан в рабы, канул в бездну бед. Встань, ведь Кероглу — отец твой, Эйваз!

Звуки саза разбудили Эйваза. А войска уже окружили их. Хотели они сесть на коней, какое там — лошадей нет. Их давно заарканили. Аслан-паша приказал схватить удальцов. Когда войско двинулось на них, Демирчиоглу издал боевой клич ченлибельцев и потянулся за мечом. Удальцы с трех сторон бросились на бесчисленное войско. Ударяя справа, выходили слева, ударяя слева, выходили справа. Но сколько воинов они ни клали на землю, сколько ни отправляли их прямым путем на небо, войска все шли и шли, и удальцы не могли пробиться сквозь них. Трудно им было биться пешими. Обессилили они. Войскам Аслан-паши удалось разъединить их и схватить поодиночке. Вместе с конями привели их в город.

Теперь оставим их здесь, а расскажу-ка я вам о Ходже-Азизе.

У Кероглу был приятель-купец. Звали его Ходжа-Азиз. Много лет Ходжа-Азиз дружил с Кероглу. Когда Эйваза и удальцов схватили, Ходжа-Азиз как раз ехал в Багдад за товарами. По всему Багдаду разнеслась весть, что пойманы три разбойника и их ведут на казнь. Весь базарный люд устремился на площадь поглазеть. Среди них был и Ходжа-Азиз. Ждали, ждали, наконец, приехал Аслан-паша, его сардар и конница. Смотрят, стража ведет пленников. Видит Ходжа-Азиз, что это?.. Да ведь это Эйваз, Демирчиоглу и Белли-Ахмед! В глазах у Ходжа-Азиза потемнело.

«Беда, — подумал он, — этот злодей, сын злодея, убьет их. Как быть? Тут сам я ничего не сумею поделать. Будь это купля-продажа, я бы надул и тысячу багдадских купцов, оставил бы им от всех их богатств зерна на прокорм одного петуха. А тут надо действовать мечом… Поехать и известить Кероглу?.. Да отсюда до Ченлибеля надо ехать неделю. Пока я поеду, пока Кероглу прискачет, от них и праха не останется…».

Так думал Ходжа-Азиз, не зная, на что решиться. Вдруг смотрит — вслед за пленными удальцами ведут трех коней. Взглянул он и сразу узнал Гырата. «О, неразумное сердце наше! Надо только заполучить Гырата, а там я смогу известить Кероглу». И Ходжа-Азиз двинулся за стражей. Шли, шли и, наконец, подошли ко дворцу Аслан-паши.

— Заточить всех троих в темницу! — приказал тот, — а коней привести сюда.

Эйваза, Демирчиоглу и Белли-Ахмеда бросили в темницу. А конюхи подвели коней к Аслан-паше. По его приказу старший конюх сел сначала на коня Демирчиоглу и пустил его галопом. Проехал он из конца в конец и остановил коня перед Аслан-пашой. Конь паше понравился. Затем сел старший конюх на коня Белли-Ахмеда и проехался на нем. И этот конь понравился Аслан-паше. Дошла очередь до Гырата. Бедняга Ходжа-Азиз стоял и терзался, не зная, что делать, а в душе решил пожертвовать хоть всем своим состоянием, но заполучить Гырата. Старший конюх сел на Гырата, но что он ни делал, конь не двигался с места. Наконец, выйдя из себя, конюх хлестнул коня. Гырат опустил уши. Когда же конюх снова хлестнул коня, Гырат поджал хвост, прикрыл один глаз и кое-как поплелся, прихрамывая на одну ногу. Аслан-паша рассмеялся:

— Видно, двое из тех хозяева, а третий — слуга. Это хромой конь слуги. И с виду сам похож на слугу.

И он приказал старшему конюху:

— Тех двух коней пусти в мой табун. А эту клячу отдай сторожу заповедника. Пускай ездит на ней. Все же лучше, чем плестись пешком.

Гырата отдали сторожу заповедника. Тот ждал богатой награды за доставленную паше весть. А ему дали полуслепую клячу. Взяла его большая досада. А Ходжа-Азиз радовался в душе и хвалил Гырата. Пробившись сквозь толпу, он подошел к сторожу:

— Послушай-ка, брат, сколько заплатить тебе за эту негодную клячу?

Думая, что купец над ним насмехается, сторож совсем разъярился и начал сыпать руганью. Ходжа-Аз из стал увещевать его:

— Послушай, нас-то за что ругаешь? Мы то чем виноваты?

Словом, туда-сюда, Ходжа-Азиз пустил в ход сладкие речи и успокоил сторожа. Недаром говорили в старину, что язык купца заставит и змею выползти из гнезда. Словом, Ходжа-Азиз, уплатив малую толику денег, забрал у сторожа Гырата.

Не теряя времени, повел он коня к дому, где остановился. Наскоро насыпал ему ячменя и сена, а сам поспешил на рынок. Купив батман смолы и кусок бязи, вернулся домой и стал ждать, пока не начало смеркаться. Разведя огонь, Ходжа положил смолу в медный таз и растопил, она стала мягкой, как воск. Затем, намазав смолу на кусок бязи, привязал он эту бязь на спину Гырата, а сам уселся сверху. Смола стала застывать и прихватила Ходжу-Азиза так крепко, словно был он привязан к коню ремнями и веревками. Ходжа-Азиз решив, что теперь он не упадет, полегоньку пустил коня вскачь. И Гырат понесся, да так понесся, будто оставил в Ченлибеле своего жеребенка. У бедного Ходжа-Азиза душа ушла в пятки, и он тут же обеспамятел. Сколько проскакал конь — не знал, как проскакал — не ведал, и только когда Гырат вдруг громко заржал, Ходжа-Азиз на минутку раскрыл глаза и увидел, что он уже у Ченлибеля.

Сбежались удальцы, услыхав ржанье Гырата, и увидели — конь мчится, да так, что вот-вот у него треснут копыта. Но Эйваза на нем не было. Конь все приближался. Видят удальцы — что-то чернеет на нем. И удивляются — что это такое? Тут как раз конь подскакал и стал прямо перед Кероглу. Повернул Гырат голову в сторону Багдада и заржал так, что содрогнулись горы и скалы. Потом, взглянув на Кероглу, принялся бить копытами оземь. Обнял Кероглу своего верного коня и осыпал поцелуями его глаза, морду и шею. Смотрят, на Гырате какой-то человек.

Взяли его за руки, хотели снять, но как ни тянули, как ни старались оторвать, не могли. Смотрят, оказывается, он прилепил себя к коню смолой.

Короче говоря, так и сняли Ходжу с коня вместе с бязью и положили наземь. Взглянул Кероглу — да ведь это Ходжа-Азиз! Ну, принесли тут воды — то да се, Ходжа-Азиз пришел в себя.

— Что случилось? — спросил Кероглу?

Ходжа-Азиз ответил ему:

Я весть тебе принес, о, Кероглу! Ты об Эйвазе знаешь ли своем? Внимай мне опечаленной душой, Ты об Эйвазе знаешь ли своем? Игид игида не приводит к злу. Неужто вправду канули во мглу Белли-Ахмед и Демирчиоглу? Ты об Эйвазе знаешь ли своем? Ходжа-Азиз, живу под игом ходж. [78] А твой Эйваз, что на цветок похож, В Багдаде связан — и у горла нож. Ты об Эйвазе знаешь ли своем?

И Ходжа-Азиз повторил то, что сказал в песне:

— Кероглу, Аслан-паша схватил и заточил в темницу Эйваза, Демирчиоглу и Белли-Ахмеда. Если ты не поспеешь, тебе их больше не видать.

Удальцов точно обдали холодной водой. Женщины поникли головами. Кероглу взглянул на Нигяр-ханум. Видит аллах, с Нигяр такое делается, такое делается… Розовые щеки стали белыми, как самаркандская бумага. Голубые глаза полны влаги, как вешние тучи. В одну минуту рубиновый рот поблек, словно опаленные морозом тюльпаны. Только хотел Кероглу сказать что-то, как Нигяр-ханум встала с места. Не глядя ни на Кероглу, ни на удальцов, поднялась она на вершину горы. Посмотрела на белевшие вдали снежные горы. Выбрала из бесчисленных кос своих три косы, прижала их к беломраморной груди и, перебирая точно струны саза, запела:

Поднявшие шапки до облаков, Где Эйваза вы спрятали, горы! Поглотили вы, горы, трех смельчаков. Где Эйваза вы спрятали, горы? Вы услышите ныне проклятья мои, Не спастись вам от ураганной струи. Рухнут камни, останетесь в забытьи. Где Эйваза вы спрятали, горы? Взываю, рыдаю о сыне моем. Пылая, других опалю огнем. Разъяренная, опояшусь мечом: Где Эйваза вы спрятали, горы? Я вздыхаю, Нигяр, мой удел жесток: Ваши камни, горы, сброшу в поток. Вас срою, чтоб замок поднялся, высок: Где Эйваза вы спрятали, горы? [79]

Свет померк в глазах Кероглу, и словно все в Ченлибеле закружилось вокруг него. Протянул он руку, схватил за поводья Гырата и со всего размаху вскочил на него — будь на месте Гырата другой конь, тотчас бы у него сломался хребет. Потом Кероглу обратился к Коса-Сафару:

Скорей, скорей проснитесь, удальцы. Эйваз мой схвачен, он в руках врага. Пусть кровью обагряются мечи — Эйваз мой схвачен, он в руках врага. Я спал и видел страшный сон, и вот Предугадал я горестей приход. Коней седлайте, поскачу вперед — Эйваз мой схвачен, он в руках врага. Враги над ним свершат неправый суд. Злорадствуя, закатят пир, и тут Коль Кероглу не поспешит, — убьют. Эйваз мой схвачен, он в руках врага. [80]

— Я еду, — сказал Кероглу. — Вы отправитесь следом. Буду ждать вас в садах Багдада. Тот, кто ранним утром первым будет приветствовать меня в саду, получит сто золотых.

Сказав это, он натянул поводья. Гырат взвился на дыбы и полетел к Багдаду.

Удальцы стали поспешно готовиться к отъезду. Оделись, вооружились и отправились путем-дорогой. Сколько ехали они, как ехали, неведомо никому, но только поутру, с зарей, смотрит Кероглу — Дели-Гасан, Дели-Мехтер, Коса-Сафар, Чопур-Мехти, Исабала, Тыпдагыдан, Тохмагвуран, Алайпозан, Танрытанымаз, Дилбилмез с мечами наголо стоят перед ним. Поглядел он и видит — легче перечесть финики в садах Багдада, чем выстроившихся за ними удальцов.

— Хорошо, что вы уже здесь, но пока рано. Подождите немного, может мне удастся разузнать что-нибудь. Если войдем мы в город, узнают нас и молодцов наших могут перебить.

Не успел Кероглу сказать это, смотрит, какой-то всадник мчится во весь опор.

— Коса-Сафар, — сказал Кероглу, — человек этот едет из города. А ну-ка поезжай ему навстречу, может, что-нибудь разузнаешь.

Коса-Сафар поскакал и в мгновение ока перерезал путь всаднику. Видит, это широкоплечий, толстопузый мужчина, в чохе, в багдадских башмаках, с узорчатым шарфом вокруг головы.

— Послушай, постой! — крикнул Коса-Сафар. — Куда ты так спешишь?

— Спешу, спешу, — ответил ему тот. — У меня в поле жнецы, везу им хлеба и хочу поскорее воротиться обратно.

— А что такое в городе? — спросил Коса-Сафар.

— Аслан-паша поймал трех удальцов Кероглу. Сегодня их повесят. Будет большое торжество. Мне надо поскорее вернуться в город, чтобы видеть казнь и бросить на могилу каждого по черному камню, чтоб аллах на том свете воздал мне за это.

Только успел он сказать это, как Коса-Сафар соколом налетел на него и схватил за горло. Волоча, точно падаль, притащил, он его к Кероглу и опустил на землю. Смотрит Кероглу, а тот давно успел отправиться в преисподнюю.

— Почему ты сделал это? — спросил он Коса-Сафара.

Коса-Сафар рассказал все, как было. Повернулся Кероглу к удальцам и сказал:

— Сойдите-ка с коней и бросьте каждый на него по черному камню. Пусть аллах на том свете не пожалеет для него своих воздаяний.

Семь тысяч семьсот семьдесят семь удальцов сошли с коней и каждый бросил на мертвеца по камню. Камней набралось столько, что выросла целая гора. Рассказывают, гора эта стоит до сих пор, а старые люди добавляют, что произнести проклятие, проходя мимо этой горы, — благое дело.

Словом, Кероглу узнал, что пленных молодцов сегодня должны повесить. Кликнул он, и все удальцы, повскакав на коней, двинулись к городу.

Вскоре они увидели, что какой-то старик жнет хлеб, и при этом плачет так, что слезы градом льются из глаз.

Подъехал к нему Кероглу и спросил:

— Дядюшка, о чем ты так плачешь?

— На что тебе знать? — не поднимая головы, отвечал старик.

— Ты все равно не поможешь моему горю, ступай-ка лучше своей дорогой.

Как старик ни увиливал, Кероглу не отступил от него. Увидел тот, что ничего другого не остается, и сказал:

— Раз ты так пристаешь, ответь мне прежде, кто ты? Что это за отряд следует за тобой?

— Мы едем из Мурадбейли, — ответил Кероглу. — Приехали сюда за скотом. На дорогах неспокойно, вот мы и вооружились.

При слове Мурадбейли старик на минуту задумался:

— Вот как. Говоришь, что ты из Мурадбейли, а скажи, знаешь ты Кероглу или нет?

Понял Кероглу, что старик скрывает что-то и ответил:

— Знаю, как не знать!

— А раз знаешь, скажи мне, друг ты ему или враг?

— Мы с ним друзья. А что? Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Сын мой, никогда я не был ни Рустам-Залом, ни Назаром Джелали и уж, конечно, не мог равняться с Кероглу! А все же в молодости и я был удалым, хоть куда. Поверь, что был я настоящим игидом. Не показывал врагу спину.

Старик помолчал немного и потом, вытерев глаза, добавил:

— Есть у нас в Багдаде паша, зовут его Аслан. Что за подлый, трусливый и хитрый человек! Вот уже трое суток тому, как поймал он трех удальцов Кероглу и заточил их в темницу. Вчера глашатай Аслан-паши известил народ, что нынче повесят их. Эх, сынок, душа не потерпит, чтобы такой трус и негодяй повесил отважных удальцов. Убил бы он их один на один в честном бою, это другое дело… Но, что поделаешь, проклятая старость. Мне перевалило уже за сто. Ничего я не могу сделать. Недаром отцы и деды говаривали, что когда человек не в силах сделать что руками, он начинает работать языком, а когда его язык скован пашой, остается только дать волю слезам.

Едва старик кончил говорить, как Кероглу приказал своим удальцам помочь ему. Удальцы рассыпались по полю. В мгновение ока они сжали весь хлеб старца, связали в снопы и сложили скирды. Старик стоял и только глазами моргал от удивления. Не мог он понять, что это за люди и для чего они все это делают. Подумал он было, что это люди Аслан-паши и хотят сжечь его хлеб. Но видит, нет, на дурных людей не похожи.

Когда удальцы убрали весь хлеб, Кероглу сказал старику:

— Старик, да будет тебе известно: Кероглу — это я. Сейчас я зажгу в сердце этого Аслан-паши такой пожар, который будет пылать до скончания века. Мы войдем в город, а ты жди меня с большим хурджуном у сокровищницы Аслан-паши.

Кероглу хотел кликнуть удальцов и пуститься в дорогу, но старик сказал:

— Постой, Кероглу, я вижу, сильно ты разгневался на Аслан-пашу. Кровь застилает тебе глаза, и ты не рассуждаешь. Входить так в город вам нельзя. Тебя узнают. Ты сам, один, войди. А люди твои, разделившись, пусть смешаются с толпой.

— Старик говорит дело, — заметил Коса-Сафар. — Повернулся тогда Кероглу и послушаем, что спел:

На вершине высокой, высокой горы Цветник — с одной стороны, снег — с другой, Горят во рту пересохшем моем Язык — с одной стороны, зубы — с другой. Как быть нам, друзья! Мы своим огнем Надвое вражьи сердца разорвем. Эйвазу поможем — и бой начнем Четверо — с одной стороны, пятеро — с другой. Будь, что будет, пускай проливается кровь. Мой кубок наполнится до краев. Когда усилится натиск врагов — Ударь с одной стороны, заходи — с другой. Нет иного исхода для Кероглу, Египетский меч рассечет скалу. Коль меч опущу — упадут во мглу: Тело — с одной стороны, голова — с другой!

Видя, что удальцы уже разделились, Кероглу сказал:

— Удальцы мои, я буду у Аслан-паши. И до тех пор буду занимать его и толпу, пока вы все не подберетесь поближе. Смешайтесь с людьми и оцепите площадь так, чтобы, когда обнажатся египетские мечи, ни одна душа не могла двинуться с места. Но следите за мной. Пока я не покручу усы, пусть ни один из вас не начинает боя.

Кероглу надел поверх своих доспехов одежду ашуга, взял саз и пустился в дорогу.

Итак, пусть Кероглу в одежде ашуга спешит на площадь, удальцы, смешавшись с толпой, занимают свои места, старик торопится домой захватить хурджун, а я расскажу вам об Аслан-паше.

Его глашатаи созвали на площадь весь народ.

Площадь была так разубрана, так разукрашена, будто готовилось свадебное празднество.

Палачи подвели к виселице связанных по рукам удальцов.

Аслан-паше было так радостно, так весело, что просто сиял он весь.

Приказал он установить для себя трон на почетном месте на площади, уселся на нем и, не переставая, бубнил своему сэдр-эзаму:

— Подожди, еще увидишь, какую награду пришлет нам султан! Ведь это не шутка… Ни одному паше еще не удавалось поймать хотя бы одного удальца Кероглу. Недаром меня зовут Аслан-паша.

Итак, палачи намаслили веревки и завязали петли.

Забили в барабаны. Выступив на середину площади сэдр-эзам сообщил народу то, что следовало сообщить. Потом вывели на площадь вооруженный отряд и расставили впереди толпы, на случай сумятицы. Когда все было окончено, палач подвел Эйваза к виселице.

Кровь бросилась в голову Демирчиоглу. Напряг он силы раз, напряг в другой, но порвать веревки, связывающие ему руки, не мог. Всякий раз веревки еще глубже врезались ему в тело, и понял он тогда, что руки его связаны вощеной веревкой. Потерял он совсем надежду. Защемило ему сердце, и послушаем, что спел он тогда:

Где мой спаситель Кероглу? Сюда, в своей папахе пусть, Меч обнажив, он прилетит, — Враг умирает в прахе пусть! Пусть прибежит сюда Гырат, Пусть недруги в крови лежат. О, Кероглу, скорей, мой брат, — Враг разбежится в страхе пусть!

Потом обратился к Аслан-паше: — Паша!

Меня допрашивай скорей. Вину докажешь — не жалей, Двух удальцов, паша, убей, Эйваза же, прошу, не тронь! [84]

В эту минуту Кероглу вышел на площадь. Видит Аслан-паша, какой-то ашуг с сазом в руке выступил на середину площади.

— Послушай, ты — ашуг?

— Да, паша, ашуг, — ответил Кероглу.

— А знаешь ли ты что-нибудь из песен Кероглу? — спросил Аслан-паша.

— Паша, позволь, я спою песнь, как песнь, а кто такой этот Кероглу, чтобы распевать здесь его песни?

— Нет, ты ничего не знаешь. Я поймал трех удальцов Кероглу, по этому случаю и празднество. Спой им что-нибудь из песен Кероглу, чтоб порадовать сердца их перед смертью.

Повернулся Кероглу, посмотрел на Эйваза, Демирчиоглу, Белли-Ахмеда, потом оглянулся на своих удальцов, стоявших в толпе, прижал к груди свой саз и так ударил по струнам, что они зазвучали по всей площади:

Удальцы, нынче битва начаться должна. Быть разгромлены эти убийцы должны! Узнается по ранам тяжелым игид. Струи вражеской крови пролиться должны. Пусть воинственный клич раздается везде. Словно соколы, схватим добычу в гнезде. Меч сверкнет — и враги захлебнутся в крови. И вкруг тела кишки их обвиться должны! Кероглу знает привкус враждебной крови. Эй, храбрец, на ристалище всех созови! Бей визирей нещадно и ханов лови — И тела на тела громоздиться должны.

— Спасибо, ашуг! — поблагодарил Аслан-паша. — Ты поешь совсем, как Кероглу.

Повернулся Кероглу и взглянул на стоявших у виселицы удальцов. Видит, все трое узнали его. Демирчиоглу уставился глазами на одну виселицу, а Белли-Ахмед — на другую. Понял он, что они только и ждут того, чтобы развязали им руки. И тогда, держись паша, — они выворотят столбы и начнут битву. Посмотрел он на Эйваза. Видит, нет, у Эйваза не то на уме. Стоит он у подножья виселицы, впился глазами в Кероглу. А от счастья глаза полны слез. Не выдержало сердце Кероглу, и он спел:

Душа моя, глаза мои, — Паша, Эйваза отпусти! Такая просьба у меня: Паша, Эйваза отпусти! Низрину молнию с небес, Всех обращу я в пепел здесь, Чтоб ты с лица земли исчез, — Паша, Эйваза отпусти! Я вижу бека и пашу — Душа в крови, едва дышу. Я, Кероглу, тебя прошу: Паша, Эйваза отпусти!

Пусть Кероглу поет, паша слушает, а удальцы ждут, расскажу вам о Гизироглу Мустафабеке.

В здешнем краю жил прославленный игид по имени Гизироглу Мустафабек. Был он могуч и удал. Прежде отец его был гизирем, а потом, за то, что пошел он против султана, его повесили. Рассказывают, что с той поры Мустафабек с сорока всадниками ушел в горы и враждовал с пашами. Он то и дело нападал на кого-нибудь из недругов своего отца, хватал его, вздергивал на виселицу и снова уходил в горы…

Давно уже хотелось Гизироглу Мустафабеку встретиться и помериться силами с Кероглу. Еще в старину было сказано, что в одном котле двух молодецких голов не сваришь. И Гизироглу говаривал: «Пусть или имя Кероглу гремит, или мое».

И Кероглу доводилось слышать о Мустафабеке, хоть он никогда и не видел его. Знал он также, что Гизироглу, рыская по горам и долинам, дни и ночи ищет встречи с ним.

Дошла до Гизироглу Мустафабека весть, что Аслан-паша схватил трех удальцов Кероглу и сегодня их должны повесить на площади. Собрал он своих людей и обратился к ним с такими словами:

Мой путь ведет в Багдад — Кто едет — пусть без слов поедет. Кто ловок, и кто может пить, Как я, — коль он таков — поедет. Душа пылает, горяча, А день — как год. Тот, кто сплеча Ударом одного меча Срубает семь голов, — поедет. Где розы цвет и где заря? О, соловей умолк не зря. В плену все три богатыря, Кто жизнь отдать готов — поедет! [86]

Потом Мустафабек повторил сказанное под звуки саза:

— У меня есть счеты с Кероглу, это своим чередом. Наступит день, мы встретимся и рассчитаемся. А подлостей Аслан-паше я не прощу. Должен я вырвать удальцов из его рук. Ведь удальцам Кероглу никакого дела до него не было. Все, кто видел, говорят, что они в степи охотились за журавлями. Аслан-паша хочет выслужиться перед султаном, виляет перед ним хвостом. В назидание другим я хвост у него отрежу и воткну ему в глаза. Не допущу, чтобы он предал позорной казни удальцов.

Люди Гизироглу Мустафабека воздали хвалу его благородству. Все они поднялись, надели свои доспехи, вооружились и прибыли в Багдад. Неподалеку от площади высился небольшой холм. Гизироглу поднялся на него, чтобы посмотреть, что делается на площади. Видит, Кероглу, переодетый ашугом, поет. Мужество Кероглу изумило Мустафабека, и он в душе воздал ему хвалу.

— Подождем, посмотрим, чем дело кончится, — сказал он своим людям. — Никак не поверю, что ему удастся вырвать своих удальцов из самого змеиного гнезда. Вся площадь оцеплена войсками. Клянусь, я подожду до конца. Увижу, что не под силу ему это дело, пойду на помощь. Если же сумеет он своих выручить, поеду следом и, когда он выедет из города, померюсь с ним силой. Аллах будет или с ним, или с мной.

Сказав это, Мустафабек сошел с коня и стал ждать. Кероглу пел, расхаживая по площади. Он не зря развлекал народ, а делал это для того, чтобы каждый из его удальцов мог занять нужное место. Ждал Гизироглу, ждал, видит, нет, кажется, Кероглу вовсе и не собирается вступать в бой.

«Быть может, удальцы его еще не подоспели, — подумал Мустафабек, — он один и потому боится, дам-ка ему знать, что я здесь».

У Гизироглу Мастафабека была булава с раздвоенным концом. О ней было известно всем. Когда матери проклинали своих детей, они говорили: «О, чтобы поразила тебя булава Гизироглу Мустафабека». Гизироглу поднял эту булаву над головой, покружил и метнул так, что она попала в купол мечети на площади. Булава ударилась с такой силой, что посыпались искры. Аслан-паша так и подскочил.

— Что это? С неба сыплется огонь?

Смотрит Кероглу, что-то упало ему под ноги. И узнал знаменитую булаву Гизироглу. Он тотчас понял все.

— Паша, — сказал он, — огонь этот не с неба. Он постоянно висит над твоей головой.

Только Кероглу сказал это, как увидел: сэдр-эзам Аслан-паши собирается улизнуть. Прижал Кероглу к груди свой саз и спел:

Аслан-паша, решил визирь Твой удалиться, — показалось. Не птица ль это из гнезда Решила взвиться, — показалось.

Аслан-паша поспешно оглянулся по сторонам. В самом деле, сэдр-эзам хотел удрать. Что-то не понравилось ему в ашуге. Точно чуяло сердце его, что это сам Кероглу. Когда Аслан-паша вдруг оглянулся и посмотрел по сторонам, сэдр-эзам испугался и сел на место.

— Что такое? Что это там? — спросил Аслан-паша.

Сэдр-эзам прильнул губами к уху Аслан-паши и зашептал:

— Да продлит аллах жизнь паши, не нравится мне этот ашуг, не верю я ему. Он смахивает на Кероглу.

Видит Кероглу, что сэдр-эзам разгадал все, и, чтобы отвести от себя подозрение, продолжал начатую песню:

Своею храбростью блеснул Гизироглу — разнесся гул, — И так он булаву метнул, Земля дымится, — показалось.

И Кероглу указал на лежавшую на земле булаву. Убедился Аслан-паша, что в самом деле это булава Гизироглу Мустафабека, и тотчас приказал палачу приступить к казни. Палач бросился к Эйвазу, схватил его и стал тащить на помост. Видя, что Эйваза ведут на казнь, Кероглу закончил свою песню:

Я Кероглу, я в гневе лют. Я в горе изнываю тут. Эйваза вешать ли ведут, В глазах двоится, — показалось.

Обернулся Кероглу, посмотрел на удальцов, видит, все стоят наготове и ждут знака, а сами от злобы и ярости кусают губы. Еще раз сделал он круг по площади, потом повернулся к Демирчиоглу:

Три игида, будьте мудры: Лев ринется в бой сейчас. Порвется веревка и цепь — Лев ринется в бой сейчас! Сокол к вам, братья, пришел. Откройте объятья — пришел. Спасет он вас, знайте, пришел. Лев ринется в бой сейчас!

Палач подвел Эйваза к виселице и ждал — кончит ашуг свою песнь, и тогда он накинет петлю на шею Эйваза. Идя по кругу, Кероглу подошел к нему и спел: