Реб Нафтали Холишицер, глава общины в Красноброде, на склоне лет остался без детей. Одна его дочь умерла в раннем детстве, другую унесла эпидемия холеры. Сын утонул, переправляясь на лошади через реку Сан. Осталась у реба Нафтали только внучка — сирота Акта. Женщины, как правило, в иешивах не учились, поскольку "царевна прекрасна сама по себе", а еврейские девушки все до единой — дочери царей. Но дома Акта училась. Всякий видевший ее бывал поражен красотой, умом и прилежанием этой девушки. Она была белокожа, черноволоса и синеглаза.

Реб Нафтали служил управляющим в поместье князя Чарторыйского. Князь задолжал ему двадцать тысяч гульденов, земля не выходила из заклада, так что реб Нафтали построил (уже не для князя, а для себя) водяную мельницу и пивоварню, засеял хмелем сотни десятин. Жена его Неша была родом из богатой пражской семьи. В общем, они были в состоянии нанять для Акши самых лучших учителей. Один преподавал ей Талмуд, другой — французский язык, третий учил игре на фортепиано, четвертый — танцам. В восемь лет она уже играла с дедом в шахматы. Ребу Нафтали не было нужды назначать за ней приданое — она была наследницей всего состояния.

С раннего ее детства сыпались предложения о помолвке, но бабушка Неша была неумолима. Ей ничего не стоило, взглянув на приведенного шадхеном мальчика, сказать — "У него дурацкие плечи" или "Лоб узенький, сразу видать, что неуч".

Но случилось так, что Неша внезапно умерла. Ребу Нафтали было далеко за семьдесят, никто не сомневался, что он уже больше не женится. Половину дня он посвящал религии, а вторую — занимался делами. Встав на рассвете, он размышлял над Талмудом и Комментариями, писал письма старейшинам общины. Если кто-то заболевал, реб Нафтали спешил ободрить и помочь. Дважды в неделю он вместе с Акшей приходил в богадельню, неизменно принося для бедных суп и кашу. Не раз случалось, что Акша, такая утонченная и образованная, засучивала рукава и перестилала беднякам койки.

Летом, проснувшись после обеда, реб Нафтали приказывал запрячь бричку и вместе с Акшей объезжал поля и деревню. В поездке он рассуждал о делах, и было известно, что к советам внучки он прислушивался точно так же, как некогда — к советам ее бабушки.

Единственное, чего не было у Акши, — это подруги. Бабушка, бывало, старалась ее с кем нибудь свести; даже приглашала в дом девочек из Красноброда. Но у Акши не хватало терпения слушать их болтовню о тряпках и хозяйстве. Все учителя ее были мужчины, и потому Акшу держали от них подальше — кроме, разумеется, общения в часы занятий. Теперь ее единственным товарищем остался дедушка. Реб Нафтали на своем веку встречался с разными известными людьми. Он бывал на ярмарках в Варшаве и Кракове, Данциге и Кенигсберге. Он часами мог просиживать с Акшей и рассказывать о раввинах и чудодеях, о последователях лжемессии Саббатая Цви, о склоках в сейме, о капризах Замойских, Радзивиллов, Чарторыйских, об их женах, любовницах, придворных. Иногда Акша в восторге вскрикивала:

— О, если бы ты был моим женихом, а не дедушкой! — и целовала его в глаза и седую бороду. В таких случаях реб Нафтали отвечал:

— Я не единственный мужчина в Польше. Таких, как я, много да к тому же есть и помоложе.

— Где они, дедушка? Где?

После смерти бабушки Акша отказалась доверяться кому бы то ни было, даже дедушке, в деле выбора жениха. Точно так же, как бабушке виделось во всех только плохое, ребу Нафтали нравились все подряд. Акша потребовала, чтобы шадхены позволяли ей видеться с претендентами на ее руку, и ребу Нафтали пришлось уступить. Молодые садились в какой-нибудь комнате при открытых дверях, а старая глухая служанка вставала на пороге проследить, чтобы свидание не затянулось и не вышло за рамки дозволенного. Обычно Акше хватало нескольких минут, чтобы разобраться: большинство молодых людей казалось ей скучными и глупыми. Многие изо всех сил старались понравиться и отпускали неуместные шутки. Акша сразу их прерывала. Как ни странно, бабушка все еще высказывала свое мнение. Однажды Акша явственно услышала се голос: "Просто свиное рыло!". В другой раз она произнесла: "Бубнит, точно письмовник талдычит!"

Акша прекрасно знала, что это говорила не бабушка. Мертвые не приходят из лучшего мира, чтобы обсуждать женихов. Но в то же самое время это был знакомый бабушкин голос и ее манера разговаривать. Акша хотела расспросить об этом дедушку, но побоялась, что он примет ее за сумасшедшую. Кроме того, дедушка тосковал по жене, и Акше не хотелось растравлять его память.

Когда реб Нафтали увидел, что внучка отваживает шадхенов, он забеспокоился. Акше минуло восемнадцать лет. Народ в Красноброде начал сплетничать — ей, мол, подавай рыцаря на белом коне и луну с неба, а сама того гляди останется старой девой. Реб Нафтали решил больше не потакать причудам внучки, а во что бы то ни стало выдать ее замуж. Он отправился в иешиву и вернулся оттуда с молодым человеком по имени Цемах, сиротой и талмид-хахамом. Цемах был смугл, точно цыган, маленький, широкоплечий, с густыми пейсами. Он был близорук, но учился по восемнадцать часов в сутки. Не успел Цемах придти в Красноброд, как он тут же явился в местную иешиву и принялся раскачиваться над Талмудом. Пейсы колыхались в такт. Ученики подошли поговорить с ним, он отвечал, не отрывая глаз от книги. Казалось, он знает Талмуд наизусть, ибо замечал мельчайшую ошибку в чужом чтении.

Акша потребовала свидания, но на этот раз реб Нафтали твердо заявил, что такое подобает портным и сапожникам, а отнюдь не воспитанной девице. Он еще вдобавок предупредил внучку, что если она выгонит Цемаха, то лишится наследства. Поскольку во время помолвки мужчины и женщины должны находиться в разных комнатах, у Акши не было ни малейшей возможности увидеть нареченного до подписания брачного договора. Взглянув на него, она услыхала бабушкин голос: "Дрянной товар они тебе продали!"

Ее слова были столь явственно слышны, что Акше показалось, будто их должны были услышать все пришедшие, но никто и ухом не повел. Девушки и женщины сгрудились вокруг нее, наперебой поздравляя и восхищаясь ее красотой, нарядом и украшениями. Дедушка протянул ей гусиное перо и брачный договор, а бабушка закричала: "Не подписывай!" Мало того, она толкнула Акшу под локоть, и на бумаге расплылась клякса.

Реб Нафтали ахнул:

— Что ты наделала?

Акша попыталась расписаться, но перо падало из рук. Она расплакалась.

— Дедушка, не могу!

— Акша, ты позоришь меня.

— Дедушка, прости, — Акша закрыла лицо руками.

Поднялся шум. Мужчины осуждающе шипели, женщины всхлипывали. Акша беззвучно рыдала. Ее почти на руках отнесли в комнату и положили в кровать.

— Не хочу жениться на такой вредине! — воскликнул Цемах.

Он рванулся сквозь толпу и выбежал вон из дома. Реб Нафтали кинулся за ним, пытаясь умилостивить словами и деньгами, но Цемах швырнул деньги на землю. Кто-то притащил с постоялого двора, где он остановился, его плетеную корзину. Прежде чем телега тронулась, Цемах крикнул: — Я ее не прощаю, и Бог тоже не простит!

После случившегося Акша долго болела. Реб Нафтали Холишицер, которому всю жизнь улыбалась удача, тяжело переживал крушение своих планов. Ему нездоровилось, лицо приобрело желтовато-бледный оттенок. Раввины и старики навещали реба Нафтали, но он день ото дня становился все слабее. Акша, наконец, собралась с силами и встала с постели. Она прошла в комнату деда и заперла за собой дверь. Привыкшая подслушивать служанка передавала возглас деда: "Ты с ума сошла!"

Акша принялась ухаживать за дедушкой сама, давала ему лекарства, мыла его, но у старика началось воспаление легких. Потом пошла носом кровь, он уже не мог мочиться и скоро умер. По завещанию, написанному им еще несколько лет назад, одна треть его состояния предназначалась в помощь бедным, а остальное переходило Акше.

По еврейскому закону после смерти деда сидеть шиву не положено, но Акша совершила этот обряд. Она велела никому не входить и, сидя на низкой табуретке, читала Книгу Иова. Ею овладели меланхолия и тоска. Она опозорила ученого сироту и свела в могилу дедушку. Поскольку Книгу Иова она уже неоднократно читала, Акша начала разыскивать в библиотеке дедушки что-нибудь еще. К своему изумлению, она обнаружила Библию на польском языке, где был не только Ветхий, но и Новый Завет. Акша знала, что это запретная для евреев книга, однако начала ее перелистывать. "Интересно, а дедушка ее читал?" — гадала она. Нет, не может быть. Она помнила, что в дни христианских праздников, когда мимо их дома двигались процессии с хоругвями и иконами, ей не разрешали даже выглядывать в окно. Дедушка говорил, что христианские иконы — это чистое идолопоклонство. Так что же — бабушка читала эту книгу?

Между страницами Акша обнаружила несколько засохших васильков — эти цветы любила собирать бабушка. Была бабушка Неша родом из Богемии; поговаривали, что ее отец принадлежал к секте Саббатая Цви. Акша припомнила, что князь Чарторыйский, наезжая в поместье, часто проводил время в бабушкином обществе и хвалил ее польский язык. Не будь она еврейкой, сказал он как-то, он бы женился на ней — большой комплимент!

В ту же ночь Акша прочла Новый Завет от корки до корки. Ей нелегко было поверить в то, что Иисус Христос был распятым и воскресшим сыном Божьим, но она обнаружила, что эта книга успокаивает, умиротворяет ее душу. Не то, что раскаленные безжалостные строки Ветхого Завета, где никому и никогда не обещалось царствие небесное. Ибо сулит Ветхий Завет лишь воздаяние за всякое добро, да ниспослание чумы и голода на нечестивцев.

На седьмую ночь шины Акша пошла спать. Было темно, и она стала засыпать, когда послышались шаги, и она узнала походку деда. В темноте показалась его фигура: бледное лицо, седая борода, мягкие черты лица, знакомая кипа на макушке. Тихим голосом он произнес: "Акша, ты была несправедлива".

Акша заплакала.

— Дедушка, но что мне теперь делать?

— Все еще можно поправить.

— Как?

— Извиниться перед Цемахом. Стать его женой.

— Дедушка, я ненавижу его.

— Он — твой единственный суженый.

Дедушка на мгновение замешкался, и Акша уловила запах нюхательного табака, который он обычно смешивал с гвоздикой и ароматическими солями. Тут он исчез, и тьма поглотила опустевшее пространство. Акша была слишком изумлена, чтобы испугаться. Прислонившись к спинке кровати, она довольно быстро заснула.

Внезапно она снова проснулась. Ей послушался голос бабушки. Нет, не такой шепот, которым говорил с ней дедушка, а звучный голос живого человека: "Акша, дочь моя!" Акша зарыдала.

— Бабушка, где ты?

— Я здесь.

— Что мне делать?

— То, что велит сердце.

— Так что же, бабушка?

— Пойди к ксендзу. Он посоветует. Акша лишилась дара речи. От ужаса сжалось горло. Ей удалось выдавить из себя:

— Ты не моя бабушка. Ты — демон.

— Я — твоя бабушка. Помнишь, как-то летним вечером мы бродили по колено в воде в том пруду, что возле холма, и ты нашла в воде гульден?

— Да, бабушка.

— Я могу привести тебе еще другие доказательства того, что это я. Но лучше слушай меня внимательно. Тебе пора узнать, что гои правы. Иисус из Назарета в самом деле Сын Божий. Как и говорится в Новом Завете, он родился от Святого Духа. Только упрямые евреи отказались это признать и с тех пор несут наказание. Мессия к ним не придет, ибо Он уже здесь.

— Бабушка, мне страшно.

— Акша, не слушай! — прокричал внезапно в ее правое ухо дедушка. — Это не твоя бабушка. Это — злой дух, принявший ее обличье, чтобы обмануть тебя. Не поддавайся на его богохульство! Он обречет тебя на вечные муки.

— Акша, это не твой дедушка, а домовой, что живет позади нашей бани, — прервала его бабушка. — Цемах — пустое место, а еще он злой и мстительный человек. Он будет мучить тебя, а твои дети от него будут такими же ничтожествами, как он сам. Пока не поздно, поберегись. Бог — с гоями.

— Лилит! Ведьма! Дщерь Кетев Мрири! — прохрипел дедушка.

— Лжец!

Дед замолк, а бабушка продолжала говорить, хотя голос ее стал тише. Она сказала: "Твой настоящий дедушка искал правду на небесах и там изменил веру. Его крестили святой водой, и ныне он пребывает в раю. Святые все до единого — бывшие епископы и кардиналы. А упорствующие в заблуждениях жарятся в геенне огненной. Если не веришь, попроси знамения.

— Какого знамения?

— Расстегни наволочку, разорви подушку по шву — внутри ты увидишь корону из перьев. Человеческой руке не под силу создать такую.

Бабушка исчезла, и Акша забылась тяжелым сном. На рассвете она проснулась и зажгла свечу. Помня бабушкины слова, расстегнула наволочку и распорола подушку. То, что она увидела, казалось невероятным, трудно было поверить глазам: пух и перья, свитые в корону с миниатюрным орнаментом поразительного совершенства. Ни единому смертному не удалось бы сделать такой шедевр. Корону увенчивал крошечный крестик. Вся она была настолько воздушной, что колебалась от малейшего вздоха. У Акши перехватило дыхание. Кто сплел эту корону во тьме ночи внутри подушки — ангел или демон? Она лицезрела чудо. Загасив свечу, она ничком распласталась на кровати и долго пролежала, ни о чем не думая. Потом она заснула.

Утром Акша решила, что это все приснилось ей, но на ночном столике увидела корону из перьев. В солнечных лучах та переливалась всеми цветами радуги. Казалось, будто она осыпана мельчайшими драгоценными камнями. Сидя на кровати, Акша разглядывала чудесную корону. Затем надела черное платье, покрыла голову черным платком и приказала заложить коляску. Она ехала к дому, где жил Коник, местный ксендз. Дверь отворила экономка. Ксендзу было под семьдесят, и он знал Акшу, так как часто приезжал в поместье благословить крестьянский хлеб на Пасху, причислить умиравших, провести службу на свадьбах и похоронах. Один из учителей Акши одалживал у него латино-польский словарь. Когда ксендз приезжал в поместье, бабушка приглашала его в гостиную, и они беседовали за пирогом и вишневкой.

Ксендз предложил Акше сесть. Она села на стул и рассказала ему все по порядку. Он сказал:

— Не возвращайся к евреям. Иди к нам. Мы последим, чтобы твое состояние не пострадало.

— Я забыла взять корону. Я хочу, чтобы она была со мной.

— Правильно, дочь моя, поезжай и забери ее.

Акша поехала домой, но служанка уже убрала комнату и вытерла ночной столик. Корона исчезла. Акша обыскала мусорное ведро, помойную яму — все безрезультатно.

Вскоре после этого по Красноброду разнеслась ужасная весть: Акша крестилась.

Минуло шесть лет. Акша вышла замуж и стала помещицей Марией Малковской. Старый помещик, Владислав Малковский, умер, не оставив прямых потомков, и завещал свое состояние племянику Людвику. Людвик до сорока пяти лет был холостяком, и казалось, никогда не женится. Он жил в замке своего дяди с сестрой Глорией, старой девой. Время от времени он заводил любовь с крестьянскими девушками и наплодил множество незаконнорожденных отпрысков. Этот маленький блондин с рыжеватой козлиной бороденкой любил читать старинные книги по истории, религии и генеалогии. Он курил фарфоровую трубку, пил в одиночестве, охотился в одиночку и избегал танцевальных вечеров у местной знати. Хозяйство в поместье он вел твердой рукой и был уверен, что управляющий его не обворовывает. Соседи считали его занудой, а некоторые говорили, что у него не все дома. Когда Акша приняла христианство, он предложил ей — теперь ее звали Мария — выйти за него замуж. Ходили сплетни, будто скряга Людвик на самом деле влюбился в наследственное состояние Марии. Ксендзы, да и другие знакомые, уговаривали Марию принять предложение Людвика. Он ведь вел свое происхождение от польского короля Лещинского. Глория, которая была на десять лет старше брата, противилась этому браку, но Людвик впервые в жизни ослушался ее.

Евреи Красноброда боялись, что Акша сделается их врагом и будет настраивать против них мужа, как это много раз случалось с выкрестами, но Людвик продолжал торговать с евреями, продавая им рыбу, зерно и скот. Зелик Фрамполер, еврейский судья, утверждал все сделки с поместьем. Глория оставалась в замке хозяйкой.

В медовый месяц Акша и Людвик часто вдвоем катались на бричке. Людвик даже начал наносить визиты соседям-помещикам и поговаривал об устройстве бала. Он признался Марии во всех своих былых похождениях и обещал вести себя, как подобает богобоязненному христианину. Но вскоре он снова принялся за старое — отдалился от соседей, возобновил шашни с крестьянскими девушками и запил. Злое молчание повисло между мужем и женой. Людвик перестал приходить в спальню Марии, и она не беременела. Со временем они перестали обедать за одним столом, и если Людвику требовалось что-то сказать Марии, он посылал ей со слугой записку. Глория, распоряжавшаяся всеми финансами, выдавала невестке гульден на неделю; состояние Марии теперь принадлежало ее мужу. Акше стало ясно, что это Бог ее покарал, и ей не остается ничего иного, кроме как ждать смерти. Но что произойдет с ней после смерти? Будут ее поджаривать на ложе из иголок или изгонят в пустыню преисподней? Кем она возродится в новой жизни — собакой, мышью, камнем?

Поскольку заняться ей было нечем, дни и ночи напролет Акша проводила в библиотеке мужа. Людвик не обновлял библиотеку, и все книги были древние, в кожаных или деревянных переплетах, иногда в изъеденном молью бархате или шелке. Страницы книг пожелтели, покрылись бурыми пятнами. Акша читала о древних монархах, дальних странах, всевозможных

схватках и интригах между князьями, кардиналами, герцогами. Нескончаемые часы она просиживала над историями из эпохи крестовых походов и "черной смерти". Мир погряз в разнообразных пороках, но одновременно был полон чудес. Звезды в небе воевали и поглощали друг друга. Кометы предрекали катастрофы. Где-то рождался ребенок с хвостом; у женщины вырастали плавники, а ее тело покрывалось чешуей. В Индии факиры босиком ходили по раскаленным углям и не обжигались. Другие позволяли сжечь себя заживо, после чего живыми восставали из пепла.

Все это было удивительно, но после ночи, когда Акша нашла в своей подушке корону из перьев, больше никаких знамений она не получала. Ни разу не слышала она ни деда, ни бабушки. Бывали часы, когда Акше страстно хотелось позвать дедушку, но она не смела произнести его имени своими нечестивыми губами. Еврейского Бога она предала, в гойского больше не верила, а потому перестала молиться вообще. Порой, увидев из окна, что приехал Зелик Фрамполер, она хотела расспросить его, как поживают знакомые, но каждый раз боялась, что он сочтет за грех беседовать с ней, а Глория обвинит ее в сговоре с евреями.

Минули годы. Голова Глории поседела и начала трястись. Эспаньолка Людвика приобрела пегий оттенок. Слуги постарели, оглохли, стали подслеповатыми. Акша, или Мария, разменяла только четвертый десяток, но очень часто чувствовала себя старухой. С возрастом она все более и более убеждалась, что это дьявол толкнул ее на вероотступничество и что это именно он сплел корону из перьев. Но обратного пути не было. Российские законы запрещали выкрестам возвращаться в веру предков. Долетавшие до нее обрывки вестей о жизни евреев были печальны: в Красноброде сгорела синагога и лавки на рыночной площади. Благородные отцы семейств и старейшины общины, взвалив на плечи котомки, пошли по миру. По несколько раз в год в местечке вспыхивала какая-нибудь эпидемия. Возвращаться было некуда. Акша часто подумывала о самоубийстве, но не знала, как это сделать. Повеситься или вскрыть себе вены не хватало мужества, яда не было.

Мало-помалу Акша пришла к выводу, что всей вселенной правят черные силы. Это было владение не Бога, а Сатаны. Она нашла толстый фолиант о преисподней, в котором детально описывались заклинания и магические формулы, способы призывания и изгнания демонов и домовых, жертвоприношения Асмодею, Люциферу и Вельзевулу. Там были описания "Черной Мессы" и лесных шабашей, на которых ведьмы, обмазав особой мазью свои тела, пожирают человечину, после чего летают верхом на метлах, лопатах и коромыслах вместе с чертями и другими ночными тварями — рогатыми, хвостатыми, с крыльями летучих мышей и свиными рылами. Часто эти шабаши кончаются свальным грехом, монстры сходятся с ведьмами, отчего на свет появляются выродки.

Акше приходила на память еврейская поговорка: "Коли не можешь перелезть через забор, подползи". Жизнь все равно загублена, и потому она решила напоследок пуститься во все тяжкие. По ночам она начала призывать дьявола, готовая подписать с ним договор, как делали до нее многие покинутые женщины.

Однажды в полночь, проглотив зелье из меда, слюны, человеческой крови и вороньего яйца, приправленное мандрагорой и прочими снадобьями, Акша ощутила на губах ледяной поцелуй. В лунном свете она увидела обнаженную мужскую фигуру — высокую, темную, с длинными спутанными волосами, козлиными рогами и кабаньими клыками. Он склонился над ней, шепча:

— Что прикажешь, моя повелительница? Можешь просить у меня хоть полцарства.

Его тело было полупрозрачным, точно паучья паутина. От него исходил смоляной дух. Акша уже собралась было сказать: "Ты, раб мой, подойди и возьми меня", но вместо этого прошептала:

— Бабушку и дедушку.

Дьявол взорвался хохотом:

— Они — прах!

— Это ты сплел корону из перьев? — спросила Акша.

— А кто же еще?

— Ты обманул меня?

— Я же обманщик, — со смешком отвечал Дьявол.

— Где же правда? — спросила Акша.

— Правда в том, что правды нет.

Мгновение помешкав, Дьявол исчез. Остаток ночи Акша провела между сном и явью. С ней говорили чьи-то голоса. Ее груди набухли, соски окаменели, живот вздулся. Неотвязная боль сверлила черепную коробку. В горле было ощущение изжоги, а язык стал таким громадным, что, казалось, проломит нёбо. Глаза выпирали из орбит. В ушах грохотала гигантская кузница. Затем она почувствовала мучительные родовые схватки.

— Я рожаю демона! — вскрикнула Акша.

Она взмолилась Богу, отрекаясь от прежних заблуждений, и неожиданно заснула. А, проснувшись в предрассветной мгле, почувствовала, что боль ушла. В ногах постели она увидела дедушку. Он был облачен в белые одежды и таллит, точно так, как одевался в канун Йом-Киппура, когда благославлял Акшу перед тем, как идти к Кол нидре. Свет струился из его глаз и отблеск его падал на стеганое одеяло.

— Дедушка, — прошептала Акша.

— Да, Акша, я здесь.

— Дедушка, что мне делать?

— Беги. Покайся.

— Я погибла.

— Покаяться никогда не поздно. Найди человека, которого ты опозорила. Стань дщерью Израилевой.

Позже Акша не могла вспомнить, действительно дедушка говорил с ней или она понимала его без слов. Минула ночь. В окне забрезжил рассвет. Послышались птичьи трели. Акша осмотрела простыни. Крови не было. Демон от нее не родился. Впервые за много лет Она произнесла еврейскую благодарственную молитву.

Встав с постели, она вымылась и повязала голову платком. Людвик и Глория отняли у нее наследство, но оставались еще бабушкины драгоценности. Она завязала их в носовой платок и положила в корзинку вместе с блузкой и бельем. Людвик либо ночевал у одной из своих любовниц, либо отправился на рассвете охотиться. Глория лежала больная. Служанка принесла завтрак, но Акша почти ничего не ела. Затем она ушла из поместья. Собаки залаяли, точно она была чужая. Старые слуги в изумлении смотрели, как помещица прошла в ворота с корзиной в руке, повязанная платком, словно крестьянка.

Хотя владения Малковских были неподалеку от Красноброда, Акша почти весь день провела в пути. Она присела передохнуть и вымыла руки в ручье. Прочитав молитву, съела ломоть хлеба, который взяла с собой.

Возле краснобродского кладбища стояла хижина Эбера, могильщика. Поодаль его жена стирала в лохани белье. Акша спросила:

— Это дорога на Красноброд?

— Да, прямо.

— Что нового в местечке?

— А кто вы?

— Я — родственница реба Нафтали Холишицера. Женщина вытерла руки о передник.

— Из той семьи не осталось ни души.

— А что с Акшой?

Старуха вздрогнула.

— Ну, та сгинула первой, помилуй Господи. И женщина рассказала о крещении Акши.

— Она наказана уже в этом мире.

— А что стало с тем сиротой, с которым они должны были пожениться?

— Кто его знает? Он не из здешних мест. Акша спросила про могилы бабушки и дедушки — старуха указала на два стоявших рядом и заросших мехом могильных камня. До самой ночи Акша пролежала перед ними ничком.

Три месяца Акша ходила от иешивы к иешиве, но не могла найти Цемаха. Она рылась в общинных книгах, расспрашивала стариков и раввинов, но все попусту. Так как не в каждом местечке был постоялый двор, она часто спала в ночлежках. Лежа на соломенном матрасе, покрытом рогожей, она молча молила дедушку явиться ей и сказать, где Цемах. Но дедушка не подавал никакого знака. В темноте слышались кашель и бормотание больных и немощных. Дети плакали. Матери ругались, Хотя Акша и воспринимала все это как часть павшей на нее кары, она не могла преодолеть жалящего ее чувства унижения. Общинные старейшины бранили ее. Целыми днями они заставляли ее ждать разговора. Женщины смотрели на нее косо — с какой стати она разыскивает мужчину, у которого, наверняка, есть жена и дети, а может, он уже и вовсе в могиле? "Дедушка, — плакала Акша, — зачем ты толкнул меня на это? Или укажи мне путь, или пошли мне смерть".

Как-то зимними сумерками она спросила хозяина люблинского постоялого двора, не слыхал ли он когда-нибудь о человеке по имени Цемах — низкорослом, смуглом, некогда учившемся в иешиве. Один из постояльцев вмешался:

— Вы говорите о Цемахе. который учительствует в Избице?

Он описал Цемаха, и Акша поняла, что нашла, кого искала.

— Он собирался жениться на девушке из Красноброда, — сказала она.

— Знаю. Она после крестилась. Вы-то кто ему?

— Родственница.

— Что вам от нею надо? — спросил постоялец. — Он беден, выгоды от него никакой. Все его ученики разбежались. Дикий, своенравный человек.

— А жена у него есть?

— Уже две было. Одну замучил до смерти, вторая сама от него ушла.

— А дети?

— Да нет, он бесплодный.

Постоялец собирался еще что-то рассказать, но тут подошел слуга и отозвал его.

Глаза Акши наполнились слезами. Дедушка не забыл ее. Он вел ее по верному пути. Она пошла договориться, чтобы ее довезли до Избицы, и прямо за порогом наткнулась на уже готовую в путь крытую фуру. "Нет, я не покинута, — сказала она себе. — Небо следит за каждым моим шагом".

Поначалу дорога была мощеной, но вскоре они въехали на грязный проселок, изуродованный рытвинами и ухабами. Ночь стояла сырая и темная. Часто пассажирам приходилось вылезать и помогать кучеру тащить колымагу из грязи. Многие бранились, но Акша спокойно сносила все неудобства. Падал мокрый снег, дул ледяной ветер. Всякий раз, когда приходилось вылезать из фуры, Акша по щиколотку проваливалась в грязь. Они приехали в Избицу глубокой ночью. Все местечко словно вымерло. Тесно сгрудились полуразвалившиеся избы. Кто-то указал Акше дорогу к дому учителя Цемаха — на пригорке около мясной лавки. Несмотря на холод, воздух был полон гнилостным смрадом. Вокруг шныряли собаки мясника.

Акша заглянула в оконце Цемахова жилища и увидела облезлые стены, грязный пол и полки, уставленные истрепанными книгами. Единственным светильником был фитиль в масляной плошке. За столом сидел маленький чернобородый и густобровый человек с желтоватым лицом и острым носом. Он близоруко склонился над толстым фолиантом. На нем была саржевая кипа и короткое стеганое пальто, из которого торчал грязный ватин. Вдруг она заметила, что из дыры в полу выскочила мышь и устремилась к кровати, где лежали гнилой матрас, подушка без наволочки и овчина, изъеденная молью. Хотя Цемах сильно постарел, Акша узнала его. Он чесался. Поплевав на пальцы, он вытирал их о лоб. Да, это был он. Акше хотелось одновременно и смеяться, и плакать. На мгновенье она обернулась в темноту и впервые за много лет услыхала голос бабушки:

— Акша, беги.

— Куда?

— Назад, к Исаву.

Тут до нее донесся голос дедушки: "Акша, он спасет тебя от бездны".

Никогда еще Акша не слышала, чтобы дедушка говорил с таким волнением. Она ощутила в голове пустоту, которая предшествует обмороку. Прислонилась к двери и почти упала внутрь.

Цемах поднял мохнатую бровь. Глаза навыкате, взгляд озлобленный.

— Что вам надо? — бросил он.

— Вы реб Цемах?

— Да, а вы кто?

— Я Акша из Красноброда. Когда-то — ваша невеста…

Цемах молчал. Затем он приоткрыл кривой рот, обнажив единственный зуб, торчавший, точно черный крючок.

— Крещеная?

— Я вернулась в еврейство.

Цемах подскочил. Жуткий вопль исторгся из него.

— Убирайся из моего дома! Да будет проклято имя твое!

— Реб Цемах, пожалуйста, выслушайте меня.

Сжав кулаки, он метнулся к ней. Масляная плошка упала, свет погас.

— Дрянь!

Синагога в Холишице была переполнена. Много людей пришли сюда сегодня, чтобы помолиться в канун новолуния. Из женскою отделения доносилось распевное чтение молитв. Внезапно дверь распахнулась и стремительно вошел чернобородый человек в лохмотьях. Через плечо у него болтался мешок. Он вел за собой женщину — на веревке, словно корову. На голове у нее был черный платок, платье из мешковины, на ногах отрепья. На шее болталось «ожерелье» из чеснока. Молящиеся смолкли. Неизвестный подал знак женщине, и та распростерлась на полу.

— Евреи, наступите на меня! — выкрикнула она. — Плюньте в меня, евреи!

В синагоге стало шумно. Незнакомец поднялся на возвышение, постучал, призывая всех к тишине, и нараспев заговорил:

— Семья этой женщины родом из вашего местечка. Ее дед — реб Нафтали Холишицер. Она — та самая Акша, которая крестилась и вышла замуж за помещика. Теперь она познала истину и хочет покаяться за содеянную мерзость.

Хотя Холишиц находился в той части Польши, которая принадлежала Австрии, история Акши долетела до этих мест. Кое-кто из молящихся запротестовал, что это не способ покаяния: человека нельзя тащить на веревке, словно корову. Другие грозили неизвестному кулаками. В Австрии выкрест по закону мог вернуться в иудаизм. Но узнай гои, что кто-то из выкрестов был так унижен, это навлекло бы на общину серьезные неприятности. Старый раввин реб Бецалель быстро засеменил к Акше.

— Встань, дочь моя. Коль скоро ты раскаялась, ты снова с нами.

Акша поднялась.

— Ребе, я обесчестила свой народ.

— Раз ты раскаялась, Господь простит тебя.

Когда молившиеся наверху женщины услышали, что происходит, они поспешили в мужское отделение. Увидев среди них свою жену, реб Бецалель сказал ей:

— Отведи ее домой и одень, как следует. Человек был создан Божьим промыслом.

— Ребе, — произнесла Акша, — я хочу искупить свои прегрешения.

— Я установлю для тебя покаяние. Не мучь себя. Многие женщины заплакали. Жена раввина сняла с себя шаль и набросила на плечи Акше. Другая пожилая женщина предложила ей свою накидку. Они отвели Акшу в каморку, где когда-то содержали нарушителей общинных традиций и где до сих пор сохранилась колода с цепью. Там женщины переодели Акшу. Кто-то принес ей юбку и башмаки. Они крутились возле Акши, а она била себя в грудь и каялась в грехах — посрамлении Бога, идолопоклонстве, сожительстве с гоем. Захлебываясь от рыданий, она говорила:

— Я занималась колдовством. Я призывала Сатану. Он сплел мне корону из перьев.

Когда Акшу одели, жена раввина отвела ее к себе домой.

Помолившись, мужчины принялись расспрашивать незнакомца, кто он такой и что его связывает с внучкой раввина Нафтали Холищицера.

— Меня зовут Цемах, — отвечал он. — Я должен был стать ее мужем, но она отказала мне. Теперь она явилась просить у меня прощения.

— Еврей обязан прощать.

— Я прощу, но Бог Всемогущий есть Бог Отмщения.

— Он также и Бог Прощения.

Цемах пустился в спор с местными книгочеями, проявив при этом глубокие познания. Он цитировал Танах, Комментарии, труды прославленных талмудистов, даже поправлял раввина, когда тот ошибался в цитировании.

Реб Бецалель спросил его:

— У вас есть семья?

— Я разведен.

— В таком случае все можно поправить.

Раввин пригласил Цемаха в свой дом. Женщины сидели с Акшей на кухне. Они уговаривали ее поесть хлеба с цикорием, ибо она уже три дня голодала. В кабинете раввина мужчины занимались Цемахом. Они принесли ему брюки, ботинки, пиджак и шляпу. Он завшивел, и его повели в баню.

Вечером собрались семеро самых уважаемых членов общины и все видные старцы местечка. Женщины привели Акшу. Реб Бецалель объявил, что по еврейскому закону Акша не была замужем. Ее союз с помещиком был просто развратом. Затем он спросил:

— Цемах, желаешь ли ты взять в жены Акшу?

— Да.

— Акша, желаешь ли ты взять в мужья Цемаха?

— Да, ребе, но я недостойна.

Раввин огласил покаяние, наложенное им на Акшу. Ей предписывалось поститься по понедельникам и четвергам, в будние дни не есть мяса и рыбы, петь псалмы и вставать на рассвете для молитвы.

— Главное — не наказание, а раскаяние, — сказал реб Бецалель, — ибо сказано пророком: "И вернется он, и будет исцелен".

— Ребе, простите, — прервал его Цемах, — такое покаяние подходит для рядовых случаев, но не для вероотступничества.

— Чего же ты хочешь от нее?

— Есть более суровые наказания.

— Например?

— Носить обувь с гравием. Нагишом кататься по снегу зимой, а летом — в крапиве. Поститься от субботы до субботы.

— В наши дни у людей нет сил для подобных испытаний, — сказал раввин после некоторого колебания.

— Если у них есть силы грешить, им должно достать сил каяться.

— Ребе, — вмешалась Акша. — не надо прощать меня с такой легкостью. Позвольте ребу Цемаху наложить на меня тяжкое покаяние.

— Я сказал то, что считаю справедливым.

Все молчали. Затем Акша произнесла:

— Цемах, дайте мне мою котомку.

Цемах, который бросил мешок в угол, принес его на стол, и она вынула из него маленький сверток. Было слышно дыхание присутствующих, такая стояла тишина, когда она извлекла из свертка оправленные жемчуга, бриллианты и рубины.

— Ребе, это мои драгоценности, — сказала Акша. — Я не достойна владеть ими. Позвольте ребу Цемаху распорядиться ими по своему усмотрению.

— Это ваше или помещика?

— Мое, ребе, это наследство от моей незабвенной бабушки.

— Записано, что самое щедрое пожертвование не может превышать одной пятой состояния. Цемах покачал головой.

— Я опять не согласен. Она опозорила бабушку в лучшем мире и не может поэтому унаследовать ее драгоценности.

Раввин схватился за бороду.

— Если вы знаете лучше, то вам бы и быть раввином. — Он вскочил с кресла и снова сел. — На что вы собираетесь себя содержать?

— Я стану водоносом. — ответил Цемах.

— А я умею месить тесто и стирать белье, — сказала Акша.

— Ну, поступайте как знаете. Я верю в милосердие закона, а не в его суровость.

Посреди ночи Акша открыла глаза. Муж и жена жили в лачуге с земляным полом неподалеку от кладбища. Днями напролет Цемах носил воду. Акша стирала белье. За исключением суббот и праздников, оба постились все дни и ели только по вечерам. Акша сыпала себе в башмаки песок и гальку, а прямо на голое тело надевала грубую шерстяную рубаху. Ночью они спали порознь на полу: он — на матрасе у оконца, она — на перьевом тюфяке возле печки. На веревке, протянутой от стенки до стенки, висели саваны, которые она сшила для них обоих.

Они были женаты уже три года, но Цемах все еще не приблизился к ней. Он тоже покаялся в тяжком грехе: обладая женами, он вожделел к Акше. Подобно Она ну, он расплескивал свое семя. Страстно мечтая отомстить ей, он бунтовал против Господа и срывал

свой гнев на женах, одна из которых умерла. Можно

ли быть более растленным?

Хотя лачуга их стояла на опушке леса, и дрова им ничего не стоили, Цемах не позволял разводить на ночь огонь в печке. Спали они одетые, укрывшись мешками и лохмотьями. Народ в Холишице утверждал, что Ценах — сумасшедший; раввин вызвал мужа и жену и объяснил, что мучить себя столь же жестоко, сколь и мучить других, но Цемах процитировал ему отрывок из "Начал мудрости", гласивший, что покаяние бессмысленно без укрощения плоти.

Каждый день, ложась спать, Акша каялась в грехах, но сны ее не были чисты. Сатана являлся ей в образе бабушки и описывал ослепительные города, изысканные балы, пылких кавалеров, жизнелюбивых дам. Дедушка перестал являться ей.

Бабушка же снилась Акше молодой и красивой. Она пела непристойные песенки, пила вино и танцевала с колдунами. Иногда по ночам она вела Акшу в храмы, где монотонно бубнили ксендзы, а идолопоклонники преклоняли колена перед золотыми статуями. Обнаженные куртизанки пили из рогов вино и предавались

разврату.

Однажды ночью Акше приснилось, будто она голая стоит в большой круглой яме. Вокруг нее кружились в хороводе лилипуты. Они пели похабные погребальные песни. Слышались откуда-то звуки труб и бой барабанов. Она проснулась, но угрюмая музыка все еще звенела в ушах. "Я погибла навеки, " — сказала она себе.

Проснулся и Цемах. Некоторое время он всматривался во что-то сквозь одно-единственное не заколоченное им окошко, потом сказал:

— Акша, ты не спишь? Снег выпал.

Акша сразу поняла, к чему он клонит. Она ответила:

— У меня нет сил.

— Погрязать в пороке у тебя сил хватало.

— У меня болят все кости.

— Расскажи это ангелу мщения.

Снег и луна бросали в комнату яркие отблески. Цемах запустил шевелюру такой длины, что стал походить на древнего отшельника. Борода его не знала бритвы, глаза сверкали в темноте. Акша никогда не могла понять, откуда у него берутся силы днями напролет таскать воду, а потом еще полночи заниматься. К еде он еле прикасался. Чтобы оградить себя

от греха чревоугодия, он проглатывал хлеб, не жуя, а суп, который она варила, нарочно солил и перчил сверх всякой меры. Акша и сама извелась. Всматриваясь в свое отражение в проталинах на стекле, она видела худое лицо, впалые щеки, болезненную бледность. Она часто кашляла и сплевывала мокроту с кровью. Она сказала:

— Прости меня, Цемах, я не могу подняться.

— Вставай, прелюбодейка! Это. может быть, твоя последняя ночь.

— Ох, если бы это было так!

— Сознавайся! Правду говори!

— Я тебе рассказала все.

— Ты получала удовольствие от блуда?

— Нет, Цемах, нет.

— В прошлый раз ты призналась, что получала.

Акша надолго замолкла.

— Очень редко. Может быть, какое-то мгновение.

— И ты забыла о Боге?

— Не совсем.

— Ты знала Божий Закон, но своевольно пренебрегла им.

— Я думала тогда, что правда с гоями.

— И это все потому, что Сатана сплел тебе корону из перьев?

— Я решила, что это — чудо.

— Не смей защищать себя, развратница!

— Я не защищаюсь. Он говорил голосом бабушки.

— Почему ты слушала бабушку, а не деда?

— Я была глупой.

— Глупой? Годами ты погрязала в самых мерзких пороках. Вскоре они оба вышли босиком в ночь. Цемах бросился ниц первым. С бешеной скоростью он без устали крутился по снегу. Кипа слетела с макушки. Его тело заросло волосами, точно мехом. Акша подождала минуту, а потом тоже легла. Она медленно и молча переворачивалась в снегу, пока Цемах нараспев причитал:

— Мы грешили, мы изменяли, мы крали, мы лгали, мы богохульствовали, мы бунтовали… И в конце концов он добавил:

— Господи, сделай так, чтобы я искупил все свои прегрешения смертью!

Акша часто слышала эти слова, но всякий раз они снова приводили ее в трепет. Точно так же завывали крестьяне, когда ее муж, помещик Малковский, порол их. Она намного больше боялась причитаний Цемаха, чем зимней стужи или крапивы. Изредка, когда Цемах был в благодушном настроении, он обещал, что когда-нибудь придет к ней, как муж приходит к жене. Он даже сказал, что будет рад стать отцом ее детей. Но когда? Он без устали выискивал за душой у обоих новые преступления. Акша слабела день ото дня. Свисавшие с веревки саваны и надгробья на кладбище манили ее к себе. Она заставила Цемаха поклясться, что он скажет каддиш над ее могилой.

Как-то в жаркий день месяца таммуз Акша пошла нарвать щавеля на лугу около реки. Она постилась целый день и хотела сварить на ужин суп. Но усталость одолела ее, и она растянулась на траве, позволив себе отдохнуть четверть часика. Мысли улетучились, ноги окаменели. Она провалилась в глубокий сон. Когда она открыла глаза, уже наступила ночь. Небо было затянуто облаками, тяжелая влажность висела в воздухе. Надвигалась гроза. От земли исходил дурманящий аромат трав. В темноте Акша нашарила рукой корзину, но она была пуста. Какая-нибудь коза или корова съела весь щавель. Внезапно ей вспомнилось детство, когда бабушка и дедушка баловали ее, наряжали в шелка и бархат, когда ей прислуживали горничные и учили учителя. Акшу сотрясал приступ кашля, голова горела, спину прохватывал озноб. Луна и звезды прятались за облаками, и она с трудом находила дорогу. Ее босые ноги наступали на колючки и коровьи лепешки. "В какую западню я попалась!" — прокричало что-то внутри нее. Она подошла к большому дереву и остановилась передохнуть. Внезапно она увидела дедушку. Его седая борода светилась в темноте. Она узнала его высокий лоб, ласковую улыбку и нежную доброту взгляда. Она закричала:

— Дедушка! — и лицо ее мгновенно стало мокрым от слез.

— Я все знаю, — сказал дедушка, — знаю все твои горести и печали.

— Дедушка, что мне делать?

— Внученька, твои тяжкие испытания позади. Мы ждем тебя — я, бабушка, все, кто тебя любят. Скоро тебя прилетят встретить святые ангелы.

— Когда, дедушка?

В этот момент образ дедушки растворился во мраке. Акша брела домой, словно слепая. Наконец она добралась до своей хижины. Еще не отворив дверь, она почувствовала, что Цемах дома. Он сидел на полу, глаза его горели как угли.

— Это ты? — крикнул он.

— Да, Цемах.

— Где ты была так долго? Из-за тебя я не мог спокойно молиться. Ты спутала мои мысли.

— Прости меня, Цемах, я устала и заснула на пастбище.

— Лгунья! Перекрещенка! Падаль! — завизжал Цемах.

— Я искал тебя на пастбище. С пастухом валялась, вот где ты была.

— Что ты говоришь? Побойся Бога! — Говори правду! — он подскочил и начал трясти ее.

— Сука! Демон! Лилит! — Никогда еще Цемах не был в таком исступлении.

— Цемах, муж мой, я честна перед тобой. Я просто заснула на траве. По пути домой я видела дедушку.

— Пришел мой час, — сказала Акша.

Ее охватила слабость, и она осела на пол.

Ярость Цемаха мгновенно прошла. Скорбный вопль вырвался из его груди.

— Святая душа, что я буду делать без тебя? Ты святая. Прости мне мою суровость. Это все потому, что я люблю тебя. Я хотел очистить тебя так, чтобы ты смогла сидеть в раю вместе со святыми праматерями нашими.

— Где заслужила, там и буду сидеть.

— Почему это должно было с тобой стрястись? Неужто нет на небесах справедливости? — и Цемах взвыл так, что Акша ужаснулась. Он бился головой об стену.

На следующее утро Акша с тюфяка не поднялась. Цемах принес ей кашу, которую сварил на костре. Когда он ее кормил, каша выливалась изо рта. Цемах позвал местного знахаря, но тот не знал, что делать. Пришли женщины из погребального общества. Акша лежала неподвижно. Жизнь уходила из нее. В середине дня Цемах пошел пешком в городок Ярослав за доктором. Наступил вечер, а его все не было. Еще утром жена раввина послала Акше подушку. Впервые за последние годы голова ее опять лежала на подушке. Под вечер женщины из погребального общества разошлись по домам, и Акша осталась одна. В масляной плошке горел фитиль. Сквозь разбитое окно прорывался ветер. Небо было безлунное, но звездное. Стрекотали сверчки, лягушки квакали человеческими голосами. Иногда по стене возле постели проскальзывала неясная тень. Акша понимала, что конец ее близок, но не ощущала страха перед смертью. Она пристально всматривалась в свою душу. Родилась она богатой и красивой, была наделена гораздо большими способностями, чем окружающие. Злая судьба все перевернула. Страдала она за собственные грехи или в нее перевоплотилась какая-то грешница из былых поколений? Акша знала, что последние часы следует провести в покаянии и молитве. Но на веку ей, видно, было написано, чтобы даже в этот час ее не покидало сомнение. Дедушка толковал ей одно, бабушка — другое. В какой-то старинной книге Акша прочла о вероотступниках, отрицавших Бога и считавших, будто мир есть случайное сочетание атомов. Сейчас она безумно желала лишь одного — чтобы ей был дан какой-нибудь знак, символ истинной правды. Она лежала и молила о чуде. После задремала, и ей приснилось, будто она летит в узкую и темную пропасть. Всякий раз, когда она уже достигала дна, земля снова разверзалась под ней, и она с еще большей скоростью продолжала лететь вниз. Тьма становилась все гуще, бездна — все беспредельное.

Едва открыв глаза, она уже знала, что делать. Собрала последние силы, поднялась и нашла нож. Потом стянула наволочку, онемевшими пальцами распорола подушку по шву и вытащила корону из перьев. Неизвестная рука сплела на ее верхушке четыре буквы имени Божьего.

Акша поставила корону возле своего тюфяка. В тусклом свете фитиля она явственно видела каждую букву: «юд», "хей", «вав», и еще раз «хей». Но как знать, спросила она себя, являет ли эта корона большее откровение истины, чем та, прежняя? Неужели возможно, что в небесах существуют разные веры? Акша начала молиться о новом чуде. В смятении она вспомнила слова Сатаны: "Правда в том, что правды нет". Поздней ночью вернулась в дом одна из женщин, состоявших в погребальном обществе. Акша хотела предупредить ее, чтобы она не наступила на корону, но сил не хватило. Женщина сделала еще шаг, и невесомое творение распалось. Акша закрыла глаза и больше их не открывала. На рассвете она легко вздохнула и умерла.

Стоявшая рядом женщина взяла перышко и поднесла к ее ноздрям. Перо не колыхнулось.

Позже, уже днем, женщины омыли Акшу и обрядили в тот самый саван, который она сшила для себя. Цемах не вернулся из Ярослава, и больше о нем никто не слыхал. По Холишицу ходили разговоры, что его убили на большой дороге. Кое-кто даже высказывал предположение, что Цемах был не человеком, а демоном. Акшу похоронили возле усыпальницы святого, и раввин прочел над ее могилой заупокойную молитву.

Одно лишь оставалось загадкой. В предсмертный час Акша распорола подушку, которую прислала ей жена раввина. Женщины, обмывавшие тело, нашли в ее руке между пальцами немного пуха. Откуда у умиравшей взялись силы? И что именно она искала? Но сколько б люди ни судачили и какие ни строили догадки, они так и не дошли до правды.

Ибо если и существует такая вещь, как правда, она сложна и сокрыта от глаз людских, точно корона из перьев.