Черная земляника: Рассказы

Бий С. Коринна

Стефани Коринна Бий (она подписывала свои книги С. Коринна Бий) — классик швейцарской франкоязычной литературы XX в., автор многих поэтических сборников и прозаических произведений — романов, новелл, повестей, рассказов.

Коринна Бий — подлинный и широко признанный мастер «малых форм». Она воспевает в своих рассказах любовь, часто горькую, трагическую, радости и беды своих скромных трудолюбивых земляков, чью жизнь она прекрасно знала и описывала талантливо, как зоркий наблюдатель и тонкий психолог. Некоторые из этих произведений, без преувеличения, достигают высот мопассановских «крестьянских» рассказов. Но Коринна Бий прославилась еще и как автор фантастических историй «в духе барокко» — особенно хороши те, что составляют ее сборник «Овальный салон». Их отличает безупречное чувство стиля, изысканный, чуточку архаизированный язык и чудесный полет фантазии автора, увлекающей читателя в загадочный мир непознанного.

ИЗ СБОРНИКА «ЧЕРНАЯ ЗЕМЛЯНИКА»

Черная земляника

— Посмотрите на эту землянику, Пьер! До чего ж они красивы, эти осенние ягоды! Мне хочется их попробовать.

Сперва мы с Габриелем притворились, будто не слышим, и продолжали идти. Она шагала впереди, чуть медленней нас. Я шел за ней следом, почти вплотную, смотрел на ее шею, на прелестную продолговатую ложбинку, уходившую под волосы, и спрашивал себя, чувствует ли она мое дыхание.

— Как же мне хочется попробовать эти ягодки, особенно вон ту, поглядите!

На этот раз мы поглядели. Земляничный кустик, на который указала молодая женщина, рос у самого края обрыва, но ягода — темно-красная, почти багровая — рдела так ярко, что выглядела и в самом деле очень соблазнительно. Вся листва вокруг нас была странного карминно-розового цвета; такой бывает жидкая кровь, хотя это наблюдается довольно редко, и такая краска сейчас залила щеки Жанны. Именно здесь, на выступе под этим обрывом, нашли тело Анатаза. Жанна склонилась над пропастью. Знала ли она об этом? С каким-то необъяснимым упрямством она заглянула в пустоту и знаком велела нам остановиться. Нас обоих пронзило чувство глубокой обиды, униженности от того, что эта женщина обращается с нами, как со своей свитой — нет, как со слугами… Повинуясь ее властному жесту, мы остановились и опустили наземь свою ношу, но наши руки, все еще хранившие ритм ходьбы, продолжали легонько покачиваться. Мы инстинктивно протянули их вперед, стараясь коснуться ее талии. Что пробудили в нас эти скудные остатки нежности? Не знаю. А она нагибалась все ниже и ниже. Достаточно было одного движения — даже не толчка, а именно простого движения руки, — чтобы она рухнула в пропасть. Габриель не смотрел на меня, но я и без того чувствовал, что он думает о том же.

Пасхальный ветер

Над долиной Роны пронзительно завывал резкий пасхальный ветер — фен. Налетит вот такой и встряхнет вас, точно стаканчик с костями, обдаст запахами горького дыма и золы от сожженной листвы, вихрем пыли и лепестками с персиковых деревьев из ближайших садов.

Молодой человек шагал по дороге, минуя редкие тополя — жалкие остатки некогда роскошной аллеи, ныне уничтоженной (не ветром, а людьми), а прежде в течение века щедро дарившей путникам свою тень и органный гул листвы. Жермен сошел с поезда на предпоследней станции, решив вернуться в город своего детства пешком. «Я так и так поспею домой вовремя. А пока что хлебну вволю родного воздуха, воздуха моего края, который не похож ни на какой другой; как же мне не хватало его за годы учебы!..» И тут он увидел, что навстречу ему движется фиакр. Чудной экипаж! — странновато он выглядел на дороге, по которой вихрем проносились автомобили, автобусы да грузовики.

Фиакр двигался медленно, как-то нерешительно, и Жермен заметил, что возница дремлет. Он громко окликнул его. Человек на облучке, клевавший носом, встрепенулся и сел прямо. Увидав его топорную багровую физиономию, Жермен приготовился было к потоку ругательств. Однако ничего такого не произошло.

— Извините, сударь, садитесь в экипаж, сударь!..

Молодой человек, крайне удивленный подобной учтивостью, растерянно медлил, и кучер заискивающе пробормотал:

Красная маска

Привратница, день и ночь сидевшая со своим вязаньем в вестибюле пансиона «Бенджамента», чтобы следить за входом и выходом, уронила под стол одну из спиц. Она нагнулась за ней, но ничего не увидела. Спица, должно быть, угодила в щель между деревянными половицами. Женщина встала, вынула из петель вторую спицу и, держа ее в руке, на четвереньках полезла под стол, чтобы с ее помощью достать пропажу.

Маленькая девочка улучила этот момент, чтобы выскользнуть на улицу. Она бесшумно прикрыла за собой дверь.

Долину уже затянула вечерняя мгла. Сперва девочка очутилась в ужасно скользком проулке, где тротуар был покрыт толстой ледяной коркой. Ей тоже пришлось, как привратнице, встать на четвереньки, — правда, на руках у нее были толстые шерстяные варежки, а на ногах теплые сапожки из тюленьей шкуры.

Очень скоро она добралась до улицы с «дровами». Ах, что за улица! — да есть ли другая такая же на свете?! Где еще можно увидать столько срубленного дерева, дерева, обожженного морозом и солнцем, дерева, которое скоро сгорит в огне?! Поленья, кругляки, целые стволы, брус. Их штабеля достигали окон второго этажа, и малышка зачарованно разглядывала это великое множество срезов розовато-рыжие луны и квадраты. Нарядные резные наличники на фасадах почти полностью скрывались за ними. Между двумя шале иногда обнаруживалось узкое черное пространство, где на миг вспыхивала белая дуга лошадиной упряжки. Сколько же лесов понадобилось, чтобы выстроить такую улицу? Сколько древних лесов, где обитали медведи, и рыси, и люди, которые убивали зверей стрелами из своих луков? Два или три таких лука красовались под стеклом в пансионе «Бенджамента»; их нашли в леднике — конечно, слегка помятыми, слегка перекошенными, но все еще гладкими, отполированными рукой человека в том месте, где она касалась дерева.

Мой лес, моя речка!

17 августа

Я питаю настоящую страсть к лесу, я влюблена в лес почти так же сильно, как в реку, сумасшедшей любовью, совершенно бессмысленной, ибо что им — реке и лесу — моя любовь?! Ветка ивы, колеблемая ветерком, сосна, застывшая на фоне неба, приводят меня чуть ли не в экстаз, и я понимаю, отчего в старину люди поклонялись деревьям и водам. Правда, они боготворили и все остальное — солнце, камни. Может, они просто реагировали на природу так же пылко, как я? Наверное, они тоже испытывали это чувство нескончаемого блаженства, безграничного доверия, которое посещает меня в лесу или на берегу Роны.

18 августа

Сегодня утром, после дождливой ночи, я наслаждалась ароматами леса. Где-то в ложбинах пахнет мокрым сеном, зато на взгорках я с удивлением ощутила теплый запах древесной коры и растений.

ИЗ СБОРНИКА «КРЕСТЬЯНСКИЕ НАПАСТИ»

Обет

Глаза у нее были прозрачные, как вода, и холодные, как вода, и так же меняли цвет в зависимости от цвета неба… А рыжие, слишком длинные волосы спускались до самых пят. Она ежедневно тратила целый час, чтобы заплести их в косы, но упрямо отказывалась подрезать. А когда она скалывала их на затылке, эта тяжелая копна прикрывала сзади всю голову и шею до самых плеч. У нее были правильные черты лица, прямой нос и такая белая кожа, что окружающие диву давались. Но стоило взглянуть на ее тонкие, всегда крепко сжатые губы, как становилось не по себе.

Она жила в деревне долины Конш — длинной, как ее волосы. Деревушка была вся черная, дома тесно лепились друг к другу, и их крошечные глазки-оконца пристально взирали на гору, которая тоже чернела в непогожие дни.

В детстве ее дразнили Блуждающим Огоньком; теперь никто уже не осмеливался называть ее иначе, как Флавией, ее настоящим именем. И однако, до сих пор, проходя по улице, она словно озаряла ее…

Каждое утро она ходила к мессе. Местный кюре глубоко уважал ее и неизменно ставил в пример остальным. У нее было две сестры и пятеро братьев — старший — миссионер, второй — монах-картезианец, третий — кюре в Нижнем Вале, четвертый — капуцин, а пятый пока еще учился в семинарии. Обе сестры также стали монахинями. Одна из них учила глухонемых детей в монастыре Жеронды, другая жила затворницей в Бригской обители. Похоже, именно Флавия сподвигла их всех служить Богу. Она оказывала странное, деспотическое влияние на окружающих. В ней чувствовалась такая несокрушимая уверенность, такая стальная воля, соединенная с даром мягкого убеждения, что не подчиниться было просто невозможно.

«А сама Флавия? Отчего же она не ушла в монастырь?» — судачили некоторые, из тех, кто вечно лезет не в свое дело. Одни оправдывали ее: «Для этого она слишком слаба здоровьем». Другие говорили: «Это хорошо, когда среди мирских живет такая святая». Злые же языки утверждали: «Да она просто хочет одна заграбастать все наследство!» Как бы то ни было, а она и впрямь одна из всех детей осталась дома со своими престарелыми родителями. Отец и двое слуг работали в поле и ухаживали за скотиной, мать иногда подсобляла им и готовила еду. Флавия же не делала ничего или почти ничего. Да им и в голову не приходило требовать от нее помощи в сельских работах. Для крестьян — вещь удивительная: им было достаточно любоваться на ее красоту, дивиться уму и рассудительности. Может быть, они вспоминали историю Марфы и Марии.

Ох уж эта старость!

«Ох уж эта старость!.. — размышлял на ходу молодой пригожий жандарм Антонен. — Ох уж эта старость!..» Он хотел сказать, что старость — не радость, что она безобразна и бесполезна, но не умел все это выразить как следует.

«Лучше уж не заживаться, а помереть годкам эдак к шестидесяти… да, к шестидесяти». Поколебавшись, он исправился: «Нет, к семидесяти — в самый раз!»

— Тебе сколько лет? — спросил он человека, которого вел по дороге.

Старик был высокого, ненормально высокого роста, даже глядеть неприятно — вместо того чтобы скукожиться с годами, как другие старики, он бросался в глаза, застил свет. Он не ответил, на лице его не дрогнула ни одна черточка. Глаза в красных прожилках, под иссохшими веками, давно потухли, утратили всякое выражение: в них навеки застыла угрюмая муть.

«Ну, ясное дело, глухой! Ничего не слышит, не видит, полная развалина. Нет, ей-богу, лучше помирать до того, как состаришься!»

Сбор винограда

Сперва они ее почти не замечали. Но постепенно ее молчаливость придавала ей вес, выделяла среди окружающих, как другие выделялись своим смехом или громким голосом. Не сказать, чтобы она так уж сильно отличалась от своих товарок: красивая девушка со строгими глазами и решительным подбородком; одни только губы выдавали в ней мечтательницу.

«Видать, нездешняя», — решили крестьяне. Тогда она стряхнула с себя задумчивость и начала говорить. Она была родом из Нижнего Вале, а в Сьерру приехала на сбор винограда. В конце концов ее оставили в покое. Благо она оказалась хорошей работницей. Она отщипывала гроздь ногтями и бережно держала ее на ладони. Эти грозди такие нежные! Если стебель не поддавался, она отрезала его маленьким ножичком, который натачивала каждый день перед выходом на виноградник. Год выдался сухой, гнилых ягод не было; литые грозди, окропленные ночной росой, холодили руку по утрам и, как лампочки, грели ее в полдень. Если от грозди отрывалась виноградина, она поднимала ее и клала в ведро вместе с прилипшей землей. Ни одна ягода не должна пропасть даром.

Наполнив ведро, она шла опорожнить его в чан. На какой-то миг между ней и мужчиной, что давил виноград, возникало нечто вроде легкого марева. Она пристально глядела на него. Он дивился этому устремленному на него взгляду. Потом она отходила. Ее фартук задевал шуршащие листья, ее талия гибко колебалась на ходу. Она возвращалась к своим товаркам.

Люди вокруг нее часто говорили на местном диалекте, и это еще больше отдаляло ее от них. Но она вслушивалась в их речи с тем же серьезным вниманием, какое вкладывала в свою работу, и со странным истовым усердием опускалась на колени перед лозой, чьи грозди лежали на земле.

По дороге сплошной вереницей с грохотом шли фуры; в другое время года от них не было столько шума. Прямо тебе повозки Страшного суда! Они были нагружены тяжелыми чанами и бочками. Она приглядывалась к возницам, потом отворачивалась.