Чаша и крест

Бильо Нэнси

Англия. 1538 год. Король Генрих VIII разрывает все связи с католическим Римом и провозглашает себя «верховным земным главой церкви Англии». Существование Католической церкви в Британии под угрозой. Уничтожаются иконы и статуи, подвергаются разграблению монастыри.

Джоанна Стаффорд, бывшая послушница Дартфордского монастыря, волею судеб втянута в международный заговор против английской короны. По мере того как над головой героини сгущаются тучи, она осознает, что именно в ее руках находится судьба короля Генриха VIII и всего христианского мира, а главное — жизнь человека, которого она любит…

Впервые на русском языке!

ПРОЛОГ

В ночь на 28 декабря 1538 года, готовясь умереть смертью мученицы, я не думала о тех, кого люблю. Притаившись за могильным камнем на крохотном кладбище, где спряталось еще семеро моих товарищей, готовых совершить на паперти Кентерберийского собора акт жестокого насилия, я разглядывала вырезанные на надгробии слова: «Здесь покоится тело послушника монастыря Церкви Христовой в Кентербери, покинувшего бренную землю 16 июня 1525 года».

Как же повезло брату Варфоломею! Всю жизнь он молился, распевал псалмы, трудился, постигал премудрости учения, а когда состарился и ослаб, его поместили в лазарет, где он и скончался в блаженном неведении, что его поколение — последнее, которое служит Господу в английском монастыре. О грядущем роспуске обителей по всему королевству этот смиренный брат ничего не знал.

В бархатно-черном небе у меня над головой, озаряя монументы и могильные камни кладбища, ярко, но мягко светила луна. Ну до чего же странно она выглядела: щербатая и словно бы с распухшей щекой. Да и сами очертания луны были какие-то размытые, она совершенно не походила на то отчетливо вырисовывающееся в небе светило, которое мне доводилось видеть в иные зимние ночи. Должно быть, это потому, что совсем недалеко отсюда море. Прежде мне уже приходилось бывать в Кентербери. Как раз в прошлую свою поездку я и узнала о жребии, предназначенном мне судьбой. Пророчество тогда сообщили мне против моей воли. Больше всего на свете я боялась, что однажды оно сбудется. И все же нынче ночью я готова была исполнить предначертание свыше.

Мы ждали, притаившись каждый за отдельным камнем с вырезанной на нем надписью, добрым словом поминающей почившего брата. Все семеро моих спутников тоже были в недавнем прошлом монахами. А для меня они были вдобавок еще и добрыми товарищами, особенно один из них. Эдмунд Соммервиль — так звали этого человека — спрятался всего в нескольких футах от меня. Вот он высунулся из-за камня, глянул вопросительно, и я кивнула в ответ, подтверждая, что готова. Решительный момент приближался. Брат Эдмунд подул на замерзшие пальцы, и я вслед за ним сделала то же самое. Пальцы наши сейчас должны быть гибкими и послушными, чтобы крепко держать то оружие, которое попалось каждому из нас под руку. У меня это был камень с острым краем, у Эдмунда — тяжелая деревянная дубина. Драться мы не умеем, никогда этому не учились. Но святая истинная вера придаст нам сил и решимости.

Когда король Генрих VIII издал указ о роспуске нашей обители, Дартфордского монастыря, для мирян мы стали просто Эдмунд Соммервиль и Джоанна Стаффорд. Я до последнего не верила, что монастырь все-таки закроют, и боролась, как могла, чтобы этого не произошло. В последние месяцы существования Дартфорда мне даже пришлось отправиться на поиски короны правившего в X веке короля Этельстана — старинной реликвии, которая, как поклялся мне епископ Стефан Гардинер, могла предотвратить страшную трагедию.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Десять лет тому назад

1

Кентербери, 25 сентября 1528 года.

Наши лошади почуяли неладное задолго до того, как поднялись первые порывы яростного ветра. Каким-то непостижимым образом животные заранее догадались, что надвигается страшная буря.

Но, пожалуй, лучше будет рассказать все по порядку. Мне было семнадцать лет, когда, оставив свой родной дом, Стаффордский замок, я отправилась вместе с родителями в долгое путешествие. Путь наш лежал в Кентербери. Отец мой каждый год в начале осени ездил по семейным делам в Лондон, но нас с матушкой раньше никогда с собой не брал. Не хотел он этого делать и в конце того памятного лета: весь юг страны был охвачен эпидемией загадочной лихорадки, которую именовали «потливая горячка», и батюшка справедливо опасался, что мы можем заразиться этой страшной, смертельной болезнью. Но на матушку никакие разумные доводы не действовали. Она упорно твердила, что я непременно должна искупаться в целебных водах Кентерберийских источников, дабы избавиться наконец от черной меланхолии. Матушка считала, что сей недуг угрожает жизни ее дочери не в пример больше, чем какая-то там лихорадка.

Когда мы втроем добрались наконец до Лондона, отец остался в нашем доме на Стрэнде, чтобы заниматься делами, а мы в сопровождении двух слуг отправились дальше, в Кентербери. На следующий день после прибытия туда матушка, радостно взволнованная и буквально ликующая, повела меня на берег моря. Именно тогда я впервые в жизни увидела эти серые, огромные, величаво перекатывающиеся и бьющиеся о берег валы. Помню, как настроение матушки вдруг резко переменилось. (Она сама не видела моря с тех пор, как юной, четырнадцатилетней девушкой в качестве фрейлины Екатерины Арагонской приехала в Англию из Испании.) Матушка помолчала минуту, а потом на глазах у нее вдруг показались слезы. Она плакала все сильнее и громче, пока не разразилась горькими, мучительными рыданиями. Не зная, что сказать, я в полной растерянности просто стояла рядом. Потом осторожно тронула матушку за плечо, и рыдания сразу прекратились.

2

Дартфорд, 2 октября 1538 года.

После той памятной поездки прошло десять лет. За два месяца до нашей отчаянной вылазки в Кентербери, в мрачную и унылую ночь с понедельника на вторник, я долго лежала в кровати и не могла уснуть. Я с грустью думала о своем прошлом и с тревогой — о будущем, но и представить себе не могла, что готовит мне это будущее. Кто же знал, что события грядущего дня снова отправят меня в путь, чтобы — как давно предостерегала сестра Элизабет Бартон — услышать еще одно пророчество. А сама я, глядя в ту тягостную ночь в потолок, могла предсказать разве что только глубину грязи, которая назавтра покроет в округе все дороги.

В полночь зарядил сильный дождь; он шел не переставая еще несколько часов после того, как я легла в постель. Надо сказать, что кровать моя была очень хороша: на козлы с коротенькими деревянными ножками положили широкую доску, а сверху — матрас. Намного удобнее моей прежней постели в Дартфордском монастыре: там на каменном полу общей спальни просто лежал тюфяк, набитый соломой. Да и спали мы в монастыре не всю ночь: после вечерних молитв несколько часов отдыха, а в полночь звон колокола будил нас на очередную службу. Потом мы возвращались в спальню и отдыхали до следующих ударов колокола, призывающих к лаудам.

Теперь же между закатом и восходом солнца ничто меня не беспокоило. Но сон все равно никак не шел, и это повторялось уже которую ночь подряд. Я прислушивалась к шуму дождя и сладкому посапыванию Артура, спавшего в другом углу нашей маленькой комнатушки.

3

Выйдя на улицу, я окунулась в атмосферу городской суеты. Наш двухэтажный деревянный дом выходил фасадом на Хай-стрит и стоял как раз напротив церкви.

Из-за стен монастыря Дартфорд казался нам не таким уж плохим местом: мы были уверены, что там царит порядок и живут добрые дружелюбные люди, с которыми вполне можно соседствовать. Расположенный в трех часах езды от Лондона, городок этот славился безопасными для путников постоялыми дворами, великолепными магазинами и, конечно, своей церковью, построенной еще пятьсот лет назад. Впрочем, существовал и другой Дартфорд, где все выглядело совершенно иначе. Например, совсем рядом с церковью, гораздо ближе, чем хотелось бы, располагалась скотобойня. И от ее тлетворного духа, зловония, источаемого отходами от забиваемого скота и дохлой рыбы, было никуда не деться. Я много раз с удивлением думала: ну почему бы отцам города не позаботиться убрать это смрадное заведение куда-нибудь подальше?!

Скотобойня служила своего рода напоминанием о том, что под личиной внешней благопристойности в Дартфорде таится нечто уродливое и отвратительное. Весьма символическое напоминание, которым я, признаться, довольно часто пренебрегала.

В то утро, беззаботно перепрыгивая через лужи, я торопилась поскорее попасть в церковь Святой Троицы, которой городок по праву гордился. Ее квадратная нормандская башня со стенами толщиной в пять футов была издалека видна по всей округе.

Только я пересекла улицу, как услышала за спиной голоса друзей:

4

Мы покидали церковь Святой Троицы в молчании. Дождь прекратился. Над улицей висел белый, как мел, туман, поглотивший все дома, расположенные сразу за стекольной мастерской. Казалось, словно бы облако спустилось с небес на землю. По улице полз доносящийся с бойни смрад, приправленный кислой вонью гниющей рыбы.

Первой прервала молчание сестра Рейчел.

— Еретическая мерзость, — проговорила она со стоном.

— Что же нам делать? — прошептала сестра Агата.

Из тумана вышли двое мужчин и с любопытством посмотрели на нас. Где бы в городе ни собирались вместе бывшие обитатели Дартфордского монастыря, мы всегда привлекали к себе внимание.

5

Никогда еще отец Уильям Моут не бегал так быстро, как в то утро. Пастор церкви Святой Троицы летел по Хай-стрит как на крыльях. Когда он подбежал к нам, тощие коленки его дрожали от напряжения.

— Господин маркиз, госпожа маркиза! Милорд, миледи, для нас, жителей этого города, огромная честь видеть вас… э-э-э… у нас, — начал было он, низко склонившись перед Генри и Гертрудой Кортни.

Но они не обратили на него никакого внимания, глаза обоих были устремлены только на меня.

— Неужели вы меня не помните? — спросила Гертруда, и губы ее обиженно дрогнули. И неудивительно: бывшая послушница Дартфордского монастыря стоит, вся в грязи, перед маркизой и категорически отказывается ее узнавать. Действительно забавная ситуация. Я едва сдерживала смех.

Генри обнял жену за талию. Вот его имя было мне знакомо. Кортни и Стаффорды приходились друг другу родственниками: во-первых, те и другие являлись прямыми потомками Эдуарда III, а во-вторых, мы еще раз породнились благодаря брачным союзам с представителями семейства Вудвиллов. Сама фамилия Кортни всегда служила символом богатства и власти. Но, насколько мне известно, эта пара никогда не бывала в Стаффордском замке… Тогда откуда же Гертруда знает меня?