Крест и корона

Бильо Нэнси

Англия. 1537 год. Король Генрих VIII разрывает все связи с католическим Римом, так как папа Клемент VII запретил ему расторгнуть брак с нелюбимой женой Екатериной Арагонской, и провозглашает себя «верховным земным главой Церкви Англии». Теперь существование самой Католической церкви под угрозой. Уничтожаются иконы и статуи, подвергаются разграблению монастыри.

Джоанна Стаффорд, послушница Дартфордского монастыря, волею судеб втянута в поиски загадочной реликвии — короны, принадлежавшей древнему королю и обладающей некой магической силой. На кону жизнь Джоанны и ее отца, а также существование самого монастыря, но у Джоанны есть грозный противник — всесильный секретарь и доверенное лицо Генриха VIII фанатичный Томас Кромвель.

Международный бестселлер «Крест и корона» стал финалистом конкурса Эмили Питерс за лучший исторический детективный роман.

Впервые на русском языке!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Лондон, 25 мая 1537 года.

Когда объявляют о предстоящей казни через сожжение, владельцы таверн, расположенных вблизи Смитфилда,

[1]

заказывают побольше эля, но когда к смерти приговаривают женщину, да еще благородного происхождения, эль туда доставляют телегами. В пятницу, в неделю на Троицу, на двадцать восьмой год правления короля Генриха VIII, мне предстояло ехать в одной из таких телег, чтобы помолиться за душу осужденной изменницы леди Маргарет Булмер.

[2]

Свернув на Чипсайд-стрит, я услышала крики возницы. В руках я сжимала карту Лондона, которую двумя днями ранее тайком перерисовала из одной книги. Теперь, добравшись до такой широкой мощеной улицы, я двигалась быстрее, но мои ноги дрожали от усталости — все утро до этого я пробиралась по сплошной грязи.

— Смитфилд? Кому на Смитфилд? — Голос звучал весело, словно пунктом назначения была ярмарка в День святого Георгия. Я увидела впереди, возле сыромятни, человека, который это выкрикнул: дюжий возница нахлестывал спины четырех лошадей, впряженных в большую телегу. Над бортом телеги торчало с полдюжины голов.

2

Стоя на краю поля, кишащего людьми, которые с нетерпением ожидали зрелища — сожжения Маргарет, я вспоминала, что говорил мой отец о Смитфилде. «На этом месте двор Плантагенетов проводил когда-то самые блистательные рыцарские турниры, Джоанна. Поэтому-то они и выбрали его: ровное поле

[4]

поблизости от дворцов. Ну а со временем его стали называть Смитфилд».

Мой отец был не ахти какой мастер на слова, но рыцарские турниры описывать умел. В юности он считался отважным воином, одним из лучших поединщиков королевства. Это было еще до казни дядюшки, которого обвинили в государственной измене, когда мне стукнуло десять лет. Это было еще до отлучения моих родителей от королевского двора. До падения Стаффордов.

Отец к тому времени уже много лет как не участвовал в рыцарских турнирах, но сохранил о них самые яркие воспоминания. Я закрывала глаза, слушая его, и мне представлялось, что я сижу в седле, скачу по ристалищу, разделенному на две части низкой деревянной перегородкой. Серебряные доспехи сверкают на солнце. В левой руке у меня щит, а в правой — копье. Вдали противник, и с каждой секундой он все приближается, приближается… И вот уже наконец до него осталось всего несколько футов, а затем раздается оглушительный удар копий о доспехи.

Представляя себе этот миг столкновения, когда поединщик может погибнуть, если копье пробьет латы, я вздрагивала, а отец улыбался. Эта мимолетная ухмылка удивительно походила на мальчишескую, хотя к тому времени в его каштановых волосах уже пробивались седые пряди.

Давненько не видела я эту ухмылку. Когда в прошлом году я сказала отцу, что хочу стать послушницей и принести обет, он попытался меня отговорить, но не очень усердствовал. Поскольку видел, что я искренна в своем желании вести в уединении духовную жизнь. Отец написал необходимые письма и — хотя не без труда — нашел деньги для пожертвования монастырю. Он пошел на это потому, что не знал других способов сделать меня счастливой.

3

Я хотела умереть, молила Господа послать мне смерть — ничего иного просто не оставалось, но вдруг почувствовала толчок, удар и резкую боль от мужского колена, упершегося в мое бедро. А потом — ничего. Мой обидчик внезапно куда-то исчез. Я открыла глаза и увидела плотное кольцо толпы, услышала ругательства.

Я встала на четвереньки, конечности мои дрожали. Проползла между двумя зеваками и поднялась на ноги. Потом почувствовала, как меня ухватила и потащила чья-то сильная рука.

— Нет! Прекратите! Оставьте меня в покое! — закричала я.

— Я должен увести вас, — сказал незнакомый голос, и я подняла глаза.

Это был не насильник: рядом стоял высокий молодой человек, широкоплечий, с коротко подстриженными светло-каштановыми волосами.

4

Я смотрела, как солнце садится за церковные шпили Лондона. Мелкий дождик перестал. К вечеру солнце превратилось в огненный шар, который сжег тучи и поглотил липкий туман, цеплявшийся к ногам, колесам и копытам лошадей. Теперь, когда светило подрагивало над западным горизонтом, в глазах у меня жгло и щипало, хотя я и не могла понять отчего — то ли от солнечных лучей, то ли от черного дыма, что поднимался над Смитфилдом несколько часов назад.

Я сидела спиной вперед на королевской лодке, руки мои были закованы в кандалы. Я не видела, куда плыву, но чувствовала, как уверенно, глубоко загребают веслами все четверо гребцов. На них были зеленые с белым — цвет

а

дома Тюдоров — костюмы, и они точно знали пункт нашего назначения. Я не сомневалась, что это также известно и людям в других лодках, что плыли по Темзе, и даже лондонцам на берегу. Когда кто-нибудь проплывал мимо нас, я чувствовала на себе любопытные взгляды людей, слышала, как они переговариваются: «Кого это еще взяли?» Старуха, мывшая в реке посуду, долго не сводила с меня глаз, провожала взглядом, так выгибая шею и наклоняясь, что я уже подумала: вот сейчас она свалится в воду.

Все это время я сидела ровно и спокойно, выпрямив плечи и высоко подняв подбородок, как меня учили с самого раннего детства. Я не хотела показывать свой страх. И я определенно не хотела, чтобы кто-нибудь увидел человека, лежавшего на дне лодки, — его перевязанная голова покоилась у меня на коленях. Икры мои болели под тяжестью головы Джеффри Сковилла, но не могла же я уложить беднягу на мокрое днище. Его обмякшее лицо, закрытые глаза, засохшая струйка крови на правой щеке — все это вызывало у меня жесточайшие угрызения совести. Мне нужно было многое обдумать, о многом помолиться и попытаться столько всего понять, прежде чем меня доставят в то место, куда везут. А тут еще этот раненый констебль.

Когда солнце исчезло и липкие сумерки окутали реку оранжево-фиолетовым светом, Джеффри со стоном очнулся.

Кандалов на нем не было, и он, подняв руку, недоуменно пощупал свою забинтованную голову. Медленно, неуверенно сел, повернулся и встретился со мной туманным взглядом. Я боялась предстоящего разговора, хотя и понимала, что он неизбежен. А потому спросила:

5

Стаффордский замок, апрель 1527 года.

— Я не хочу выходить замуж.

Маргарет тогда исполнилось семнадцать, а мне — шестнадцать. Был поздний вечер, и мы в одних лишь ночных рубашках лежали рядышком на кровати в моей спальне, прижимаясь друг к дружке, чтобы было теплее. После Пасхи мне запрещалось зажигать огонь — в Стаффордском замке экономили буквально на всем.

Я, подбирая нужные слова для ответа, подтянула одеяло повыше, до самых наших подбородков. Сегодня днем я узнала, что Маргарет выдают замуж, и это известие причинило мне боль. Я понимала, что теперь буду видеть кузину еще реже, но сказать об этом вслух не могла, боясь показаться эгоисткой. Теперь, когда она призналась, что вовсе даже не хочет вступать в законный брак, я совсем растерялась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

16

— Брат, купи яблочко!

Мальчишка лет семи, не больше, стоял посреди Уолтинг-стрит, протягивая яблоко брату Ричарду. Даже в сгущающихся сумерках оно соблазнительно поблескивало сочными красными боками.

Лондон остался позади. День святого Михаила-архангела, который празднуется 29 сентября, уже миновал, и урожай с полей был убран. С западной стороны дороги, по которой мы ехали в Дартфорд, — дороги, протянувшейся от Лондона до самого Дувра, — плотной стеной стояли яблони. Я вдыхала их сладкий запах. Все происходившее казалось мне сном или бредом, далеким от реальности: неужели и впрямь я, всего несколько часов назад находившаяся в заключении в Тауэре, свободно еду по загородной дороге?

Ветви деревьев под тяжестью плодов клонились к земле. Особенно много красных шаров висело наверху, куда вполне мог забраться тот проворный мальчишка, который предлагал сейчас брату Ричарду свой нехитрый товар. Я увидела этого сорванца, когда наша повозка вывернула из-за поворота: он сидел под большой яблоней, его ноги высовывались на дорогу.

Ребенок с восхищением рассматривал лошадь. Помню, я и сама удивилась, когда меня подвели к ждущим братьям и повозке. Брат Ричард уже сидел на одной из красивейших лошадей, каких мне только доводилось видеть: поджарой, в серых яблоках, с лоснящейся шерстью и блестящими умными глазами. Он дал понять, что эта кобыла принадлежит лично ему и что он не собирается впрягать ее в повозку, которую тащат далеко не столь породистые жеребцы. Забросив набок свой черный доминиканский капюшон, брат Ричард еще до моего появления запрыгнул в седло и теперь держал в руках поводья, готовый отправиться в Дартфорд. Брат Эдмунд и я, видимо, должны были ехать следом в повозке, на облучке которой расположился бочкообразный служитель Тауэра.

17

Первой меня увидела сестра Джоан Вейн. Она оставила свое место и быстрым шагом пошла по центральному проходу.

— Почему вы здесь? — спросила она строгим голосом. — Вы должны быть в локуториуме. И еще привели сюда этих братьев. — Она нахмурилась, посмотрев на брата Эдмунда и брата Ричарда.

Я была настолько потрясена при виде мертвой настоятельницы, что ничего не ответила сестре Джоан. Никак не могла поверить случившемуся. Я всю дорогу обдумывала, что скажу настоятельнице Элизабет, представляла, что она ответит мне своим тихим вкрадчивым голосом.

Сестра Джоан схватила меня за руку и подтолкнула к братьям, которые ждали у входа в часовню. Меня не удивило, что она командует в монастыре: эта женщина всегда была строгим циркатором и неуклонно следила за соблюдением устава.

Брат Ричард спросил у нее:

18

Я провела в Дартфорде двенадцать дней, а на тринадцатый меня попытались сосватать. Дело было так.

В четверг после обеда я, как обычно, вызвалась отнести детям Вестерли корзину с оставшейся едой. Их мать Леттис, добродушная и трудолюбивая женщина, жившая на окраине городка, долгое время была у нас в монастыре прачкой. Приблизительно за месяц до моего возвращения в Дартфорд она тяжело заболела. С каждым днем бедняжке становилось все хуже, и теперь она лежала в лазарете почти без сознания. Ее дети и раньше были в монастыре всеобщими любимцами. Теперь же они проводили здесь целые дни напролет. Непорядок, конечно, но ни у кого не хватало духу прогнать малышей.

Вот уже неделю я добровольно носила им еду: мне всегда нравилось общаться с ребятишками. Кроме того, я хоть на время избавлялась от общества монахинь, которые относились ко мне с нескрываемым осуждением. Когда епископ Гардинер в Белл-Тауэре обсуждал со мной возможность возвращения в Дартфорд, я так жаждала служить Господу именно здесь, дабы и впредь искать вместе с сестрами благодати в молитве и смирении. Я тогда как-то не думала, что хорошее отношение основывается прежде всего на доверии. Однако теперь, когда добрая настоятельница Элизабет умерла и была похоронена под алтарем Дартфордской церкви рядом со своими предшественницами, я лишилась в монастыре не только покровительницы, но и доверия.

В то самое утро, после торжественной мессы, я исповедовалась вместе с другими сестрами. Никогда еще исповедь не была для меня так мучительна. На следующий день после возвращения я тоже покаялась во всех грехах, совершенных на Смитфилде и в Тауэре. Разумеется, ни тогда, ни теперь я ничего не сказала о поручении Гардинера, хотя и понимала, что совершаю великий грех. Но, опасаясь за жизнь отца, я поклялась епископу не говорить об этом никому, включая и нашего бедного старого брата Филиппа, исполнявшего в монастыре роль капеллана и исповедника.

До чего же тяжело было в тот день у меня на душе, когда я несла детям корзину с едой. Толкнув дверь кладовки, я вышла в огород, затем прошла через сад, за которым стояли сарай и монастырская пивоварня.

19

Лазарет располагался с восточной стороны сада. Можно было пройти туда в обход по коридору, но, чтобы сократить расстояние, я потащила сестру Винифред через сад, не забывая при этом держаться тропинок. Бедняжка плелась рядом со мной, и мне приходилось следить, чтобы она случайно не перевернула корзинки с собранной валерианой или не ударилась головой о ветку айвового дерева. Из лазарета доносился мужской крик. Сестра Винифред вздрогнула, услышав его, но я лишь крепче обняла подругу за содрогающиеся плечи и заверила:

— Все будет хорошо.

Мы вошли в двери лазарета, и я увидела брата Эдмунда: он стоял, согнувшись над каким-то распростершимся на тюфяке человеком, ощупывая его ключицу и плечо. Я узнала Джона, нашего конюха. Рубашка на нем была расстегнута, глаза выпучены. Я возблагодарила Бога за то, что в этот день брат Эдмунд работал в нашем лазарете, а не в Стэнхаме.

— Ой, как мне больно, брат! Боженька ты мой, ну до чего же больно!

— Не богохульствуй, — пробормотал брат Эдмунд. Его пальцы прекратили ощупывать Джона. — Сейчас я вправлю тебе плечо. Потерпи: будет очень больно, но зато потом станет легче. Приготовься.

20

Я последовала за братом Эдмундом. Мы оба поклонились настоятельнице и сели за большой дубовый стол, занимавший немалую часть ее кабинета. Я украдкой оглядела комнату, в которой ни разу не была после смерти настоятельницы Элизабет. Здесь не было ни книжных шкафов, ни сундуков — никакой другой мебели, кроме стола и нескольких стульев. Корону Этельстана спрятать тут негде. Во всяком случае, целиком.

— Я позвала вас обоих вот для чего, — сказала настоятельница. — В наш монастырь скоро прибудут гости.

Брат Ричард издал какой-то странный звук, словно ему невыносимо было слышать это, а затем поднялся и подошел к окну, выходящему на холмистые луга. Губы настоятельницы искривились, но она продолжила:

— Через девять дней в монастырь приезжает наш сосед лорд Честер.

— Отец сестры Кристины? — спросил брат Эдмунд.