Нож великого летчика ()

Биргер Алексей

ПРОЛОГ

Привет вам, друзья!

Это опять я, Борис Болдин. Только на этот раз я буду вам рассказывать не о себе, не о моем младшем брате Ваньке и не о нашей подруге Фантике, а о моем отце, Леониде Семеновиче Болдине. То есть, о тех временах, когда он был просто Ленькой Болдиным, и лет ему было приблизительно столько же, сколько мне сейчас. Он рассказал нам такую историю - такую историю! которую, я решил, непременно надо записать. Конечно, это тайна, которую до поры, до времени знать никому не полагалось, даже нам, но теперь, когда прошло столько лет, можно, мне кажется, и вам её поведать. А если отец скажет, что нет, и сейчас ещё не время - что ж, уберу все это в стол, и пусть лежит. Главное, чтобы все это было записано.

Впрочем, обо всем по порядку.

Как вы знаете, наш с Ванькой отец - начальник крупнейшего на северо-западе России заповедника, но сам он родом из Москвы. В Москве до сих пор живет и его младшая сестра Евгения Семеновна - наша тетя Женя. У нас много лет не получалось поехать в Москву, но тут, на весенние каникулы, наконец получилось. Мы остановились у тети Жени, и гуляли круглыми днями, ходили по всем самым красивым улицам, по самым интересным местам и музеям, и вот однажды отец повел нас за Таганку, к Андроникову монастырю и дальше вверх по набережной Яузы. Мы шли по довольно старым заводским районам, в которых есть своя невообразимая прелесть. Все эти ограды, кирпичные стены корпусов, украшенные странными вензелями и лепниной, неожиданно возникающие между заводами особняки с колоннами - след тех времен, когда эти места были ещё не Москвой, а Подмосковьем, и здесь находились небольшие (а порой и большие) усадьбы - и пяти - и семиэтажные желтоватые дома постройки тридцатых-сороковых годов (двадцатого века, я имею в виду), между которыми возникают дворы и извилистые переулки, все это совершенно особенное, чего нигде больше не увидишь. Как раз в этом районе прошло детство отца, поэтому он отлично тут все знал и много рассказывал нам по пути. После довольно длинной прогулки, мы даже завернули в небольшое кафе, чтобы передохнуть и перекусить, мы дошли до улицы Госпитальный Вал. Там отец подвел нас к длиннющему пятиэтажному дому, стоявшему буквой "П". Внутри этой буквы образовывался большой двор, отгороженный от улицы металлической оградой.

- Надо же... - отец покачал головой. - Металлическую ограду поставили. И беседку во дворе снесли. А так, все почти то же самое, что и прежде.

- В этом доме жил кто-то из твоих друзей? - спросил Ванька.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я "ХУЖЕ, ЧЕМ ХУЛИГАН"

Так вот, это было давно, очень давно. По вашим понятиям, в другой эпохе. Хотя мне сейчас кажется, что времени прошло совсем немного... А иногда кажется, что целые века прошли, и что тот мальчик, о котором я буду рассказывать, и я - это совсем разные люди, что этот мальчик жил тогда, когда меня самого и на свете не было. И даже не верится, будто я был знаком с той старухой-француженкой, и узнал в итоге чудесную тайну - одну из самых чудесных тайн всех времен... Впрочем, давайте обо всем по порядку.

Итак, вот мы видели район, в котором прошло мое детство. Сейчас тут много чего нового понастроено, всяких красивых современных зданий "с наворотами", а тогда район был чисто промышленным, заводским, и постоянно можно было увидеть деревянные домики, двух - или трехэтажные, и лишь кое-где между этими домиками возникали большие проплешины пустырей - это готовили, снеся самое ветхое жилье, строительные участки под новые дома, под эти бетонные коробки, семиэтажные и девятиэтажные, которые тогда (две или три коробки уже были возведены) казались нам чудом архитектуры. В середине года, ближе к весенним каникулам, в нашем классе появился новый мальчишка - Юрка Богатиков. Его родители въехали в один из этих новых домов. Половина этого дома была отдана под кооперативные квартиры - так назывались квартиры, которые можно было покупать и которые становились как бы твоей собственностью (хотя слово "собственность" тогда остерегались произносить вслух) - а половина была предоставлена для тех, кто "нуждался в улучшении жилищных условий". В основном, это были семьи строителей из того треста, который возводил дома. Так вот, Юркины родители жили в кооперативной части дома. Они несколько лет проработали в Польше, поэтому не только накопили денег на кооператив, но и получили право приобрести квартиру вне очереди. В те времена даже на кооперативные квартиры существовала очередь. Надо было записываться в управлении кооперативным строительством или как оно там называлось, и потом ждать два или три года, когда тебе придет бумажка, что ты можешь выбирать среди одинаковых квартир в разных районах и вносить деньги за ту, которая тебе больше понравится.

Я все это рассказываю тебе, потому что ты, наверно, не очень представляешь, что и как было во времена моего детства, что и как делалось. Я говорю, жизнь безмерно изменилась с тех пор.

С Юркой мы подружились очень быстро. Он был компанейский парень, свой, легкий. "С юморком", как мы говорили тогда, и друг хороший. Из Польши он привез всякие штучки, которые приводили нас просто в восторг. Мало того, что он привез почти все альбомы "Битлов" - "Битлов" тогда и у нас можно было достать - но у него были и те пластинки, за которыми вся Москва гонялась и которые были фантастической редкостью, потому что это была "не та" музыка. "Роллинги", "Дип Перпл", "Лед Зеппелин" - сами названия групп звучали для нас как волшебные заклинания. В Польше их выпускали довольно большими тиражами, в отличие от нас, и не относились к ним как к "вредному и недопустимому". Помню, когда я в первый раз услышал "Зеппелинов", у меня заложило уши. Сейчас-то и не так грохочут, а тогда это казалось на пределе всех мыслимых и немыслимых децибел, просто убойной силы была музыка, и ритмы такие жесткие, что через какое-то время возникало ощущение, будто кто-то дергает тебя за ниточки, привязанные к твоим рукам и ногам.

Юрка и оказал на меня "вредное влияние" - за что, наверно, я всю жизнь буду ему благодарен. Дело было даже не в пластинках, не в "объемных" открытках, не в джинсах польского пошива, которые Юрка носил постоянно дело было в привкусе свободы, легком таком дуновении свежего воздуха, который улавливался за всем этим. Я разглядывал конверты альбомов - и мне тоже хотелось быть джинсатым и волосатым, как "Роллинги".