Парикмахерия

Бирюк В.

– Часть 17. «Столяры да плотники — прокляты работники»

– Глава 89

Ведьме на шею привязали крупный булыжник из «гадючьих камней». Взяли за руки и за ноги и, не снимая тряпку, которой была замотано её разбитое лицо, бросили в воду. Волна плеснула по камышу, обрамлявшему бочажок по краю. Белое тело мёртвой пророчицы пошло головой вниз в глубину, на дно. Чем глубже, тем темнее была вода. Очертания обнажённого тела покойницы становились всё более нечёткими, смазанными, расплывающимися. Наконец, тело достигло цели. Камень взбаламутил придонный ил и остановился. Нагое женское тело замедлило движение, но не замерло, а плавно продолжало опускаться. Смутно видимые через толщу воды, туда же, на дно стоячего болотного омута, медленно покачиваясь, опускались и чёрная, извивающаяся змеёй от лёгких подводных струй, коса её, и несвязанные, будто поправляющие волосы извечным женским движением, тонкие белые руки. Наконец, и само тело остановилось в своём неспешном падении в толще темнеющей с глубиной воды. Но белые ноги её всё ещё длили свой путь. Они продолжали удаляться от меня в неясную мглу и казались ещё более стройными, ещё более длинными. Всё также неспешно продолжали они опускаться, постепенно расходясь и сгибаясь в коленях. Принимая наиболее естественное, наиболее удобное для себя, наиболее свободное положение. Поднятая булыжником со дна омута придонная муть неторопливо заволакивала очертания женского тела. Делая его всё более неясным, загадочным, волнующим, тревожащим. Тревожащим абсолютной наготой, абсолютной свободой, абсолютным равновесием своим в глубине, в толще тёмной, но прозрачной воды, абсолютным раскрытием, незащищённостью и расслабленностью. Пришедшее, наконец, к своему концу. В тех же самых болотах, где и начался её столь кровавый, столь богомерзкий «божественный» путь. Конец. Финиш. Омут…

Я вскочил с сильным сердцебиением.

– Ё-моё, фу, блин, факеншит уелбантуренный!

Рядом, на соседней лежанке посапывал Сухан. У противоположной стены похрапывали Ивашко и Ноготок. Николай — в углу. Спит неслышно. Тихо. Все спят. Только у меня сердечко молотит как дизель на подъёме. И потихоньку остывает мокрое от пота тело.

Нуте-с, Иван Юрьевич, с приобщением вас. К всемирному «клубу страдальцев по сделанному». В хорошую компанию изволите попасть: истерики, шизофреники, самоеды раскаивающиеся. Иван Грозный, Борис Годунов и далее по списку. «И мальчики кровавые в глазах». Ночные кошмары из бесконечных повторов преступных деяний, тени невинных жертв, несущие под мышкой свои отрубленные головы и прочие отделённые части тел, во всех углах при любом снижении уровня освещённости. Слуховые галлюцинации в форме стенающих в нижних октавах призраков… И дурдом как неизбежное и давно назревшее место пребывания. За неимением оных в «Святой Руси» — церковь или монастырь.

– Глава 90

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: а и правда — звезды сквозь поварню не видны. Так эти… пьяные долбодятлы… перевели два десятка приличных сухих брёвен на крышу поварни?! Да, тесовая крыша — это круто. Это, конечно, признак богатства, процветания и, где-то, даже вятшести. Но два десятка добрых брёвен…

– Вот только охлупень не поставили. Не сыскался.

Кто у них не сыскался?! Ах да, охлупень. Ну, тогда всё понятно. Как же без него, без охлупеня? Или без неё? Ёкарный бабай! Даже спросить прямо нельзя — незамедлительный и существенный урон авторитету «предводителю угрянских команчей». Вождь должен всё знать и на всё иметь готовый ответ. Или хотя бы — вид сделать. Придётся выяснять про охлупень как-то косвенно, как-то иносказательно.

– Ну, тогда — выпьем.

Народ, испугавшийся, было, моей непонятливости насчёт крыши, которая (непонятливость) была воспринята как гнев господский «психа мутного», почувствовал себя прощённым, расслабился и устремился. Естественно — к столу. Кружку с пивом я у Ивашки по дороге отобрал. Кулеша нам с Суханом навалили полную миску. Правда, как здесь и принято — одну на двоих. Набивая брюхо чем-то там с дымком, и прихлёбывая пивко жиденькое, я благосклонно принимал отчёт о проделанной работе.