Вор в роли Богарта

Блок Лоуренс

Мастер остроумного и элегантного детектива, американец Лоуренс Блок на этот раз обращается к классике кинематографа. Берни Роденбарру, букинисту-интеллектуалу и одновременно вору-джентльмену, поступает заказ — похитить портфель с неизвестным содержимым. Но Берни не везет: мало того, что портфель успели похитить до него, мало того, что он забывает собственный кейс неизвестно где, — сам заказчик тоже бесследно пропадает, в его квартире лежит труп… а рядом обнаруживается кейс Берни с непонятной надписью, выведенной кровью… Затем появляется прекрасная незнакомка-иностранка, страстная поклонница Богарта. Словно в фильме «Касабланка», из всех лавок всех городов всего мира она выбирает именно букинистическую лавку Берни. И тут очарованный вор незаметно для себя входит в образ мужественного и благородного неудачника и в этом богартовском амплуа участвует в политической судьбе целого европейского государства…

Глава 1

В последнюю среду мая, примерно в четверть одиннадцатого вечера, я усадил одну красивую женщину в такси и смотрел, как она исчезает — ну если не из моей жизни, то по крайней мере из нашего района. Затем шагнул с тротуара на мостовую и остановил другое такси, уже для себя.

— Угол Семьдесят первой и Вест-Энда, — сказал я водителю.

Водитель принадлежал к почти вымершей уже нынче породе — эдакий видавший виды старый ворчун с английским языком в качестве родного.

— Это же всего в пяти кварталах отсюда. Такая славная выдалась ночь, такой симпатичный молодой человек. К чему вам такси?

Чтобы поспеть вовремя, подумал я. Два фильма шли дольше, чем я предполагал, к тому же, прежде чем отправиться дальше, мне еще надо было заскочить домой.

Глава 2

И вот теперь, тридцать два часа спустя, я надавил на кнопку одного из четырех звонков, находившихся в подъезде дома Хьюго. Он впустил меня, и я поднялся на третий этаж. Кэндлмас ждал меня на лестничной площадке и провел в свои апартаменты, занимавшие целый этаж. Комнаты были обставлены с большим вкусом. В кабинете одну стену занимали встроенные застекленные шкафы с книгами, на полу от стенки до стенки, раскинулся обюссонский ковер — настоящее сокровище, а мебель выглядела элегантной и вполне удобной, что само по себе весьма редкое сочетание.

Воровская жизнь оставила на моих манерах один весьма прискорбный отпечаток — я имею в виду привычку внимательно оглядывать любое помещение на предмет вещей, сто́ящих кражи. Думаю, это сродни глазению на витрины. Я и в мыслях не имел воровать что-либо у Кэндлмаса — ведь я профессиональный вор, а не клептоман какой-то, — но глазам не прикажешь. И я углядел прелестную китайскую табакерку, вырезанную из цельного куска розового кварца, целый набор нэцке из слоновой кости, в том числе очень славного толстячка бобра, хвост которого, похоже, ушел путем всякой плоти.

Я не уставал восхищаться ковром, и Кэндлмас провел меня по другим комнатам и показал еще парочку, один оказался тибетским тигровым ковриком, тоже старинным. Я извинился за опоздание, в ответ мой новый друг сказал, что все в порядке, ничего страшного, поскольку третий наш компаньон тоже немного запаздывает, но должен быть с минуты на минуту. Я отказался от выпивки, но согласился на чашку кофе и не удивился, что он оказался свежим, крепким и удивительно ароматным. Мы поболтали немного об Уинтропе Макуорте Преде, порассуждали на тему того, каких бы высот он достиг, если бы туберкулез не оборвал столь безжалостно его молодую жизнь. Ведь Пред получил кресло в палате общин. Интересно, стал бы он и дальше заниматься политикой, оставив поэзию, что называется, за спинкой этого кресла? Или же разочаровался бы в политике, перестал бы строчить скверные вирши на злобу дня, к которым обратился к концу жизни, и вернулся бы к настоящей поэзии и создал зрелые вещи, которые затмили бы его ранние стихи?

Мы как раз об этом толковали, когда в дверь позвонили, и Кэндлмас, подойдя к панели и нажав кнопку, впустил в дом новоприбывшего. Мы подождали его на лестничной площадке; гость оказался пожилым толстяком с приплюснутым, как у мопса, носом и круглой физиономией. Цвет лица у него был как у пропойцы, а кашель — как у курильщика, но будь вы даже слепым и глухим от рождения, вы все равно сообразили бы, как этот господин проводит свои дни. Разве что у вас от простуды нос так заложит, что вы не учуете, как у него изо рта разит перегаром, а от волос и одежды — табачным дымом. Показательно было и то, как он поднимался по лестнице, останавливаясь на каждой площадке перевести дух, а уж последний пролет одолевал совсем не спеша.

— Капитан Хоберман, — приветствовал его Кэндлмас и пожал руку. — А это…