Сципион Африканский

Бобровникова Татьяна Андреевна

Известно, что победа, которую одержал Сципион Старший над Ганнибалом, ознаменовала закат Карфагена и положила начало восхождению Рима на вершину власти и могущества. Сципион Старший как полководец ни в чем не уступает Александру Македонскому и Гаю Юлию Цезарю, а как человек, пожалуй, даже выше их. Победив Ганнибала, он не потребовал его головы и не разрушил Карфагена. Он не мстил убийцам своего отца, а один из них, нумидийский царь Масинисса, стал его преданным другом. У него не было предрассудков. Он любил тогда уже слабую Грецию и преклонялся перед ее культурой, что было не к лицу римлянину его эпохи. Он мог получить неограниченную власть над Римом, но не захотел власти.

ОТ АВТОРА

Основной нитью моего повествования будет жизнь Сципиона, полководца, которого современные исследователи называют более великим, чем Наполеон. Книга написана несколько необычно. Дело в том, что я пишу не политическую, экономическую или военную историю. Цель моя другая. Я хочу восстановить духовную жизнь того времени, иными словами, хочу, чтобы вновь встали живыми люди тех далеких веков, чтобы вновь зазвучали их голоса. Мне хочется показать и самый Рим, тогда маленький городок с кривыми немощеными улицами и неказистыми домами. Пусть по этим улочкам пройдут перед читателем и великолепные триумфальные шествия, и печальные похоронные процессии, и блестящие кортежи нарядных дам — все то, что видел мой герой.

В заключение я хочу выразить самую глубокую благодарность всем, без кого эта книга никогда не была бы написана:

И. Г. Башмаковой, А. И. Лапину

и

В. О. Бобровникову,

которые поистине с ангельским терпением выслушивали все мои идеи, читали рукопись и давали ценные советы. Затем моим дорогим друзьям:

Н. Алфутовой, О. Афанасову, В. Д. Бобровниковой, Ю. Чайникову, С. Термхитарову, А. Матийченко, А. Васильеву, О. Белянцеву, Е. Денисову, В. Дорошу, Д. Осипову, В. Травкиной, Е. Чикунову, А. Баранчуку, А. Васневу, О. Войтковой, Д. Салову, Д. Гнедину, О. Ивановой, Т. Косареву, М. Кочетову, А. Крапивину и Р. Яценко

.

Но поистине неоценимую помощь оказал мне

А. Жеглов

. Я горячо благодарю и его, и его милую семью, особенно

Б. М. Жеглова

, за все, что они сделали для моей книги.

КНИГА ПЕРВАЯ. ВОЙНА

Глава I. КАРФАГЕН

Время, о котором пойдет рассказ, было временем жестоких бурь и войн. Рим не был тогда великой державой, вершительницей судеб вселенной, а всего лишь маленькой общиной далекой, малоизвестной Италии. Внимание же всех приковывал не бедный Запад, а богатый Восток, где спорили за первенство могучие цари, наследники Александра. И лишь позже, когда славное имя Рима было у всех на устах, эллины стали с недоумением спрашивать, откуда вдруг появился этот народ. А между тем положила начало величию Рима одна война, ставшая известной самым отдаленным потомкам, определившая судьбы человечества на тысячелетия — война между Римом и Карфагеном.

Кто же был этот грозный соперник Рима, едва не ставший владыкой мира?

ГОРОД И ЛЮДИ

Задолго до того, как Ашурбанипал сжег Вавилон и воздвиг на костях врагов свой мощный трон, как Ниневия, логово львов, пала, подобно ливанскому кедру, а в Иране среди бедных пастухов вырос маленький Кир, на западном берегу Африки поднялся город Карфаген

[1]

. Основали его финикийцы, жители Тира. Кругом на Востоке гремели войны: Ассирия, Вавилон, Персия, Египет сталкивались друг с другом. Карфаген держался в стороне от боев, охотно подчиняясь сильнейшему противнику. Никто и вообразить тогда не мог, что этот послушный подданный персов будет стремиться к власти над миром.

Редкие чужеземцы, проникавшие в эту далекую твердыню Запада, несомненно, бывали поражены его видом. То был исполинский город, насчитывавший 700 тысяч жителей (

Strab., XVII, 7, 15

).

[2]

Он окружен был огромными стенами шириной до восьми с половиной метров с мощными четырехэтажными башнями. Вокруг стен тянулись помещения для боевых слонов, арсеналы и конюшни. Общий вид Карфагена нисколько не напоминал греческие или египетские города с небольшими домами и широкими прямыми улицами. Он построен был так же, как его метрополия — Тир. Вид этого города прекрасно описывает Г. Масперо: «Улицы Тира похожи на узкие проходы между четырех- и пятиэтажными домами, которые жмутся друг к другу, как ячейки в сотах».

[3]

Карфаген еще превосходил в этом отношении Тир: дома там были зачастую шестиэтажные (

Арр. Lyb., 128

). Но внимание привлекали не эти мрачные небоскребы, а великолепные храмы. Они сверкали золотом и слоновой костью (

Cic. Verr., II, 4, 46; Val. Max., I, 1, extr., 2

). Внутри стояли колонны из чистого золота и изумруда, который в темноте излучал свет. У дверей лежали, блестя чешуей, ручные змеи, немые стражи финикийских божеств (

Prosper. Aquit. de pr., III, 381

).

Когда на узких улицах города появлялись знатные вельможи, они ослепляли иноземцев своим великолепием. На смуглых руках их, на пальцах, в ушах, на ногах, даже в носу сверкали золотые кольца; с плеч спускались яркие, почти режущие глаз своей пестротой одежды.

[4]

Вельможи эти жили, как настоящие цари, в роскошных дворцах, утопавших в розовых садах (

Откуда же у Карфагена были эти сказочные богатства? Главным их источником была транзитная торговля. Ничего не производя, карфагеняне развозили по всему миру на своих быстрых, как ветер, кораблях египетские, сицилийские и этрусские товары. Не последнюю роль играла и работорговля. Унаследовали они этот промысел от финикийцев. Г. Масперо описывает, что их ловкость и беззастенчивость в этом деле поражала египетского посла. «Но его удивление еще больше усилилось бы, если бы он мог заглянуть во внутренность домов. Тирийцы — самые ловкие торговцы человеческим мясом, когда-либо существовавшие в мире; большую часть невольников, привозимых их кораблями, они продают египетским и ассирийским купцам, но немало, особенно женщин, девушек и детей, остается у них в руках».

БОРЬБА КАРФАГЕНА ЗА МИРОВОЕ ГОСПОДСТВО

С давних пор Карфаген мечтал о мировом господстве. «Карфагену пришлось взять на себя руководство в вековой борьбе семитического элемента с арийским, — пишет Тураев. — История его есть история этой борьбы, распадающейся на два периода: греческий (до III века до н. э.), из которого Карфаген вышел победителем, и римский, окончившийся его гибелью».

[15]

Ареной греческого этапа борьбы была Сицилия, плодородный и богатый остров, где издавна столкнулись финикийские и греческие колонисты.

В то самое время, как персы напали на материковую Грецию, чтобы, по выражению Эсхила, надеть на Элладу ярмо, с другой стороны, с запада, на греческий мир обрушились карфагеняне. Судьбе угодно было, чтобы и там, и здесь решительное сражение разыгралось одновременно — по преданию, в один и тот же день — и окончилось одинаково: и при Саламине, и при Гимере Сицилийской варвары потерпели страшное поражение. Сам Гамилькар, вождь карфагенян, бросился в костер (

Herod., VII, 165–167

). Геродот считал, что финикийцы разбиты окончательно. Но он ошибся. Через 70 лет борьбу возобновил Ганнибал, внук Гамилькара, погибшего при Гимере. В 409 году до н. э. он высадился в Сицилии и осадил Селинунт. После непродолжительного сопротивления город пал. Карфагеняне ворвались и перерезали поголовно всех жителей, около шестнадцати тысяч человек, не щадя ни возраста, ни пола. Со страшной быстротой они двинулись дальше. Пунийцы были уже у Гимеры, когда на выручку подоспел маленький отряд из Сиракуз. Было ясно, что горстка смельчаков не сможет противостоять огромным полчищам варваров. Они попытались лишь перевести население в безопасное место, ибо жестокости карфагенян не было предела. Но и это не удалось: часть населения не успела эвакуироваться. Они были убиты или захвачены в плен. Пленников, числом три тысячи человек, Ганнибал принес в жертву духу своего деда Гамилькара. Город был сравнен с землей, место, где он стоял, превращено в пустыню.

Сицилийцев сковал ужас. Ганнибал двигался уже к Агригенту. Город долго выдерживал осаду, наконец, под прикрытием сиракузского отряда все жители, бросив свои дома, бежали в соседнюю Гелу, а город заняли карфагеняне. В эти суровые для острова дни к власти пришел ловкий, жестокий, но энергичный и смелый Дионисий Старший. Он собрал все силы, но не смог остановить варваров. Пали Гела и Камарина. Жителей удалось переправить в Сиракузы. Теперь карфагенское войско ждали в самих Сиракузах. Их спас случай. В пунийском лагере вспыхнула чума. Сам Ганнибал стал ее жертвой. В таких условиях Дионисию удалось купить мир ценой огромной дани. В руках варваров остался весь юг острова, куда вернулись уцелевшие жители (

Но эллины не смирились; они готовили мщение. В 397 году до н. э. сигнал был дан. По всему острову жители ловили финикийцев и после жестоких пыток убивали. Все горели смертельной ненавистью к карфагенянам. Дионисий объявил им войну, мечтая освободить Сицилию. Но счастье не было к нему благосклонно. Карфагеняне вновь высадились в Сицилии, сам Дионисий, разбитый в морском сражении, был заперт в Сиракузах. И опять уже погибающую страну спасла чума, словно Аполлон не хотел покинуть свой народ. А тут подоспела помощь из Спарты, Коринфа и южной Греции. Гамилькон, пунийский полководец, бросив армию на произвол судьбы, бежал в Карфаген. Сицилию снова спасло чудо (

Дионисий прекрасно понимал, что никогда они не избавятся от страха, пока Карфагену не будет нанесено решительное поражение. Воспользовавшись тем, что пунийцы заняты внутренними войнами, он укреплял все свои силы для отчаянного удара. В 383 году до н. э. он снова начал войну. Напрасно! Наголову разбитый, он вынужден был заплатить карфагенянам огромную контрибуцию и уступить им уже около трети острова. Но даже это его не смирило. В 367 году до н. э. он снова объявил пунийцам войну, но тут его настигла смерть. А его слабый и развратный сын, Дионисий Младший, поспешил заключить мир. Так судьба обратила в ничто все усилия Дионисия, и цель, которую он преследовал всю жизнь, не осуществилась.

ПЕРВАЯ ПУНИЧЕСКАЯ ВОЙНА

Римляне и карфагеняне давно знали друг друга. Некоторое время их связывал даже союз, направленный против общего врага Пирра. Но теперь союзники римлян в Сицилии попросили их помощи против пунийцев. Сенаторы долго колебались. Они, разумеется, очень хорошо сознавали, как могуч и страшен Карфаген. Но они, по свидетельству Полибия, ясно понимали и другое: Карфаген стал владыкой всего Запада, он постепенно окружает Италию кольцом, и еще немного — и Рим ждет судьба Сицилии (

Polyb., I,

10

, 6–9

). Сенат не решился начать войну с пунийцами. Но народ оказался смелее:

квириты

— так называли мирных римских граждан — заявили, что хотят воевать с карфагенянами. Жребий был брошен (

Polyb., I,

11

, 1–2

).

Сравнивая силы обоих государств, можно сказать следующее. Казна Карфагена была полна до краев, Рим же в то время был беден. Он не вел заморской торговли и не получал золота от своих вассалов: единственные его подданные, италики, не платили ему дани. Так что тут преимущество было у Карфагена.

Что касается морских сил, то Карфаген владел едва ли не лучшим в мире флотом, у римлян же вообще не было кораблей (

Polyb., VI,

52

, 1

). Так что на море перевес был опять-таки у пунийцев.

Сухопутное войско карфагенян было многочисленнее и профессиональнее римского, так что, на первый взгляд, и тут перевес был у карфагенян, но, как мы уже говорили, моральный дух легионов, состоявших из граждан, а не наемников, был выше.

Наконец, по мнению Полибия, римский государственный строй был лучше, а главное, римляне были сильны благодаря своему характеру: они наделены были, по его словам, исключительным мужеством, благородным стремлением к славе, они готовы были всем пожертвовать для родины, между тем карфагеняне выше всего ставили личную выгоду.

НАЕМНИЧЕСКАЯ ВОЙНА

После столь долгой и напряженной войны карфагеняне, однако, не вкусили мира. Дома их поджидала новая смута. Началась она как-то незаметно. Когда в Сицилии был заключен мир, в Карфаген стали прибывать наемники, отряд за отрядом. С каждым отрядом нужно было поскорее расплатиться и отослать на родину. Гамилькар нарочно отправлял воинов небольшими частями, опасаясь их буйных выходок. Но карфагеняне медлили с уплатой жалования. Их сгубила жадность: они без конца торговались и оттягивали выдачу денег. В результате в Карфагене скопились огромные полчища варваров. А когда это случилось, пунийцы пришли в ужас, очутившись в одних стенах с буйной и дерзкой толпой солдат, и поспешили выпроводить их и отправить в город Сикку. Это была вторая роковая ошибка карфагенян. Они собрали всех наемников вместе. Предоставленные самим себе, солдаты предались праздности и разгулу. Безделье, пьянство, воспоминание о только что виденных сказочных богатствах Карфагена и щедрых обещаниях, которые давали им полководцы перед битвами, сделали их наглыми и разожгли их алчность. Они без конца высчитывали, сколько должны им карфагеняне и с каждым днем эта сумма непомерно увеличивалась. И они нетерпеливо поджидали вестей из Карфагена. И вот, наконец, является долгожданный вестник. Каково же было бешенство наемников, когда они из путаных речей посла поняли, что он не привез им денег, а приехал опять с ними торговаться. Яростными криками заглушали они речи посла. Договориться с этой бесчисленной толпой не было никакой возможности: здесь были и иберы, и кельты, и ливийцы, и балеары. Они не понимали ни друг друга, ни карфагенян. В поднявшейся страшной неразберихе карфагеняне бросились за помощью к переводчикам, но это уже не помогло, тем более что эти люди часто искажали их речи, случайно или по злому умыслу. Кончилось тем, что наемники прогнали карфагенян и двинулись к Тунету.

Теперь карфагенянам стало ясно, что лучше было сразу заплатить наемникам и не раздражать их мелочной скупостью. Но было поздно. Пунийцы впали в другую крайность — от суровости перешли к неумеренной лести и раболепству. Самые знатные из них приходили в лагерь наемников, всячески заискивали перед ними, давали щедрые обещания. Видя их страх, варвары наглели не по дням, а по часам. Они презирали этих богатых, трусливых горожан. С гордостью они говорили, что сражались против римских легионов — чтó после этого значат для них какие-то карфагеняне или любой другой народ! Каждый день они выставляли все новые наглые и несправедливые требования, а едва карфагеняне их выполняли, требовали большего. А пунийцы были настолько малодушны, что все терпели.

Наконец к ним послали их любимого вождя Гескона — Барку они не любили, — чтобы тот расплатился с ними и убедил уехать. Сначала все шло хорошо, и вид денег, привезенных Гесконом, успокаивал варваров. Но нелегко утишить уже начавшийся мятеж. Двое из вождей, которых возвысила смута, не хотели мириться с потерей власти. То были ливиец Матос и беглый италийский раб Спендий. Они сумели внушить части наемников, что их хотят обмануть. И вдруг разом вспыхнул бунт, неистовый и неодолимый, как пожар. Поднялся невероятный шум, все слушали только Спендия и Матоса. «Если выступал теперь кто-нибудь другой с советами, они не дожидались конца речи и, не зная еще, соглашается ли говорящий со Спендием или возражает ему, тут же побивали его камнями. Так убили они немало на этих сборищах и начальников, и простых людей. Толпа понимала только одно слово: „Бей!“, поэтому наемники били не переставая, особенно когда сбегались на сборища пьяные после обеда» (

Так стали наемники открытыми врагами карфагенян. И вся Африка пришла в движение. Ливийцы, порабощенные карфагенянами, ненавидели их лютой ненавистью. Карфагеняне были жестокими и алчными повелителями. Они не знали меры: крестьян заставляли отдавать половину урожая. Они не знали ни снисхождения, ни пощады, ценили только тех наместников, которые могли выжать из несчастной страны больше денег. И вот теперь народное озлобление прорвалось. Ливийцы как один примкнули к мятежникам, женщины торопили и воодушевляли их. Они отдавали все свои сбережения, снимали с рук кольца, вынимали из ушей серьги и отдавали их наемникам. Они готовы были на все, только бы видеть унижение ненавистных карфагенян.

А Карфаген был совершенно беспомощен среди этой общей ненависти. Раньше пунийцы получали доходы с Ливии, а воевали силами наемников. Теперь все это обратилось против них. Ничто не в силах было остановить мятежников. Теперь все надежды города сосредоточились на Гамилькаре Барке. Приняв главное командование, Гамилькар стал действовать столь успешно, что вскоре город смог вздохнуть спокойнее. Он сформировал новый отряд из перебежчиков и нанятых на последние деньги наемников. Он привлек на свою сторону нумидийского князя Нараваса и двинул против восставших семьдесят боевых слонов.

Глава II. ГАННИБАЛОВА ВОЙНА

Римляне, конечно, знали, что война им предстоит нелегкая. Но они и подозревать не могли, что их ожидало на деле. Одного консула — Публия Корнелия Сципиона — они послали в Испанию против Ганнибала, другого — Тиберия Семпрония Лонга — в Африку, чтобы он блокировал самый Карфаген. Но ничему из этого не суждено было сбыться.

План войны уже готов был в уме Ганнибала. Но прежде он хотел обратиться к богам и отправился в Гадес. Этот город на острове за Столпами Геракла основан был финикийцами еще в глубокой древности. Здесь находился знаменитейший храм Мелькарта, куда стекались паломники со всего финикийского мира. Здесь, по преданию, претерпел страсти Мелькарт, здесь была его могила, здесь он воскрес (

Nonn., XL, 358; Sall. Iug., 18 , 3; Mela, 46

).

[24]

Бритые босые жрецы в белых льняных хитонах поддерживали в храме вечный огонь (

Sil. It., III, 23–28

). Золотом и изумрудами блестел храм внутри (

Phil. Apoll., V, 5

). Ведь в этот финикийский Иерусалим текли сокровища со всего мира. Тут и разыгрывались дикие и страшные мистерии, о которых чужестранцы могли только догадываться, ибо на это время все они изгонялись из города (

Paus., IX, 4, 6

). При храме жили пророки и ясновидцы. Это были оборванные факиры и дервиши, вроде тех, с кем плясал Саул, за что его и осмеивал народ израильский.

Ганнибал выслушал их пророчества (

Liv., XXI,

21

, 9

). Возможно, он остался на ночь в храме, и здесь его посетил вещий сон. Снилось ему, что он в совете богов. Верховный бог приказывает ему идти на Италию и дает в провожатые какого-то бога (вероятно, Мелькарта, который, по финикийским преданиям, первый пересек Альпы). Таинственный проводник велел Ганнибалу не оборачиваться и повел его вперед. Но чем дальше, тем больше терзало его любопытство. Наконец он не выдержал и обернулся…

За ним ползло исполинское чудовище, обвитое змеями. Оно медленно двигалось за ним, уничтожая на своем пути все: деревья, кусты, строения. Ганнибал ужаснулся и воскликнул: «Кто это?» «Опустошение Италии, — отвечал проводник и прибавил: — Иди вперед и более не оглядывайся» (

Ободренный этим сном, Ганнибал двинулся прямо на Италию. Но не морем, как можно было ожидать. Вместо того он отправился к Альпам. Эти ледяные кручи казались современникам неприступными. Взойти на них было деянием бога, не человека. Но образ Мелькарта, из храма которого он только что вышел, Мелькарта, который сам некогда перешел Альпы, а теперь предвещал ему удачу, этот образ вселял в вождя и его войско надежду. Все истории Ганнибала, написанные его современниками, полны были рассказов об этом сказочном походе, о ледяных пустынях, о головокружительной крутизне, об отвесных скалах.

Глава III. ЮНОСТЬ СЦИПИОНА

ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ

В то время как Гамилькар Барка сражался в Иберии, лелея замыслы войны с Римом, в те дни, когда он учил сыновей вечной ненависти к Риму, в этом самом Риме родился мальчик, которому суждено было навсегда сокрушить могущество Карфагена. Его звали Публий Корнелий Сципион (род. около 235 г. до н. э.).

{6}

Он происходил из знатнейшего патрицианского рода. Замечательно, что далекие предки его и по отцу, и по матери были этруски.

{7}

Отец его был тот самый Публий Корнелий Сципион, который первым из римлян встретился с Ганнибалом и потерпел от него поражение, когда тот спустился с Альп. О матери же его, Помпонии, мы знаем лишь, что она была набожна и постоянно обнимала алтари богов, моля за Публия и его младшего брата Люция.

{8}

Больше ни братьев, ни сестер у Сципиона не было.

Нам ничего не известно о детстве Публия. Достоверно лишь, что жили его родители небогато. Дом их стоял близ Форума на Тусской улице за Старыми Лавками. Едва Сципион успел снять детскую тогу — торжественный обряд этот совершается в 16 лет, — как началась Ганнибалова война. Вместе с отцом он участвовал в битве при Тицине. «В то время Публию шел семнадцатый год отроду, и он впервые явился на поле сражения» (

Polyb., X,

3

, 4

). Консул дал ему для охраны отряд конницы. Битва, как мы помним, была несчастлива для римлян. Самому консулу угрожала смертельная опасность. Вот как рассказывал об этом Полибию лучший друг Сципиона Гай Лелий: «Публий во время сражения увидел, что на отца его напали два или три неприятельских всадника; первым решением его было послать свой отряд на помощь отцу; но устрашенные многочисленностью неприятеля воины его некоторое время медлили, и он… один с изумительной отвагой понесся на врагов, окруживших его отца. Тогда должны были броситься в битву и прочие воины; неприятели в ужасе бежали, а чудесно спасенный Публий (имеется в виду консул. —

Т. Б

.) тут же, в присутствии всех, назвал сына своим спасителем» (

Polyb., X,

3

, 4–6

). То были не просто горячие слова благодарности и восхищения. За ними крылось обещание необычайных почестей.

Тот, кто на поле боя спас гражданина, удостаивался самой большой чести, о которой только мог мечтать римлянин. Его увенчивали дубовым венком, высшей наградой воина. Где бы ни появился человек в таком венке, перед ним почтительно вставали знатнейшие сенаторы. Ему предоставлены были первые места на всех зрелищах. Он свободен был от общественных повинностей, и его окружало всеобщее благоговейное уважение (

Хотя в первой же битве Публий показал себя героем, но грустно, очень грустно началось для него знакомство с войной. Сразу же после выздоровления отец его простился с семьей: он спешил и Иберию, чтобы вместе с братом Гнеем охранять проходы в Италию от пунийцев. Больше Публию не суждено было его увидеть. Дальше все шло хуже и хуже. Поражения следовали за поражениями. И вот наконец роковые Канны. Под чьими знаменами сражался Публий после Тицина, неизвестно. По его словам, он лично присутствовал почти при всех самых страшных поражениях римлян (

Жалкие остатки римской армии в беспорядке бежали. На другой день на рассвете Ганнибал объезжал поле сражения. Он был поражен открывшейся картиной: вся огромная равнина, насколько хватало глаз, была завалена трупами. Вперемешку лежали конные и пешие. Порой из груды мертвых тел со стоном приподнимался какой-нибудь раненый, которого привел в себя утренний холод. Враги добивали его. Некоторые были еще живы, но не могли пошевелиться — у них перебиты были голени или бедра и, обнажив шею, они знаками умоляли прикончить их. Другие лежали скорчившись, уткнувшись в землю: они вырыли ногтями в земле ямки и задыхались, зарывшись туда лицом (

МОЛОДОЙ ПОВЕСА

Но что же делал все это время Публий Сципион?

Имя его исчезает со страниц исторических хроник на целых четыре года. Снова встречаем мы его в 212 году до н. э. Он собирается стать эдилом. В то время Публию исполнилось 23 года. Это был блестящий юноша, приковывавший к себе все взоры. И неудивительно. Даже во времена Цицерона, когда размеры города невероятно выросли, сыновья столь знатных родителей жили как бы у всех на виду. Тем более в то время, в этой маленькой общине, которой был тогда Рим. Их видели на Форуме, в Курии, в войсках, во время торжественных религиозных церемоний. А Публий участвовал в одной из самых пышных и красивых. 1 марта, в первый день римского года, двенадцать самых красивых и знатных юношей Рима, «взявши священные щиты, облекшись в короткий пурпурный хитон, с широким медным поясом на бедрах и медным шлемом на голове, звонко ударяя в щит мечом», с песней и пляской обходили город Рим (

Plut. Num., 13

)

[30]

.

{11}

Почему салии, так назывались юноши, пляшут и поют с наступлением весны, на этот счет у римлян существует священное предание.

Во время одного грозного бедствия царь Нума взмолился к богам, воздев руки к небу. И вдруг с небес в его руки упал какой-то странной формы щит, и чудесный голос возвестил, что Рим будет невредим, пока цел божественный щит. Тогда царь по совету нимфы Эгерии и муз сделал одиннадцать медных щитов, совершенно подобных небесному, дабы ни один вор не мог узнать настоящего, и поручил их заботе двенадцати жрецов-салиев (

Plut., ibid

.). Праздник салиев длился весь март месяц

{12}

и состоял из великолепной пляски. Она производила сильное впечатление на окружающих. Лукиан с восхищением говорит о «торжественном и священном танце, который знатнейшие из римлян исполняют в честь воинственного бога Марса» (Περι δρχ.

, 20

). «Вся пляска состоит из прыжков, и главное в ней — движения ног; танцоры выполняют изящные вращения, быстрые и частые повороты, обнаруживая столько же легкости, сколько силы», — сообщает другой грек (

Plut. Num., 13

). Проплясав весь день с восхода до заката, салии с наступлением тьмы пировали. Буйное неистовство пляски этих знатных юношей и их роскошные пиры вошли в Риме в поговорку.

Повторяю, не было ничего удивительного, что такой знатный юноша, как Публий, был известен всему Риму. Кроме того, он жил так, что привлекал всеобщее внимание, возбуждал тысячи толков и слухов, так что одни произносили его имя с восхищением, другие почти что с ненавистью. С тех пор, как Публий и Гней Сципионы, отец и дядя нашего героя, уехали в Иберию, их семьи совершенно осиротели. У них не было ни опекунов, ни покровителей. Это ясно из одного случая. Гней попросил у сената разрешения ненадолго вернуться в Рим, чтобы выдать замуж дочь, так как иначе, лишенная друзей и близких, она останется старой девой. Сенат не позволил этого, но обещал заменить пока девушке отца — выдать ее замуж и дать приданое (

Поэтому и жизнь Публия складывалась не так, как у его сверстников. С восемнадцати лет он чувствовал себя главой семьи и с этого времени до самого конца нежно опекал своего младшего брата Люция и всюду возил его с собой. Сам же Публий был полностью предоставлен самому себе. Его сверстники, по выражению Плавта, шагу боялись ступить без наставника (

ЭДИЛИТЕТ

Публию не было еще двадцати трех лет, когда он задумал стать эдилом. Что заставило его так рано домогаться высших магистратур? Отцы усматривали в этом непомерное, ни с чем не сообразное честолюбие, безумную жажду почестей. Однако вся дальнейшая жизнь Сципиона показала, что они очень ошибались: не нуждался он никогда ни в каких магистратурах, был равнодушен к блеску власти, легко уступал другим самые великолепные свои триумфы, словом, не был мелочно честолюбив. Значит, были какие-то особые обстоятельства, заставившие Публия искать эдилитета. Но какие? Тут нам на помощь приходит Полибий. Вот что он пишет. Старший брат Публия

[34]

домогался должности эдила. Соискателей было много, и вскоре Публию стало ясно, что брату не достичь желаемого. Зато самого его народ любил. Между тем мать их находилась в сильнейшей тревоге, переходила из храма в храм, горячо молясь за успех сына. И тут Публий дважды увидел один и тот же сон: будто он выбран в эдилы вместе с братом и оба они, счастливые, возвращаются с Форума домой. У дверей стоит мать, она обнимает и нежно целует обоих. Он никому ничего не сказал. Только накануне выборов поведал матери свой сон. Ее это очень взволновало и она воскликнула:

— О, если бы мне дожить до такого дня!

— Так давай, мама, я попробую, — быстро сказал Публий.

Мать кивнула, но она не приняла слов сына всерьез. Она решила, что это одна из обычных минутных шуток Сципиона. Вечером она и вовсе забыла о сне сына, но утром, когда она еще спала, он встал, надел ослепительно белую тогу соискателя и отправился на Форум. «Народ встретил Публия с восторгом, как потому, что не ожидал его здесь, так и потому, что благоволил к нему и раньше. Когда же Публий показался на определенном месте и встал рядом с братом, народ выбрал на должность эдила не только Публия, но ради него и брата его, и они оба возвратились домой эдилами. Весть об этом быстро дошла до матери, которая радостно встретила юношей у дверей и горячо поцеловала их» (

Polyb., X, 4–5

).

Этот очаровательный рассказ — образец тех прекрасных мест Полибия, где так ясно чувствуешь дыхание действующих лиц. Так и видишь всю эту картину: и набожную мать, дрожащую за своих детей, и Люция, которого характеризует лишь то, что о нем нечего сказать, и, главное, Публия, скрытного и загадочного, полного волшебных видений, стремительного, веселого и насмешливого настолько, что мать так и не могла понять, шутит он или говорит серьезно. Тем не менее ученые были безжалостны к этой прелестной новелле. Они объявили, что это выдумка с начала до конца. Дело в том, что рассказ содержит несколько важных ошибок. Во-первых, Полибий уверяет, что действие происходило в 217 году до н. э., когда Публию было восемнадцать лет. Между тем Ливий, пользовавшийся официальными списками магистратов, утверждает, что это было пять лет спустя. Во-вторых, Люций был не старшим, а, по всей видимости, младшим братом. Наконец, коллегой Публия был не его брат, а Корнелий Цетег, Люций же стал эдилом много лет спустя (

ОТЪЕЗД В ИБЕРИЮ

Беда пришла с запада, из Иберии. Как помнит читатель, Публий и Гней Сципионы, отец и дядя нашего героя, в самом начале войны были посланы в эту страну, чтобы помешать находившимся там карфагенянам оказывать помощь Ганнибалу. Братья Сципионы до сих пор очень успешно отражали натиск пунийцев. Их храбрость и мягкость с побежденными расположили к ним многие местные племена. Им противостояло три карфагенских вождя, один из них Газдрубал, брат Ганнибала. Весной 213 года до н. э. на полуостров внезапно ворвалась нумидийская конница во главе с отчаянным и неукротимым царевичем Масиниссой. Попал он в Иберию случайно — гнался за своим врагом. Но когда пунийцы предложили ему у них служить, он тут же согласился. В начале следующего года Сципионы, ободренные предыдущими успехами, решили перейти в наступление. До этого они только оборонялись. Так как против них стояло три войска, они решили разделиться: Гней должен был идти против Газдрубала Баркида, Публий — против двух других полководцев. Это их погубило.

Газдрубал, истинный сын Барки и брат Ганнибала, мгновенно оценил ситуацию. Самих римлян было мало, основу войска составляли кельтиберы. С помощью золота он быстро убедил их бросить своих союзников. Римляне пришли в ужас, увидев, что варвары уходят. Ни мольбы, ни угрозы не могли их удержать. Гней понял, что положение его отчаянное. Соединиться с братом он уже не мог. Оставалось одно — отступить и по мере сил уклоняться от битвы. Тогда оставалась надежда, что Публий, разбив врага, подоспеет ему на выручку. И вот Гней отступал, а пунийцы следовали за ним по пятам.

Публий выступил в самом радужном настроении. Он не сомневался в победе. Но не успел он дойти до лагеря врагов, как на него налетел Масинисса с нумидийской конницей. Никогда еще не встречался Сципион с таким настойчивым, дерзким и коварным врагом. Масинисса не оставлял римлян в покое ни на минуту. Стоило им выйти из лагеря за водой, провизией или дровами, и нумидиец набрасывался на них, как какой-то вездесущий дух. Не раз он врывался в самый лагерь — вещь неслыханная! — наводя на римлян черный ужас. Теперь они дрожали и днем и ночью. Сципион совершенно потерял голову. Этим только можно объяснить тот безумный шаг, на который он в конце концов решился. Узнав, что на него движется испанский царек Андобала, Публий ночью тайно от Масиниссы вышел из лагеря, чтобы встретиться с ним и разбить прежде, чем тот успеет соединиться с нумидийцами. Глухой ночью римляне схватились с врагом. Они уже стали одолевать, как вдруг раздался торжествующий вопль — на них летел этот демон Масинисса. Он давно их выследил и все время неслышно шел за ними. Не успели римляне опомниться, как появился третий враг — карфагеняне. Участь Сципионова войска была решена. Полководец, пытавшийся его собрать, был насквозь пронзен копьем и замертво упал с коня. Масинисса и нумидийцы издали крики буйной радости. Римляне обратились в беспорядочное бегство. Спастись удалось лишь немногим. Так было с Публием.

Гней меж тем все отступал, надеясь на брата. Но вот он увидел, как к Газдрубалу присоединились остальные пунийцы. Теперь сомнений не было — Публий мертв. В отчаянии Гней прибег к столь же безумному средству, как и его брат. Ночью римское войско бежало из лагеря. Утром враги обнаружили исчезновение римлян и устремились за ними. Впереди несся неутомимый Масинисса. Он летел по следу, как гончая. Вскоре он настиг беглецов. Гнею ничего не оставалось, как разбить лагерь на первом попавшемся месте. Но земля была тверда, как камень. Нельзя было ни вырыть рва, ни насыпать вала. Смертельный страх подсказал выход. Римляне свалили в кучу тюки, седла, мешки и соорудили некое подобие стены. В первую минуту враги остановились. Они привыкли с почтением относиться к римскому лагерю. Но в следующее мгновение они поняли, что перед ними игрушечная крепость. В один миг они разметали преграду. Часть римлян была тотчас перебита, остальные успели бежать. Сам полководец был убит.

Так в несколько дней погибли оба Сципиона, которые столько лет побеждали в Иберии (

Глава IV. ИБЕРИЯ

ОБСТАНОВКА

Римляне имели все основания считать Иберию страной проклятой, а войну в ней делом безнадежным. Там находилось три пунийских армии: Газдрубала и Магона, сыновей Гамилькара Барки, и Газдрубала, сына Гескона. Военачальники прекрасно знали страну: ведь Баркиды здесь выросли. Они располагали многочисленной армией, привыкшей переносить всевозможные лишения, отлично знавшей местные условия. Им постоянно шла помощь из Карфагена. Великолепная нумидийская конница была у Масиниссы, который и погубил обоих Сципионов. Что могли всему этому противопоставить римляне? Нерон привез 12 тысяч пехоты и тысячу двести конницы, Сципион — 10 тысяч пехотинцев и тысячу всадников. «Больше взять было нельзя, ибо Ганнибал терзал Италию» (

Арр. Lyb., 72

). Разумеется, все понимали, что с такими силами невозможно завоевать Испанию, как обещал Сципион. Даже защитить границы было трудно. Публий очень хорошо понял, что рассчитывать на помощь из Рима ему нечего: он должен был вести войну собственными силами.

Пунийские армии занимали разные области Иберии и в результате держали под контролем всю страну. Объединение любых двух армий грозило немедленной гибелью маленькому войску Публия. Ему надо было лавировать между ними — каждый неверный шаг мог стоить жизни ему и войску. Начиная битву с одним врагом, он должен был все время опасаться, что на помощь подоспеют другие.

Кроме того, у финикийцев в стране были древние связи, им помогали кельтиберы, изменившие Сципионам, и, главное, на их стороне были два местных вождя, братья Андобала и Мандоний, которых Ливий называет признанными владыками всей Иберии (

Liv., XXVII, 17

).

ГАЙ ЛЕЛИЙ

Была у Публия Сципиона одна черта: несмотря на свою молодость, он никому и никогда не поверял свои планы. Все его замыслы всегда бывали окутаны непроницаемой тайной. Порой войско уже выходило в путь, но ни воины, ни даже офицеры не знали, куда они идут и с кем встретятся через несколько минут. И это еще более усугубляло загадочность, которой любил себя окружать Сципион. Был только один-единственный человек в целом мире, от которого у Публия не было тайн, — Гай Лелий. Он был небогат, совершенно не знатен, по-видимому, даже родом не из Рима. Так что во всех отношениях он был не пара патрицию Корнелию. Тем не менее с детских лет до самой смерти их связывала неразрывная дружба. Мы видим их всегда рядом, словно один всего лишь тень другого. Это впечатление еще увеличивается благодаря тому, что во всех дошедших до нас рассказах Гай Лелий ни разу не промолвил ни слова, действительно, как безмолвная тень.

Но впечатление это ложное. Хотя Гай и отличался, по-видимому, скрытностью и молчаливостью — свойствами, которые и подобали тому, кому Публий не страшился открывать все свои тайны, — он отнюдь не похож был на бездушного статиста. Его отличал ясный, проницательный ум — иначе не мог бы он стать лучшим советчиком Сципиона. Этого мало. Через много лет после окончания Ганнибаловой войны приехал в Рим Полибий. Он познакомился с Лелием, и этот скрытный и молчаливый римлянин произвел на него огромное впечатление. Он признается, что Гай перевернул все его представления о Публии, что он почти дословно записывал иногда его рассказы и каждое слово его значило для историка больше, чем целые тома трудов его предшественников. Этим объясняется необыкновенная яркость и живость рассказа Полибия о Сципионе, множество мелких подробностей, рисующих его характер и привычки. За его повествованием все время чувствуется рассказ очевидца и близкого друга. Такое влияние Лелия на Полибия говорит о многом.

Из рассказов Полибия мы узнаем еще одну любопытнейшую черту Гая Лелия. Он не только не старается хоть чуть-чуть выдвинуть себя вперед, но сознательно отступает в тень. Повествуя об удивительных подвигах своего друга, он ни разу даже не попытался намекнуть, что помог ему или подал прекрасный совет, а между тем с ним одним Публий обсуждал свои будущие начинания. Мало того. Он не только не приписывает себе мнимые заслуги, но скрывает истинные. Например, нам известно, что после взятия Нового Карфагена Публий наградил друга золотым венком и сказал, что Гай сделал для взятия города не меньше его самого. От Фронтина мы знаем, что Лелий приготовлял всю операцию поджога лагеря в Африке. Но сам Гай Полибию об этом ничего не рассказал.

Скромный во всем, Гай Лелий в одном единственном пункте считал себя вправе быть гордым: он гордился своей дружбой с Публием, постоянно подчеркивал, что был его лучшим другом и доверенным лицом. Это очень заметно у Полибия. Лелий вошел в историю как символ верного друга. Верность, очевидно, передавалась в его роду по наследству, ибо его сына, тоже Гая Лелия, связывала столь же нежная дружба со Сципионом Эмилианом. Поэтому Цицерон назвал свой диалог о дружбе именем «Лелий». Герой этого произведения Лелий Младший, но Скаллард полагает, что оратор думал и о Лелии Старшем, столь же верном друге. В уста своего героя Цицерон вкладывает следующие слова: «Участь Сципиона была прекрасна, моя — менее счастлива, ибо было бы справедливо… чтобы я раньше его ушел из жизни. Но все-таки воспоминание о нашей дружбе приносит мне такую радость, что я считаю, что прожил счастливо, так как жил в одно время со Сципионом… Поэтому меня радует не столько молва о моей мудрости… тем более что она не верна, — сколько надежда на то, что память о нашей дружбе будет вечна. И это мне тем более по сердцу, что едва ли можно назвать на протяжении всех веков три-четыре пары друзей. И дружба между Сципионом и Лелием, подобная их дружбе, надеюсь, станет известной потомкам» (

ЧУДО У НОВОГО КАРФАГЕНА

После разговора с Лелием у Полибия раскрылись глаза на Сципиона. Дело в том, что Публий не только не посвящал никого в свои планы, но держался столь беспечно, что никому и в голову не могло прийти, что этот легкомысленный юноша о чем-то напряженно думает. Поэтому-то, говорит Полибий, «все историки изображают Публия каким-то баловнем судьбы, предприятия которого удаются большей частью вопреки всем расчетам, случайно» (

Polyb., X,

2

, 5

). Гай же Лелий ввел Полибия в творческую лабораторию мыслей друга. Он объяснил, что Публий был проницателен и осторожен, что он с напряженным вниманием следил за осуществлением задуманного плана, взвешивал каждый шаг и все всегда случалось так, как он хотел (

Polyb., X,

2

, 13 —

3

, 1

).

Так было и зимой 209 года до н. э. в Тарраконе. Существовало словно два Публия. Все видели веселого, доброжелательного молодого человека, который с утра до вечера бродил по городу, охотно останавливался и болтал со встречными и заводил бесчисленные знакомства среди самого разношерстного люда. Больше всего любил он говорить с рыбаками. А Лелий видел другого Публия, человека, который, не зная отдыха, упорно думал об одном и том же, сосредоточив на одном помысле все силы своей души. Наконец, уверяют, что сам Сципион говорил, что в ту зиму посещали его необыкновенно яркие сны. Он видел целые картины: пунийцы бегут из Испании, и чудесные голоса обещают ему победу (

Liv., XXVI, 41

).

К весне план был готов. Открыл его Публий по обычаю только Лелию. Но прежде всего Публий поспешил поднять настроение римских воинов, стоявших в Испании, ибо все они были подавлены страшной гибелью Сципионов и отчаялись в будущем. Он выступил перед войсками. Публий говорил горячо и убедительно. Ничего определенного он не сказал, но речь его дышала самыми радостными надеждами. Римляне решили, что он собирается порознь напасть на каждое пунийское войско и уничтожить их по очереди. Они пришли в самое возбужденное и веселое настроение, ибо «сверх всего прочего он обладал большой способностью сообщать отвагу и воодушевление всем, к кому обращался со словом увещания» (

«На самом деле, — говорил Гай Лелий Полибию, — у Публия и в мыслях не было делать что-либо из того, о чем он говорил перед войсками» (

Шесть дней двигалось войско. Никто не знал, куда они идут. На седьмой день они увидели перед собой отвесные стены Нового Карфагена. В то же время в порт вошел римский флот под командованием Лелия (

ИЗБРАННИК БОГОВ

С самого рождения Публия Сципиона окружал ослепительный ореол легенд. Да, с самого рождения от бога, принявшего облик змея, до смерти, ибо и через 200 лет его могилу стерег, говорят, исполинский дракон. Философы, поэты, историки, солдаты, варвары и простой народ, каждый согласно своему образованию и вере, называют его существом божественной природы, любимцем небожителей, баловнем фортуны, сыном Юпитера, который при жизни во сне и наяву беседовал с богами, а после смерти сам стал одним из бессмертных богов и пребывает теперь в области Млечного Пути, в сверкающих звездных чертогах, овеянный звуками музыки сфер. Уже из последних слов ясно, что не все легенды сложились при жизни героя; многие возникли уже после его смерти. Постараемся насколько возможно в них разобраться.

До нас дошли свидетельства о том, какое сильное и странное впечатление производил этот удивительный человек на окружающих. Один из собеседников Сократа, пытаясь выразить то ощущение, то почти мистическое чувство, которое он испытывал, общаясь с ним, сравнивал его с электрическим скатом. И современники Сципиона пытаются выразить то же чувство.

«Упавшие с неба звезды, если бы они явились людям, не вызвали бы большего обожания у окружающих», — пишет о нем Валерий Максим (

Val. Max., II,

10

, 2

).

«Этот юноша совершенно подобен богам», — восклицает один современник (

Liv., XXVI, 50

).

«Все наделяли его чем-то сверхъестественным», — говорит Полибий (

Polyb., X,

2

, 6

).

В НОВОМ КАРФАГЕНЕ

Сципион взял Новый Карфаген штурмом, и теперь свобода граждан и самая их жизнь находились в его руках. Жители, зная взаимную ненависть римлян и карфагенян, не ждали для себя ничего хорошего. Поэтому, когда римский военачальник собрал их всех на площади, они трепетали от страха. Население состояло из граждан, по происхождению финикийцев, и ремесленников, бывших государственными рабами. Гражданам, их женам и детям Публий объявил полную свободу, посоветовав в благодарность стать друзьями Рима. Свой восторг они выразили на восточный лад — разразились громкими воплями и пали ниц перед юным полководцем. Тогда Сципион обратился к государственным рабам. «Ремесленникам он сказал, что теперь они станут собственностью Рима, но прибавил, что в случае благополучного исхода войны с карфагенянами каждый, кто в своем ремесле докажет любовь к римлянам и усердие, получит свободу. Тут же он приказал им записаться у квестора и назначил им начальников из римлян, по одному на тридцать человек». Самых молодых и сильных он назначил моряками. Им он также обещал свободу по окончании войны. «Таким обращением с военнопленными Публий сумел внушить гражданам доверие и любовь к нему самому и к государству, а ремесленников поощрял к усердию в работе надеждой на освобождение» (

Polyb., X,

17

, 6–16

).

Любовь и доверие жителей Нового Карфагена к Публию через несколько лет подверглись серьезному испытанию. Когда три года спустя Магон, брат Ганнибала, в отсутствие римского военачальника подошел к стенам города и потребовал открыть ему ворота как союзнику и соплеменнику, карфагеняне наотрез отказались. Их восхищение Сципионом дошло до того, что они стали чеканить монету с его изображением.

Теперь Публию предстояло заняться испанскими заложниками. Заложники эти появились в Новом Карфагене недавно. Дело в том, что отношения пунийцев с иберами резко изменились после гибели Сципионов. До этого карфагенские вожди всячески стремились снискать их дружбу. Но, сделавшись бесспорными владыками Иберии, стали вести себя грубо и нагло. «Один из вождей, Газдрубал, сын Гескона, в ослеплении властью унизился до того, что дерзнул требовать большую сумму денег от вернейшего из карфагенских друзей в Иберии, Андобалы, задолго до того потерявшего власть из-за карфагенян и только недавно снова восстановленного в награду за верность им. Когда Андобала, полагаясь на преданность свою карфагенянам, отказал, Газдрубал возбудил против него ложное обвинение и принудил выдать в заложники своих дочерей» (

Эти заложники — жены и дети испанских князьков — были собраны в Новом Карфагене, и случай теперь отдал их в руки Публия Сципиона. Вся эта толпа, человек около трехсот, робко жалась у дверей. «Публий приказал их позвать… Детей он подзывал к себе по одному, ласкал их и просил ничего не опасаться, так как, говорил он, через несколько дней они снова увидят своих родителей. Что касается остальных, то всем им он предлагал успокоиться и написать родным прежде всего о том, что они живы и благополучны, потом, что римляне желают отпустить всех невредимыми по домам, если только их родные вступят в союз с римлянами. С этими словами он наделил их довольно ценными подарками, приличными возрасту и полу каждого: девушкам он раздавал серьги и запястья, а юношам кинжалы и мечи. В числе пленных женщин находилась и супруга Мандония, брата Андобалы, царя илиргетов. Когда она упала к ногам Публия и со слезами просила поступать с ними милостивее, чем поступали карфагеняне, он был растроган этой просьбой и спросил, что им нужно. Просящая была женщина пожилая и на вид знатного происхождения. Она не отвечала ни слова. Тогда Публий позвал людей, на которых возложен был уход за женщинами. Те пришли и заявили, что доставляют женщинам все нужное в изобилии. Просящая снова, как прежде, коснулась колена Публия и повторила те же слова. Недоумение Публия возросло и, решив, что досмотрщики не исполняли своих обязанностей и теперь показали ложно, он просил женщин успокоиться. Для ухода за ними он назначил других людей, которые обязаны были заботиться о том, чтобы женщины ни в чем не терпели недостатка. Тогда просящая после некоторого молчания сказала:

— Неправильно, военачальник, понял ты нашу речь, если думаешь, что просьба наша касается еды.

Глава V. СИЦИЛИЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

В конце 206 года до н. э. Публий Корнелий Сципион вернулся в Рим. Народ встретил его с восторгом и чествовал прямо как бога. Зато сенат принял юного героя с враждебностью, которую пытался скрыть под маской холодной, официальной вежливости.

Все считали, что Публий вернулся с правом на великолепнейший триумф (

Polyb., XI,

33

, 7

). И Сципион, как и подобало будущему триумфатору, созвал сенат в храме Беллоны за чертой города. Там он доложил сенату о своих победах: столько-то городов взято штурмом, столько-то сдались, войска неприятеля разбиты, Испания полностью очищена от карфагенян. Из этого отцы заключили, что Публий добивается триумфа. Но они поспешили отказать ему — под тем предлогом, что он завоевал Испанию, не занимая никакой официальной магистратуры. Хотя закон был на стороне отцов, вряд ли такое решение можно было назвать справедливым. Сенат не думал о законе, посылая в минуту опасности в Испанию двадцатичетырехлетнего юношу. Теперь, когда дело дошло до награды, отцы вспомнили о законе.

Хотя сенаторы считали это объяснение безупречным с формальной точки зрения, они, видимо, очень опасались, что им придется выдержать с молодым победителем жестокую борьбу. Публий мог апеллировать к народу, которому принадлежало окончательное решение по этому вопросу. Триумф был высшей наградой полководца, и римляне не так-то легко от нее отказывались. Они боролись до последнего: бывало, что полководцы обходили квиритов в одежде смирения, а за ними шла вся их родня, которая останавливала каждого встречного и умоляла не отказывать в чести их родичу.

[67]

Один победитель решил въехать в город триумфатором вопреки всем запретам. Тогда народный трибун поклялся, что он, пользуясь своей властью, стащит дерзкого с триумфальной колесницы. Однако этот римлянин так давно мечтал о триумфе, что не в силах был от него отказаться. И он посадил в колесницу рядом с собой свою дочь-весталку. Уважение к непорочной деве помешало трибуну приблизиться к триумфатору, и он смирился (

Cic. Pro Cael., 34; Suet. Tib.,

Вот почему отцы приготовились к борьбе. Однако они очень плохо знали Публия, если полагали, что он способен унизиться до мелочных дрязг и просьб. Он даже словом не обмолвился о триумфе. Хотя ему и не суждено было въехать в город на триумфальной колеснице, его популярность у народа от этого ничуть не уменьшилась. Когда он выставил свою кандидатуру в консулы, его избрали единогласно. Его окружало всеобщее восторженное ликование. Люди отовсюду стекались в Рим, чтобы только взглянуть на него, словно на какое-то чудо света. Его дом с утра до ночи был полон народа. Восхищенные толпы провожали его на Форум и смотрели, как он приносит богам на Капитолии обещанную гекатомбу (

Теперь предстояло решить вопрос о провинции. По римским законам после своего избрания каждый консул получал

ПРЕКРАСНЫЙ ОСТРОВ

Разрешив все вопросы с сенатом, консул Сципион уехал в Сиракузы. «Вы не раз слышали, что Сиракузы — самый большой из греческих городов и самый прекрасный в мире; оно на самом деле так», — пишет Цицерон. Он не устает восхищаться стройной планировкой города, поразительной красотой храмов, чудесными статуями и картинами. Одни только двери знаменитого сицилийского храма привлекали толпы паломников со всего света. «Трудно перечислить, сколько греков писало о их красоте» (

Cic. Verr., IV, 117–124

). Видимо, сицилийские тираны напоминали великолепных и пышных правителей Флоренции и, подобно этим последним, не жалели усилий, чтобы превратить свой город в прекраснейший дворец. Замечательная библиотека и огромный театр были гордостью Сиракуз.

Удивительная красота этого города поражала даже эллинов, привыкших к утонченной прелести, но после Рима с кривыми улочками и жалкими уродливыми домами он производил впечатление какого-то волшебного сна. И жизнь Сиракуз резко отличалась от римской.

На первый взгляд жизнь эта казалась сплошным веселым праздником, где можно было отдохнуть душой после суровых римских будней. Нарядные толпы людей с утра устремлялись на улицы и окружали какого-нибудь философа с длинной бородой, в потертом плаще, который рассказывал о природе богов. Юноши жадно внимали ему, засыпали вопросами, брели за ним по палящему солнцу. Но вот раздавался зов с палестры, и все бежали в гимнасий упражняться, ибо «жадная, благоговейная влюбленность в жизнь»,

[72]

свойственная эллинам, заставляла их горячо восхищаться красотой тела. А по праздникам устраивали великолепные театральные представления. Но за всей этой легкомысленной радостью скрывалась глубочайшая мудрость. Пребывание в течение хотя бы нескольких дней в греческом городе было равносильно обучению в университете. Эллада, даже покоренная, сохранила какое-то волшебное обаяние. Под власть ее чар подпадали великие цари и полководцы, мало того, целые народы и племена.

Вот в такую страну и к таким людям попал внезапно Публий Сципион. Он был поражен, восхищен и полностью отдался вихрю стихии. Многие римляне его времени и последующих веков тоже глубоко восхищались Грецией. Но они не давали чувству увлечь себя и сохраняли вид холодного и презрительного равнодушия. Прекрасно зная греческий, они делали вид, что его не понимают, и упорно объяснялись с эллинами через переводчика. И во всем прочем они не давали грекам заметить, что их настолько интересует греческая культура, чтобы они когда-нибудь тратили время на ее изучение. Цицерон рассказывает о двух знаменитых ораторах — Люции Крассе и Антонии, блиставших в дни его ранней юности. Обычно считалось, что они совершенно чужды эллинской культуре. Цицерон, однако, будучи еще мальчиком, подолгу гостил в доме Красса и заметил, что по-гречески оратор говорит так, будто никогда не знал никакого другого языка, что он принимает у себя ученых греков и подчас охотно обсуждает с ними сложные и отвлеченные философские вопросы. Наведя справки, Цицерон узнал, что и Антоний, будучи в Афинах, вел беседы с учеными мужами и иногда мог блеснуть совершенно неожиданными для него знаниями.

Почему же об обоих ораторах сложилось такое мнение? Цицерон объясняет это так: «Красс не скрывал, что он учился, но старался показать, что учением этим не дорожит и что здравый смысл соотечественников ставит выше учености греков; а Антоний полагал, что у такой публики, как наша, его речь встретит больше доверия, если будут думать, что он вовсе никогда не учился. Таким образом, и тот и другой считали, что впечатление будет сильнее, если делать вид, что первый не ценит греков, а второй их даже не знает» (

ТРУДНОСТИ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Публий пустил в ход весь свой кредит и все свое искусство убеждать. Он брал деньги взаймы у частных лиц, а главное, у италийских общин, заверяя их клятвой, что возместит сторицей после победы. Особенно помогли ему этруски, связанные с ним общностью происхождения. Много помогли ему и сицилийцы. Очень нужен был Сципиону флот. И вот благодаря его усилиям через сорок дней у него были прекрасные корабли — тяжелые боевые суда, оснащенные машинами. У Сципиона было 40 военных и 400 транспортных судов.

Хуже всего дело обстояло с армией. По-видимому, Публию удалось набрать около семи тысяч добровольцев. Кроме того, в его распоряжении были штрафные батальоны, состоявшие из беглецов, спасшихся после Канн. Сицилия была для них местом ссылки. Им запрещено было ступать на территорию Италии, пока там находится Ганнибал. Когда на остров прибыл Марцелл, изгнанники, толпой сбежавшись к нему, упали к его ногам и со слезами молили вернуть им честное имя. Они заклинали его дать им место в строю и испытать в какой-нибудь битве. Они кровью смоют свой позор. Марцелл был глубоко растроган и просил сенат разрешить ему исполнить их просьбы. Но отцы сухо ответили, что римский народ в трусах не нуждается. Марцелл был разгневан и опечален без меры (

Plut. Marcell., 13

).

Этих-то людей сенат передал теперь Сципиону, во-первых, потому, что их было не жалко, во-вторых, желая унизить консула.

[74]

«Но Сципион, — говорит Ливий, — вовсе не относился с презрением к этого рода людям, так как знал, что поражение при Каннах понесено не из-за их трусости» (

Liv., XXIX, 24

). И уж конечно эти люди были преданы ему до гроба.

Было у Сципиона еще триста воинов, которыми он особенно дорожил и хотел использовать в коннице. Аппиан и Ливий называют их добровольцами (

Арр. Lyb., 29; Liv., XXIX, 1

), но скорее прав Плутарх, который пишет, что то были те немногие из испанских солдат, которых ему позволили взять с собой (

Plut. Fab., 25

). Но как ни выделялись они своим искусством, для Сципиона они были бесполезны — у них не было ни коней, ни вооружения. Зато консулу позволили сделать набор среди сицилийских греков.

Публий записал в конницу триста юношей из самых богатых семей. Они должны были явиться на тренировку в полном вооружении и на конях. Эти изнеженные молодые люди не могли совершить увеселительную прогулку на лодке, не натянув над собой пурпурный тент от солнца. Жизнь они привыкли проводить в наслаждении и роскоши. Можно себе представить, в какой ужас привела их перспектива сражаться в суровой Африке. А когда стратег заставил их целый день под палящим солнцем проделывать сложные и утомительные упражнения, они совсем пали духом. Измученные, едва держась в седле, ехали они домой. Вдруг консул остановил коня и резко спросил, отчего это у них такой унылый вид. Может быть, они не хотят сражаться в римской армии? Разумеется, несчастные новобранцы хором ответили, что очень хотят служить в Африке. Однако Сципион нахмурился и сурово напомнил, что такое Африка, что там нет даже городов, поэтому, если кто-то чувствует, что не в состоянии сражаться, пусть лучше скажет прямо, чем потом своим нытьем отравлять жизнь остальным. Все молча переглядывались. Наконец один, осмелев, выступил вперед и, запинаясь, пробормотал, что ему не хотелось бы ехать в Африку.