Ледяные небеса

Бонне Мирко

Мирко Бонне — «современный Джек Лондон», пишущий по-немецки, — выпустил три стихотворных сборника и три романа, получив за них Берлинскую премию в области искусства, а также престижные премии Вольфганга Вейрауха и Эрнеста Вильнера.

Роман «Ледяные небеса» — о легендарной экспедиции ирландца Эрнеста Шеклтона к Южному полюсу. Рассказ ведет семнадцатилетний Мерс Блэкборо, тайком проникший на корабль. Суровая Антарктида влечет его больше, чем объятая Первой мировой войной Европа, но он еще не знает, что проведет во льдах более полутора лет. Книги, пластинки и гонки на собаках по замерзшему океану помогут скоротать долгую полярную ночь, пока корабль стоит в ледовом плену, но и весна не принесет путешественникам избавления. Природа словно мстит тем, кто пытается проникнуть в ее тайны. Лишь мужество и оптимизм Шеклтона, Блэкборо и их товарищей помогут им после невероятных приключений отыскать путь к спасению.

Часть первая

Деревянная рыбка

Резиновые сапоги и шоколад

Она нетерпеливо покачивалась, поскрипывая деревянными ребрами, потом с досадой ударилась о пирс, чтобы люди не спали. Вот так она коротала время.

Ждала, когда наконец-то сможет отчалить.

Ее нетерпение было оправданно. Чего ждать, если можно плыть?

— Начинается, — сказал Бэйквелл.

Но все осталось по-прежнему. Уже многие часы одно и то же — покачивание в темноте. Не важно, сижу я с открытыми глазами или с закрытыми. Кругом темнее, чем ночью в черной палатке.

Эмир, Гвендолин, Дэфидд и Реджин

Я помню, какое выражение лица было у моей матери Гвендолин, когда она прочитала записку, присланную моим братом и шурином из Мертир-Тидвила: «Мама, нас и в самом деле направили в авиатехники. Это — фантастика. Мы вернемся, когда техническое решение установки пулемета за пропеллером будет найдено».

Мама до той поры не знала в точности, что такое самолет.

Для меня проблема установки пулемета за пропеллером означала, что я должен пойти работать, чтобы помочь семье. Через неделю после объявления всеобщей мобилизации я начал работать на верфи, где мой отец уже сорок лет строил корабли. Он мастер по внутренней отделке; благодаря мастерству, с которым мой отец Эмир Блэкборо делает свою работу, он нарасхват в гаванях Уска и Северна, можно даже сказать, что он очень знаменит. Мой вонючий шкаф он за день мог бы превратить в отличную комнату. Правда, она так и осталась бы неуютной и темной, но я уверен, в ней пахло бы так же, как пахнет после летнего дождя во фруктовом саду нашего старого конторщика Симмса.

На ньюпортских доках «Александра Доке» я выполнял разного рода неквалифицированную работу: был на посылках, делал несложный ремонт и малярничал. После окончания смены я подсаживался к морякам, которые, покуривая трубки, сидели у воды и рассказывали о портах, где им довелось побывать. Матросы не обращали на меня никакого внимания. Сидя там на бухтах канатов, с которыми возился с самого утра, я замечал, как постепенно все глубже ухожу в себя. Я уставал, как Чекер, собака, переплывшая Ла-Манш.

Мои глаза слипались, и уши, как мне казалось, тоже. Вполуха я слышал, как они говорили о домах, которые хотели посетить в Нью-Йорке: их американские друзья обещали быть у пирса в Хобокене, когда старая калоша пришвартуется на Манхэттене, чтобы вместе с рундучками доставить их прямо к Таймс-сквер, где эти важные друзья якобы жили. На «пруд с лягушками» матросам было в высшей степени наплевать. Их ни в малейшей степени не интересовало, что для того, чтобы из Ньюпорта попасть в Нью-Йорк, нужно пересечь Атлантику. Тысячи километров бурного океана, который и так сам по себе опасен (к тому же теперь в нем шныряют подводные лодки германского кайзера), не удостоились даже упоминания.

Рекалада, до востребования

У каждой посудины есть свой сигнал, который с другим не спутаешь. Этот я знаю. Так радостно на Рио-де-ла-Плате гудит только один гудок. Примечательно, что он последний. После него будет гудеть только ветер. На границе Рио-де-ла-Платы и Атлантики стоит плавучий маяк Рекалада.

Сигнал означает: «Эй, на «Эндьюрансе», спускайте парня, но осторожно. Следующие должны получить от него столько же, сколько вы».

У Рекалады лоцман покидает корабль. Обычно дальше командует шкипер и только шкипер. На «Эндьюрансе» — не так. Здесь последнее слово — за Шеклтоном.

И тихо… внезапно прекращается пыхтение. Машины остановлены. «Эндьюранс» легко скользит вперед по гладкой спокойной воде. Гремят цепи, брошен якорь.

— Шлюпку на воду!

Эннид и обезьянка

Перед тем как я поднялся в Ньюпорте на борт корабля, мать подарила мне эту светло-голубую штормовку. Я люблю ее. С тех пор я снимаю ее, только чтобы постирать и высушить. В капюшоне тепло шее и ушам даже в моем холодном шкафу, благодаря тому, что мать подшила к куртке вторую подкладку.

Зачем мне грустить об отсутствии писем из дому, если я могу погрузиться в прощальное письмо моих родителей?

Кроме того, у меня есть рыбка, которую подарила мне Эннид Малдун. Талисман всегда при мне — во время вахты в сетке утлегаря, когда «Джон Лондон» шел по спокойному морю, я пришил между покладками моей штормовки карман с пуговицей. Там и прячется маленькая деревянная рыбка с запиской в животе, которую я должен прочесть лишь тогда, когда меня покинет мужество.

Но если бы мне даже захотелось, я не смог бы из-за темноты прочитать, что советует мне мудрая рыбка Эннид, похожая на ощупь через ткань на еловую шишку.

Да я этого совсем и не хотел. Я только однажды собирался прочитать записку: когда мы качались на обломках «Джона Лондона» и я рассказывал Бэйквеллу про Эннид. Нас целую неделю носило по штормовому морю, но тем не менее я не ощущал себя совсем уж отчаявшимся. Поэтому рыбка осталась в кармане. И сейчас я не буду ее вынимать.

Кораблекрушение

Если лечь на бок и подтянуть ноги к животу, то, может быть, я смогу немного поспать. В качестве одеяла можно использовать куртку, висящую на крючке. Из-за усталости, а может, и из-за того, что наступила ночь, я все сильнее мерзну. По всему полу шкафа валяются тряпки, от которых несет нефтью и дегтем. Я складываю их так, чтобы было помягче, и наконец ложусь. Вот если бы можно было вытянуть ноги.

Каждая вахта продолжается четыре часа. Обезьянья вахта с четырех дня до восьми вечера, медвежья вахта — с восьми вечера до полуночи, затем — крысиная вахта до четырех утра, и сразу за ней — собачья. Обезьянья вахта называется так, потому что в это время почти все висят на вантах, как обезьяны. Во время медвежьей вахты на корабле проводится приборка к ночи, а это всегда канитель и суматоха. Крысиная вахта называется крысиной, во-первых, из-за крыс, на которых, если не повезет, натыкаешься по ночам на палубе, а во-вторых, из-за того, что в это время ты сам быстро становишься похожим на крысу, поскольку постоянно настороже и при любом шорохе шарахаешься в угол. Ну а почему вахта собачья? Тут все просто: после всего лишь четырехчасового сна нужно подготовить корабль к светлому времени суток, отправить впередсмотрящего в «воронье гнездо», подготовить утренние вахты и, что самое плохое, разбудить заступающих на утренние вахты так, чтобы не получить чем-нибудь по морде. В конце собачьей вахты обычно спрашиваешь себя: кто больше устал — ты или тот, кого ты будишь. Все устали как собаки. При переходе к собачьей вахте все должны быть обласканы. Но все чувствуют себя избитыми.

Шесть ударов колокола.

Когда «Джон Лондон» выходил из гавани, было точно так же: шесть склянок. Мы покидали Ньюпорт с трехчасовым опозданием, причину которого никто не мог объяснить, а кто и мог — не собирался этого делать. С самого начала все шло так, что настроение постоянно ухудшалось. Начался беспорядок в вахтах, и вскоре часть команды была готова взорваться от злости.

Нет, так я не засну. Где бутылка? Пить хочу.

Часть вторая

Растаявший берег

Гритвикен

Черные горы, белая земля и прозрачная до самого дна вода фьорда, через который мы шли, напоминают мне один старый сон. Был период, несколько лет назад, когда он снился мне каждую ночь, возможно, из-за того, что тогда моя сестра спала со мной в одной кровати.

Я вспоминаю, что дело было глубокой зимой. На старом заводишке по переработке рыбы в Пиллгвенлли произошел несчастный случай, в результате которого заготовщик Алек Гаррард лишился обеих рук. Для ухода за ним из Кардиффа прибыл молодой человек. А поскольку мои родители дружили с семьей несчастного рабочего, они предложили молодому человеку временно пожить в комнате Реджин. И вот однажды днем появился Герман, закутанный в пальто, в теплой шапке и шарфе, с сосульками на бровях и бороде. Он незамеченным пересек сад и прошел в комнату своей будущей жены.

Я не спал с Реджин под одним одеялом с тех пор, как мы оба были детьми и мало думали на эту тему, купались нагишом в Уске около Миниддислвина и ныряли, чтобы наловить раков. Я лежал в темноте, с широко раскрытыми, как у вампира, глазами, ощущая тепло тела Реджин и испытывая страх перед ним. Моя сестра спокойно и равномерно дышала, и я долго задавался вопросом, действительно ли она спит. Я сам чувствовал каждый шаг и каждый шум, который издавал чужой человек, ходивший туда-сюда за стеной, и не мог поверить, что с Реджин дело обстояло по-другому.

Странность сна, который в ту ночь я видел впервые, заключалась в том, что он не просто состоял из картин и звуков, а в том, что эти картинки и звуки казались мне частями некоего единого, похожего на орган механизма, которым я управлял, едва двигая телом. Поэтому я еще помню, как под грохот собственных шагов взбежал вверх по белой каменной винтовой лестнице и там наверху, где не было ничего, кроме глухой стены, проснулся и обнаружил, что изогнулся за спиной Реджин, как винтовая лестница в моем сне.

Герман прожил в комнате Реджин целую неделю, и каждую из шести или семи ночей, пока мы делили с ней мою кровать, мне снился один и тот же сон: я — телесный орган. Сон не имел сюжета как такового. В нем участвовала группа гномов — десяток слепых, абсолютно одинаково выглядевших, одетых в плащи с капюшонами человечков, которых я наблюдал в тот момент, когда они с трудом пробирались друг за другом вдоль реки на фоне снежно-белого, окруженного черными безлесыми горными вершинами ландшафта. И кроме меня и гномов, не было ничего: земля была такой белой, а горы такими черными, что гномы казались надписью, которую невозможно было ни прочитать, ни понять. В реке не было воды. Она попросту представляла собой пустое русло. Я был неразрывно связан с гномами. Они двигались, когда двигался я. Они стояли, когда я не шевелился. Я управлял человечками с помощью то резких, то глухих звуков, тихими, но пронзительными возгласами и перекрывающим все рыком, направляя их, как мне постепенно становилось понятно, в мою сторону. Не могу припомнить, понимал ли я это тогда, но сейчас я уверен, что каждый из гномов был одним из моих членов: один — рукой, другой — ногой, ступней или пальцем.

«Откуда свинья?»

Нам предстоит разделиться. Якобсен настоятельно советовал Сэру войти в зону льдов до начала декабря, и Шеклтон в конце концов с ним согласился. Мы, видимо, пробудем на острове целый месяц, поэтому надо перевести собак с борта на землю. Двенадцать человек во главе с Уайлдом уже занимаются строительством клеток на окраине селения, там собаки будут постоянно находиться под присмотром, а поскольку этих зверюг нужно наконец начать дрессировать, люди, которых Шеклтон назначил проводниками собак, тоже должны перебраться на остров. Один туманный день уходит на сооружение клеток и оград, погрузку и перевозку животных и наведение чистоты в собачьих клетках на палубе. Тем временем норвежцы с быстротой молнии освободили перевезенную из Стрёммена пожарную каланчу и поставили там походные кровати для своих гостей из экспедиции. «Боже, брани короля!»

[6]

— нацарапал кто-то мелом над входом. Сквозь туман доносилось их пение: Бэйквелл рассказывал, что они стоят, широко расставив ноги, привязавшись для страховки ремнями, на огромных тушах китов, которые приволокли на буксире в бухту, и прямыми, длиннющими ножами отрезают куски мяса.

Для нас — шестнадцати полярников, оставшихся на борту, начались более или менее спокойные недели. Сэр и шкипер проводят время в своих каютах за изучением навигационных карт и карт погоды. Ученые и художники уже ранним утром покидают судно и путешествуют по острову, исследуя его. Они измеряют скорость нисходящих ветров и температуру воды в горячих источниках, собирают образцы камней, мхов и лишайников. Марстон зарисовывает морских слонов, пучки травы и глетчеры. Хёрли втаскивает на горы, окружающие бухту, свою камеру, которая двигается у него на спине как огромный трехногий паук. Специалист по мотосаням Орд-Лис, которому за капризный нрав и высокопарность дали прозвище «Тетя Томас», сумел уговорить Шеклтона спустить на сушу трое мотосаней, которые были построены в Уэльсе и все это время простояли без дела. Орд-Лис решил проверить их на снежном поле над Гритвикеном. Когда он начинает на палубе извлекать их из деревянных ящиков, я подхожу к нему. Я не успеваю выговорить ни слова, как Тетя Томас разъясняет мне чудо, представшее моим глазам.

— Самые большие почти пять метров длиной и метр шириной. Двигатели шестьдесят лошадиных сил и авиационный пропеллер, кстати, двигатели Анзани. Это тебе что-нибудь говорит?

— Блерио летает с двигателями Анзани.

— Умненький парнишка. Этот мотор позволяет развивать скорость пятьдесят километров в час и тащить груз весом до тонны. — Он показывает на похожую на ящик надстройку в центре саней. — Сюда выходят выхлопные газы, получается своего рода теплый шкаф, — говорит он. — В случае необходимости внутри можно сушить спальные мешки и одежду.

Прогулка

Когда я выскакиваю на палубу, над Камберлендской бухтой светит солнце. Блестит лед на молчащих уже несколько дней глетчерах, воздух вдалеке колеблется и мерцает, словно от зноя. По воде пробегают маленькие серебристые волны, в которых плавают причудливые обломки льда.

Кругом так тихо, что я слышу, как шумит кровь у меня в голове, и чувствую, что погружаюсь в другой мир, словно при нырянии. Но что это за мир? Я несколько раз громко топаю по настилу палубы, чтобы прогнать ощущение, что я уже в нем. Это безмолвие и покой для меня воплощают всю историю Антарктиды намного лучше, чем микроорганизмы Кларка, историю, где одно столетие одиночества сменялось другим. Над склонами Дьюс-Фелл парит альбатрос, он находится слишком далеко, чтобы можно было услышать его крики. Над верхушками мачт плавучей фабрики по переработке китов, пришвартованной к причалу Якобсена, носится стая крачек, так же отчаянно и безмолвно, как по ночам носятся летучие мыши над Липовым шоссе возле Уска. У фалрепа стоит Фрэнк Хёрли со своей фотокамерой-пауком на спине и знаками призывает меня поторопиться.

— Живее, господин старший стюард!

Две шлюпки уже спущены на воду. В одной сидят викинги, пощипывая свои бороды, в другой ждет Шеклтон. Я спускаюсь вниз по веревочной лестнице. Едва я усаживаюсь перед ним на банку, Сэр безмолвно поднимает палец и указывает им в направлении Гритвикена:

— На юг, хоу!

Юный герой

Корабль, на котором ушел Хёрли, еще не вернулся, но вдали уже слышна его сирена. На причале Уайлд, Крин и Читхэм прощаются и вместе с Холнессом исчезают в темноте. Немного погодя приходит сообщение, что собаки пойманы. Шеклтон отдает распоряжение немедленно поправить могилы.

— Имперская трансантарктическая экспедиция оставляет следы, — язвительно, но без злости говорит Якобсен, а Шеклтон улыбкой дает понять, что готов прекратить обмен ударами. Он, конечно, настаивает на том, чтобы оплатить стоимость обеих свиней, а Якобсен настаивает, чтобы мы забрали их себе. Пошел снег. Почти сразу из белесой темноты выныривают четверо, они несут туши свиней и сразу укладывают их в наш ялик.

Шеклтон произносит слова благодарности. Он целует руку Стине Якобсен. Я тем временем снова становлюсь невидимым.

— Сэр Эрнест, — кричит Якобсен с причала, когда мы уже сидим в лодке, — вы знаете, что сказал — или якобы сказал — Амундсен, когда узнал о смерти Скотта? Он сказал: этим он выиграл!

— Мы будем ждать до пятого декабря, — кричит Шеклтон в сторону причала. — Если почтовый пароход до этого времени не придет, мы отправимся в путь.

Орден Йонаса

Пока гарпунная шлюпка, на которой Хёрли находился вместе с норвежцами, приближалась к судну, ему бросились в глаза необычные очертания «Сэра Джеймся Кларка Росса», на корме которого находился откидной люк. Когда шлюпка проплывала под кормой, приоткрытая стальная крышка показалась ему вратами ада. Со шпигатов плавучей скотобойни в загаженную маслом и жиром воду текла кровь. Хёрли стало так противно, что он даже не подумал сделать фотографию.

Конечно, контакта с судном было не избежать, потому что норвежцы гребли вплотную к борту, и ему пришлось тащить свое оборудование через заваленную полосками жира и кусками мяса разделочную палубу. Вплотную между «Россом» и причалом по левому борту был пришвартован небольшой китобоец «Стар Икс», на который перешел Хёрли и где у лееров его приветствовал главный гарпунер флотилии старшина Аре Ларсен.

Едва Хёрли с фотокамерой поднялся на борт, как длиннобородые матросы, которые привезли его на лодке, отдали швартовы, застучала машина, и «Стар Икс» начал осторожно двигаться между китовых туш, болтавшихся в воде как наполовину сдувшиеся воздушные шары. Скорость китобойца едва превышала двенадцать узлов.

Хёрли раньше плавал в этих водах с Моусоном и знал Карла Ларсена, знаменитого отца старшины, который основал китобойную базу на Южной Георгии и плавал на «Антарктике» с Отто Норденшельдом. Поэтому у них нашлось о чем поговорить после того, как сын Ларсена показал ему судно и отвел к установленной на носу гарпунной пушке, где объяснил ее устройство и рассказал, как она работает.

Скоро Хёрли познакомился с пушкой поближе. Судно миновало Бэрфф-Пойнт и банку Нансена и лавировало, не сбавляя хода, по покрытой первыми льдинами воде. Они выглядели как разбитые на части гигантские плавучие белые каменные плиты. Тут из «вороньего гнезда» раздался крик: