Троглобионт

Борисов Дан

Герои романа-мистерии Дана Борисова «Троглобионт» (Троглобионт – доисторическое пещерное животное), отправившись в короткую и, казалось бы, легкую экспедицию по карельскому озеру на самой границе России и Финляндии, попадают в странную область совмещения миров и времён. Вернуться оттуда удается не всем.

Главные герои романа – молодая американка и русский капитан-пограничник увидели там много необычного, совсем не укладывающегося в привычные представления о мироустройстве и удостоились общения с самим «князем мира сего». Американскому ЦРУ и русскому ФСБ легче считать их сумасшедшими, чем принять произошедшее за реальность.

Вместо предисловия

Троглобионт – пещерное животное (справочно).

За окном играло теплыми красками бабье лето.

Солнце, пробиваясь через остатки утреннего тумана и разноцветные листья кленов, ложилось движущимися туда-сюда зайчиками на широкий подоконник и ламинированный пол. Стекла, через которые светило солнце, были пуленепробиваемыми и с односторонней проницаемостью. Наружные звуки сюда не попадали, а деревья закрывали урбанистический пейзаж центра Москвы.

Кабинет спецтерапии «Лечебного учреждения им. Ф. Э. Дзержинского» кроме солнца, освещался еще и сильными лампами с потолка. Половину кабинета занимал черный стол, под ним жужжал вентиляторами мощный компьютер, а сам стол был почти пуст: монитор, принтер и, такая же по размерам и по цвету как монитор серая коробка, от которой в две стороны шли пучки проводов, в сравнении со столом, эти приборы казались совсем маленькими. На столе еще находился один анахронизм – старинный телефон без диска и без кнопок. С дальней от двери стороны стола, свободно расположившись в большом кресле, плотно прикрученном к полу, полулежал человек в темно-коричневой больничной пижаме и такого же цвета тапочках. Голову его полностью закрывал пластиковый шлем, с расположенным на затылке и потому напоминающим косичку кабелем, соединенным с той самой серой коробкой на столе.

С другой стороны стола на кресле поменьше сидел длинноволосый молодой лаборант в белом халате с клавиатурой на коленях. С интересом глядя на монитор, он щелкал клавишами, но, вдруг, отложив клавиатуру, встал навстречу, вошедшему в кабинет еще одному человеку в белом халате.

Часть первая

1. На ступенях храма

Летом здесь очень жарко. Хорошо хоть цивилизация одарила местных жителей таким безусловным благом как кондиционер, и многими другими техническими благами. Этих благ здесь настолько много, что они просто на грани культа, и создается впечатление, что техника заменяет местным людям Бога. В такую жару, мокрые от пота люди страдают на улицах без технической поддержки… и кажется идеальным только одно – покинуть этот горячий асфальт, уйти подальше от раскаленных, излучающих жару домов и выйти на берег Океана…. Даже если не броситься тут же в воду, то, всё равно, сам вид этого бескрайнего зеленовато-голубого пространства заставляет забыть о пекле.

Когда мы слышим название этого города, непроизвольно воображение рисует бесформенное нагромождение высоченных коробок из стекла и бетона, вырастающих прямо из воды, как сталагмитовые наросты в слишком большой и к тому же очень светлой пещере. Таким он видится с океана, но чаще снимают с берега. Как влекут мух некоторые из сероводородов, влечет фотографов это место на набережной. Этот вид со стороны Бруклина действительно впечатляет, но он уже заигран, замусолен до невозможности. Наверное, во всех великих городах есть такие точки: в Риме это вид на Колизей… в Афинах – на Акрополь, в Москве – вид на кремль с Большого каменного моста, названный в народе трехрублевым (ныне устаревшее). Сейчас уже многие не помнят сладостного вида хрустящей трешки, а ведь совсем недавно эта бумажка была главной советской валютой, главной и неразменной единицей русского менталитета: она заключала в себе бутылку «Московской» и плавленый сырок «Волна».

Однако, мы отвлеклись.

Тогда еще была весна, погода стояла замечательная, никакой жары, но вполне тепло.

Дело происходило в одном из уголков старого Манхеттена (это я так его называю старым, для аборигенов это имеет, видимо, какое-то другое название, но каждый имеет право на свое видение). Это тоже Манхеттен, тоже небоскребы, но небоскребы старые, пониже, построенные где-то в начале двадцатого или в конце девятнадцатого века. Для москвичей эта архитектура ассоциируется с так называемыми сталинскими домами, вроде МИДа или Университета на Воробьевых горах.

2. С корабля на бал

В Москве, хорошая весна – это май, в крайнем случае, конец апреля. Но тогда еще не кончился март. При всем том, что зима была сиротской и почти бесснежной, под конец снегу подвалило, и он таял сейчас вперемежку с грязью, автомаслами и химическими реагентами, добавляемыми в снег московским правительством, в каких-то только ему (правительству) известных целях. Снег с этими реагентами становится липким и скользким киселем, разрушающим шины, обувь, деревья и кустарники. Но не нам судить о высших целях прогресса – правительству виднее.

Егор отпустил такси возле арки, ведущей во двор. С некоторых пор, эти старые «генеральские» дома в районе Сокола стали пользоваться большой популярностью. Новые жильцы, активно улучшая свой быт, загородили все проходы во дворы металлическими решетками и воротами, хорошо хоть не бетонными блоками, как на окраинах.

Егор Градов не был дома года четыре, и для него это было внове. Впрочем, полгода назад он заезжал сюда на полчаса после похорон родителей, но видимо был в таком состоянии, что никаких изменений здесь не заметил.

Выходя из машины, он поскользнулся и выругался, эта скользкая каша под ногами была также непривычна, как ворота под аркой. Он протиснулся в узкую калитку. Может, она и не была такой уж узкой, но ему мешали гитара в камуфляжном футляре и большая сумка через плечо. Выйдя во двор, он остановился, снял свою поклажу и закурил. Зажигалкой подсветил Командирские часы. Второй час ночи.

В советские времена двор был гораздо чище. Машин было мало, таких дорогих иностранных крокодилов и вообще не было. Но двор был как-то добрее, уютней. Или это только кажется? Егор посмотрел на темные окна своей квартиры и физически, где-то под нижними ребрами, ощутил свое одиночество в этом доме, дворе, в этом городе и в этом мире. Подморозило. В совершенно чистом небе слабо, по-городскому, светились звезды. В горах они не такие – ярче и как будто ближе, и видишь их гораздо чаще – ночи темнее. Егор поймал себя на том, что мысленно сказал: «У нас в горах», хотя родился и провел всю жизнь до службы здесь, в этом дворе. Новую волну тоски он погасил глубокой затяжкой и тут же насторожился, не сразу поняв причину.

3. Против всех

В аэропорту «Кеннеди» не смотря на огромное количество самолетов, прибывающих и отбывающих, кажется, никогда не бывает много народу – он как-то рассредоточивается. Когда ваше такси подъезжает к паркингу, какие-то ребята в униформе, размахивая руками, начинают командовать вашим водителем и выпихивают его с площадки так быстро, что можно не успеть забрать чемоданы. Потом попадаешь в неясных размеров помещение, где, видимо, и происходит рассасывание людей по разным терминалам, или как они там называются?

Впрочем, как и в большинстве других аэропортов мира, разница между прилетом и отлетом огромная. Когда прилетаешь в Нью-Йорк, прямо из самолета попадаешь в какие-то мрачные катакомбы, где за ограждением сидят очень бдительные люди, без какой-либо униформы: то ли пограничники, то ли таможенники. Они поставлены там для того, чтобы не пропустить на территорию Соединенных Штатов лишнюю банку соленых огурцов или там – шмат сала, и вообще, оценить, не ошиблись ли в посольстве, выдав вам въездную визу. Могу поделиться личным опытом: в качестве приветствия вместо слов «хай» или «хау дую ду» или, не приведи господь «здрассьте», следует употреблять слово «шалом». От этого волшебного слова лица блюстителей светлеют, в глазах появляется отражение тонкости понимания вопроса, и вас довольно быстро выпускают на волю.

Пройдя этот кордон, вы попадаете на площадь, к паркингу, где парни в униформе быстро-быстро выпроваживают машины…

Наша героиня, та самая «крези» Энн и её друг Дик быстро выгружали вещи из минивэна. Это были какие-то деревянные ящики, коробки и проч.

Была уже середина июля. Алекс выполнил свои обещания довольно быстро. В Москве их ждали – должны были встретить и проводить в Карелию. Подготовка экспедиции заняла около трех месяцев, что объективно можно считать очень оперативным, хотя Энн была другого мнения – ей казалось, что прошла целая вечность, но это не удивительно, с её рапидным темпераментом.

4. На родине предков

Шереметьевский аэропорт оставил не самое лучшее впечатление в жизни Энн Шертли. Но надо понять и таможенников – багаж американской туристки больше чем наполовину состоял из непонятных коробочек с электроникой. Ребята решили, что столкнулись или с изощренной контрабандисткой, или простоватой шпионкой из ЦРУ. На помощь таможеннику, производившему досмотр, пришли двое товарищей, которые чуть позже вызвали начальника, тот по телефону пригласил пограничников, те в свою очередь призвали симпатичного мужчину в штатском из соответствующего учреждения. Так могло дойти и до представителя посольства Соединенных Штатов и вообще Бог знает до чего, однако все неожиданно устроилось. Энн догадалась позвонить встречавшему её в аэропорту представителю туристической фирмы, некоему Игорю Мартьянову (уже знакомому нам), тот появился почти сразу, увел куда-то пограничного начальника, вернувшись, предъявил какие-то бумаги мужчине в штатском, в результате последний тут же откланялся и удалился, вслед за ним рассосались и остальные. Путь в страну предков был свободен.

В то же время, это в целом неприятное событие имело и приятную для Энн сторону – Игорь взял на себя все дальнейшие хлопоты с багажом. Энн, памятуя о происшествии в Нью-Йорке, продолжала беспокоиться до тех пор, пока все вещи не были уложены в машину. Это был новенький микроавтобус европейского производства с большим туристическим салоном. Игорь представился исполнительным директором фирмы, поэтому Энн ожидала увидеть еще и водителя, но за руль сел сам директор. Энн устроилась впереди, пристегнулась ремнем безопасности и приготовилась к новым впечатлениям. Игорь, к удивлению Энн, ремнем пользоваться не стал, хотя сразу по выезду из зоны аэропорта, набрал очень большую скорость.

Приятное солнечное летнее утро не омрачалось обилием машин – дорога здесь была почти пустая. Вдоль дороги, за мелькающими рекламными щитами, уходили назад поля с перелесками, непривычные глазу постройки; но, в целом, пейзаж не очень отличался от американского, если не считать какой-то общей запыленности и плохого качества асфальта. Однако, свернув влево, на основное шоссе, они сразу попали в пробку. Микроавтобус застрял в правом ряду у самой обочины. Стоявший слева большой грузовик обдавал их черным дизельным дымом, водитель грузовика, видно от скуки, периодически нажимал на газ. Справа – легковые машины протискивались по грунтовой обочине, поднимая облака пыли. Окна микроавтобуса были плотно закрыты, работал кондиционер, но автомобильный перегар пробирался через все фильтры и, хотя это было невозможно, Энн казалось, что на зубах скрипит песок.

Игорь не обращал на все это внимания. Он был весел, и все время что-то говорил. Сейчас он ей рассказывал о том, как ему удалось освободить её с таможни:

– Просто анекдот какой-то… Пограничников предупредили о вашем багаже. С пограничниками у нас, вообще, договоренность на самом высшем уровне – нам же в погранзону вас еще доставлять… но это же Россия… они вас не узнали. Перепутали.

5. Сладкий сон

Егор проснулся от дискомфорта. Не то чтобы имелось какое-то неудобство или ему что-то мешало, скорей наоборот – было слишком хорошо: слишком тепло, слишком мягко и до слюнявости уютно. Не мешало даже легкое похмелье, а как бы придавало шарма – изюминка эдакая. Выкарабкиваясь из сна, он постепенно начал осознавать, что лежит под одеялом на спине, на своем диване, что под тем же одеялом находится совершенно голая дама, голова которой с копной рыжих волос покоится у него подмышкой, а её большие упругие груди обнимают его левый бок. И как только он всё осознал и прочувствовал, сразу проснулся и вспомнил всё: эту даму он видел второй раз в жизни. Нет, сегодня уже – третий. Еще он её видел вчера и в прошлую субботу. «Так… утренний синдром – как её зовут? Зовут её Лида… да, Лида… Это же Лида!».

В прошлую субботу он утром уехал с заставы и провел полдня в отряде – ни столько дела, сколько пустой трёп – решил остаться в городе и уже ближе к вечеру зашел поужинать в кафе, рядом с домом, где он снимал маленькую квартирку. За соседним столиком что-то отмечали три девушки, верней две девушки и дама. Молодая дама. Почему-то сразу она ему запала в сознание как дама, не девушка, не женщина, а именно дама – во всей её фигуре и в движениях было что-то непреодолимо женственное, из романов прошлых веков. Из самого близкого по времени, такие дамы могли встречаться, если что у Чехова. По идее, самцы должны были кружиться вокруг неё роем, но этого не наблюдалось. Когда она посмотрела на Егора, он понял, почему этого не происходит – она обдала его таким холодом, такой неприступностью, что не очень настойчивый кавалер сразу бы спасовал. Впрочем, была еще одна причина – возле обычного мужчины в этом городе она смотрелась бы крупновато. Мужчины любят крупных женщин, но, к сожалению, смотрятся рядом с ними смешно. Когда Егор пригласил её танцевать, и они встали рядом, оказалось, что ростом они были одинаковы, правда Лида была на каблуках, но рост Егора – метр девяносто с мелочью.

Егор от волнения заказал еще коньяку, еще и еще раз танцевал с ней, и с третьего танца, уже совершенно откровенно предложил ей свою дружбу. Однако, танцевать-то она танцевала, а всё остальное пропускала мимо ушей. Егору даже не удалось её проводить, потому что за девушками пришла машина и увезла их в неизвестном направлении.

Когда дама вышла из непосредственного поля зрения, Егор почти сразу о ней забыл, во всяком случае, на следующий день и всю неделю он не вспомнил про неё ни разу. И вот, вчера, в этом же кафе, Витя Мишкин обмывал майорскую звездочку. Ордена и звания обмываются довольно шумно. Хороший человек обмываемый или плохой, не имеет значения – это праздник войскового братства, гусарская гулянка. Сдвинутые столы в темном углу кафе, звездочки в бокалах, шум, звон. И вдруг, кто-то кладет руку Егору на плечо, даже не на плечо – там колючий погон, а ниже – почти на грудь. Она. Дама. Лида.

– Белый танец, – и больше ничего не сказав, указала на средину зала.