Дева Баттермира

Брэгг Мелвин

Англичанин Мелвин Брэгг известен у себя на родине не только как сценарист — один из авторов киноверсии прославленного мюзикла «Иисус Христос — суперзвезда» — и ведущий телевизионных передач по искусству. Его перу принадлежит полтора десятка романов, пользующихся неизменным успехом у читателей. Действие «Девы Баттермира» переносит нас в начало XIX века, в Англию времен короля Георга III: Британская империя воюет за океаном со строптивыми американскими колониями, соперничает в Европе с Францией, где набирает силу Наполеон. В это самое время на северо-западе Англии, в краю холмов и озер возникает знаменитая поэтическая «Озерная школа», а особой достопримечательностью этих мест становится прекрасная Мэри Робинсон: о ее прелести и скромности снова и снова пишут поэты «Озерной школы». Отчего же столь трудной оказалась судьба красавицы? Что скрывает от нее ее избранник? Да и кого полюбила прекрасная Мэри: доблестного воина и блестящего аристократа Хоупа или безродного авантюриста Хэтфилда, тайными узами связанного с зловещим Ньютоном?

Часть первая

Репетиция в Песках

Она внимательно наблюдала, как он, чуть прихрамывая и все же сохраняя в поступи грацию хищника, направляется прямиком на запад. И в который раз она задавала себе один и тот же вопрос: глупец он или же настоящий смельчак. Все знали, что Пески — до чрезвычайности опасное место, но этот человек, пренебрегая услугами проводника, в одиночестве бродил по просторам, которые более всего таили в себе угрозу. Он довольно долго интриговал ее своими уединенными прогулками, и на сей раз, желая предупредить его, она решила последовать за ним. Накинув на плечи ярко-розовую ажурную шаль, она вышла из хижины. Ребристая и влажная после недавнего отлива поверхность песков отливала серебром и была тверда, точно штукатурка. Женщина шла быстро, легко, то и дело оглядываясь по сторонам: здесь, в песках, лишь неусыпная осмотрительность могла спасти от неожиданной беды, и она по своему горькому опыту это хорошо знала.

Сразу за фермой она заметила знакомую ей девушку, Сэлли, оставшуюся присматривать за его конем. Почти недвижимая, она стояла словно околдованная видом удаляющегося крепко сложенного джентльмена, который к тому моменту успел далеко отойти от нее по влажному пологому берегу залива. Ее взгляд, полный отчаяния и горечи расставания, непрерывно следовал за ним, точно она провожала в последний путь Спасителя. Но он так ни разу и не оглянулся.

Белое призрачное солнце показалось сквозь гонимые ветром серые облака, отбросив на свинцовую гладь озерных вод зловещее голубоватое отражение. Вот уже несколько часов подряд океанский отлив жадно вбирал в себя воды из устья залива — настало время, когда путешественники, ведомые проводниками, устремлялись на просторы мелководья. Нетерпеливые рыбаки устроили настоящие скачки по Пескам верхом на лошадях и в повозках, сетью собирая богатый улов по отливу; в то время как таким бедняжкам, вроде женщины и девочки, оставалось лишь собирать дары моря вдоль переменчивой кромки прибоя. Еще немного, и величественно обнажающееся дно океана окажется в грубом всевластии человека. Но день за днем каналы, обломки кирпичей, мхи, грязные низины, зыбучие пески и сами изменялись под воздействием чудовищного и непредсказуемого могущества вод.

Он прошел около двух миль и остановился. Из кармана мышиного цвета жакета с высоким стоячим воротником он вытащил бумаги и пристально посмотрел на них. Но, нисколько не торопясь приступать к делу, ради которого проделал такой долгий путь, он внимательно огляделся по сторонам, лишний раз убеждаясь, что остался в полном уединении.

Ему уже не раз доводилось посещать Ланкастерские пески, и все же он по-прежнему не мог привыкнуть к их пространствам. Он видел холм за песчаными грядами и полагал, будто до возвышения около мили, тогда как на самом деле оно находилось раз в пятнадцать дальше. Несколько женщин, низко склонившись, неторопливо двигались по глади песка. Он уже знал, что таким образом они отыскивают съедобных моллюсков, но, прекрасно различая их фигуры на горизонте, он вряд ли мог бы сказать, сколько миль его отделяет от них — две, четыре или шесть.

Красавица

Мэри стоило немалых усилий тайком пробраться к водоему. С раннего детства она знала, что за ней постоянно наблюдают, и лишь компания подружек иногда служила спасением от любопытных взглядов, которые неизменно выделяли ее из толпы и заставляли нервничать. Она изобретала все более хитрые и изощренные способы оградить себя от всеобщего интереса к собственной красоте и хотя бы немного облегчить это бремя, но, несмотря на все ее попытки, ей никогда не удавалось ощутить себя достаточно свободной. Она всегда оказывалась на виду, словно над ней нависло некое проклятье, и ей часто чудилось, будто проклятье это заключалось именно в ее невольной известности.

Даже лучшая подруга Элис взяла в привычку всякий раз приговаривать: «Конечно, ты же у нас Красавица» или «Уж мне бы твою прелесть, так я бы…» Девушке казалось, будто старые узы и добрая дружба притупляют стрелы зависти, однако Мэри чувствовала, что в любой момент их готовы заточить и спустить с тетивы. Поэтому даже с самой давней и близкой подругой она вела себя крайне осторожно.

Работала она в гостинице собственного отца, прислуживая постояльцам, и это представлялось ей настоящей пыткой. Однако никто никогда не слышал от Мэри ни единого слова жалобы, и уж тем более ей бы и на ум не пришло отказываться от своих нехитрых обязанностей. Это весьма затруднило бы жизнь ее родителям и обидело бы их, а на подобное она никогда бы не решилась. Дочернее почтение помогало ей терпеть беспрестанные неудобства, когда на нее откровенно таращились, указывали пальцами, ни на минуту не оставляя в покое. Всегда и всюду ее преследовали постоянные любопытные взгляды, непрерывные пересуды, жадные руки, норовящие обнять ее, — этому не предвиделось конца. Невероятным усилием воли она заставляла себя сдерживать раздражение, не желая доставлять своим мучителям удовольствия. Им и в самом деле незачем было видеть, какую боль они причиняют ей.

И только бродя по вершинам дальних холмов в ненастную погоду, когда поблизости не было ни единой живой души, или прячась в своем укромном убежище, она ощущала себя свободной от унизительной нелепой жизни.

На это местечко, скрытое от посторонних взглядов, она наткнулась случайно вскоре после того, как стала пасти овец. Несколько месяцев она выжидала и наблюдала, не ходит ли туда кто-нибудь другой. Время от времени на холм забредали другие пастухи, дровосеки, нищие, цыгане, детишки частенько вскарабкивались на крутые склоны; но водоем находился слишком высоко и был к тому же совершенно скрыт от глаз. Мэри и сама обнаружила его только потому, что ей пришлось спуститься по каменному карнизу, когда она спасала козленка, застрявшего на выступе скалы. Уже поймав испуганное животное, блеявшее и бившееся в ее руках, она вдруг приметила, что тот самый карниз, на котором она стоит, ведет дальше, окружая скалу. Девушка прошла по нему до следующего выступа и за ним под нависающей скалой увидела водоем.

«Кесвик готов»

Приведи-ка мне хозяина!

Оставив Хоупа в его экипаже, мальчишка со всех ног припустил через двор, что прилегал к гостинице «Голова королевы» в Кесвике. Тридцать миль непрерывной езды по Озерному краю от самого Кендала оказались настоящим испытанием. Полковнику пришлось заночевать в этом городишке, и вечером, спустившись в кухню, он вдосталь наслушался местных историй о духах и старых клячах. В иное время, может статься, такие сплетни и возбудили бы его воображение, однако же в тот день все его мысли были заняты лишь несколькими бокалами портвейна. Ему настоятельно требовалось выпить, затем чтобы усталость после долгого путешествия не свалила его с ног, хотя он и боялся, что похмелья ему не избежать. И тогда спасением мог стать только еще один бокал портвейна. Но и против этого Ньютон тоже его предостерегал.

Джордж Вуд вышел неторопливо, всем своим видом демонстрируя, что он не относит себя к числу тех, кого можно подозвать одним лишь кивком. И все же на лице его было то доброжелательное и даже заискивающее выражение, которое откровенно говорило о том, что этот человек прекрасно осознает, в чем заключаются его обязанности и где выгода. Он был почти лыс, и кожа его, загорелая и обветренная, походила на наждак. Солидная комплекция, выдававшая в нем бывшего борца, и выражение лица, свидетельствовашее об истинно северном характере, вызывали уважение и заставляли весьма почтительно относиться к хозяину гостиницы. Единственное, что портило общее впечатление, так это бельмо на глазу. Мальчишка же — а было ему лет одиннадцать — следовал по пятам за хозяином, изредка выглядывая из-за его спины, до чрезвычайности возбужденный видом сверкающего экипажа и прекрасной четверки лошадей, разгоряченных после долгого бега. Завидев своего нового постояльца, хозяин гостиницы прибавил шагу.

— Позови Дэна, — деловито распорядился он, и сухопарый парнишка снова кинулся через двор, с неистовым рвением повинуясь приказу хозяина.

— Джордж Вуд, — представился он. — Я хозяин гостиницы. К вашим услугам, сэр.

Свадьба в Баттермире

Уже несколько раз за последнюю пару недель, с тех самых пор, как в церкви объявили о помолвке Тома и Элис, Мэри захлестывали самые противоречивые чувства. Но теперь, когда приехал мистер Фентон, она в точности знала, что сумеет пережить любые неприятности. Этот человек, как никто другой, умел ее успокоить, она могла не лукавить с ним и поговорить совершенно откровенно, чего не позволяла себе даже с лучшей подругой. При желании Мэри могла бы и промолчать, и он наверняка понял бы все, едва бросив на нее взгляд. Именно мистер Фентон подарил ей чудесную возможность познакомиться с внешним миром, таким огромным и прекрасным, что лежал за пределами крохотной, затерянной в глуши долины с ее традициями и предрассудками. Не ограничиваясь исполнением прямых обязанностей сельского учителя, мистер Фентон обучал ее рисунку в манере итальянских мастеров, и это был своего рода подарок скромной провинциальной девушке, чье безыскусное очарование кружило ему голову настолько, что временами он оказывал ей знаки внимания, никак не приличествующие скромному сельскому учителю. Душевное смятение, в которое она повергала его, заставило мистера Фентона перебраться в другую школу дальше к северу. И все же он не мог противостоять искушению время от времени наведываться в Баттермир, который он предпочитал всем другим городкам в округе. Еще маленьким мальчиком приехав в это местечко на каникулы, он навсегда влюбился в его красоту. Тем не менее, не в силах лгать самому себе, он прекрасно осознавал, что не одна лишь природа влекла его туда, просто он был не способен слишком долго жить без редких, но таких дорогих ему встреч с Мэри.

Мистер Фентон — младший сын бедного приходского священника, начал преподавать еще будучи студентом и, обладая завидным благоразумием, не рассчитывал на большие доходы от своего нелегкого труда. Уже достигнув среднего возраста, он неожиданно получил весьма крупную сумму от матери одного вполне милого, но глупого мальчика, которого Фентон успешно подготовил к экзаменам в Кембридж. Недолго думая, скромный учитель купил себе ренту. Удача пришла слишком поздно, чтобы заставить его изменить привычную холостяцкую жизнь, но принесла ему уверенность в завтрашнем дне. Служа учителем, он нередко вынужден был подолгу дожидаться платы за работу, порой даже выпрашивать то, что причиталось ему по праву. Весьма щедрые на обещания родители учеников отнюдь не всегда спешили расплатиться за уроки, а если и расплачивались, то без видимой радости. А случалось, что у семьи просто не находилось денег заплатить ему. Получив приличную сумму, мистер Фентон позволил себе небольшую роскошь — лошадь, серебряные часы. К тому же Мэри заметила на нем превосходный коричневый жилет, приличные ботинки для верховой езды и новую фетровую шляпу. Он перестал посещать семьи, где ему отказывались платить — никакой благотворительности. Став достаточно состоятельным человеком, он мог себе позволить тратить по собственному усмотрению не только деньги, но и время.

Мэри взяла под уздцы его лошадь и отвела в конюшню, расположенную позади дома.

Учитель же, ненамного опередив девушку, неторопливо направлялся от гостиницы «Рыбка» к бере гу озера. Дни стояли длинные и светлые, и лето в этом году выдалось на редкость сухое и благоуханное, наводившее скорее на мысли о Средиземноморье, нежели о Северной Англии. Мистер Фентон поднял взгляд, любуясь живописным пространством вод, его взор скользил все дальше и дальше, до самых неприступных скалистых берегов на другой стороне озера, которые создавали ощущение, что долина надежно защищена от опасного и непростого внешнего мира. Все эти холмы оставались девственно нетронутыми, и лишь на вершине двух из них виднелись постройки, возведенные рукой человека. Однако сейчас, в сгущающихся сумерках, они прятались в тени вечернего тумана. Скалы отливали темным багрянцем, и зеркальная поверхность вод отражала их, тогда как все остальное пространство озера было заполнено оранжево-красными, пылающими в предзакатных лучах, облаками, плывущими в темнеющей синеве. И, как не раз случалось прежде, мистер Фентон пожалел, что решил покинуть эти дивные места. Тихая уединенная долина дышала гармонией, и все его существо подсознательно стремилось сюда.

— Послушай-ка. — Он остановился, и Мэри приблизилась, шурша длинной юбкой по высокой траве. — Это ведь оттуда доносится, не так ли?

Пробный камень

Что он мог ответить на письмо Ньютона? Этот человек всегда беспокоил его.

«Сижу здесь, в Ланкастере, ровно курица на остывших яйцах, — писал Ньютон тяжелым, каллиграфическим почерком, и все его письмо, достаточно убедительное и в то же время горькое, было полно нескрываемого сарказма и пессимизма. — Вопрос с собственностью в Кенте по сей день так и не удалось решить, отсюда я заключаю, что либо наши планы потерпели полный крах, либо нас раскусили (теперь, по крайней мере, есть причина слегка остудить даже твой неистребимый оптимизм). От тебя я тоже не получил ни единой строчки. Ты мог воспользоваться предоставленной свободой и навсегда затеряться в туманах Шотландии или же нанять лодку до западного острова

[17]

и скрыться от меня со всем добром — столовым серебром, бельем и прочим. Это мое второе послание послужит предупреждением. Если в самые ближайшие дни я не получу от тебя известий, то обещаю, что автор сего письма без всяких дальнейших предупреждений собственной персоной явится в Кесвик и, если потребуется, силой добьется от своего друга полковника Хоупа встречи. До меня уж и так дошли слухи о том, что сей полковник приехал в эти места некоторое время назад, чтобы выполнить кое-какие дела перед отъездом в другую страну». Затем следовали общепринятые любезности и замысловатая подпись, которую было трудно разобрать.

Приди в голову полковнику идея написать своему компаньону всю правду, как есть, то следующим же дилижансом Ньютон пересек бы Пески и самолично явился бы с визитом к Хоупу. В то время как последний в течение нескольких дней подряд предавался отдыху на рыбалке с Баркеттом. Кроме того, полковник успел посетить Кроствейтскую церковь, слегка приволокнулся за горничной Кристиной, на досуге вечером набросал в дневнике несколько строк о городе, а заодно подытожил не слишком впечатляющие результаты всех своих многочисленных прогулок. Ньютону было бы лучше и вовсе не знать, какая борьба идет в глубинах его души. Новый образ полковника Хоупа не желал втискиваться в отведенные ему узкие рамки, и всякий раз стремление примерить новый характер наталкивалось на неодолимое сопротивление. Он даже был готов смириться и отступить. Однако же этот новый образ привносил в его сознание то умиротворение и покой, какого он уже давно не знал в своей жизни. Это казалось полным безрассудством. Он сам себе напоминал камень, который пустили в полет по глади озера. Он мечтал обрести свободу, сбросить с плеч непомерный груз принуждения и многочисленных обязательств, избавиться от давления и соблазнов, которые преследовали его по пятам. Он и сам бы не сумел объяснить причину, однако подобные помыслы прочно завладели его духом. Всякий раз при одной лишь мысли, что он станет просто человеком, свободным, точно птица, в его душе поднимался безрассудный восторг. И именно эти его переживания сейчас грозили нарушить весь ход их общего дела. Вдребезги разбить стратегию, которую они совместно разработали, дабы выжить в этом жестоком мире. И как бы он ни старался, никак не мог избавиться от дьявола, овладевшего его сознанием. В какой-то мере ему даже нравилось это совершенно никчемное бунтарство…

Это было сродни сумасшествию. Он знал это. Настоящее сумасбродство срывать еще не созревшие плоды, верить, будто сновидения могут воплотиться в реальность; и уж тем более верх легкомыслия — упустить лучший шанс в жизни, даже если это последняя твоя надежда здесь, в Англии.

Часть вторая

«Романтический брак»

По мнению издателя газеты «Морнинг пост», одиннадцатое октября 1802 года было днем, не слишком богатым на события. Чтобы заполнить пространство на страницах, он включил в материал короткую, но живописную зарисовку Сэмюэла Тейлора Колриджа, обосновавшегося в Кесвике. Он пытался было уговорить Колриджа постоянно писать для «Пост», поскольку считал писателя одним из самых выдающихся журналистов тех дней, в то время как остальные почитали его как мыслителя и оратора; никто, увы, так и не оценил по достоинству того, что более всего было дорого самому Колриджу: его поэтических произведений. За неделю до этого в «Морнинг пост» была опубликована его ода «Уныние», которая, как считали многие, оказалась его последним прекрасным произведением. Принимая во внимание будущую суровую позицию Колриджа по отношению к человеку, выдававшему себя за Хоупа, любопытно упомянуть, что ода «Уныние» посвящена супруге самого поэта. Написанию ее предшествовал целый год наркотиков, беспросветных долгов, невыполненных обещаний, болезни и тяжелых семейных скандалов, во время которых, как он позже признавался, ему хотелось убить собственную жену и детей. Его супруга отвергала все его попытки примириться и всячески препятствовала им. Заметка от одиннадцатого октября называлась «Романтический брак».

Ода «Уныние» была опубликована на следующий день после объявления о женитьбе Вордсворта на Мэри Хатчинсон. Мэри была его давней, детской любовью. Ее характер во многом напоминал то, что писал сам Вордсворт о Мэри Робинсон. Предыдущей великой любовью Вордсворта была француженка Анетт Валлон, которую его принудили оставить — после девяти лет верности — с мизерной суммой денег и их незаконнорожденной дочерью. Он навестил ее совсем недавно, в августе того же 1802 года, в Кале.

Колридж пригласил к себе Вордсворта, которого неизменно поддерживали любившие его женщины; они ухаживали за ним, переписывали начисто его стихи и цитировали их наизусть; даже сестра его «возлюбленной» Мэри — Сара Хатчинсон, казалось, обожала Вордсворта. Осенью 1802 года Колридж практически забросил поэзию, посчитав, что Вордсворт занял его место в этой области, и сосредоточился на критике и журналистике. Его ум и прозорливость позволяли ему, даже живя в захолустном Кесвике, посылать в Лондон, который находился за три сотни миль от его дома, удивительно глубокие статьи и комментарии по вопросам текущей политики и злободневных событий. «Романтический брак» был куда менее серьезным по содержанию.

Публикация эта имела большой резонанс.

Ленгдейлская часовня

Обратно они ехали в полном молчании. Это не походило на размолвку. Оба были настолько погружены в собственные безрадостные мысли, что тишину нарушать не хотелось. Лишь изредка они обменивались короткими репликами.

— Ты хоть раз заглядывала в него? — Хоуп указал на несессер, который стоял на сиденье рядом с ним, напротив Мэри. Они сидели наискосок друг от друга, предоставив Мальчишке-мартышке управлять каретой как заблагорассудится. — Пока я пребывал в Шотландии, мне думалось, ты обязательно в него заглянешь хотя бы краем глаза.

— Ни разу не открывала, — заметила Мэри и слабо улыбнулась, правда, в улыбке ее заключалась немалая доля грусти.

— Большинство женщин не только бы открыли его, они бы наверняка воспользовались содержимым.

Он отомкнул несессер, показав ей его содержимое с таким видом, будто все эти безделицы должны были обязательно служить объектом благоговейного восхищения. Мэри еще ни разу в жизни не доводилось видеть вещей, выполненных настолько красиво. Бутылочки с серебряными горлышками; щетки в массивной серебряной узорчатой оправе; пистолеты, изящные, словно они предназначались для женских рук; маленькие коробочки для запонок, пуговиц, булавок; зеркала; секретные кармашки для драгоценностей — все это Хоуп перебирал с таким благоговением, будто прикасался к алтарю или священному сосуду.

«Романтический брак II»

Заголовок «Романтический брак II» появился в газете «Морнинг пост» двадцать второго октября 1802 года. В конце стояло: «Кесвик. 15 октября». Когда Колридж писал ее, он, само собой, даже и не догадывался о существовании письма настоящего Чарльза Хоупа, опубликованного четырнадцатого октября, где он опровергал предыдущую статью и называл человека, выдающего себя за Хоупа, самозванцем. Колридж не знал и о втором письме Чарльза Хоупа от девятнадцатого числа, в котором тот утверждал, что настоящий полковник Хоуп уже полгода как находится в Германии.

Расстояние между Лондоном и Кесвиком примерно триста миль, и почтовой карете требуется несколько дней, чтобы преодолеть его. Из-за этого статьи Колриджа публиковались лишь спустя неделю после написания и отправки. К примеру, арест констебля произошел тринадцатого октября, Колридж написал об этом пятнадцатого, а в газете статья появилась двадцать второго, хотя «Морнинг кроникл» сумела опередить «Пост» и напечатала историю, рассказанную Хардингом, девятнадцатого октября.

Первая статья Колриджа оказалась весьма интересна самой широкой аудитории: светское общество было заинтриговано, любители сантиментов посчитали ее очередной сказкой, любители Озерного края были тронуты, и все поголовно симпатизировали Мэри. Людей состоятельных эта история немало позабавила, а бедняков воодушевила: любовь, считали они, по-прежнему может преодолеть любые препятствия. То, что Чарльз Хоуп был вынужден писать целых два опровергающих письма, свидетельствовало о быстро растущем интересе в городе и за его пределами.

Вторая статья рассказывала историю отъявленного злодея-любовника. Читателю предлагалось распутать клубок таинственных, но бесконечно романтических интриг.

«Это, — начинает Колридж, — всего лишь эпизод романа под названием «жизнь», который, к несчастью, развернулся у подножия наших гор…» Не вдаваясь в подробности, он описывал похождения «лже-Александра Хоупа» с момента его приезда в Кесвик, сообщал, что «он всерьез ухаживал за четырьмя женщинами одновременно: одной из высшего света с приличным состоянием и за тремя простолюдинками». Колридж явно сравнивал своего героя с Дон Жуаном, и это сравнение с самого начала придавало его статье дополнительную остроту.

«Кесвикский самозванец»

Тридцать лет спустя Томас Де Куинси будет вспоминать: «Непомерное негодование охватывало Колрид-жа, стоило ему лишь вспомнить об этих письмах». После того как Мэри обнаружила злосчастные письма, Колридж писал: «Никакие письма не способны раскрыть все низости, которые совершил этот ужасный представитель рода людского, обрушив страдания на голову одного из самых прекрасных созданий, когда-либо рожденных человечеством».

Во второй из двух статей, озаглавленных «Кесвикский самозванец», опубликованной в «Морнинг пост» от 31 декабря 1802 года, он говорит:

Письма

Он отложил прочь перо и задумался на несколько минут, которые, впрочем, растянулись на полчаса. Теперь он жил в маленьком фермерском домишке в городе Аберистуит, — уже не еврей, а шотландский путешественник из Суонси после успешной поездки за границу по коммерческим делам. Он всем в округе заявил, что у него непомерное количество работы с книгами, которую требуется закончить в самом ближайшем будущем, и это оправдание позволяло ему оставаться у себя в комнате столь долго, сколько ему желалось. В течение двух дней ливень, прерывавшийся самое большее на час, помогал ему хранить уединение. В те моменты, когда дождь прекращался, небо все равно покрывали низкие, темные облака или туман. Это давало ему возможность избегать посторонних взглядов. Он отправится дальше через пару дней, а пока внимательно присмотрится к хозяину дома, где он остановился, и запомнит его манеру говорить. Во время следующей своей остановки он станет уэльсцем.

В Ливерпуле он навел самые подробные справки о кораблях, отправляющихся в Америку и на Восток. Он интересовался наличием работы, которую приличная супружеская пара (жена совсем молодая), имеющая опыт содержания гостиницы, могла бы исполнять на борту корабля, — эта работа стала бы оплатой за их путешествие. Ответы были малоутешительными. Женщину на корабле видели исключительно в качестве пассажирки, проститутки или же заключенной. Он также постарался собрать все сведения о ценах на билеты и немедленно перешел к самой жесткой экономии.

Сначала он планировал украдкой пробраться обратно в Баттермир и увезти с собой Мэри, ведь как бы ни были скудны их средства, их хватило бы, чтобы добраться морем в какую-нибудь соседнюю страну. Уж этому-то воспрепятствовать полицейская заметка, составленная с помощью Ньютона, не могла никак. Все основные порты страны, конечно, окажутся под наблюдением, но, несмотря на подробное описание его внешности в сообщении, адресованном ищейкам, соглядатаям и назойливо честным гражданам, он был уверен в том, что замаскировался удачно. А вот Мэри чересчур заметна. Ее необычайную красоту невозможно скрыть.