Магнитные поля

Бретон Андре

Супо Филипп

Зеркало без зеркала

Мы – пленники капель воды, бесконечно простейшие организмы. Бесшумно мы кружим по городам, завораживающие афиши больше не трогают нас. К чему эти великие и хрупкие всплески энтузиазма, высохшие подскоки радости? Мы не ведаем ничего, кроме мёртвых звезд, мы заглядываем в лица людей и вздыхаем от удовольствия. У нас во рту сухо, как в затерянной пустыне; наши глаза блуждают без цели, без надежды. Нам остались только кафе, мы собираемся здесь вместе: пить освежающие зелья, разбавленные алкоголи за столиками, липкими, как тротуары, на которые пали наши вчерашние мёртвые тени.

Временами ветер обнимает нас большими холодными ладонями и привязывает к деревьям, что вырезало солнце. Мы смеёмся стройным хором, распеваем песни, и никто в отдельности уже не знает, как бьётся его сердце. Лихорадка отпускает нас.

Чарующие вокзалы не приютят нас никогда: нам страшно в их длинных коридорах. И чтобы прожить эти пресные минуты, эти века в лохмотьях, мы будем душить себя – сильнее и сильнее. Когда-то мы любили светила на исходе года, тесные равнины: сюда стекались наши взоры, как бурные потоки наших детских лет. Нет больше ничего – лишь отражения в лесах, где новоселье весело справляют абсурдные животные, знакомые растения.

Города, утратившие нашу любовь, мертвы. Посмотрите вокруг: небеса да пустыри; естественно, мы их тоже возненавидим в конце концов. Мы трогаем пальцами нежные звёзды – это жители наших грёз. Нам говорили: там дивные долины, кавалькады, навечно сгинувшие на Далёком Западе, где скучно, как в музее.

Большие птицы, улетая, исчезают без единого крика, исчерченное небо не вторит их призывам. Они проносятся над плодородными озёрами и болотами; их крылья раздвигают сонмы сонных облаков. Нам даже не дозволено присесть: поднимается смех и мы должны громко каяться в своих грехах.

Сезоны

Раннее утро. Мы с дедушкой выходим из залов Дало. Малыш хочет сластей с сюрпризом. Эти кулёчки-рожки за одно су сильно повлияли на всю мою жизнь. Имя трактирщика – Тиран. Как часто я вижу себя в той красивой комнате с мензурками! Мне до сих пор снится хромовая картинка на стене. Мужчина, чья колыбель в долине, достаёт к сорока годам своей чудесной бородой да вершины горы и начинает потихоньку клониться к закату. Сквернословящие нищие. И восхитительные вспышки детского гнева в адрес тех жирных растений, что вылеплены на музыкальных рожках, и цветы лилий, законсервированные в живой воде, когда ты летел вниз.

Я полюбил синие фонтаны, пред которыми так и хочется пасть на колени. В спокойной воде (мутить ночь воды – лениться в этом лучшем из миров) можно разглядеть, как из камней выбиваются частицы золота, зачаровывающие лягушек. Я внимаю рассказам о человеческих жертвоприношениях. Мне слышится что-то напоминающее барабанный бой в сторону «воронки»! Так называется открытый участок воды, состоящий из резких телодвижений крестьянских женщин. По ночам трава жадно заглатывает тьму белесых камешков, она разговаривает громче поющих пещер. Распрямившись во весь рост на больших тёмных качелях, я совершаю мистические движения лавровыми ветками. (Это относится к той поре, когда взрослым ещё нравилось усаживать меня к себе на колени.) Я не засыпал даже при самой скучной истории и находил подходящий смысл своим тогдашним маленьким обманам, прелестным лесным рябинкам. Да! Если бы никогда не кончались эти вечные каникулы в чистом поле и игры, в которых я был заводилой!

Короткие свистки. Как я любил тебя, о предместье, с твоими павильонами печали, удручающими садами. Я любовался топографией твоих участков в маленьких пустынных агентствах. Включая право на рыбную ловлю. Путешествие туда и обратно в третьем классе сопровождалось повторением завтрашнего урока и воспоминаниями о великих синих ловушках прошедшего дня. Я всегда побаивался ярко сияющих вокзалов и более сдержанных залов ожидания, таинственного компостирования билетов. Но вот я прикасаюсь к очаровательной ручке в миг вознесения к благоуханию жимолости. Ужасные венчики маргариток напоминают мне девочек при первом причастии; я спускаюсь, нагруженный ценными книгами, по монументальной лестнице. Из воспоминаний о школе остались только отдельные коллекции тетрадок. Живописные Сцены с какими-нибудь редкостными тряпичниками, Великие Города Мира (я любил Париж). Меня страшат и свежесть приёмных, и мужчина, проверяющий присутствующих и отсутствующих. А до перемены, когда можно поиграть в мячик или салочки, ещё далеко. Я избрал своего первого друга за его манеру читать «Молодую пленницу». Мы жевали вместе мятные пастилки, мягкие, как первые подлости. Двор в полном сборе по категорическому императиву репетитора. Раздув все паруса, на нуле за поведение выплывают парты, а с ними поразительная пыль из форточек, которые потом обязательно закроют. Я делаю всё возможное, чтобы вечером у моих родителей было побольше гостей. Я подолгу восторгаюсь тростью этого господина; это первые новости, которые дошли до меня из Эфиопии. Его племянник вызвался прислать черепах; это, я думаю, самое прекрасное из полученных мною обещаний; я до сих пор жду те самые цветы из Ниццы, ту самую гравюру из календаря. Снова складываются молитвы, я начинаю верить в синие платья, что становятся еще синее у кровати с кружевными покрывалами, произведением моей матери. И рождаются мысли об измерениях, иных, чем безнадежно тоскливые пейзажи родительских бесед. По-моему, я прекрасно воспитан. В более счастливом возрасте меня бы пушкой не заставили войти в спальню для друзей, где по неизвестным причинам мы должны были любоваться последними минутами генерала Ош. Его лицо было, вероятно, полностью закрыто шляпой с перьями, вдобавок, я помню это точно, – дело было к вечеру. А ведь мне довелось даже прожить несколько дней в этом презренном обиталище, где ни один стул не выдерживал апломба. Много позже я обрёл мужество сопротивляться проделкам дверей. Отныне я научился спускаться в подвал один, и это большое достижение, ибо мне не всегда удавалось сохранять равновесие в солончаковых болотах бряцающих ключей. Лишь те, кто привыкли спать под звёздами, знают, в чём тайна ночного отбеливания травы.

Как случилось, что я потерял из виду конец этой аллеи тополей? Прекрасная дама, ступившая на неё, наверное, только что вышла из сказки; потому и звучит так громко её голос в великолепных приливах ветра. До сих пор, прикладывая ухо к руке, как к раковине, я отчётливо слышу её голос; она, наверное, вернётся в июле или августе. Она всегда сидит напротив меня в поездах, которые никогда не тронутся с места; она хочет вернуть эту веточку, что выпала из её рук навзничь на рельсы. Дорога к Жёлтому Дому уводит в самые соблазнительные туманы. Сети из перьев для ловли верёвочных птиц. Знаете, я забросил её однажды прямо на сырую землю, а потом и вовсе позабыл о ней. Рот, горький след и тополь – всё едино. Одна, другая, третья – мы ничего не выигрываем от этих искренних умилений.