Неоднажды в Америке

Букина Светлана

Кто сказал, что родину, как и маму с папой, не выбирают? Едва дождавшись первых порывов свежего ветра из-за «железного занавеса», хорошая девушка Света, как и многие граждане СССР, упаковала чемоданы, взяла мужа под мышку и рванула в сказочную страну своей мечты. Теперь, прожив уже немало лет в США, знаменитая azbukivedi по-прежнему уверена, что сделала правильный выбор. В стране, где люди не огораживают своих домов заборами и не вешают пудовые замки, где на улицах чисто, а люди всегда улыбаются даже незнакомцам, ей легко и уютно. Хотя и Америка, к сожалению, не рай на земле…

Мы смеемся над иностранцами, которые подозревают, что в Москве на Красной площади разгуливают медведи в кокошниках, а русские начинают свой рабочий день стаканом водки, заканчивают – пальбой из автомата Калашникова. Но разве мы сами не находимся во власти стереотипов? А вы когда-нибудь были в Америке?

Сегодня вам предстоит уникальный шанс увидеть жизнь Штатов с изнанки, глазами русской девушки с европейскими корнями.

Две грации: эми и имми

Колбасная эмиграция

Я не особенно-то её люблю, эту колбасу. И сосиски тоже. Можно меня переименовать в «филе миньон эмиграцию»? Ну, или в «лососиную эмиграцию», на худой конец? Хотя нет, я ехала сюда не за лососем, а за креветками. Даёшь креветочную эмиграцию!

Я хочу, чтобы нас перестали, наконец, валить в одну кучу. А то «за колбасой, за колбасой…» Далась вам эта колбаса! Мы все за разным сюда ехали. Кто за трюфелями, кто за спаржей, кто за чёрным хлебом с маслом.

Предлагаю термин «колбасная эмиграция» отныне считать неполиткорректным. Он глубоко оскорбляет всех эмигрантов, равнодушных к колбасе, не говоря уже о вегетарианцах – для них это просто плевок в лицо. Давайте проявим индивидуальный подход.

Я как-то спросила читателей своего блога, за какими продуктами и благами цивилизации они сюда ехали. Высокие идеи просила не предлагать. Прочитав все комментарии, я поделила эмигрантов на следующие группы:

1. Гурманная эмиграция. Фрукты, этнические блюда, морепродукты, хорошие вина, всякая экзотика, даже горчица.

Визит дамы

Какими же старухами казались мне в 15 лет сорокалетние женщины! Усталые, с ранними морщинами, забегавшиеся, задёрганные жизнью, неустроенностью, вечной нехваткой того или этого, духовного или физического, эмоционального или материального. Наши мамы. За редким исключением, положившие на себя; «со следами былой» или уже без оных. Мы такие юные и прекрасные, а тут эти… старые курицы.

Жестоко, но 15 лет – жестокий возраст, чего уж тут оправдываться за прошлые грехи, тем более что грехи исключительно «умственные». Что думалось, то думалось.

Почти все мои знакомые иммигранты помнят момент, когда они решили: «Всё! Уезжаю!» У некоторых процесс принятия решения шёл постепенно и момент эврики не отложился в памяти, а может, и не было его. Но те, у кого он был, запомнили этот поворот в сознании на всю жизнь.

Для меня такой момент наступил в восьмом классе, когда в Москву приехала Циля.

Баловство в Америке I

Мы прилетели в Нью-Йорк 7 декабря 1990 года. Работники ХИАСа были на подхвате. Услышав свою фамилию, новоиспечённые иммигранты один за другим отделялись от толпы и проходили к столикам. Там они что-то писали, отвечали на вопросы, получали какие-то карточки и уходили – кто к родственникам и друзьям прямо в Нью-Йорке, а кто на другие терминалы – лететь в города назначения.

Мы стояли. Толпа потихоньку рассеялась, и мы остались одни. В списках ХИАСа нас не было. В ответ на недоумённые вопросы работники только пожимали плечами и говорили, что мы, наверное, не евреи. Нас не было в списках.

– А что же делать?

– А откуда мы знаем?

Проблему обнаружили довольно быстро. Главой семьи у нас значился отчим моего мужа, по национальности русский. Он, правда, с нами не приехал, а задержался в Москве на несколько месяцев по техническим причинам. В аэропорту в тот день стояли три чистокровных еврея – мой муж, чей родной отец был евреем, свекровь и я. А нам упорно объясняли, что поскольку мы не евреи, ХИАС нас знать не знает. Мы запаниковали: денег с собой долларов 50 от силы да по паре чемоданов на человека; документов нет, и никто нас знать не знает. Одни в чужой стране, после двух суток без сна.

Ноготь

Я тогда ещё не успела привыкнуть к рождественской сказке американских пригородов: мы только две недели как приехали, и после серой Москвы девяностого года Медфорд, маленький зачуханный городок к северу от Бостона, показался Диснейлендом.

То прыгая на одной ноге, то ковыляя, морщась от боли, я поглядывала на светящихся снеговиков, на разноцветные огоньки, гирляндами свисающие с крыш и деревьев, на оленей, тянущих яркие санки с надутыми Дедами Морозами, на подсвеченных волхвов и Мадонн с Иисусами и на редкие меноры в окнах.

Рождественские огни немного отвлекали, спасая моего мужа от уже надоевшего детского вопроса: «Нам ещё долго?» От нас до ближайшей больницы на здоровых-то ногах бодрым шагом идти как минимум полчаса, а на честном слове и на одной ноге по засыпанным снегом дорогам пилить час, наверное.

Проблема глупая, глупее некуда. Ноготь врос. Врастают они у меня с детства – слишком глубоко посажены. И с детства я научилась, аккуратно поддев краешек ногтя, вырезать его из мякоти большого пальца. Потом ещё пару недель можно ходить, затем процедура повторяется. В этот раз что-то пошло не так. То ли щипчики плохо помыла, то ли слишком много резанула, только палец распух до чудовищных размеров, сначала покраснел, потом слегка посинел и болел невыносимо, превращая ходьбу в пытку. Я честно ждала, пока он сам пройдёт. Ждала день, ждала другой. Лучше не становилось. Муж и свекровь забеспокоились и предложили пойти к врачу. К какому врачу? Мы в Америке без году неделя, только что получили карточки медикейда (страховка для бедных), что делать и куда звонить – понятия не имеем. В итоге выяснили две вещи: во-первых, ноги, а особенно ногти, лечит врач podiatrist. Во-вторых, в стране рецессия, дотации на медикейд сократили, и услуги подиатриста наша страховка больше не покрывает.

Как же быть? А в ER, говорят, идите, лучше вечерочком, когда офисы врачей уже закрыты. Боль, скажите, нестерпимая, нужно срочно что-то сделать. Они помогут, вырежут, перевяжут, а медикейд оплатит.

Это было бы смешно…

В девяностом и девяносто первом годах русскоязычных иммигрантов в Бостоне было ещё сравнительно немного, и большинство жили в двух-трёх облюбованных русскими районах. В других городах бывшие соотечественники попадались и того реже. Шансы услышать на улице русскую речь выражались в пренебрежительно малых числах. Быстренько сообразив, что их никто не понимает, люди распоясывались и начинали обсуждать по-русски что попало и кого попало.

Надо честно признаться, что мы не были исключением. Нагло обсуждали людей у них под носом, делились подробностями прошлой личной жизни и толковали обо всех и всяческих физиологических функциях организма. Даже вспоминать стыдно. По счастью, мы не попадались. А если и попадались, то никто виду не подавал.

Первый раз я поняла, что подобные вольности могут быть чреваты последствиями, через несколько месяцев после приезда. Ничего особенного не произошло. Я просто сказала в магазине: «Сейчас возьму сосиски, как только эта тётка в жёлтом отойдёт». «Тётка» повернулась и радостно сообщила, что тоже говорит по-русски. Мне мой урок достался легко, а вот другим повезло меньше.

Где-то через полгода после приезда в страну я ехала в центр на трамвае. Впереди сидела пожилая пара и говорила по-русски, причём говорила много и громко. Мы находились в одном из районов, густо населённых русскоязычной публикой. Там надо быть вдвойне осторожными, но пара свои уроки явно ещё не выучила и перемывала кости какой-то знакомой – с кем она спит, с кем она развелась, от кого у неё дети и прочая полезная информация. Им повезло, что я не знала, о ком они говорят. Я просто мысленно отключилась и стала смотреть в окно.

На следующей остановке в трамвай вошла крупногабаритная дама и остановилась около нас. Я приняла её за американку. Пара передо мной явно совершила ту же ошибку. «Освободи место этой корове», – говорит жена мужу. Муж лениво встаёт. Женщина садится. И на прекрасном русском отвечает: «Корова вас благодарит». Как вы, наверное, уже догадались, наши русскоязычные друзья, красные, как пионерский галстук, вылетели из трамвая на следующей же остановке. Нет, они не извинились. Они до выхода вообще больше ни одного слова не проронили.

Просто жисть заокеанская

Свадьба

I. Благие намерения

По странному стечению обстоятельств моя страна и мой муж решили оформить со мной отношения в один и тот же день. Хватит, говорят, в грехе жить, пора гражданство/брак оформлять. А я что – я не против.

Свадьба пришлась на среду. Вообще-то, за свадьбами этого не водится, но нам очень хотелось совместить официальное празднование с неофициальным. Дело в том, что начало совместной жизни мы отсчитываем от того дня, когда я, собрав манатки, перебралась к будущему супругу в его крошечную однокомнатку, где мы стали счастливо жить да поживать, деля хату с тараканами. И хотелось нам праздновать именно этот день, а то, как говорит один приятель, сначала отмечаешь юбилей, потом отмечаешь ебелей, a водки на всех не напасёшься. Раз «ебелей» пришёлся на среду, мы и юбилей засунем туда же, радостно решили мы. Договорились с раввином совохупить (хупа – еврейская свадьба, если кто не знает) нас в его же кабинете, по дешёвке, в полдень. И пригласили семью и близких родственников. А кто ж ещё приедет в среду?

За две недели до окончания греховной жизни приходит пакет из иммиграционной службы. Приходи, говорят, в среду в 10 утра гражданство получать, а то живём вместе уже семь лет, неудобно как-то. Муж (тогда ещё будущий) предложил не беспокоиться. Он гражданство за несколько месяцев до этого получал, и заняло это буквально пару часов. Заберут, говорит, грин-карту, выдадут сертификат о натурализации, задерёшь клятвенно правую лапу – и иди домой. Но мы на всякий случай момент торжественного совохупления на три часа дня перенесли. В предбрачной суматохе умудрились не обратить внимание на то, что гражданство мне должны были дать в Флит-центре – огромном стадионе, где играют бостонские хоккеисты и баскетболисты, тогда как муж получал гражданство в маленьком правительственном здании, в каком-то актовом зале.

II. Гражданство

Итак, я еду получать гражданство. Для начала попадаю в непролазную, мёртвую пробку. До Бостона километров 30 (20 миль), даже меньше. Я ехала два часа. Ползла. Обматерила бостонский Биг диг (год на дворе 1997-й, весь город перекопан), всех водителей и их матерей, чёртову иммиграционную службу, два года тянувшую резину с моим гражданством, штат Массачусетс и ещё много кого и чего. Приехала в 11 и решила, что гражданства мне не видать как собственных ушей. На гараже Флит-центра вывешен знак «Мест нет. Гараж заполнен». Вокруг никого. Запарковаться в этом районе Бостона в будний день практически невозможно. А я уже на час опаздываю.

Объехав все соседние районы, чуть не схватив удар на нервной почве и окончательно испугавшись, что мне как злостно опоздавшей не только гражданство не дадут, но и какую-нибудь бюрократическую бяку устроят, минут через пятнадцать я чудом нашла место на тихой улочке. Вокруг жилые дома. Никаких знаков, запрещающих мне парковаться, вроде нет, да и чёрт бы с ним, в конце концов. Влепят штраф – переживу. Как заяц выскакиваю из машины и бегу к Флит-центру.

Захожу. Ничего не понимаю. Вокруг тьма народа всех цветов, говорят на десятках языков, дефилируют по коридору, не спеша проходят в зал. Бегу в зал. Спортивная арена медленно наполняется народом. Ничего ещё не началось, опоздания моего никто не заметил. Это при том, что на часах 11:30, а звали к десяти. Нам объясняют процедуру: по секциям будем спускаться вниз, по очереди сдавать грин-карты клеркам, сидящим на арене, получать сертификаты и возвращаться на места. Когда все свои сертификаты получат, будет перерыв, а потом церемония с речами конгрессменов, торжественной клятвой и т. п. Смотрю на арену: там четыре или пять клерков, которые никуда не спешат. Флит-центр забит до отказа. Спрашиваю у какого-то служаки, сколько это всё займёт. Да весь день, вестимо. Объясняю ему, что у меня сегодня свадьба. На что мне вежливо говорят, что в среду свадьб не бывает, расскажите вашей бабушке и что американское гражданство получают раз в жизни. Надо радоваться и гордиться, а не придумывать тут чёрт знает что.

Бегу искать телефон. Пока до нашей секции очередь не дошла (ещё пару часов ждать, я так понимаю), можно выходить из зала. Нахожу телефоны. К ним километровая очередь. И только стоя в очереди, я окончательно осознаю, что здесь происходит. Иммиграционные службы города Бостона пошли на рекорд. Во-первых, из-за новых иммиграционных законов куча народа, жившего в стране годами и в ус не дувшего, внезапно поспешила подать на гражданство. Во-вторых, 1 апреля 1997 года в Бостоне был рекордный снежный шторм, и около тысячи человек, которые должны были в тот день получить гражданство, не смогли попасть в город. Их присягу пришлось перенести на сентябрь. Короче, 17 сентября 1997 года в Флит-центре находилось почти пять тысяч человек. И всем этим людям как-то забыли сообщить, что ими будут бить рекорды. У многих кто-то из родственников и знакомых гражданство уже получил и рассказал, что займёт это пару часов; на пару часов большинство и рассчитывали.

В очереди царит паника. Люди истерически звонят всем, кому могут дозвониться, пытаются найти бэбиситтеров на непредусмотренный остаток дня, объясняют, что придут не в час, а неизвестно когда, а бабушке нужно вколоть инсулин, переназначают важные встречи. Кто-то что-то исступлённо твердит на непонятном языке… В туалете плачет беременная женщина: в Центре продают только хот-доги, претцелы и подобную дребедень, есть она это не может, её тошнит, а еды с собой не взяла, думала, что пару часов…

III. Приключения с машиной

Заглядываю в машину, проверить, всё ли на месте. И вдруг вижу: под сиденьем что-то блестит. Присматриваюсь – ключи! Впопыхах я уронила их на пол, а машину, естественно, заперла. Ура, ключи нашлись!

Что делать? (Про «кто виноват» скромно умолчим.) Иду искать признаки жизни и телефон. Через пять минут ходьбы нахожу крошечный магазинчик, кажется, книжный, и прошу разрешить воспользоваться их телефоном. Объясняю про свадьбу, про гражданство, про запертую машину… Мне, чувствуется, не верят, но решив, что раз уж я такую историю наплела, то позвонить куда-то действительно нужно, милостиво пододвигают телефон. Звоню в ААА, объясняю всё сначала и прошу приехать поскорее, отпереть машину: свадьба у меня. А мне в ответ уже знакомое: не бывает свадьб в среду, не придумывайте лишь бы что, только б влезть без очереди, приедем в течение двух часов, у нас полно таких.

Бреду обратно к машине, думая, что через два часа можно уже точно никуда не торопиться. Пока жду, пытаюсь чем-нибудь подручным всковырнуть замок. Ага, сейчас. Машина хорошая, японская, сработана на славу, не подцепишься. Неожиданно из соседнего подъезда выходит мужик с железной вешалкой и предлагает помочь «такой симпатичной девушке». На всякий случай сообщаю ему, что у «симпатичной девушки» сегодня свадьба. Дядя слегка вянет (спасибо, что хоть не упоминает про день недели), но уходить ему уже неудобно, и мы начинаем вместе ковырять машину вешалкой. Подозреваю, что изредка проходящим и проезжающим картина кажется забавной, если не подозрительной: средних лет мужчина в домашнем прикиде и молодая девушка в парадном кремовом костюме изо всех сил пытаются вскрыть стоящую на обочине машину. В полицию никто, по счастью, не позвонил. Видно, не очень мы вписывались в образ взломщиков. А могли бы и позвонить.

Мы уже расковыряли всю резину, огибающую стекло, а замок – ни в какую. Дядя неуверенно промямлил, что ему пора домой, и щедро предложил оставить мне вешалку. Он уже почти ушёл, но тут с нами поравнялись двое молодых парней весьма подозрительного вида. Была б я там одна, ни за что бы их окликнуть не решилась, очень уж парниши напоминали ребят, сбежавших из мест не столь отдалённых, но в присутствии мужчины с вешалкой набралась смелости и вежливо поинтересовалась, не помогут ли мне открыть машину. То, что произошло дальше, надо было видеть.

Я подобное лицезрела только в кино. Ребята остановились, переглянулись, кивнули. Один из них взял у меня из рук вешалку и буквально за секунду – я даже понять ничего не успела – открыл машину, после чего спокойно отдал мне вешалку. Парнишки, буркнув «u’re welcome» на моё прочувствованное «thank you so much», так же спокойно удалились. С некоторым усилием оторвав челюсть от земли, мужчина забрал свою вешалку и, пожелав мне весёлой свадьбы (ха!), ушёл домой.

IV. Я срок мотал…

Услышав такое, я вмиг забываю о свадьбе, гражданстве, машине и лихорадочно пытаюсь выбить из автоответчика остаток сообщения. Безуспешно: плёнка кончилась. Боже мой, где он сидит, что случилось, может, его выкупить надо? Непонятно, куда звонить и что делать. Звоню в полицейский участок. Не было, говорят, никаких тут происшествий, позвоните в полицию других городов. У нас вокруг таких маленьких городков – вагон и маленькая тележка, в каждом свой отдел полиции, и никакой общей базы данных. Как же, спрашиваю, полицейские в телевизионных шоу сразу находят, в каком городе сидит тот, кто им нужен? «А вы шоу больше смотрите по телевизору, говорят мне, – мэээм». С детства люблю, когда меня «мэм» называют. А ещё «мэдам». Сразу становится тепло на душе. Обзваниваю штук пять окрестных отделов полиции – ничего.

И вдруг поворачивается замок и входит муж. В беговых шортах и в майке, небритый и какой-то потрёпанный.

– Всё, я уже дома. Сейчас переоденусь, побреюсь и пошли жениться, а то поздно уже.

– Пардон (расцеловав и обняв), ты мне не хочешь рассказать, что произошло?

– По дороге расскажу, надо ехать, а то опоздаем.

V. Happy end или что-то вроде

Я не знаю, какие законы там, где вы живёте, а в Массачусетсе женятся так: приходишь в Сити-холл, заполняешь какие-то формы, приносишь бумажку, что у тебя нет сифилиса (именно сифилиса, и только сифилиса; не спрашивайте почему), и тебе выдают брачный сертификат. Только он ничего не значит. Надо принести этот сертификат на церемонию, и тот, кто церемонию проводит (священник, раввин, судья – неважно, был бы официально признан штатом как человек, имеющий право заключать браки), должен после бракосочетания этот сертификат подписать. Заверить, что церемония-таки имела место быть. Потом надо это бумажку обратно в Сити-холл тащить, но это уже в данном контексте не важно.

Короче, приезжаем мы на собственную свадьбу, время уже вечернее. Настроение после услышанного и пережитого настороженно-нервное. Подъезжают родственники, которых мы перед выходом успели обзвонить. Мы им тоже всё рассказываем, и им тоже нехорошо становится. Раввин, к счастью, домой ещё не ушёл и готов нас совохупить. Где, спрашивает, сертификат ваш? Нужно ли вам объяснять, что в нервотрёпке и спешке мы сертификат дома забыли?

Дальше было весело. До дома – минут пятнадцать. Борька говорит: «Я смотаю быстренько, полчаса туда-обратно». Раввин, золотой мужик, соглашается ещё подождать. А мы вдруг все испугались. Как-то события того дня на нас нехорошо подействовали. Я – против. Я боюсь, чтобы он куда-то ехал. Мама тоже. В рядах паника: ничего хорошего в этот день произойти просто не может, врежется в кого-то как пить дать. Раввин смотрит на нас как на умалишённых. И тут я ему всё рассказываю. Про гражданство, про машину, про чёрного, про тюрьму…

– Понимаете, мы и жениться после всего этого боимся. Какие-то знаки нехорошие.

– Да нет, наоборот. Это знак, что всё плохое остаётся

до

свадьбы, а потом будет только хорошее. У вас будет долгий счастливый брак, вот увидите.

Школа бальных танцев, вам говорят

Давным-давно, когда работа уже была, а детей ещё не было, задумались мы над серьёзной проблемой, издавна мучавшей человечество: на что потратить лишнее время и деньги? Не то чтобы их было слишком много, не поймите меня неправильно, но сколько-то образовалось, а состояние избытка чего бы то ни было являлось для нас после долгого периода ночных зубрёжек, соседства с тараканами и подсчёта каждого цента чем-то совершенно новым. Что делать бедным молодым яппи, я вас спрашиваю? Тем, кто уже пустил скупую слезу сочувствия, скажу сразу: не волнуйтесь, проблема была временной и после появления детей быстро решилась. Но тогда мы искренне не знали, как быть, и проводили бессонные ночи, пытаясь найти выход из создавшейся трагической ситуации.

Скоро сказка сказывается, да… и дело, в общем-то, не задержалось. Тратить научиться куда легче, чем экономить, и мы быстро наверстали упущенное, начав с бальных танцев.

А что? Кто-то покупает «Ягуар», кто-то играет в гольф, кто-то заводит кошку или собаку или то и другое и попугая в придачу, а мы решили обучаться изящному искусству неизящного вихляния сами-знаете-чем. Точнее, я решила, а муж у меня добрый и жену любит. Мне на глаза попалось объявление: в пяти минутах езды от дома открылась новая студия бальных танцев, предлагавшая шесть групповых уроков за сносную цену. Окрылённые надеждой, мы прихватили свои лишние деньги и отправились туда учиться ча-ча-чать и пасодоблить, не говоря уже о мамбовании и свинговании (но не том, о котором вы подумали).

Первое, что мы увидели в студии, была её владелица. Размера… ээээ… как бы это так сказать, чтобы никого не обидеть? Очень большого. Речь не идёт о 15 лишних килограммах и паре роликов жира тут и там, не подумайте. Речь идёт о женщине, раза в два превышавшей меня по объёму, а я не дюймовочка, я в меру упитанная девушка в самом расцвете сил. В ней было килограммов сто десять – сто двадцать. Мы, грешным делом, сначала решили, нет – понадеялись, что она лишь владеет студией, а танцам нас будет учить кто-нибудь другой, но не тут-то было. Дама (назовём её Нэнси) и оказалась главной учительницей танцев. Двое учителей-мужчин занимались с более продвинутыми учениками, у которых, судя по всему, было ещё больше лишнего времени и денег, чем у нас. А чайников, желающих по дешёвке подучить несколько танцев в компании таких же моторных идиотов, обучала сама владелица.

Нэнси начала первое занятие с рассказа о себе. Она давно хотела открыть свой бизнес, но всё не знала, какой. А тут подвернулся «Артур Мюррей» (это сеть танцевальных студий такая, franchises), и она решила совместить свою давнюю любовь к танцам с зарабатыванием денег. А заодно она косметику «Avon» продаёт, если кому надо. Танцам ей перед открытием студии пришлось подучиться, так как формально образования в этой области у неё не было, а владельцы требования какие-то, понимаешь ли, предъявляли, как будто одной любви к танцам недостаточно. И она позанималась, и её, верите ли, очень хвалили, только учительница балета всё время говорила: «Нэнси, балет – это не твоё». Представив себе Нэнси у балетного станка, я чуть не поперхнулась. Танец маленьких бегемотиков. Или больших. Её бы в пачку обрядить… нда. Не будем злыми. Ну танцевать она хочет, и слава богу.

Химия

Он высокий, стройный, симпатичный, умный, к тому же обладает великолепным чувством юмора. Я… тоже ничего. Он консультант, работает у нас временно; мы тут проект огромный осуществляем… впрочем, это не интересно. Мы кокетничаем и строим друг другу глазки. У нас, говорят, «химия», играем в молекулярный волейбол: пара феромонов туда, пара феромонов сюда, случайно задели друг друга руками, совсем уж случайно столкнулись под столом ногами, рискованно пошутили тут, послали друг другу двусмысленные э-мэйлы там… И не краснеем. Чего краснеть-то: невинный флирт на работе. Дальше дело не пойдёт: детные мы, семейные и высокоморальные.

Но весна, но феромоны. Он пишет мне записочки на собраниях, я давлюсь от смеха, а надо сдерживаться, всё начальство тут сидит, CIO да CFO всякие, а я хихикаю. Как ему не стыдно! Толкаю под столом ногой: прекрати. Наши смеющиеся глаза встречаются, и попытки сделать серьёзное лицо обречены на провал. Губы растягиваются от уха до уха. Я знаю, это химия, маленькие молекулы в воздухе тянут-тянут уголки моих губ, собирают мелкие морщинки смеха вокруг глаз.

Проект длинный, занудный, работы много, собраний ещё больше, заседаем-воду-льём, начальники переругались, китаец спит на ходу, ему на пенсию пора, совсем новые концепции уже не схватывает, турчанка новенькая, ещё не догоняет, и всю работу делаем мы с Дином. Зато нам весело, мы понимаем друг друга с полуслова, свили вокруг себя химический кокон; не подходи, тут наши феромоны летают, вам тут делать нечего. И снова столкнулись коленками под столом. Я не жалуюсь: мне нравится этот проект.

Тем временем начальники в консультационной конторе решили, что Дину будет лучше в другом месте, он там нужнее, он им больше подходит. А сюда пришлют Ховарда, который нашу систему знает не хуже Дина. Не хуже, а лучше. Ховард – эксперт, гуру, всезнайка, он бы сам всё это мог написать без нашей помощи, дай только волю. «Тебе повезло, – говорят мне. – Он теперь больше работы на себя возьмёт, отдыхай, расслабляйся».

Последняя неделя Дина. Реакция нейтрализации – то он щёлочь на мою кислоту подбросит, то я на его. Тушим друг друга, запаковываем молекулы, прибираем к рукам феромоны. Отодвигаемся подальше, а то заденешь ногу или руку ещё… Он уходит, пожимает всем руки, чуть дольше задерживает мою. Глаза не смеются. Я напоминаю сама себе сдутый шарик.

Quid pro quo vadis

Вот он и наступил, долгожданный Reunion. Встреча выпускников. У меня лично десятая, но пригласили всех, кто закончил наш маленький женский колледж n-е количество лет назад, где n заканчивается на пять или на ноль. Только плати.

Первыми идут «божьи одуванчики» – выпускники конца тридцатых – начала пятидесятых, ветераны Троянских и Крымских войн, дай им бог здоровья, выжившим без пенициллина. У «одуванчиков» самый большой комплимент – это если тебя узнали.

– О, это ты, Мэри? Я так и подумала, что на Мэри похожа!

У Мэри на лице экстаз: черты ещё различимы, жить можно. Вопросы если и задают, то только про здоровье и жив ли муж, остальное уже неважно.

Следом ступают «активистки» – выпускницы конца пятидесятых – начала семидесятых. Длинные седые патлы, мятые льняные штаны, не тронутые кремами морщины. Как только экономика идёт вниз и наш маленький женский колледж начинает испытывать материальные трудности, кто-то подаёт свеженькую идейку: а не начать ли принимать… этих, ну этих, даже упоминать не хочется, ну, которые с Y-хромосомой? Тут сбегаются «активистки» и скандируют, стуча по кастрюлям, что ежели какой-нибудь обладатель яиц переступит порог нашего маленького женского колледжа, то они денег больше не дадут никогда ни на что и другим закажут, а если это не подействует, сожгут себя заживо пред вратами главного здания кампуса. Нет зла худшего, чем мужчина в классе: он глотку нашу коллективную затыкает, привносит в наши чистые ряды мысли о грязном сексе и плохо действует на пищеварение феминисток. «Активистки» здороваются деловито и сразу начинают упоённо ругать Буша.

Инфляция дружбы

Редкая дружба долетит до середины жизни.

Трудно на середине жизни найти настоящих, близких друзей.

Поэтому кризис дружбы у нас сейчас. Или кризис общения. Часто и того, и другого. Не у всех, и слава богу, но у многих.

Ах, как легко было дружить в юности! Само «дружилось» по большей части. В институте у всех были свои компании. Учились вместе, виделись каждый день. Часто шли к кому-нибудь домой и там гурьбой ели и пили, пели и плясали, болтали и зубрили, травили анекдоты и любили… Некоторые вообще в общаге жили и маячили друг у друга перед глазами практически круглосуточно. Нам тогда так немного надо было: некая общность интересов, отсутствие откровенной подлости или предательства со стороны другого и возможная, хоть и необязательная, близость социальных кругов.

Некоторые из нас в силу взаимодополняемости характеров сходились ещё ближе. В каждой большой «рыхлой» студенческой компании были ячейки своих в доску, от двух до четырёх человек. С ребятами из своей ячейки мы делились почти всем и готовы были идти с ними на край света. «Дружба» и «общение» были синонимами – мы дружили с теми, с кем общались. И наоборот. Вот так просто.