Легенда о смерти Александра I

Бунин П.

Время бессильно уничтожить плод народной фантазии об императоре Александре I. Уединенный образ жизни последних лет царствования, его внезапная кончина вдали от императорского двора, нелепое, более чем несвоевременное погребение тела — все это породило упорные слухи и домыслы его подданных об отречении Александра I от престола и тайной его жизни в глухой сибирской стороне. Об этом — сюжет-легенда предлагаемой книги.

Адаптированное воспроизведение изданий из серии «Историческая библиотека», выпущенной книгоиздательством «ДѣЛО» для массового читателя.

АЛЕКСАНДР I И СТАРЕЦ ФЕДОР КУЗЬМИН

Могущественный Государь, заполнивший своим именем страницы всемирной истории, и никому неведомый странник «не помнящий родства», изведавший, что значит русские плети, коротавший дни в далекой Сибири, — казалось бы, что может быть между ними общего? А между тем причудливая народная фантазия крепко спаяла эти два имени, создала прекрасную легенду о старце Федоре Кузьмиче, под именем которого будто бы жил в Сибири отрекшийся от престола и бежавший император Александр I.

Какой-то особенной теплотой и любовью согрел народ свою легенду, передает ее из поколения в поколение и упорно верит в ее правоту…

Об этой легенде мы и хотим рассказать читателю.

I

Последние годы царствования

— Вы не понимаете, почему я теперь не тот, что был прежде, — говорил император Александр I Меттерниху, — я вам объясню: между 1813 годом и 1820 протекло семь лет, и эти семь лет кажутся мне веком. В 1820 году я ни за что не сделаю того, что совершил в 1813 году.

И, действительно, в характере императора произошла резкая перемена. Мрачное настроение не покидало его, какое-то постоянное беспокойство и неудовлетворенность давили его душу. Не раз приходила мысль, сложить с себя бремя власти и уйти на покой…

Это настроение императора отражалось и на Петербурге. «Трудно изобразить состояние, в котором находился Петербург в последние годы царствования императора Александра, — пишет один из современников. — Он был подернут каким-то нравственным туманом; мрачные взоры Александра более печальные, чем суровые, отражались на его жителях…» «Последние годы жизни Александра, — прибавляет тот же автор, — можно назвать продолжительным затменьем».

Это «затмение» имело свои основания, как в личности самого Александра, так и во внешних событий. Последние годы царствования были резким поворотом от либерализма к гнетущей реакции. Во главе правления стал Аракчеев с его утопической мечтой заставить всю Россию жить под барабан. Этот грубый, жестокий временщик не мог, конечно, внести умиротворения в душу Александра. Волей-неволей ему приходилось иногда преподносить Государю не только бутафорские картины благополучия военных поселений, но и факты, от которых веяло ужасом, и которые должны были наводить на тяжелое раздумье.

Так было с чугуевским усмирением, о котором Аракчеев со свойственным ему иезуитизмом доносил императору: «по разным собственным моим о сем днем и ночью рассуждениям, с призыванием на помощь всемогущего Бога, я видел, с одной стороны, что нужна решимость и скорые действия, а с другой, слыша их злобу, единственно на меня, как христианин, останавливался в собственном действии, полагая, что оное может быть по несовершенству человеческого творения признаться, может строгим или мщением за покушение на жизнь мою. Вот, Государь, самое затруднительное положение человека, помнящего свое несовершенство. Но важность дела, служба отечеству и двадцатипятилетняя привязанность к лицу императора Александра I решили меня, составя комитет, рассуждать в оном по делам, до возмущения касающимся, действовать же строго и скоро от лица моего, в виде главного начальника…

II

Смерть

Александр I любил путешествовать. У него была какая-то постоянная потребность в передвижении. Может быть, в этом он находил некоторое успокоение для своей смятенной души. Постоянные поездки, в особенности по России, сильно отражались на его здоровье. По ужасным русским дорогам Александр исколесил Россию по различным направлениям. Не раз приходилось в пути питаться одним картофелем; иногда и сама жизнь императора подвергалась опасности. Последним путешествием была поездка в Таганрог. Поводом к ней послужила болезнь императрицы Елизаветы Александровны. Таганрог казался наиболее удобным местом для лечения.

Было 4

1

/

2

часа ночи, когда 1-го сентября 1825 года, один, без свиты, Государь на тройке подъехал к воротам Невской Лавры. Вышел из коляски, подошел под благословенье вышедшего его встречать митрополита Серафима и поспешно прошел в церковь. Он был сумрачен и молчалив. Тотчас начался молебен. Полусумрак церкви, черные тени неслышно двигающихся монахов, тихое пение — все наводило на мрачные, тоскливые думы. Александр стоял на коленях, молился и плакал… Неясные обрывки тяжелых мыслей скоро вылились в мрачное предчувствие, когда он после молебна зашел проститься к схимнику монастыря, у которого он увидел вместо постели в келье гроб. Государь поклонился всем, сел в коляску и поехал в Таганрог. Когда лошади выехали за заставу, император обернулся назад к остающемуся позади городу и долго, грустно смотрел на него. Ему не суждено было вернуться.

После тяжелой дороги, 13-го сентября, император приехал в Таганрог. Он поселился в большом каменном одноэтажном доме, который разделялся на две половины: в большой, состоявшей из 8 комнат, должна была жить императрица с фрейлинами, в другой половине, состоявшей из 2-х комнат, поселился император; из них одна большая служила ему кабинетом и вместе спальней, другая — маленькая — туалетной. Между этими двумя половинами помещалась большая проходная комната, где Государь принимал посетителей, которая вместе с тем служила столовой. Обстановка всех комнат была очень простая. Около дома был небольшой сад, запущенный, но немного прибранный к приезду Государя. Государь, осмотревши помещение, остался очень доволен.

По поводу своего путешествия и нового местопребывания он писал Аракчееву: «Благодаря Бога, я достиг до моего назначения, любезный Алексей Андреевич, весьма благополучно, и, могу сказать, даже приятно, ибо погода и дорога были весьма хороши. В Чугуеве я налюбовался успехом в построениях. О фронтовой части не могу ничего сказать, ибо кроме развода и пешего смотра поселенных и пеших эскадронов и кантонистов я ничего не видел… Здесь мое помещение, мне довольно нравится. Воздух прекрасный, вид на море, жилье довольно хорошее; впрочем, надеюсь, что сам увидишь».

На свое письмо Александр получил ответ Аракчеева, который сильно встревожил Государя. Аракчеев писал о том, что убили его домоправительницу Настасью Минкину. В самом факте убийства не было, конечно, ничего политического, но Александр сильно встревожился и в письме к Аракчееву относительно этого написал: «объяви губернатору мою волю, чтобы старался дойтить всеми мерами, не было ли каких тайных направлений или подушений».

III

Над умершим

19 ноября Дибич доносил императору Константину:

«С сердечным прискорбием имею долг донести Вашему Императорскому Величеству, что Всевышнему угодно было прекратить дни всеавгустейшего нашего Государя императора Александра Павловича сего ноября 19-го дня в 10 ч. 50 мин. по полуночи здесь, в городе Таганроге. Имею честь представить при сем акт за подписанием находившихся при сем бедственном случае генерал-адъютантов и лейб-медиков. Таганрог, ноября 19-го дня 1825 года. № 1. Генерал-адъютант Дибич». При этом донесении был приложен акт о смерти.

Известие о смерти Государя было получено в Петербурге только 27-го ноября. Первый узнал о нем Николай Павлович. Но начавшееся междоусобие заставило забыть об умершем. Только З-го декабря новый император Николай Павлович нашел время написать князю Волконскому и сделать свои распоряжения.

«Письмо матушки, любезный Петр Михайлович, достаточно вас уведомит о причинах, побудивших нас всех, просить государыню-императрицу решить самой все, что касается до тела нашего ангела: кому, как не ей, принадлежит собственность сих драгоценных останков нашего отца, кому же, если не ей, решить все, что в силах будет сама решить. Но так как ее решение может касаться только до общих распоряжений, то на вас остается тяжелая обязанность всех необходимых приличных чести русского имени и памяти нашего ангела распоряжений».

Пока шла переписка с Петербургом, было произведено вскрытие тела, а потом бальзамирование.

ЛЕГЕНДА

о старце Федоре Кузьмиче

В 1860 году один знакомый князя Голицына, зайдя к нему в гости, показал ему фотографию.

— Вот посмотрите, — сказал он ему, — не найдете ли сходство с кем-нибудь вам известным?

На фотографии был изображен высокого вида, совершенно седой старец в простой крестьянской белой рубахе, опоясанный веревкой. Старец стоит среди крестьянской хижины. Лицо прекрасное, кроткое, величественное, черты благородные.

— Нет, — ответил князь, — ни с кем не нахожу сходства.

— Я вас, может быть, удивлю вопросом, — продолжал знакомый князя, — но всмотритесь хорошенько, не находите ли вы сходства… с покойным императором Александром Павловичем?

I

Не помнящий родства

Как-то однажды, в осенний день, — это было в 1836 году — к одной из кузниц, расположенных на окраине города Красноуфимска, подъехал человек лет 60-ти; он был совершенно седой, в черном деревенском кафтане, в личных сапогах — имел вид зажиточного крестьянина. Ему нужно было перековать лошадь. Совершенно недеревенское лицо путника, манера держаться, плавная речь — сразу обратили на себя внимание кузнеца и нескольких обывателей, остановившихся посмотреть на красивую лошадь и на необыкновенного всадника.

На вопрос, кто он и откуда едет, путник ответил, что он крестьянин, зовут его Федор Кузьмич. На остальные вопросы давал ответы неопределенные или совсем не отвечал.

Его ответы показались неправдоподобными, и кто-то из слушавших беседу обывателей сообщил о странном путнике полиции.

Старец был арестован. Он не протестовал, когда его арестовали, спокойно пошел в полицию и давал свои показания. Он опять назвал себя Федором Кузьмичем, сказал, что он крестьянин и что лошадь, на которой он приехал, принадлежит ему. На более подробные вопросы о своем происхождении ответил, что он бродяга, не помнящий родства.

Началось формальное следствие. Старцу было объявлено, что за бродяжество ему грозит наказание плетьми и ссылка в Сибирь. Производившие расследование из бесед со старцем убедились, что перед ними не бродяга, а человек глубоко интеллигентный, из высшего общества, сознательно скрывающий свое звание. Несмотря на настойчивые уговоры раскрыть, кто он, старец по-прежнему утверждал, что он бродяга, не помнящий родства.

Майорша Федорова

Однажды старец позвал к себе Латышова и сказал ему:

— Решил я, Иван Гаврилович, покинуть тебя! И, видя недоумение в лице Латышова, прибавил:

— Народу много ходит ко мне, беспокоят. Хочу отдохнуть, уединиться, побыть с самим собою и Богом. Никому не говори, что я ушел и куда ушел. Найду себе место, извещу тебя.

На просьбы Латышова остаться, старец ответил решительным отказом.

Рано утром, когда чуть забрезжился восток и все еще спали, Федор Кузьмич тихонько собрался и ушел. Некоторое время он бродил одинокий по тайге, скрываясь от людей, и наконец решил основаться около деревни Коробейниковой, находящейся в десяти верстах от Краснореченска. Выбрав удобное уединенное место для жилья, старец попросил Латышова перенести сюда свою келью.

Смерть

В последние годы жизни Федора Кузьмича слава о нем разнеслась далеко по всей Сибири, и всякий, кто близко бывал от Краснореченска, пользовался случаем побывать у старца. Правда, не всякому удавалось, как мы говорили, с ним побеседовать, — но это только возбуждало больший интерес к нему.

Зато те, кто удостаивался беседы с ним, уходили от него очарованные его личностью и делались его преданными почитателями. Таким преданным почитателем старца после первой же беседы сделался священник Рачков. Он вышел от старца в каком-то восторженном настроении и всем, кто только спрашивал, говорил:

— Это великий Божий угодник!

В особенности сильное впечатление старец произвел на афонского иеромонаха Израиля. После беседы м ним Израиль разрыдался.

— Много я странствовал по всяким землям, — говорил он окружающим, — много людей видел, но такого великого человека еще не встречал!..