Королева полтергейста

Буркин Юлий Сергеевич

Нелегко досталась Маше её способность становится невидимой. Не для всех, но для любого конкретного человека. Вот только о таком даре всегда мечтали преступники. И горе тем, кто поверил в сказку про Робин-Гуда.

Маша

1.

Ей исполнилось тринадцать лет, когда мать вышла замуж во второй раз. До самой материной свадьбы Маша даже не видела человека, которому предстояло стать ее новым отцом, но намерение матери одобряла (жили они замкнуто, обилием друзей Похвастать не могли, но друг с другом нередко откровенничали, словно ровесницы).

Своего родного отца Маша помнила и любила, но за последние три года встречалась с ним только раз: он поймал ее по дороге из школы, они прокатились по городу на машине его старого приятеля – бородатого и лысого дяди Бори – и втроем посидели в кафе-мороженом.

Прикуривая сигарету от сигареты (хотя курить здесь, конечно же, не разрешалось), отец объяснил, почему не может теперь часто видеться с ней: со своей нынешней семьей он переехал в Петербург, где ему предложили возглавить кафедру античного права и пообещали жилье. Он попытался объяснить ей («ты уже большая и должна меня понять…»), что он не «бросил», не «предал» ее с мамой, а просто полюбил другую женщину и уже не мог без той. А с мамой у них жизнь давно не клеилась.

Маша знала, как трудно пришлось с ней родителям, и считала, что в их неурядицах есть доля и ее вины. И она прямо спросила об этом отца. Тот, усмехнувшись, ответил, что как раз наоборот: именно тогда они жили с матерью душа в душу, когда над жизнью и здоровьем Маши нависала страшная угроза. Ведь Маша при рождении получила серьезную черепно-мозговую травму и около двух минут находилась в состоянии клинической смерти. И чуть не до года два-три раза в неделю с ней случались припадки, внешне напоминавшие эпилептические.

Отец и мать возили ее на физиопроцедуры, делали ей предписанные инъекции, занимались с ней рекомендованной медиками гимнастикой, показывали светилам местной науки и бабкам-знахаркам. И приступы у Маши случались все реже и реже: раз в неделю, раз в месяц, в год… В последний раз это случилось с ней в пять лет, и сейчас еще она смутно помнила нахлынувшее тогда ощущение: пространство вокруг становится вязким, липким, как мед, а откуда-то изнутри монотонный голос начинает все громче и громче бормотать неизвестные, но страшные слова… Еще через два года врачи объявили, что недуг, по-видимому, побежден окончательно. Но вместе с ним кануло в бездну и все лучшее, что было когда-то между матерью и отцом.

2.

Но звонким весенним утром все кажется уже далеко не таким мрачным. Хоть в школе Маша и довольно грубо оборвала начатый было Алкой разговор на вчерашнюю тему, хоть она и переставала порой слышать, что говорят учителя, полностью отключаясь от окружающей действительности и уходя в свои невеселые мысли, все же большую часть времени она была оживленной и смешливой, как всегда. А когда на последней перемене она заметила, каким взглядом смотрит на нее давняя ее симпатия Леша Кислицин – атлетически сложенный темноглазый мальчик из одиннадцатого класса, настроение ее окончательно установилось, и казалось, ничто уже не может его испортить.

Но выяснилось – нет ничего проще. Для того, чтобы ее настроение вновь было сведено на нет, ей достаточно было, придя домой, взглянуть на припухшие от слез мамины глаза. Все время пытаясь отвести их в сторону, мама сказала:

– Дочка, завтра меня не будет дома. В субботу и в воскресенье – тоже. Я буду в больнице.

– Ты заболела? – спросила Маша с вызовом, проверяя, хватит ли у матери духу не соврать ей.

– Нет… то есть да. Поживите эти три дня без меня. В холодильнике две пачки пельменей, сметана и молоко. Если понадобятся деньги, возьми у папы Степы. И слушайся его. Если зайдет тетя Зина…

3.

Она очнулась. Раскалывалась голова. На часах – без десяти восемь. Из-за стены раздавался громкий храп. Маша опасливо прислушалась к себе, и от мысли о том, что, по-видимому, произошло с нею, ее бросило сначала в жар, а затем – в дрожь. Она ощупала одежду, застежки… и убедилась, что НИЧЕГО ПЛОХОГО отчим с ней все-таки не сделал. Она осторожно поднялась и, боясь скрипнуть половицей, выбралась из комнаты к входной двери. Там захватила портфель и выскользнула на площадку.

С Алкой они нередко оставались ночевать друг у друга (так приятно часа два-три перед сном поболтать на «женские» темы), потому та ничуть не удивилась появлению Маши. Только спросила, отчего она так бледна и взволнованна, но удовлетворилась уклончивым ответом, что ничего страшного и что попозже все узнает. И принесла по Машиной просьбе две таблетки анальгина.

Потом Алкина мама жарила на кухне рыбу и готовила к ней картофельный гарнир, а Алка и Маша варганили торт «Поцелуй негра» по рецепту, списанному у одной девочки в школе. Втроем они с удовольствием болтали о чем попало, смеялись и, в общем, чувствовали себя настоящими хозяйками. Только один эпизод чуть было не омрачил их беседу – когда Алка хотела сообщить матери о скором прибавлении в Машином семействе. Стоило ей лишь заикнуться, мол, «между прочим, Машина мама…», как гостья под столом что есть силы саданула ей по ноге. Алка ойкнула и вскинула на подругу моментально наполнившиеся слезами глаза. Но Маша так заговорщицки подмигнула ей, что Алка прикусила язык, решив: тут кроется некая волнующая тайна, которая будет открыта ей позже, с глазу на глаз.

Потом они вместе поужинали – Алка, ее добрая рыжая мама, толстый папа, восьмилетний озорной братик Никита и Маша. Посмотрели по телевизору «лучшую двадцатку MTV» и отправились спать.

Маша уже придумала, что врать. Она рассказала, что из-за возраста и какого-то женского недуга врачи категорически запретили маме рожать, и ей пришлось лечь в больницу. Отчим очень переживает и сегодня с горя напился. Ей же с ним одним, тем паче пьяным, стало скучно, вот она и решила до маминого возвращения пожить у Алки.

4.

Психиатр сначала не верил ни единому их слову, потом, желая разоблачить мошенников, поставил несколько небольших опытов. И убедился: Степан Рудольфович, являясь психически нормальным и имея прекрасное зрение, Машу действительно не видит. То есть не реагирует на нее даже на рефлекторном уровне: когда она заслоняла собой свет, у него не расширялись зрачки. А если она своими ладонями полностью закрывала ему глаза, он продолжал «видеть» комнату. Но изображение как бы застывало и оставалось неизменным. Маша закрывает отчиму глаза ладонями, он кожей лица чувствует прикосновение ее рук, а комнату «видеть» продолжает. Но минут через двадцать – двадцать пять свет в глазах Степана Рудольфовича все же меркнет. В этот момент его зрение как бы улавливает ее присутствие, но только как непреодолимое препятствие для света: он не видит ничего.

Стоит ей отвести ладони, как вся она для него снова исчезает.

Исчезали ее лицо, ее руки и одежда, которая была на ней в тот роковой вечер. Стоило ей, например, снять свитер и остаться в кофточке, как отчим начинал видеть «полтергейст» – кофточку, болтающуюся между небом и землей. Но самое поразительное, что вскоре отчим переставал видеть и кофточку. Тень Маши – и ту он теперь не видел.

Врач заявил, что не берет на себя смелость делать какие-либо основательные выводы, а может лишь высказать ряд предположений. По-видимому, сказал он, мы являемся свидетелями мощного гипнотического воздействия. В мозг Степана Рудольфовича вложены информация об объекте и команда НЕ ЗАМЕЧАТЬ этого объекта. Как лягушка не замечает неподвижный предмет, а видит только движущийся. В Машином случае небывалая сила гипнотического воздействия, по-видимому, обусловлена теми необратимыми изменениями, которые произошли у нее в мозгу во время травмы при родах…

– Доктор, – вмешалась мать, – вы мне главное скажите: будет он ее видеть?

Мери

1.

Она сидела в углу тесного, но уютного кафе «Охта» на Тульской и, с наслаждением чередуя глоточки сдобренного коньяком кофе с затяжками сигареты, наблюдала в щелку между шторами суету автомобилей на Большеохтинском мосту. Вообще-то курила она немного, скорее баловалась, но после «дежурства» – после суток вынужденного аскетизма – грех было не закурить.

Здесь, в «Охте», вечерами паслась одна и та же, давно набившая ей оскомину публика, но так уж вышло, что в свое время именно тут она с неожиданной, выгодной для себя стороны узнала Якова, тут стала брать у него задания и получать заработанное.

Сейчас вместе с отцом, его второй женой – миловидной и очень тактичной брюнеткой Варварой Сергеевной – и парой трехгодовалых братьев-близняшек она жила в трехкомнатной квартире, совсем в другом конце города – на Васильевском. Но четыре года назад, когда она как снег свалилась отцу на голову, он в ожидании этой квартиры ютился в комнатке институтского общежития, окна которой выходили на Охтинское кладбище. Было тесно, и забегаловка эта – «Охта» – была ближайшим к ее жилищу «очагом культуры».

Полтора года, пока учеба в ее новой школе шла в первую смену, именно тут вечерами после занятий Маша и оставляла все присланные мамой деньги. И как же ей их не хватало! Но когда со второго полугодия девятого класса их перевели во вторую смену, она начала застревать в «Охте», до школы не доходя. На том ее учеба и закончилась. И денег стало не хватать еще сильнее.

– Хелло, Мери! – прервал ее воспоминания Яков, подсаживаясь и закуривая.

2.

«Сегодня!» – вот мысль, а точнее – ощущение, возникшее в душе Сергея Ильича в миг пробуждения. А еще через мгновение ощущение это оформилось в четкое суждение: «Сегодня меня снова попытаются убить».

Он согласился на все условия Якова. Сумма, которую тот назвал, была много меньше того, во что сам Деев оценивал свою жизнь.

Вначале он был просто сражен сообщением, что инициатором покушений на него был не кто-нибудь из коллег-завистников или из прижатых им сутенеров, вынужденных ныне платить ему дань, а наоборот, единственный человек, которому поверял он все свои секреты – Лиза-Лизавета, жена родная, богоданная. Но в истинность этого сообщения он поверил сразу, так как моментально припомнились ему ее участившиеся вечерние прогулки к подружкам, ее уклончивые ответы на вопросы о тратах, ее странные холодные косые взгляды, случайно пойманные им на себе, ее безразличие в постели, которое он принимал чуть ли не с благодарностью, полагая, что оно плод ее понимания, как в последнее время он выматывается на работе.

Он знал, что, несмотря на свое ангельское личико, Лиза, когда она еще работала официанткой, славилась среди своих подруг-коллег особым талантом облапошивания посетителей, особым цинизмом, но считал это естественным профессиональным качеством, оно даже внушало только уважение, и не мешало ему любить ее. Да, любить. Иначе разве было бы ему так больно узнать о ее подлости?

Как-то он вернулся из командировки на несколько дней раньше, чем обещал. Лизы дома не было, он сварил себе кофе, съел пару бутербродов с паюсной икоркой и уже пошел было ополоснуться в ванную, когда в прихожей раздался звонок. Он открыл. На пороге стоял большой красивый брюнет в джинсовом костюме и с огромным букетом тюльпанов в руках. Лицо его показалось Дееву знакомым, но тогда он еще не вспомнил, откуда. Брюнет, увидев его, явно растерялся. После тягостной паузы он спросил, здесь ли живут Скворцовы, получил отрицательный ответ, извинился и ушел. А минут через десять в квартиру влетела запыхавшаяся Лиза. Мужу она, естественно, обрадовалась, порасспрашивала его о Москве, между делом поинтересовалась, давно ли он дома, не заходил ли кто. Сергей Ильич рассказал о брюнете, и Лиза заметила, что ни о каких Скворцовых в подъезде она не слышала. Пожурила Деева, мол, сколько тебе говорить, не открывай кому попало, в глазок посмотри: мало ли, ходят тут, присматриваются; нам, слава Богу, есть что терять… Поудивлялась на тему, как этот неизвестный смог попасть в подъезд, не зная кода замка… Теперь-то Деев точно знал, что брюнет тот и есть Лизин любовник.

3.

«Тойота» вошла в лесную зону, за которой раскинулся дачный участок. Но углубиться далеко Дееву не удалось: ему пришлось резко затормозить, чтобы не врезаться в стоящую поперек лесной дороги «Ниву». Он остановился метрах в десяти от нее, и Мери увидела в машине двоих – приятеля Лизы (для которого Мери уже давно была невидима) и невысокого крепыша в кожаной куртке, который сквозь окошко в дверце с завидной скоростью выбросил вперед руку с пистолетом…

– Ложись! – крикнула Мери и, обхватив Деева руками за шею, повалила на сиденье.

Неизвестно, чего тот испугался больше – пистолета или объятий невидимых рук, но рухнул без сопротивления, и пули, пробив лобовое стекло, просвистели над ними. Мери подняла голову и встретилась со стальным взглядом только что стрелявшего смуглолицего скуластого парня, сейчас торопливо выбиравшегося из «Нивы».

Тот замер, уставившись на Мери. Насчет девчонки уговора не было. Но это – свидетель. Что-то в ее глазах заставило его помедлить, буквально одну секунду. Но вот рука с пистолетом вновь взметнулась вверх… А Мери наконец почувствовала долгожданный толчок в лоб, услышала противный звон в ушах… И увидела в глазах киллера выражение недоумения и страха. На всякий случай она все же вновь пригнулась к сиденью. И не ошиблась: несколько выстрелов разнесли лобовое стекло и осыпали ее стеклянной крошкой.

В наступившей тишине она, ничуть не заботясь о рассудке директора ресторана, негромко приказала: «Лежите и не двигайтесь». После чего открыла дверцу и, выждав мгновение, выбралась наружу.

4.

И вовсе никакая она не Мери. И вовсе она не взбалмошный зверек, способный пролезть в любую щель, если только за это заплатят… Так ее назвали, такой ее сделали. Но кто назвал? Кто сделал? ЧУЖИЕ. А она промолчала и попыталась сыграть возможно искуснее выдуманную для нее роль. Так было проще. Ей не за кого было спрятаться, кроме собственных фантазий. Но фантазии легче воздуха, и они исчезают в небесах, стоит отпустить их лишь на миг. А на самом-то деле она всегда знала, вернее, чувствовала, что не для нее эта роль. На самом деле она – нежная и спокойная, ласковая и безмятежная, добрая и мечтательная.

В детстве, когда папа с мамой еще жили вместе, больше всего на свете ей нравилось болеть. Валяться в постели и чувствовать, как тебя любят. И чтобы мама сварила душистое какао, а папа почитал вслух «Карлсона». И вот впервые за тысячу лет ей снова выдалась такая возможность.

Она часами нежилась в белоснежных простынях, изредка, когда искорки мигрени жгли ей виски, закрывая глаза и постанывая. А Атос-Леша сидел перед ней на толстом плюшевом ковре и в десятый, пятнадцатый, двадцатый раз повторял ей удивительную историю их встречи, историю собственного превращения в князька питерской мафии, Робина Гуда на рубеже второго и третьего тысячелетий… Только чашку какао неизменно заменял бокал шампанского да ласки Леши не ограничивались отеческим поглаживанием послушных волос.

На второй день пребывания ее в этой небольшой, но комфортабельной квартире, успокаивая очередной приступ истерики, он как-то естественно скользнул к ней под одеяло, и у нее даже мысли не возникло прогнать его. И он легко взял ее – совсем без борьбы, почти без боли и крови. Так, словно она давным-давно готовилась к этой минуте, вся была настроена на нее. И подтверждением этому послужило еще и то, что с первого же раза Маша получила свою долю наслаждения. И ее головные боли пошли на убыль. И жизнь наполнилась каким-то новым, удивительно ярким содержанием.

Теперь ей уже казалось, что все время, сколько она живет в Ленинграде, она помнила и любила Лешу. На самом деле это было не совсем так. Точнее – совсем не так. Она действительно вспоминала иногда это имя – Леша Кислицин. Но образ, который связывался в ее душе с этим именем, не был Лешей Кислициным. Скорее это был идеальный образ некоего бестелесного существа, начисто лишенного каких бы то ни было пороков, зато с избытком наделенного всеми без исключения добродетелями. Он был ее отдушиной, ее соломинкой, той самой фантазией, которая хоть и легче воздуха, а бывает порой пусть мимолетным, но необходимым утешением.