Бульдожья схватка

Бушков Александр Александрович

Братья-близнецы, Петр и Павел, выбрали в жизни разные пути: один теперь отставной подполковник, другой – преуспевающий бизнесмен. За внушительную сумму бизнесмен предлагает брату побыть несколько месяцев в его обличье – в офисе и дома, пока сам он заляжет на дно, чтобы провернуть крупнейшую сделку и разобраться с конкурентами. Но братьев слишком рано разбросала жизнь, они долго не виделись и отвыкли друг от друга. Осталось ли в их сердцах место для пресловутой братской любви?

Часть первая

ОДИН ПЛЮС ОДИН – ПОЛУЧИТСЯ ОДИН

Глава первая

Принц и нищий

Водитель, так и не назвавший своего имени, гнал высокий джипер, как истинный виртуоз – ежесекундно на зыбкой грани лихости и хамства, ни разу не создав и намека на аварийную ситуацию, но, несомненно, заставив пару миллионов чужих нервных клеток скоропостижно и преждевременно скончаться. Петру порой прямо-таки физически чуялось, что они стали словно бы ядром кометы, увлекавшей за собой невидимый хвост отрицательных эмоций и бессильной злобы, изливавшейся, как легко догадаться, лишь в резких обиженных гудках то справа, то слева. Ничего больше не оставалось, как давануть клаксон, яростно матернуться – а в следующий миг бежевый «сарай» с тонированными стеклами исчезал из поля зрения очередного обиженного.

– Угробишь ты нас этак-то, – сказал Петр.

Хотел, чтобы прозвучало шутливо-непринужденно, но отчего-то получилось едва ли не просительно.

– Не бери в голову, – хмыкнул плечистый. – Я по этой трассе десять раз на дню мотаюсь, с завязанными глазами пройду…

И бросил бежевого японца вправо-влево, проворно обойдя синий «жигуль», проскочив между ним и «газелью», вылетев на полосу «жигуля». Сзади пискнул сигнал. Желтый не успел еще смениться зеленым, как джипер под визг покрышек свернул влево и с ревом пошел на подъем, обходя попутчиков, как стоячих. На секунду выпустив руль – что ни на миллиметр не изменило траектории полета, прямой, как полет ворона, – плечистый бросил в рот сигарету, щелкнул зажигалкой, выпустил первую струйку дыма и лишь теперь обозначил что-то похожее на человеческие чувства: покосившись на пассажира, усмехнулся почти дружелюбно:

Глава вторая

Что-то с памятью моей стало

Они явно торопились уйти, хотя и просидели совсем недолго – трое мужчин, отмеченные всеми признаками преуспеяния, от мобильников и впечатляющих перстней до невиданных Петром галстуков (правда, вопреки массе сочиненных оголодавшей интеллигенцией анекдотов никто из них не блистал малиновым пиджаком, никто не носил килограммовых золотых цепей и не гнул пальцы веером).

Заметно торопились, от них так и веяло брезгливой жалостью. Полное впечатление, что боялись подцепить некую заразу, которой тут было неоткуда взяться. Мешая друг другу, кинулись хлопать его по плечу, с ноткой растерянной фальши уверять: ерунда, Павлик, все образуется, платная медицина и не с такими казусами справлялась, вон и Семеныча ты сразу узнал, и меня помнишь, и физиономия поджила, и видок, в общем, посвежевший… В таком примерно духе. Петр механически кивал, отвечая что-то краткое, дежурное. Еще пара секунд – и за ними захлопнулась дверь.

Отвернувшись к окну и тяжко вздохнув, Петр в уме посчитал: седьмой, восьмой, девятый. Сегодня к нему наконец-то разрешили пускать посетителей. Сначала пришли трое, потом – двое и еще раз двое, теперь – эти трое… черт, сбился, десять получается, а не девять… Ерунда. Главное, ни одна из четырех компаний ничего не заподозрила. Соратники и партнеры, сытые капитаны шантарского бизнеса явились посочувствовать попавшему в беду собрату. Посидели на краешках мягких стульев, бормоча нечто сочувственное, но в глазах у каждого, право, так и полыхало примитивное любопытство, так и подмывало бухнуть: «Павлик, у тебя что, совсем память вырубило?»

Вслух, конечно, не спросили, люди воспитанные. Но глаза выдавали. Ну и наплевать. Экзамен, похоже, блистательно выдержал. Приходится признать, что Пашкины мозги дорого стоят – брательник рассчитал все отлично и оказался сущим пророком…

Тихонечко отворилась дверь, белая, бесшумная. Вошла Анжела, с утра выполнявшая при нем функции опытной и придирчивой секретарши, – черноволосая красоточка в белоснежном, довольно-таки бессовестном халате, открывавшем ножки на всю длину и облегавшем, словно купальник. За неделю Петр немножко привык к ее убойной сексапильности, но все равно по спине всякий раз пробегали жаркие мурашки, поскольку юная чертовка, усугубляя ситуацию, держалась так, словно участвовала в конкурсе на очередную мисс, а он был жюри: колыханье бедрами, взгляды-улыбочки… Подозрение, что под безукоризненным халатиком ничего и нет, все больше превращалось в уверенность. Поскольку никаких таких особых медицинских процедур, на исключением смены повязок и пластырей, Анжела с ним не учиняла, Петр так и не смог представить ее за рутинной медсестринской работой.

Глава третья

Тепло родного очага

Больничные стены он покинул в первой половине дня без всякой ненужной торжественности.

После одиннадцати приехала Катя, вызвав в его смятенной душе прежние чувства, сравнимые то ли с солнечным ударом, то ли с ударом молнии. Слава богу, с ней не было злоязыкой «дочки», которую Петр, если откровенно, тихонько побаивался, – язычок, уже стало ясно, без костей, еще ляпнет принародно и простодушно, что «нынешний» папенька и в том, и в этом совсем не похож на «прежнего»; никому, конечно, и в голову не придет сомневаться, но у него-то самого нервишки долго будут позванивать, как туго натянутые струны.

Катя выглядела то ли удрученной, то ли встревоженной. Петр не мог определить причину. Их провожали Анжела (с совершенно невинным видом) и почтенный доктор (с видом героя медицины, совершившего то ли пересадку сердца, то ли замену головы по методу профессора Доуэля). Петр попрощался с ними без всякой душевной теплоты, торопясь побыстрее покинуть уютное узилище. Оказалось, здесь имелась и особая лестничная площадка, для «випов». Они спустились с третьего этажа и вышли в небольшой тихий дворик, где их поджидали черная «тойота» с Елагиным за штурвалом и черный «мерседес», имевший честь перемещать по Шантарску господина Павла Ивановича Савельева. Возле распахнутой задней дверцы «мерса» стоял Земцов, и еще двое его мальчиков с видом настороженной готовности торчали у третьей машины, бежевого «пассата», надежно блокировавшего проезд под аркой.

– Это мне определили вместо… джипа, – сказала Катя, кивнув на «тойоту». – Косарев быстренько расстарался, проявил инициативу. Мне же на работу пора, дел невпроворот. Отпроситься, конечно, ничего не стоит, но ты же сам настаиваешь…

Загадка, на которую Петр пока что не нашел ответа: почему Пашка, символ у стоявшего с я благополучия, в общем, не ввергнутый в уныние историческим августом, прочно стоит на том, чтобы Катя работала? Ну, предположим, местечко в одном из комитетов областной администрации никак нельзя назвать ни каторгой, ни просто тяжкой повинностью, и все равно… Никакой пользы для Пашкиных бизнесов в Катиной службе вроде бы не просматривается вовсе. Тогда не было случая спросить – и без того информации, которую следовало прочно запомнить, свалилось столько, что мозги плавились…

Глава четвертая

Домашний театр графа Шереметева

Вопреки его опасениям, ужин в роскошной столовой оказался не столь уж удручающим процессом. Он очень быстро привык. Просто внушил себе, что оказался в хорошем ресторане, – бывали-с в прошлые времена, когда славные офицеры армии российской еще не считались отбросами общества…

Да и не оказалось тех самых наборов многочисленных ножей и вилок, касаемо которых правила этикета предписывали начинать непременно с крайних. Видимо, Пашка справедливо решил не доводить идею великосветскости до абсурда – по крайней мере, в домашнем кругу. В общем, обычный ужин – с поправкой на роскошь и обилие блюд, прилежно подаваемых бесшумно порхавшей вокруг стола Марианной.

И Катя, и Надя держались предельно обыденно – они-то, надо полагать, привыкли. Постепенно и Петр намного расслабился душою, не следил бдительно за локтями и падающими на скатерть крошками, в итоге неплохо поужинал, завершив процесс парой бокалов вина. Кажется, прошло гладко. В следующий раз пройдет и совсем непринужденно – не самое тяжкое испытание, как оказалось, семейные трапезы в хоромах г-на Савельева, промышленника и коммерсанта…

Гораздо более нервировало поведение Реджи – чертова псина вела себя по-прежнему: явно сбитый с панталыку буль то возникал в дверях столовой, вглядываясь в Петра прямо-таки с человеческим недоумением, то скрывался, тихо ворча. Никак не хотел признавать хозяина – и успокоиться никак не желал. И «жена», и «падчерица» не могли не обратить на это внимание – но, к счастью, Катя сама подыскала подходящее объяснение: кто-то ей напел, что собаки – прирожденные телепаты, и она всерьез предположила, что пес шестым чувством просек случившуюся с хозяином беду, оттого и не находит себе места. Петр, вздохнув с превеликим облегчением, постарался развить и закрепить эту тему, добросовестно пересказав парочку историй о собачьей телепатии, вычитанных из многоцветных бульварных газеток. Удалось, похоже. В конце концов Катя шуганула пса на место, и он, ворча, удалился.

– Благодарю за хлеб-соль, папенька, – присела Надя, встав из-за стола. – Разрешите вздорному ребенку удалиться на дискотеку? Не зацикливаться же на компьютерных трудах, нужно и развеяться временами.

Глава пятая

Конторские будни, Инкорпорейтед

За завтраком он подметил, что Катя временами бросает на него быстрые испытующие взгляды. И без труда догадался, в чем дело. Но за столом, в присутствии малолетней «падчерицы» и проворно порхавшей Марианны, конечно же, говорить об этом не стоило. И он, поскольку никогда не жаловался на отсутствие аппетита – особенно за этим столом, – старательно притворялся, будто ничего не замечает, наворачивая бутерброды с икоркой и копченой осетринкой.

Потом уже, когда снизу брякнули Марианне по ее персональному – понимать надо, чья горняшка! – мобильнику и доложили, что экипажи хозяина и его супруги поданы к подъезду, а охрана уже бдит у двери, Петр улучил подходящий момент, когда посторонних в пределах прямой видимости не оказалось. Ловко притиснул Катю к стеночке – как, бывало, в отрочестве на танцплощадках – и сказал:

– Дорогая супруга, я ведь заметил, как ты меня за фуршетом дырявила пытливыми взглядами… Пыталась сообразить, не спьяну ли наобещал изменений в жизни?

Она кивнула, глядя с надеждой.

– Не доверяешь, – грустно сказал он. – Повторяю на трезвую голову, что не спьяну. Что сказал, то и будет.

Часть вторая

ДВА МИНУС ОДИН – ПОЛУЧИТСЯ ДВА

Глава первая

Как создается имидж в Шантарске

Петр трудился, как отбойный молоток. Впервые за все время добровольного самозванства пришлось так вкалывать – правда, исключительно орудием труда негоцианта, роскошной паркеровской авторучкой. Но все равно работы навалилось столько, что кисть давно уже ныла и он три раза делал передышку.

Он подмахивал бумаги – той самой своей нынешней подписью, то бишь изменившимся после аварии автографом г-на Павла Савельева. Первые несколько документов он по врожденной добросовестности пытался прочитать, но очень быстро осознал, что даже просто пробегать их взглядом никак не удастся, иначе просидят до завтрашнего утра.

И трудился с тупой четкостью автомата. Или компостера, пробивающего билетики в автобусе. Косарев клал целую стопу, с ловкостью карточного шулера снимал один за другим, молча – он тоже уже утомился повторять «вот здесь», в глотке пересохло – указывал пальцем. Петр подмахивал. Первый заместитель, Пашкина то ли правая, то ли левая десница, старался, как мог, суетился возле-около, шуршал бумагами – невысоконький, лысый, услужливый.

Картотека – щелк! Косарев Николай Фомич, из бывших советских снабженцев, дока, жох и прохиндей – это и понятно, как нельзя более подходит для ответственной тайной миссии по подстраховке двойника, – в разгар перестройки намекал журналистам о своем отдаленном родстве с репрессированным комсомольским вожаком, а когда перестройка как-то незаметно сдохла, стал осторожненько примазываться к другой известной во времена оны исторической личности, правда, с обратным знаком – шантарскому купчине первой гильдии Косареву, тому самому, что при царе заколотил пьяного пристава в бочку и спустил с обрыва, а за годик до Великого Октября сбежал со всеми капиталами в Китай и стал там министром финансов у какого-то генерала-сепаратиста. В душе холуй и лизоблюд (сказывается биография), однако вполне надежен.

– Позвольте, а это что за чудасия? – спросил Петр, в момент очередной передышки успевший пробежать глазами очередной не подписанный пока документ. – Договор на вооруженную охрану золотых часов…

Глава вторая

Тир по-шантарски

Боссу необходима вальяжность – по крайней мере, пока он находится на глазах у подчиненных, обязанных испытывать робость или хотя бы пиетет, – и потому Петр, вопреки своему обыкновению, не сбежал по широким ступенькам, а принялся по ним неспешно спускаться, держа кожаный плоский портфель так, чтобы не колыхался по-мальчишески. Охранники двигались один на шаг впереди и правее, другой, соответственно, на шаг позади и левее, погода стояла прекрасная, дверца черного «мерседеса» на особой стоянке для хозяина и его ближайших сподвижников уже была предупредительно приоткрыта шофером изнутри. Пашка, правда, не любил, чтобы шофер торчал у задней дверцы, распахивая ее перед боссом, – по его мнению, кое-какие западные или политбюровские ухватки в наших условиях выглядели все же смешновато. Петр был с ним совершенно согласен, а потому не менял заведенных обычаев. Он зачем-то прикинул расстояние между собой и машиной…

Справа от крыльца вдруг взревел на невыносимых оборотах мотор неброского белого «жигуля», мимо уха Петра что-то упруго, знакомо зыкнуло, рассекло теплый воздух, и тут же с отчаянным звоном разлетелось высокое стекло за спиной.

Он ничего еще не успел сообразить, тело сработало само: выпустив портфель, отметив обострившимся сознанием еще пару хлестких толчков воздуха над самым ухом, кинулся плашмя на мраморные ступеньки, распластался, рука выполнила полукруг, срывая с плеча несуществующий автомат, вторая сама потянулась под цевье, чтобы полоснуть очередью из лежачего положения…

Рев мотора удалялся, над головой хлопнули два выстрела, рядом, по ступенькам, звонко зацокали гильзы. Кто-то кричал неподалеку, осколки еще осыпались с противным звоном…

Подняв голову, неуклюже выпрямляясь, он увидел, как охранник, держа «Макаров» обеими руками, поводит дулом вправо-влево, направив пистолет на поток машин. Второй, заслонив собой и пытаясь поднять, орал в самое ухо:

Глава третья

Незавершенная филантропия

Так уж удачно сложилось, что ни у Пашки, ни у Кати не было привычки уделять поутру время местным новостям. А посему за завтраком телевизор в столовой безмолвствовал, чему Петр был втихомолку рад: чем позже она узнает о веселухе возле фирмы, тем лучше. В вечерние теленовости сенсация пока что не попала: и силовички намекали, что приглушат, и Земцов собирался какие-то шаги в этом направлении предпринять. Никто нынче не может держать на коротком поводке всю прессу миллионного города, все телеканалы, в конце концов что-то такое проскочит – но уже сглаженно, скороговоркой…

Дождавшись, когда Катя, чмокнув его в щеку, исчезла за дверью в сопровождении шофера – нового какого-то, не Митьки, – Петр, игнорируя многозначительно-блядские взгляды Марианны, быстренько прошел в кабинет, выгреб из сейфа нужные снимки и без колебаний направился к Наде. Постучал приличия ради, она сразу же открыла дверь. За ее спиной на экране плавно вращалась какая-то сложная геометрическая фигура, синяя на черном фоне.

Петр, довольно невежливо потеснив девчонку с дороги – она не торопилась его впускать, а в коридоре шмыгала Марианна, – вошел, плотно прикрыл за собой дверь, протянул конверт:

– Держи. И негативы. Все, что было. И давай договоримся, что забудем на веки вечные, лады?

Надя взвесила в руке конверт, встряхнула пленку другой рукой, разворачивая, окинула беглым взглядом. На ее личике явственно изобразилось холодное разочарование. Петра это неприятно задело – он не собирался упиваться своим благородством, но в душе все же ожидал простого человеческого «спасибо». Или она настолько уж Пашку возненавидела? Ох, трудно упрекать…

Глава четвертая

Налетай, не скупись, покупай живопись…

В штаб-квартире концерна, носившего имечко исторического меча, уже стали привыкать к новым реалиям, то есть отключившемуся от дел текущих боссу. Никто не рвался на прием, никто не тряс требовавшими немедленного решения бумагами. Однако Петр все же добросовестно торчал в кабинете – ради Пашкиного же блага, чтобы подчиненные не разболтались. Старые армейские порядки, он давно успел убедиться, пригодны и во множестве случаев из цивильной жизни. А одно из древнейших установлений военного народа в том и состоит, что хороший командующий (пусть даже он дни напролет трескает в шатре винище и заваливает сговорчивых маркитанток) обязан обозначить свое присутствие в лагере или штабе. Появиться с чрезвычайно деловым видом, рыкнуть на оплошавшего капрала в неначищенных прохарях, распечь парочку генералов, озабоченно-деловито похлопать по крупу обозного коня, чиркнуть пальцем по дулу пушки в поисках пыли – и все, можно бездельничать. Главное, сверху донизу моментально пронесется по узун-кулаку сигнал тревоги: «Старый хрен появился!» Если есть толковые полковнички и поручики, дело пойдет по накатанной. Если господа штаб– и обер-офицеры нерадивы – все равно как-нибудь устроится…

Каждый день он около часа просиживал в кабинете, листая свежие газеты и лениво ломая голову, куда подевался Пашка. Даже посвященный во все тайны Косарев его не беспокоил. И потому Петр не на шутку удивился, когда взмяукнул селектор и Жанна объявила:

– Павел Иванович, к вам Марушкин.

Это было произнесено таким тоном, словно Петр сам должен был отлично знать, что это за Марушкин такой. Но в том-то и соль, что он понятия не имел… Поколебавшись, небрежно-вялым тоном переспросил:

– Кто-кто, лапа?

Глава пятая

Как провожают пароходы…

– Я слушаю, – произнес Петр насколько мог уверенно, поглядывая искоса на непринужденно развалившуюся в кресле тезку Орлеанской девы.

– Как у тебя дела, Савельев? – послышался абсолютно незнакомый женский голос, усталый, тускловатый.

– Нормально, – ответил Петр, напрягшись.

Жанна, сообразив что-то, привстала и проделала нехитрую пантомиму, спросив языком жестов, не следует ли ей выметаться. Вообще-то молодец девочка, умеет разграничивать служебное и личное… Петр проворно пошевелил кистью свободной руки, и Жанна, сделав понимающую гримаску, в три секунды натянула нехитрую одежонку, простучала каблучками к двери.

– Нормально вроде бы, – сказал Петр, оставшись в одиночестве.