На задворках галактики

Валидуда Александр Анатольевич

Преследование звездолёта чужаков приводит охотников в малоизученную спираль галактики. Вот он финиш погони, казалось бы, добыча в руках и развязка близка. Но всё только начинается. Планета, что считается погибшей века назад в галактической войне, таит в себе не мало тайн. Темискира - мир, на который претендовали несколько звёздных держав, мир, ставший домом колонистам и беженцам. Там, в затерянном мире, выживший осколок человечества все эти века ведёт борьбу за существование. На Темискире идёт очередная война, грозящая перерасти в новую континентальную. И в этом затерянном мире затаилась зловещая тень Врага - старинного врага человечества.

Пролог

Двое смотрели вдаль, где золотистые отблески заката играли бликами на шпилях мегаполиса. В этом мире было много таких мегаполисов, беспорядочно разросшихся, заражённых тягой к монументальной гигантомании.

– По-тихому не получилось, – сказал один нейтральным тоном.

– Не получилось, – согласился второй.

– Местные власти на ушах, все вокруг бурлит, – теперь в его тоне просквозил оттенок недовольства.

Часть I

Темискира

Глава 1

2 сентября 152г. по темискирскому календарю группа благополучно высадилась на территории государства Сокара. Высадка прошла в лесополосе всего в нескольких километрах от южного пригорода Фалонта. Точка высадки была выбрана со всем тщанием, дабы исключить малейшую возможность обнаружения шлюпа местными (хоть и примитивными) радарами. Просто-напросто вокруг Фалонта не было никаких радаров, ближайший находился в сотне километров отсюда на военно-морской базе Островного Союза. Арендованная у Сокары земля, стараниями островитян была превращена в мощный укрепрайон, который прикрывал новейший радарный комплекс. Были ещё корабли на рейде со своими локаторами, но их способности были гораздо скромнее. Вообще-то с высадкой можно было не проявлять такой щепетильности – что сто километров, что полста, да хоть бы и пять – шлюп для местных радаров был невидим. По идеи невидим. А вот как обстоит на самом деле проверять не хотелось. От греха подальше поставили помехи (интересно, поднялась ли суматоха среди операторов станции?) и высадились в лесочке, чтоб не было ненужных свидетелей. И помахали ручкой взмывшему свечой шлюпу.

Планета встретила группу хмурым затянутым небом, прохладным ветром и мелким дождём. Такая погода в приморской зоне Сокары была нормой и совершенно не зависела от сезона.

Почему был выбран именно Фалонт? Да потому, что этот огромный портовый город считался мировой клоакой, из года в год бессистемно разраставшейся вширь сточной ямой, где по слухам можно поправить дела, попробовать начать жизнь с чистого листа, затаиться от заморских недоброжелателей, укрыться от кредиторов, отлежаться на дне или безнаказанно 'разоблачать' своих политических врагов. Кто ты и откуда – никого в Фалонте не интересовало. Город жил своей отдельной жизнью, плюя на остальной мир, как и мир на него.

А жизнь на планете шла своим чередом. Велгон, Хакона и Новороссия третий год перемалывали в жерновах войны свои человеческие и экономические ресурсы. Островной Союз и Ютония вели очередной раунд бесперспективных переговоров о демаркации границы на острове Просветления. Великий герцог арагонский расправился с очередной баронской хунтой и торжественно перевешал всех до одного, а заодно и вторую жену, успевшую порядком ему надоесть. В горных кантонах в энный раз поменяли конституцию, три дня всенародно на радостях пили, а под конец в алкогольно-патриотическом порыве приняли идиотский закон 'Об изгнании из страны всех иностранцев и подлых шпионов'. Для посольских служащих в законе предусмотрительно было сделано исключение, остальных же, кому не посчастливилось оказаться в кантонах, начали спешно депортировать. Близь берегов Новой Бразилии ушёл на дно пассажирский самолёт, на котором летел лидер бразильской оппозиции и ещё шестьдесят человек, в том числе гениальный живописец и скульптор Мануэль душ Сантуш. Через все СМИ оппозиция моментально раструбила об аварии, в которой узрела коварные происки правящей партии, для которой главный оппозиционер был как кость в горле. В тот же день горячие бразильцы стихийно стали поджигать правительственные здания. И чихать им было на оппозиционного лидера, в толпах всё больше вспоминали душ Сантуша. К вечеру стали гореть оппозиционные штабы.

А в Южной и Северной Ракониях – двух половинках некогда единого целого, на всякий случай готовились к войне. Но не друг с другом, как бывало раньше, а с Велгоном и Хаконой и, возможно, с Новороссией.

Глава 2

Леонель Фабрегас не отличался щепетильностью методов. Вообще-то он был большой сволочью и за это партнёры за глаза называли его не иначе как канальей. То, как его называли, Фабрегаса ничуть не трогало, к своему прозвищу, намертво приклеившемуся в Фалонте, он относился философски. Естественно, назвать канальей босса одной из крупных фалонтских группировок, контролирующего городской юг, часть центра и имеющего долю в проходящей через порт контрабанде, мог далеко не каждый. Многим и в голову бы такое не пришло, за длинный-то язык можно и поплатиться. Ведь помимо неразборчивости в методах, он отличался и взрывным темпераментом.

В криминальных кругах города он был фигурой влиятельной и достиг своего положения для многих не заметно, как-то даже через чур быстро по местным меркам, всего-то тринадцать лет назад прибыв в Фалонт. А начинал молодой Леонель свой 'трудовой' путь мелким сбытчиком веселящей травки на улицах провинциального города Евангелисты в Великом Герцогстве Арагонском. В те годы он был обычной мелкой шушерой по кличке 'el gusano', то бишь червяк, и ни о каких перспективах карьерного роста даже не задумывался. Потом его сцапала полиция, когда он по глупости стал наведываться в скверики евангелистского университета, где не мало училось дворянских отпрысков. Жадность сыграла с ним плохую шутку, но в последствии та же жадность определила его дальнейшие успехи за океаном. Срок он получил по арагонским законам не суровый – всего-то шесть лет. Тюрьма, в которой Леонель заработал язву, в корне переродила его. За шесть лет, проведённых в душных вонючих стенах в атмосфере всеобщей вражды, когда зачастую многое решают кулаки и несгибаемая воля, Червь приобрел много полезных качеств и навыков. А выйдя на волю, он был примечен серьёзными людьми. Начал с сутенёра, а позже переквалифицировался в контрабандиста. Налаженная жизнь продлилась не долго, очень скоро в провинции настали чёрные времена.

Дело в том, что в Великом Герцогстве формой государственного устройства был неофеодализм. Нет конечно, никаких земельно-приписанных крестьян там не существует, как не существует и многого другого, свойственного классическому феодализму. В Великом Герцогстве контроль в провинциях осуществляется родовой аристократией и сводится к административно-экономическому управлению и собственному судопроизводству. Права нобилитета обширны – собственная полиция, владения большей частью земель, на которых 'сидят' свободные земледелы-арендаторы или промышленники, преимущества в занятии должностей, и наконец, не всегда понятные иностранцам дворянские вольности. Однако же, наряду с частной полицией существует и коронная, подчинённая самому великому герцогу. Так вот, чёрные времена для Фабрегаса и его подельщиков наступили в день кончины старого маркиза. Старик был бездетен и Евангелисту вместе с прилегающими землями наследовал его племянник. Около полугода молодой маркиз ничем себя не проявлял, потом разразилась буря. Сперва должностей, а то и голов, лишились многие полицейские чины. После было объявлено чрезвычайное положение, что лишило заработка адвокатов, отменило судебное дознание и послужило сигналом к широкомасштабным облавам. Потом за городом начали строить виселицы. Наблюдая все это, Фабрегас раздумывал не долго. Он прикарманил грозившие вот-вот стать бесхозными деньги (а сумма вышла кругленькая), и первым же судном смылся в Фалонт…

Около полудня 21 сентября у Фабрегаса появился повод для беспокойства. Причиной стало известие, что за 'золотой уткой', как он про себя называл таинственного господина по фамилии Корф, появился чужой хвост. Подобного вмешательства в свои планы Фабрегас терпеть не собирался. Корф с дамочкой привлекли его внимание в тот самый день, когда заявились в ломбард и оставили в нём платиновый слиток. Ломбард стоял на его земле, а сам хозяин был многим ему обязан, поэтому через несколько часов слиток оказался в его руках. Сам по себе слиток не представлял бы интереса, за исключением того, что платина, да ещё в стограммовых слитках, ни в одной стране свободного хождения не имела. Не представлял, если бы не неизвестный герб и несколько слов выполненных мелким оттиском на латинице на незнакомом языке, среди которых можно было определенно понять только – 'La banque'. А 'd'Etat' вероятно означало государственный. Остальные слова ничего сказать не могли и, наверное, обозначали какое-то географическое название или имели отношение к самоназванию одного из древних государств. О том, что в древние времена Темискира не была раздроблена на государства, Фабрегас понятия не имел. Вывод, однако, он сделал вполне определённый – новоявленным иностранцам, а по словам ломбардщика, они были явно не сокарцами, посчастливилось разыскать один из древних, чудом сохранившихся, городов. А может они побывали в каких-нибудь хорошо изученных руинах и нашли то, до чего за последние века не добрались многочисленные кладоискатели. О последних всегда и во все времена ходило не мало баек, особенно в портовых тавернах. Рассказывали о ходивших на юг, на свой страх и риск, в запретные широты, кораблях. Об отчаянных моряках, многие из которых бесследно там исчезали. То говорили, что всему виной радиация, то обвиняли островитян. Правдой было и то, и другое. Смельчаков-кладоискателей действительно не мало гибло от радиации и от отсутствия достоверных лоций, когда незнакомые коварные течения запросто могли снести судно на прибрежные скалы. И военный флот Островного Союза ревностно оберегал свою монополию на право владения южными акваториями. Топить, конечно, никого флот островитян не топил, но вот пострелять, дабы принудить лечь в дрейф, это было делом обычным, после которого следовала конфискация судна. А то, что не все страны признавали их исключительное право на южные широты, островитян не волновало. Да и кто с ними всерьёз мог поспорить? Одних только линкоров Островной Союз имел почти столько же, сколько все остальные страны вместе взятые.

Так что, вертя в руках загадочный слиток, в воображении Фабрегас рисовал древние банковские хранилища, битком набитые заветными драгметаллами. Со свойственной ему жадностью, он смекнул, какой куш можно будет срубить на этом деле, если поприжать удачливых кладоискателей. Смекнул, помечтал, но действовать начал осторожно. Прежде всего, он распорядился выяснить о 'чете' Корф как можно больше. Не легавые ли они? Через прикормленных фараонов и по своим каналам, что известно о них полиции, не связаны ли они с другими группировками? Не светились ли они в колонии? (Колонией называли военный городок в пятидесяти километрах северней Фалонта, где квартировался гарнизон военно-морской базы островитян, а сама база размещалась ещё в полусотне километров на север). Наконец, швартовалось ли в порту в последнее время быстроходное судно (а иначе как можно удрать от даже устаревшего эсминца островитян)? Время шло, информация проверялась, подозрения понемногу развеивались, а нетерпение и азарт Фабрегаса всё возрастали. Прошли неделя, вторая, за это время Корф сплавил ещё несколько слитков и в воровском мире поползли слухи. Теперь подходила к концу третья неделя, когда Фабрегасу стало понятно, что не он один заинтересовался древней платиной. И это в тот момент, когда он смог увериться, что наскок на Корфа не сулит неприятных неожиданностей.

Глава 3

Нападение на 'Фунт счастья' порядочно растормошило относительно спокойный Фалонт. На утро не только все местные, но и чуть ли не каждая из сокарских газет пестрели заголовками типа: 'Ночная бойня в казино', 'Новая война преступных группировок', 'Возвращение старых времён', и прочая, и прочая. Злополучное казино было взято в плотное жандармское оцепление, внутри которого суетились криминалисты, следователи и прокуроры. Ходили слухи, что там видели даже вице-мэра и начальника фалонтского департамента полиции. А ещё ходили слухи, что во внутренний дворик 'Фунта счастья' рано утром подогнали несколько грузовиков, а в полдень, никого к ним не допуская, в грузовики забрасывали десятки трупов. Было ещё не мало слухов, от откровенно нелепых, до вполне правдоподобных, вроде заранее спланированной жандармской операции, мол, властям надоели такие фигуры как Каналья. Впрочем, последний слух можно было легко объяснить – в последующие два дня по городу прокатились облавы и аресты. Хватали всех подозрительных, многих, конечно, потом быстренько отпускали, все-таки уголовно-процессуальные законы никто не отменял. Но облавы мало что дали, попадалась в основном мелкая шушера, да адвокатам здорово работы добавилось. Губастый, например, со всем своим окружением благополучно лёг на дно. А высокие полицейские чины всерьёз задумались, не обернётся ли нападение на Каналью возрождением криминальных войн 136-139 и 142-143 годов? Ведь чины эти не по архивам знали с чего начинали Фабрегас и Губастый, да и сами они тогда ещё не были полковниками и бегали по улицам с риском нарваться на бандитскую пулю.

Журналистов, кстати, за оцепление не пропускали, ни газетчиков, ни телевизионщиков. И интервью им никто не давал, чего раньше не бывало. Смотря в своем номере дальновизор, Краснов и Комета стали свидетелями, как лощённый напыщенный репортёр пересказывал очередную сплетню, перемежая её с опусами на тему бессилия полиции и необходимости извести на корню криминалитет. А из толпы в репортёра полетел камень, да разбил ему лоб. Дрогнувшая камера (наверное оператор отшатнулся), выхватила толпу зевак, к которой уже ринулись жандармы. Толпа начала разбегаться, а окровавленного репортёра бесцеремонно погрузили на носилки и куда-то понесли оказавшиеся поблизости санитары.

Несмотря на поднявшуюся в городе волну, представители власти Краснова пока не беспокоили. В обоих смыслах. Тот же Фабрегас, судя по некоторым газетным статьям, полицией даже не задерживался, а проходил как потерпевший. Поговаривали о выписанных им из столицы адвокатах.

'Адлон', между тем, Краснову надоел, последние дни он и Хельга подыскивали съёмное жильё и остановили свой выбор на приличном одноэтажном домике в респектабельном районе Фалонта. Параллельно Пётр Викторович искал подход к аргивейскому консульству. Приходилось посещать заведения, где бывали консульские сотрудники, по возможности зондировать их настроения и характеры, ведя осторожные разговоры в каком-нибудь охотничьем клубе. Исподволь выяснилось, что дела в консульстве шли не важно, сказывалась велгонская оккупация, а отсюда и плачевное финансовое состояние. Если бы не заграничные счета, доступные изгнанному аргивейскому правительству, вероятно, что консульская недвижимость пошла бы с молотка.

В снятом домике, хозяин которого укатил на полгода за океан, Краснов и Комета, к восторгу своему, обнаружили богатую библиотеку. Помимо беллетристики, нашлось много публицистических и исторических книг. Публицистика была весьма занимательна, даже если авторы освещали проблемы и события явно предвзято и однобоко. Но вот когда на глаза попался объёмистый фолиант по общей истории Темискиры, начиная со времен войны с рунхами, сердце Петра Викторовича ёкнуло. Это оказался сборник монографий нескольких авторов. Листая гладкие страницы плотной бумаги, он наткнулся на краткое и упрощенное описание хода Войны, с которым в целом остался согласен, а дальше шло изложение причин и последствий планетарной катастрофы:

Глава 4

Корвет-капитан Саммерс почувствовал, что надо отвлечься. От многочасового непрерывного чтения и перечитывания документов начинало рассеиваться внимание и щипать в глазах. Положив обратно пронумерованные и проштампованные листы в пухлую папку с оперативными материалами, он встал из-за стола и прошёлся к наглухо закрытому окну с видом на море. Зрелище волн цвета чистейшего аквамарина, степенно накатывающих на прибрежные камни, подействовало как всегда успокаивающе. Шёл третий день пребывания Саммерса в Винсельмоне – маленьком рыбацком городке, жёстко разделённом на район для здешних уроженцев и район расквартирования гарнизона военно-морской базы островитян. В Фалонте и его окрестностях Винсельмон зачастую называли колонией.

Шёл третий день, как Саммерс входил в курс дел, и первый день, как сменённый им предшественник отбыл в Эдду в распоряжение разведуправления адмиралтейства. На сдачу дел сменщику отвели всего два дня, после чего предшественник должен был незамедлительно отбыть в столицу. На прощание он особо заострил внимание на весьма объёмистой папке, где содержались материалы о появлении в Фалонте слитков драгметаллов, предположительно древнего происхождения. Папка Саммерса заинтересовала сразу же. Помимо справедливого возмущения по поводу предполагаемого тайного вояжа (и видимо успешного вояжа) к берегам южных морей, разведка и освоение которых в Островном Союзе считалось прерогативой островной нации, раскручивание этого дела сулило не плохие служебные перспективы. Саммерс, как и многие представители патрицианской молодёжи, был честолюбив. Даже слишком честолюбив. Его нынешнее назначение через год, на худой конец – через полтора, обещало фрегат-капитанские крылышки. А вот за накрытие контрабанды золота и платины можно было рассчитывать минимум на медаль, что было бы неплохим дополнением к предстоящему повышению по службе, причём на много быстрейшим дополнением, чем само повышение. Так что документы Саммерс изучал с известным энтузиазмом, самозабвенно предвкушая свои будущие успехи. Карьера, как у всякого выходца из его круга, складывалась удачно и без лишнего напряжения. Видимых причин для беспокойства Саммерс не видел.

Подборка материалов начиналась с сентябрьских донесений агентов о появлении в Фалонте платиновых и в меньшей степени золотых сто и двухсотграммовых слитков с не типичными для всех современных государств оттисками. Прилагалась даже качественная фотография одного такого слитка. Потом шли копии рапортов оперативников фалонтской полиции об ажиотаже возникшем в криминальной среде вокруг неких таинственных иностранцах. Копии рапортов и протоколов следствия по делу о ночном штурме казино 'Фунт счастья'. Протоколы допросов сдавшихся раненых боевиков, протоколы показаний свидетелей, в том числе и некоего Леонеля Фабрегаса по кличке 'Каналья'. В СМБ хорошо поработали, оценил Саммерс, надо будет их сориентировать на арест и допрос этого Фабрегаса. Когда они выполнят просьбу (в конце концов, кто у кого идёт в кильватере?), тогда можно будет действовать более активно.

Далее шли рапорта уже своих агентов, датированные началом октября, о внезапном обналичивании той же таинственной платины консульством Аргивеи. И о появлении платины на депозитных счетах консульства. В свете остальных фактов, в той или иной степени замешанность консульства выглядела очевидной. Оставалось только выяснить, шло ли распространение слитков через консульство, как через один из каналов, или здесь консульство оказалось одним из конечных 'пунктов назначения'. Если верно второе, думал Саммерс, кому же тогда понадобилось помогать поиздержавшимся аргивейцам?

За материалами по консульству шли донесения о появлении в Фалонте известного контрабандиста, кладоискателя и капера, фигурирующего в разработках под присвоенной в морской разведке ОС кличкой 'Боцман'. М-да, кличка не блистала оригинальностью. По этому Боцману Саммерс наткнулся на докладную записку от предшественника с ссылками на имеющееся на него досье. Затребовав досье, корвет-капитан на пару часов погрузился в интереснейшие из известных факты насыщенной биографии контрабандиста. Досье, оказалось на удивление содержательным, от чтения у Саммерса, к его немалому удивлению, иногда даже дух захватывало, словно читал он приключенческую повесть об удачливом морском волке. Здесь были и погони с перестрелками, и кораблекрушение, и пиратство против велгонских торговых судов по патенту Новороссии, и неоднократные неудачные (для островитян) преследования Боцмана сторожевиками ОС. В общем, примечательная личность. Вот и фотография имеется, с которой этот лысый пират смотрит в скрытый объектив недобрым тяжелым взглядом, как будто чувствует что за ним наблюдают. Среди имён, которыми он пользовался, чаще всего встречалась характерная скорей для приморских провинций Хаконы фамилия Йенс. Вообще по Боцману имелось много фотографий, последние сделаны не так давно – в какой-то пивной, когда Йенс встречался с неизвестным типом ростом этак метра под два, больше похожего на отставника, чем на привычного в том баре торгового моряка.