Вещий Олег

Васильев Борис Львович

Вещий Олег — о нем мы знаем с детства. Но что? Неразумные хазары, кудесник, конь, змея… В романе знаменитого, писателя Бориса Васильева этого нет. А есть умный и прозорливый вождь — славян, намного опередивший свое время, его друзья и враги, его красивая и трагическая любовь… И еще — тайны и интриги, битвы и походы, а также интереснейшие детали жизни и быта наших далеких предков. События, кратко перечисленные в эпилоге романа, легли в основу второй части исторической дилогии Бориса Васильева, продолжения книги «Вещий Олег» — «Ольга, королева русов».

Глава первая

Зимние дни напоминали вечера, а вечера почти не отличались от ночей, потому что снега отражали луну и звезды, и над всем безмолвием лежали вечные сумерки. Сумерки и тишина, когда треск сломанной ветки тревогой отдается на много верст окрест, когда снег падает с шелестом и сам воздух наполнен звуками, застывшими до весны. И все привыкают к этой тишине — земля и небо, птицы и звери, и только человек способен нарушить державный сон природы.

Пятеро вооруженных всадников пробивались по заметенной лесной дороге в серых предутренних сумерках. За ними следовали розвальни, в которых, завернувшись в тулуп, полулежал юноша в нарядной собольей шапочке. И все молчали, только изредка всхрапывали кони да поскрипывали полозья на выветренном насте. А вокруг лежал немереный лес.

Вскоре старший остановился, жестом указав в чащобу. Всадники молча спешились, а старший вернулся к отставшим саням.

— Дальше пешком, Сигурд, — сказал он. — Коней учует, распарены сильно.

Глава вторая

Сигурд давно пришел в себя, но не шевелился и не открывал, глаз. И даже когда Рюрик подходил к нему, поил отваром, отирал лицо, спрашивал, он прикидывался, что ничего не слышит и не чувствует. Не потому, что сил не было, — силы уже возвращались. Просто хотел разобраться в себе самом, чувствуя, что пришло иное время, что юность кончилась, что отныне он стал взрослым и по-взрослому должен переосмыслить свою жизнь. В нем не было ни тени обиды за причиненные мучения, наоборот, он был преисполнен гордым ощущением избранности. Для великой клятвы конунг и горячо любимый воспитатель обратил взор свой именно на него, возложил на него священный долг… нет, нет, не только на него, но и на его детей!., защищать будущее Рюрикова Дома. Такое поручалось только проверенным, закаленным воинам, это было знаком величайшего доверия конунга, великой наградой за еще неисполненное, несовершенное, что он обязан был сделать знаменем всей своей жизни, ее содержанием и смыслом. Он все время думал об этом и о своей гордости, потому что очень боялся отчаяния, живущего глубоко внутри. Отчаяния молодого искалеченного тела.

Первое, что он сделал, едва придя в себя, — попробовал сжать пальцы. Это было очень больно, невыносимо больно, но он не страшился боли, потому что понял самое страшное: рука не сжималась в кулак. Он пробовал и так и Сяк, он сжимал непослушные пальцы левой рукой, но все было напрасно. Что-то сгорело в ладони, и, когда он понял это, заплакал. Заплакал, подавляя звериное отчаяние, последний раз в жизни: «Не убить мне больше медведя, никогда не убить, никогда…» А потом научился думать о своей великой гордости и великом долге и, когда убедился, что эти мысли надежно защищают его от отчаяния, тихо позвал:

— Конунг.

Рюрик кинулся на этот шепот с кресла, забыв вначале выпрямиться. Острая боль в пояснице пронзила его, но он добрался до ложа Сигурда и рухнул на колени: